ISSN 0042-8744
ВОПРОСЫ
12
1988
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
№ 12
НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 1947 ГОДА
ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО
1988
СОДЕРЖАНИЕ
Дискуссии и обсуждения
Диалектика точного и неточного в современном научном познании
(Материалы «круглого стола»). Выступили: Д. П. Горский,
К. А. Свасьян, Д. И. Дубровский, Ю. А. Шрейдер, И. В. Блау*
берг, И. Б. Новик, Т. И. Ойзерман, Б. В. Бирюков, М. С. Бургин
и В. И. Кузнецов, М. В. Арапов, В. А. Смирнов, Н. С. Автономо-
ва, В. Г. Кузнецов, А. В. Брушлинский, М. С. Роговин, Л. А. Рад-
зиховский, С. Д. Смирнов, Р. М. Фрумкина, А. А. Гурштейн . .	3
Феноменология и ее роль в современной философии (Материалы
«круглого стола»). Выступили: Н. В. Мотропшлова, А. А. Ми-
хайлов, А. В. Михайлов, В. П. Филатов, М. К. Мамардашвили,
Ю. И. Сенокосов, В. В. Калиниченко, В. И. Молчанов, В. А. По-
дорога, А. Рубенис, М. А. Рубене, Р. Р. Кулис, Ю. И. Розенвалд,
Т. М. Тузова, В. Л. Кошелева, В. М. Лейбин, Э. А. Буцениеце,
М. X. Кулэ, А. В. Чернавский, Т. Содейка, А. Г. Вашестов . . 43
Философские проблемы советской истории
С. А. Никольский. Административно-бюрократическая система и кол-
лективизация .............................................. 85
Е. В. Сидорпна. «Каменная летопись» эпохи.......................96
Философское наследие
А. И. Абрамов. Предисловие к публикации «Автореферата П. А. Фло-
ренского» .................................................  108
П. А. Флоренский. Автореферат (Публикация М. С. Трубачевой,
А. С. Трубачева, П. В. Флоренского; примечания П. В. Фло-
ренского и С. М. Половинкина).....................................ИЗ
А. Ф. Лосев. Эрос у Платона (предисловие А. Л. Доброхотова) . . 120
МОСКВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК КПСС «ПРАВДА». 1988
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
М. А. Финокьяро. Эмпиризм, суждение и аргумент: к вопросу о не-
формальной логике науки (предисловие Л. А. Марковой) . . . 140
А.	В. Гулыга. Что такое постсовременность?................153
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
В.	А. Жучков, М. Ф. Быкова, В. С. Малахов.— Исследование по фи-
лософии Просвещения.......................................160'
Б. Г. Капустин.— Н. С. Кирабаев. Социальная философия мусуль-
манского Востока	(эпоха средневековья).................162.
Новые книги................................................164
Указатель.................................................165-
К сведению занимающихся в системе политического просвещения
по курсу «Марксистско-ленинская философия и социальный
прогресс»...............................................172
Резюме на английском языке.................................173
Содержание на английском, французском, немецком и испанском
языках..................................................175
Наши авторы ...............................................176
© Издательство ЦК КПСС «Правда». «Вопросы философии», 1988.
2
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
Диалектика точного и неточного
в современном научном познании
(Материалы «круглого стола»)
От редакции. Предлагаем вниманию читателей материалы «круглого стола» на
тему «Диалектика точного и неточного в современном научном познании». В его
работе приняли участие философы, психологи, филологи, представители естествен-
ных наук. Вынося на обсуждение данную тему, редакция руководствовалась преж-
де всего следующими соображениями.
Вопрос о точности и неточности человеческого знания все более приобретает
в последнее время мировоззренческий характер. До недавних пор базой его было
резкое разграничение наук на точные и неточные. Но в связи с тем, что сейчас
в философии и науке идет интенсивное формирование нового идеала рациональ-
ности, вопросы об определенном и неопределенном в научном познании, отноше-*
нии между ними, об особенностях понимания, строгости в естественных и гума-
нитарных науках становятся весьма актуальными. В познании и культуре
обнаруживается ряд новых явлений. Происходит распространение точных методов
на науки о человеке. В то же время наметилась тенденция' к гуманизации есте-
ственнонаучного знания. Следствием всего этого оказывается рост интереса к
диалектике однозначности и многозначности научных понятий, уяснению границ
их четкости и размытости, взаимодействию обыденного и специализированного
языков в естествознании и науках о человеке, диалектике точного и неточного в
плане взаимодействия фундаментального и прикладного знания. Именно эти и
другие близкие к ним вопросы стали предметом обсуждения за «круглым столом».
Д. П. ГОРСКИЙ (доктор философских наук, Институт философии
АН СССР).
О понятиях точности, строгости на гносеологическом, методологиче-
ском и логическом уровнях можно говорить в различном смысле.
На гносеологическом уровне с проблемой точности мы сталкиваемся,
когда встает вопрос об адекватности образа отображаемому, модели мо-
делируемому. Здесь мы встречаемся со сложной диалектикой нашего по-
знания, которая проявляется в следующем. Образ в гносеологическом от-
ношении не совпадает полностью с отображаемым объектом и в этом
смысле является неточным (неполным) его воспроизведением. В то же
время гносеологический образ является воспроизведением существенного
и необходимого в изучаемом объекте, релевантного для решения постав-
ленной задачи. В этом смысле его можно считать точным воспроизведе-
3
нием оригинала, удовлетворяющим потребности развивающейся науки и
общественной практики.
Отмеченная диалектичность процесса познания имеет всеобщий ха-
рактер, и поэтому ее можно сформулировать в виде особого закона вся-
кой познавательной деятельности — закона отождествления нетождест-
венного в познании.
В методологическом и логическом аспектах о точности в познании
часто говорят и как о его строгости, желая подчеркнуть в этом случае
не точность вычислений и измерений (количественный аспект), а точ-
ность в организации результатов познания, в уточнении содержания
наших знаний (качественный аспект). Речь идет в таком случае о стро-
гости научных теорий, об используемых в них понятиях, о достоверности
и обоснованности общих утверждений, о проведении рассуждений (в том
числе и рассуждений, связанных с выдвижением и доказательством гипо-
тез) в соответствии с канонами логики. В математике и современной ло-
гике в силу их аналитического характера мы встречаемся с высоким
уровнем строгости теоретических построений и определений понятий.
Так, в условиях строгой формализации содержательных теорий, что свя-
зано с их уточнением и выявлением всех подразумеваемых посылок, мы
добиваемся того, что вывод содержательного предложения можно заме-
нить выводом формы, выражающей это предложение.
В связи с указанным аспектом строгости (точности) отметим, что
научная строгость вообще и строгость определений в особенности часто
являются необходимым условием прогресса науки. Известный математик
Ф. Клейн противопоставлял периоды творческой активности в развитии
математики периодам, в которых творческое развитие математики усту-
пало место систематизации и уточнению достигнутых результатов. К его
взглядам близка и позиция Т. Куна, достаточно строго разделявшего
революционные периоды в развитии научного знания, когда возникают
новые парадигмы, и периоды сравнительно спокойного развития знания
в рамках сложившейся парадигмы. При этом Ф. Клейн ссылался на
эпоху бурного развития математического анализа в XVIII в., с
одной стороны, и на эпоху схоластики, соединявшей незначительную
продуктивность с величайшей изощренностью критического ума,— с
другой.
С.	А. Яновская в одной из последних своих, работ, посвященных
математической строгости в геометрии Декарта, подвергла критическому
рассмотрению такое противопоставление и показала, что внесение строго-
сти в периоды «сравнительно спокойного» развития науки часто приво-
дит к чрезвычайно важным открытиям.
Важнейшие результаты математического анализа были получены в
XIX в. благодаря уточнению и выработке точных определений таких
основных понятий анализа, как понятие действительного и комплексного
числа, предела, непрерывности, функции. В результате изучения и об-
суждения вопроса о функции тригонометрические ряды стали широко ис-
пользоваться в математике и математической физике для выражения
самых разнообразных функциональных зависимостей.
«Фундаментальные последовательности» Коши не только вывели
(для области действительных чисел) понятия «предел» и «действитель-
ное число» из того порочного круга, в котором «предел» определялся
через «действительное число», а «действительное число» через «предел»,
позволили точно определить такие основные понятия математического
анализа, как «непрерывность», «производная», «интеграл» и другие, что-
бы строго доказывать теоремы о них, но и привели в дальнейшем
к новой проблематике, связанной с необходимостью различения «равно-
мерной» и «неравномерной» сходимости и непрерывности, а затем и к
более общим проблемам современных типологий и функционального
анализа.
4
С. А. Яновская показала, что внесение строгости, точности в поста-
новку задачи часто дает возможность ее решить. Так было, например,
со знаменитыми задачами древности о квадратуре круга, трисекции угла
и удвоении куба. Лишь когда удалось их точно сформулировать как за-
дачи на построение с помощью циркуля и линейки, стала полностью ясна
связь таких построений с решением квадратных уравнений, появи-
лась возможность строго доказать, что поставленные таким образом зада-
чи неразрешимы — циркулем и линейкой требуемые в них построения
нельзя осуществить.
С аналогичными ситуациями можно встретиться при решении самых
различных проблем. Так, в свое время на страницах журнала «Вопросы
философии» развернулась дискуссия по поводу того, является ли Н. Бор
детерминистом или индетерминистом. В результате дискуссии было выяв-
лено, что на этот вопрос можно дать однозначный ответ лишь тогда,
когда будут уточнены понятия «детерминизм» и «индетерминизм».
Отметим, что граница между точным и неточным в информатике в
наиболее интересных для науки и практики случаях в настоящее время
пролегает не между формализованным (в строгом смысле этого слова)
и неформализованным, не между чисто формальным и содержательным,
а между хорошо вербализованным и недостаточно хорошо вербализован-
ным. Имеется в виду, что для большинства важных в научном и прак-
тическом отношении алгоритмов и программ необходимо уточнять значе-
ния используемых терминов, выявлять все неявно подразумеваемые
компоненты, представлять предложения в некоторой стандартной форме,
искать связи по смыслу между такими предложениями.
Под точностью в методологическом смысле понимается также и точ-
ность измерений и вычислений. Отметим, что можно беспредельно повы-
шать точность измерений. Однако необходимая точность детерминирует-
ся в конечном счете практическими потребностями.
К. А. СВАСЬЯН (доктор философских наук, Институт философии
и права АН АрмССР).
Я хочу построить свое выступление вокруг вопроса о смысле слова
«точность». На мой взгляд, все упирается, в экспликацию этого смысла,
по возможности радикальную, так как, в конце концов наши согласия
и несогласия коренятся в большей или меньшей осмысленности употреб-
ляемых нами слов. Речь идет не просто об отвлеченно логической экспли-
кации смысла, но в первую очередь о генеалогическом или, если угодно,
археологическом разоблачении его «родословной». С логической точки
зрения «точность» — понятие, понятность которого более или менее свя-
зана с рядом чисто формальных семантических процедур. С генеалоги-
ческой точки зрения, она (как, впрочем, и сами эти процедуры) — некое
инкогнито, неизвестно откуда, как и с какой целью возникшее на аван-
сцене нашей ментальности. Между тем я думаю, в эти конкретности
и упирается проблема познания. Рекомендовать понятие — значит брать
его не просто семантически, а с учетом конкретно-исторического станов-
ления, во всей, так сказать, подноготной его генезиса и судеб.
Говоря о точности, мы, по существу, имеем дело с совершенно особым
и частным концептом, метрика которого датирована началом Нового
времени, а конкретнее — моментом зарождения естественнонаучного типа
мышления. Не только науки как таковой, а именно научного типа мен-
тальности, постепенно овладевающего с XVII в. всеми срезами мысли,
чувствования, жизни вообще. С нашей стороны было бы поистине край-
ней непочтительностью ограничивать значимость Ньютона рамками
курса физико-математического факультета; феномен Ньютона, пропущен-
ный сквозь призму культурной рефлексии, расширяется до непредвиден-
ных масштабов, едва ли не до стиля жизни, включая и те ракурсы жиз-
5
ненного поведения, где о самом Ньютоне и естествознании как таковом
можно не иметь ни малейшего представления. Сейчас мы назвали бы
это «порождающей моделью» эпохи; «Ньютона», понятого так, приходит-
ся обнаруживать не только в линии истории науки, но и с не меньшей
силой в политике, эстетике, религиозных представлениях, социальной
жизни: от чисто механистического описания Версальского двора у герцо-
га Сен-Симона до механизма поступков какого-нибудь Казановы.
Случилось так, что математическим дисциплинам довелось обогнать
в развитии все прочие науки и не просто занять первое место, но и при-
своить себе право быть тем самым игольным ушком, сквозь которое
только и открывался доступ в царство научности, объективности и точ-
ности. Впрочем, и здесь дело не ограничивалось просто сферой наук;
мода на математику граничила с одержимостью: Роберт Уолпол утверж-
дал, что в Британской палате общин можно добиться гораздо большего
с помощью арифметики, нежели риторики; позаимствованное из механи-
ки учение о балансе в буквально механическом смысле прилагалось ко
всему, что ни есть: к общественной жизни (Петти), к экономике (Гар-
рингтон), к политике (Кромвель); появлялись придворные математики.
Так складывался и так отвердевал один из наиболее роковых предрас-
судков Нового времени, придающий математическому типу мышления
значимость нормы знания как такового, знания вообще.
Кант окончательно обобщил ситуацию в известной формуле, глася-
щей, что степень научности любой науки прямо пропорциональна степе-
ни ее математичности. И хотя внешне речь шла, казалось бы, только
о пауке, нетрудно проследить тривиальную экспансию этой формулы на
прочие сферы. Точность знания достижима лишь через научный подход,
а научность самого подхода нормирована математическим языком. Точ-
ность, таким образом, оказывалась математической точностью.
Но уже с конца XVIII в. расшатывается фундамент канто-ньюто-
новской научности; возникает целая гамма новых наук, не желающих
подчиниться математической парадигме; это — науки о духе, о культу-
ре, о жизни, наконец, имеющие своим предметом не свободно падающие
тела, а язык, миф, религию, искусство, не комбинации атомов в про-
странстве, а единство духовного порыва. Возникла проблема методоло-
гии; надо было определить собственно научный статус этих наук, или
меру их точности, что было равносильно мере их податливости к мате-
матической формализации. Ситуация, в общем, решалась альтернативно:
либо через ориентацию на математику, либо путем самосведения к соб-
ственной специфике. Последнее «либо» в чистом виде осуществлялось в
считанных случаях; бесчисленными оказывались случаи первого «либо»,
где наряду с прямолинейными вариантами решения проблемы, доходя-
щими до курьезов, как, скажем, у химика Оствальда, рискнувшего
однажды опубликовать в научном журнале математическую формулу
«счастья», встречались и запутанные. Я мог бы привести здесь в каче-
стве примера лингвистику. Август Шлейхер считал себя последователем
Гумбольдта и развивал внешне антиматематическое учение об органиче-
ской природе языка. Беда в том, что само понятие организма оказыва-
лось у него механистичным, так что математика, изгнанная через окно,
приглашалась обратно через дверь.
Путаница неслыханным образом усиливалась капризами судеб самой
математики, а следовательно, и понятия точности. Выяснилось, что, за-
манивая весь цикл естественных и гуманитарных дисциплин в рай науч-
ной объективности, она, по существу, заводила его в тупик, и к чести
ее надо сказать, что ей принадлежит не только заслуга осознания этого
тупика, но и героических попыток его преодоления. Вот в каких выра-
жениях засвидетельствовал этот тупик Бертран Рассел в самом начале
нашего века: «Математика может быть определена как доктрина, в ко-
торой мы никогда не знаем ни о чем мы говорим, ни того, верно ли то,
6
что мы говорим». Что же это, как не крах точности в самой цитадели
точности!
Но вот что прискорбно: математика, вынужденная сбросить с себя
маску обанкротившейся точности, делает громадный шаг в сторону
новых и иных перспектив, в то время как равнявшиеся на нее науки
и по сей день продолжают равняться на ее вчерашний день, создавая
и вовсе уже невообразимую ситуацию тупика ценою растущей дискреди-
тации самой идеи научности. Посмотрите, например, что к концу XIX в.
делается с новорожденной социологией. Ей надо во что бы то ни стало
прослыть наукой и, значит, быть точной и ориентироваться на матема-
тические приемы. Начинается, грубо говоря, счет. Но число, которым
оперируют социологи, уже не имеет ничего общего с новым пониманием
числа в самой математике. Число мыслится ими все еще суммативно,
агрегативно, как процедура прибавления единицы к единице, тогда как
в математике число уже качественный комплекс, фигура, гештальт, точ-
ность которого определяется не формалистически, а композиционной сти-
листикой слагающих его элементов.
Суть выше сказанного сводится к тому, что само понятие точности
должно употребляться нами во множественном числе. Нет точности, на
которую могли бы равняться все прочие дисциплины. Космос постижим
в неоднозначных типах знания, и так называемые критерии научности
задаются отнюдь не одним лишь привилегированным классом математи-
ческого естествознания. Культурный космос — градация методов, каждый
из которых обладает правом на самоопределение без насильственного
равнения на отличников физико-математической службы. Культура зна-
ния должна быть, наконец, демократизована, и, я думаю, обязательным
правилом всякого духовно-культурного воспитания должна стать мысль
о научной автономности каждой научной дисциплины без ущербного де-
ления их на «точные» и «гуманитарные» (эвфемизм, обозначающий
«приблизительные»).
Д. И. ДУБРОВСКИЙ (доктор философских наук, Институт филосо-
фии АН СССР).
Философский подход к проблеме точности (в отличие от математи-
ческого и логического, а также и от сугубо методологического) предпо-
лагает разработку типологии тех различных областей отображения и
деятельности, в которых фигурируют представления о точном и неточ-
ном. Здесь должен быть охвачен весь многомерный спектр смыслов науч-
ного и обыденного языков — от «точной механики» и «точного цитирова-
ния» до точности как «вежливости королей». С философской точки зре-
ния актуально исследование не только точного знания и точных методов
н особенностей их использования в различных науках, но и, к примеру,
исследование точности художественного образа. Нас восхищает точность
поэтического образа у А. С. Пушкина, выражающая подлинность, не-
сомненную достоверность, жизненную правду, экономичность средств —
ничего нельзя ни убавить, ни прибавить. Художественная точность про-
тивостоит приблизительности, полуправде, избыточности используемых
средств и составляет обязательный признак высокой художественной
ценности.
Взятое в широком смысле, понятие точности означает соответствие
принципу, правилу, нормам, канону, образцу, оригиналу, заданному спо-
собу действия. Оно находится в оппозиции ко всему тому, что на обы-
денном языке именуется неопределенностью, расплывчатостью, необяза-
тельностью, двусмысленностью, неверностью слову, недисциплинирован-
ностью, отступлением от установленных правил и обязанностей. Точность
и неточность — качества человеческого знания и деятельности (как ум-
ственной, так и практической). В природе самой по себе не существует
точности и неточности. Это — качества, которые раскрываются в со-
7
циальных процессах и, следовательно, в коммуникации. И в этом смысле
они — исконно коммуникативны.
Хотя все случаи точного и неточного, задаваемые обыденным языком,
по-видимому, невозможно упорядочить линейным образом, у них обнару-
живается известная инвариантность. Эта инвариантность далеко не три-
виальна и заслуживает глубокого анализа. Разумеется, в кратком вы-
ступлении можно наметить лишь некоторые опорные пункты такого
анализа. Один из них может быть определен так: точность как цен-
ность. Здесь надо осмыслить ряд взаимосвязанных вопросов: зачем
нужна точность, в каких отношениях она выступает как ценность
и всегда ли обладает положительным знаком, а неточность отрицатель-
ным? Методологический аспект проблемы точности несет обязательную
ценностную координату, а это неизбежно ставит его рассмотрение в
социокультурный контекст, а следовательно, и под углом анализа
обыденного языка. Это особенно ярко обнаруживается, когда речь идет
о точности понимания, ибо последнее в большинстве случаев не может
быть задано только формальными условиями и процедурами. Поскольку
для всякого гуманитарного знания характерна именно герменевтическая
проблематика (задача постижения цели, смысла, интенциональности),
использование в нем математических средств и строгих формально-логи-
ческих методов никогда не покроет и не исчерпает того, что определяет-
ся как точность понимания. Здесь всегда последнее слово останется за
содержательным, ценностно-смысловым анализом. И это верно не только
для нынешнего уровня развития математики и логики, но и для любого
будущего этапа их развития, что не означает, разумеется, отрицания или
умаления прогрессивной роли и пользы применения строгих методов,
усовершенствованного математического аппарата в гуманитарных дис-
циплинах.
Но даже когда рассматривается вопрос о точности описания, объясне-
ния и предсказания в естествознании, мы должны учитывать историче-
скую обусловленность и относительность точности, зависящую от приня-
тых стандартов рациональности, уровня развития математики, логики и
других научных дисциплин.
Бесспорно, что повышение точности исследований и результатов —
дело весьма прогрессивное, практически важное. Это относится и к соб-
ственно гуманитарному знанию, и к тем чрезвычайно значимым сейчас
областям науки, где в разных формах происходит стыковка, интеграция
естественнонаучных и гуманитарных дисциплин. Именно в пограничных
областях дислоцированы острейшие фундаментальные проблемы, от раз-
решения которых зависит будущее человечества (биосоциальная и пси-
хофизиологическая проблемы, такие глобальные проблемы современно-
сти, как экологическая, демографическая и т. п.). Насущная методоло-
гическая задача состоит поэтому в том, чтобы обеспечить повышение
степени точности описания, объяснения и предсказания в указанных
областях научных исследований. От этого зависит успешное решение на-
сущных практических задач.
Крайне актуальна проблема повышения точности тех познавательных
средств, которые используются для исследования явлений субъективной
реальности, внутреннего мира человека, для анализа самопознания и
самообмана, ценностно-смысловых и интенционально-волевых структур
сознания. Продвижение в этом направлении способно существенно повы-
сить культуру человеческих коммуникаций и работы с людьми, особенно
в области управления, воспитания, обучения, психотерапии и др.
Философский подход к проблеме точности включает и вопрос о точ-
ности в философской деятельности и в философском знании. Сейчас,
в связи с революционными процессами перестройки, этот вопрос стано-
вится весьма острым. Речь идет о повышении профессионального, этиче-
ского и творческого уровней философской деятельности, о строгом сле-
8
довании истине, совести, высшим ценностям, несмотря ни на какие
помехи (политическая конъюнктура, групповые интересы, недовольство
начальства и т. п.).
Особо следует сказать о работах по диалектике. Тут мы видим не-
редко такую высокую степень неопределенности утверждений, что это
граничит с бессмыслицей, однако все еще почитается кое-кем за некую
сокровенную мудрость. Я имею в виду типичные манипулирования те-
зисом о тождестве противоположностей или об их единстве, когда вместо
конкретного анализа и конкретных утверждений и решений, доступных
критическому испытанию, нам предлагают под маркой диалектической
логики нечто такое, что может одновременно означать и черное, и белое,
и черно-белое, и бело-черное — в зависимости от того, что вам угодно
в данный момент. Такая профанация диалектики дает поводы для отри-
цания диалектики вообще.
И нужно прямо признать, что нам пока не хватает точности. Больше
точности — значит больше строгой концептуальности в решении фило-
софских вопросов, больше неотразимой аргументации, ясных, логически
безупречных формулировок, больше ответственности за философское
слово. Иначе нам не повысить его весомость в духовной жизни совет-
ского общества и человечества в целом.
Ю. А. ШРЕЙДЕР (доктор философских наук, Всесоюзный институт
научной и технической информации АН СССР).
Неточность часто понимается как недостоверность знания или его
неопределенность. Такую неточность выражает обещание Карлсона
Малышу: «Я приду приблизительно». Парадокс здесь в том, что эти сло-
ва точно передают истинные намерения Карлсона. Неточна (размыта)
сама ситуация, но описание ее вполне точно. Понятия вероятности и не-
четкого множества суть регулярные способы точно передавать знание
об онтологической неточности (типа неопределенности выбора из множе-
ства четко определенных ситуаций). Такая интерпретация понятия «не-
точность» обедняет его и лишает поставленную проблему той парадок-
сальности, которая необходима для ее осмысленности. Ясно, что точность
всегда предпочтительней неопределенности и недостоверности. С послед-
ними мы часто миримся, но не от хорошей жизни.
Противопоставление «точное — неточное» становится содержательнее,
если точность описания чего-либо понимать еще как точное следование
заранее принятым, общезначимым в некой среде и явно выразимым
нормам. Такой смысл имеет, например, выражение «математическая точ-
ность». В этом смысле точности противостоит метафоричность, окказио-
нальность описания, неявленность принципов, лежащих в его основе. Мы
вправе говорить о точности найденной поэтом метафоры, но все же ме-
тафору мы обычно относим к неточному способу описания. Здесь уже
действует диалектика: метафора точна (как описание данной ситуации)
и метафора неточна (как способ описания).
Точность описания связана с возможностью поставить его под опро-
вержение, фальсифицировать, по Попперу.
В требовании точности описания содержится некая принудитель-
ность, чреватая потерей содержания, снятием жизненно необходимых
степеней свободы. Точность при такой интерпретации теряет однозначно
позитивную окраску, приобретая уравновешивающие негативные момен-
ты. Принцип «точность всегда лучше неточности» перестает быть непре-
рекаемым.
В книге И. Р. Шафаревича «Основные понятия алгебры» 1 содержа-
ние алгебры раскрывается как конструирование и изучение «числоподоб-
1 См.: Шафаревич И. Р. Основные понятия алгебры. В кн.: «Итоги науки и
техники», серия «Современные проблемы математики», т. 11. М., 1986.
9
ных» ооъектов, которые можно использовать при измерении и «координа-
тизации» объектов внешнего по отношению к человеку мира. Такое
определение алгебры в принципе неточно, но любая попытка сделать его
точным неминуемо приведет к потере содержательности, ибо она потре-
бовала бы заранее дать четкое определение «числоподобных» объектов и
тем самым обрезать возможности их творческого конструирования.
Стремление к идеалу точного знания (в смысле общезначимости
средств его описания и обоснования) тесно связано с декартовым мето-
дологизмом, с идеалом классической рациональности. Этот идеал требует
изъятия субъекта (наблюдателя) из описываемой реальности, формули-
ровки метода получения знаний, независимого от личных хотений или
намерений субъекта и вместе с тем предъявляет нереалистические тре-
бования к сознанию исследователя, считая его способным давать исчер-
пывающий отчет о применяемых способах действия (рефлексия о мето-
де). Сегодня на смену классическому идеалу рациональности выступает
неклассический, когда речь идет о расширенной онтологии рационально
постижимых явлений, включающей в себя и регион «психика — созна-
ние» 2.
Неклассический рационализм не приписывает человеческому созна-
нию «божественных» атрибутов всеведения и всемогущества, но зато
включает само сознание в предмет рассмотрения. Сознание исследовате-
ля не может содержать в себе абсолютный эталон точности, ибо само
оказывается предметом «измерения». Это уже требует отказа от абсолю-
тизации точности и от диктата метода, навязываемого извне.
Свержение этого диктата оказалось не результатом теоретического
бунта, но плодом практического опыта по воспроизведению в ЭВМ чело-
веческих знаний. Долгое время исследователям представлялось, что ре-
шающим в области создания искусственного интеллекта является точная
формулировка знаний, открытие общих методов решения интеллектуаль-
ных задач. Казалось, что путь, указанный Ньюэллом и Саймоном, сулит
успех создателям «общего решателя проблем».
Но в 1975 г. руководитель группы исследователей Стэнфордского
университета Э. Фейгенбаум высказал утверждение о том, что «узким
горлышком» искусственного интеллекта является канал передачи личных
знаний специалистов-экспертов в ЭВМ. Так называемые «интеллектуаль-
ные проблемы» стали осознаваться как «плохо-структурированные»,
т. е. не имеющие ни точной постановки, ни четкого метода решения,
ни ясной и недвусмысленной цели. Точность, требуемая для успешного
применения ЭВМ, столкнулась с принципиальной неточностью как поста-
новки проблемы, так и способа ее решения. Оказалось, что чем сложнее
и «интеллектуальней» решаемая экспертом проблема, тем большую долю
в используемом знании составляет личностное, неявное знание. Это зна-
ние не только не дано в виде недвусмысленного, точно описанного мето-
да, но вообще не вербализовано и в значительной мере не осознано
самим экспертом, способным опознавать в разбираемом казусе образы
знакомых ранее ситуаций. Эксперт действует не на основе владеющих
им общих приемов, но путем разбора конкретных казусов. В этом смысле
можно сказать, что следование неклассическому идеалу рациональности
приводит к тому, что методология в значительной степени дополняется
(или заменяется) казуистикой — искусством анализа казусов, позволяю-
щим открывать в них конкретную и неповторимую истину. Мера точ-
ности описания определяется при таком подходе не универсальными
требованиями метода, а конкретными особенностями казуса.
Простую иллюстрацию на соотношение точности, требуемой методом,
и точности, обусловленной самой задачей, дает пример на вычисление
2 См.: Мамардашвили М. К. Классический и иеклассический идеалы ра-
циональности. Тбилиси, 1984.
10
вероятности попадания хотя бы одной из серии независимых случай-
ных величин в некоторую область. Ясно, что в практических задачах
важна только грубая величина такой вероятности. Если вычислять ее
путем численного расчета многомерных интегралов, то необходимо вести
вычисления с большим числом десятичных знаков, чтобы не накопились
ошибки округления. Но расчет по методу Монте-Карло (путем вероят-
ностного моделирования) не дает накопления этих ошибок и его сразу
можно вести с минимальным запасом точности.
Если говорить не о точности величин, а о точности понятий, то здесь
существует расхожая теоретическая схема, в которой точное понятие
рассматривается как экспликация неточного. Предполагается, что за счет
экспликации можно построить точное понятие, практически не обедняю-
щее содержание эксплицируемого понятия. Это достаточно традиционное
представление восходит к Р. Карнапу, и его можно было бы назвать
принципом потенциальной эксплицитности: все в конечном счете мож-
но без существенных потерь выразить точно. А поскольку считается, что
«точность» лучше «неточного», то все и должно эксплицироваться. Эта
схема перестает работать, как только мы откажемся от идеала класси-
ческой рациональности. Неточность описания может порождаться не
только временным отсутствием подходящих экспликаций, но и их прин-
ципиальной невозможностью в силу парадоксальности той реальности,
которая выражается неточным понятием. Как киноизображение снимает
двусмысленность прозаического текста, так и экспликация онтологиче-
ского парадокса, совмещения разных фаз движения приводит к нелепо-
сти, потере содержания. В этих случаях нужно не уточнение, но углуб-
ление понятия, выражение его через символ или с помощью глубокой
метафоры.
Стремление к точности описания социальных процессов связано
с экспликацией их целей, позволяющей оптимизировать эти процессы.
Фактически наука, заботясь о точности, использует для описания этих
процессов целеориентированные модели. Цель оказывается не имманент-
ной процессу, а навязанной ему исследователем. Это обстоятельство за-
бывается достаточно скоро и цель абсолютизируется.
Так, формальные показатели выполнения плана (в том числе и науч-
ных исследований по числу печатных листов), введенные первоначально
как индикаторы цели, превращаются в абсолютную цель. Целеориентиро-
ванный подход всегда неявно содержит в себе принцип «цель оправды-
вает средства». Ради великой и обязательной цели можно пойти на мно-
гое, если не на все. Целеориентированный подход содержит в себе еще
один небезопасный принцип: «будущее важнее настоящего». Ради точ-
ного достижения цели в будущем как бы допустимо довольно многим
пожертвовать в настоящем. Точность описания цели гипнотизирует и
способствует тому, что вопросы о противоречии целей и средств и о со-
стоятельности метода их достижения могут игнорироваться.
В фундаментальных научных исследованиях точная постановка цели
может сделать работу бессмысленной, зато соблюдение основных ценно-
стей научного исследования играет первостепенную роль. Такова здесь
диалектика точного и неточного.
И. В. БЛАУБЕРГ (доктор философских наук, Всесоюзный научно-
исследовательский институт системных исследований АН СССР).
Вначале я хотел бы вспомнить один факт из совсем недавнего про-
шлого, который стал уже страницей истории науки. На встрече —
дискуссии «Системный подход в современной биологии», организованной
в 1968 г. сотрудниками группы системного исследования науки Инсти-
тута истории естествознания и техники АН СССР, Н. В. Тимофеев-Ресов-
ский напомнил собравшимся положение Нильса Бора о том, что «сейчас
точность определяется не количеством математических формул на стра-
11
нице, а степенью строгости определения тех элементарных структур и
явлений, которые характеризуют данную область исследования»3.
Иными словами, точность в научном исследовании связана с обоснован-
ностью выделения внутри изучаемой системы того элемента, который
рассматривается как максимальный предел ее расчленения по выбранно-
му основанию, т. е. как неделимый в рамках данного уровня исследова-
ния. Сходный подход демонстрирует и Г. А. Грузинцев в работе «Очерки
по теории науки» (1928 г.), где утверждается, что точность научного
исследования предполагает указание наименьшей системы, изучение ко-
торой необходимо для познания данного объекта, и оперирование только,
в пределах этой системы.
Эти высказывания позволяют сделать вывод о том, что понятия стро-
гости, точности не являются синонимами одних лишь математических
методов.
Впрочем, даже приняв критерий точности в таком нетрадиционном
толковании, мы вправе поставить вопрос о соотношении точного и не-
точного знания в современном научном познании.
В этой связи рискну сформулировать следующий тезис: если прежде
неточное знание ассоциировалось с неполным, выступая как знание-
«второго сорта», то теперь именно точное знание (в традиционном смыс-
ле слова, т. е. хорошо структурированное, формализованное, математи-
зированное) представляет собой неполное, ограниченное, а более необ-
ходимым и важным — и в этом смысле более полным — становится не-
точное знание.
Под неточным я понимаю знание, учитывающее социальный, куль-
турный контекст событий, рассматривающее, другими словами, функцио-
нирование системы знаний в социальной практике. Можно пойти дальше
и сказать, что нестрогое знание включает в себя не только научное
знание, но и фактически все известные типы фиксации человеческого-
опыта, будь то теоретические научные знания, эмпирические сведения,
мнение экспертов, базы данных и базы знаний,— короче говоря, инфор-
мацию любой природы, если ее можно зафиксировать для дальнейшей
организации и обработки. Добавлю, что как раз с информацией подоб-
ного рода имеют дело современные системные исследования.
Интересно отметить, что новое отношение к критериям строгости
(точности) знания определенно коррелирует со сменой исторических
этапов развития знания, выделенных на основе анализа тенденций раз-
вития методологии. С некоторой долей условности можно выделить че-
тыре таких этапа, взяв в качестве отправного пункта взаимоотношение
эмпирического, теоретического и методологического знаний. Правда,
в соответствии с обычными стандартами методологическое знание трак-
туется как составная часть теоретического, но для меня сейчас сущест-
венно именно такое тройное деление, которое при необходимости может
быть обосновано и более фундаментально.
Итак, первый этап (отвлекаясь от его хронологических рамок) ха-
рактеризуется разрывом эмпирического и теоретического знания, кото-
рые развиваются практически независимо друг от друга. Методологиче-
ская составляющая вкраплена и в ту, и в другую формы знания, но ее
значение не подвергается специальной рефлексии.
Для второго этапа характерна тесная связь эмпирического и теоре-
тического знаний; развитие теоретического знания сопровождается его-
методологическим осмыслением, однако методология еще не выступает
в качестве относительно самостоятельной области научного знания.
Специфической особенностью третьего этапа является такое соотно-
шение различных форм знания, при котором методологическое знание*
’ Тимофеев-Ресовский Н. В. Структурные уровни биологических систем.
В кн.: «Системные исследования. Ежегодник 1970». М., 1970, с. 80.
12
предшествует новым теоретическим построениям. В частности, история
системных идей показывает, что в ряде специальных наук (например,
в биологии или лингвистике) обращение к системным представлениям
оказывается важным средством обеспечить кумулятивное развертывание
предмета исследований в тех условиях, когда теряют эффективность
традиционные предметные конструкции. Замечу, что здесь уже прояв-
ляется новая функция методологического знания (репрезентантом кото-
рого выступают системные представления) — функция новой организа-
ции, переструктурирования наличного знания, поскольку изображение
объекта как системы выступает в качестве необходимого условия инте-
грации в целое имеющихся эмпирических данных, процедур их получе-
ния, теоретических конструктов и других фрагментов предмета опре-
деленной научной дисциплины. Выявляется, таким образом, что
приращение знания достигается не только за счет получения нового эм-
пирического знания и его теоретической обработки, но и за счет
новых способов организации уже имеющегося знания.
Наконец, четвертый этап характеризуется тем, что в ряде новых
задач методология (в частности, системный подход) может выступать в
качестве средства организации знания различного рода — эмпирическо-
го и теоретического, формализованного и неформализованного, знания,
выработанного в рамках различных научных дисциплин, а также тех
фрагментов знания, в которых выражены личностные установки и цен-
ностные ориентации исследователей. (По-видимому, для характеристики
такого рода знания термин «эмпирическое знание» оказывается уже не-
адекватным, и он используется условно, за неимением другого). Орга-
низованное таким образом знание не обязательно должно прини-
мать форму теории; несмотря на это, оно может эффективно выполнять
функцию средства решения конкретной проблемы или комплекса таких
проблем.
Таким образом, современный этап развития методологии связан с
принципиально новой формой взаимоотношения эмпирического, теорети-
ческого и методологического знаний. В этом можно увидеть проявление
более широкой тенденции, состоящей в том, что субъект познания на-
кладывает глубокий отпечаток на все области познания, проникает в те
сферы знания, которые ранее выступали как бастион объективности по-
знавательной деятельности. Это не означает отрицания объективности
знания, но требует глубокого анализа предпосылок и критериев объек-
тивности.
И. Б. НОВИК (доктор философских наук, Всесоюзный научно-иссле-
довательский институт системных исследований АН СССР).
Вопрос о точном и неточном оказывается узловым и для социальной
оценки науки, и для ее рефлексивной самооценки, и для понимания
реального соотношения научного и вненаучного (например, искусства).
Более того, в стратегической перспективе это вопрос жизни и смерти
самой науки. Действительно, зачем нужна наука, если в жизни остает-
ся бездна неточного, а если наука все же дает, хотя бы в перспективе,
тотальную точность, то почему же ориентирующаяся на научную тех-
нологию цивилизация столь неопределенна и даже иррациональна?
Попробуем в плане методологической пропедевтики рассмотреть ос-
новные принципы анализа соотношения точного и неточного.
1.	Принцип возрастания точности познания. Он нагляднее всего про-
является в информатике — тысячи лет люди участвовали в информаци-
онных процессах, но лишь в нашем веке информация становится объек-
том точной науки. Бесспорно, точное и количественное не совпадают,
но мы научились информацию определенным образом измерять, освоили
понятие количества информации.
13
Другой пример — глобалистика. Если раньше процессы на мировом;
уровне складывались стихийно, то теперь мировое сообщество старается
их осмыслить, точно измерить с тем, чтобы ими управлять. Точное зна-
ние экстраполируется на все новые и новые области, и принципиальных
преград этой тенденции не видно.
2.	Принцип неустранимости неточного. Наука — часть культуры.
Последняя не имеет резко очерченных границ и в этом смысле неточна.
Как бы интенсивно ни распространялись точные методы на новые сферы
человековключающих систем, область неточного в социуме не сокра-
щается. Так, еще Стендаль стремился создать научную теорию любви.
С тех пор мы многое узнали об этом феномене. Однако, думается, ни-
когда не удастся все точно распознать в этой области.
Здесь важно отметить две иллюзии. Первая — имеется в принципе
абсолютно точная наука, которая может все раскрыть, но точный ре-
зультат не реализуется из-за того, что наука погружена в неточный
социум, полный людских страстей. Но ведь точная наука, обособившаяся
от неточных людей, в наш век вообще теряет интеллектуальный кредит.
Наука лишь постольку остается частью культуры, поскольку она при-
частна к людским делам. Вторая иллюзия — все познав, наука может
всем управлять — в таком «переуправленческом» подходе теряется
ориентация на имманентность, самость развития, в котором реализуется
игра интересов индивидов, групп, классов, стран, всего человечества
(при определяющей в перспективе роли последнего фактора).
3.	Принцип временной неопределенности. Даже достигнутая в дан-
ной точке точность быстро «депреционизируется» с течением времени.
Все ему подвластно — рациональное превращается в иррациональное,
ненависть приходит на смену любви, почти гарантированная необходи-
мость всеобщего счастья тонет в океане случайностей несчастий. Время
всегда было первым и главным врагом точности.
4.	Принцип снижения рискоемкости и интегральная надежность зна-
ния. Вторым главным врагом точности служит сложность. Мы пытаем-
ся истолковать ее как обобщение простоты. Но при этом всегда что-
то теряется — наши аппроксимированные модели не могут претендовать
на непреходящую точность.
Ведь потребности наши всегда неточно определены, и в ходе погони
за их удовлетворением мы вновь и вновь сталкиваемся с ситуациями,
когда рискоемкость наших удовлетворяющих потребности систем резко-
и необратимо возрастает. Но бессмысленно клясть знание, порождающее
технические системы все большей рискоемкости. Ведь только «точно-
неточное знание» способно содействовать снижению рискоемкости. И, на-
против, просчеты в знании ведут к реализациям риска — катастрофам.
Само понятие точного знания обобщается. Обобщенное точное зна-
ние становится шире, чем знание четко эксплицируемое и жестко коли-
чественно определенное. Вечный спор истинности и неистинности при
этом постоянно воспроизводится. А мы на практике ориентируемся на
более операциональный показатель — меру интегральной надежности
знания, определяемый через комплексность, всесторонность охвата яв-
ления в его пространственно-временных, экономических, экологических,
социокультурных связях.
5.	Принцип максимизации числа рассмотренных альтернатив. Отно-
сительно точное и столь же относительно неточное знание становится
интегрально надежным благодаря борьбе свободных мнений свободных
индивидов. Сама их бесчисленность реализует потенциальную объектив-
ность знания. Без этого условия наука как свободная игра разума с
самим собой умирает, реальная информация превращается в удобную
для тирана «подгоняцию», все в социуме иррационализируется, а поги-
бающая природа добивает его. Мы, к счастью, не повернули сибирские
реки на юг, но все ли экологически благополучно с Ленинградской пло-
14
тиной? Наивно полагать необратимо ушедшие интервалы времени точно
иррациональными, а каждый сиюминутный момент столь же точно вер-
шиной рациональности.
По мере усложнения нашего мира все органичнее будут сплетаться
и переходить друг в друга точные и неточные моменты научного по-
знания.
Т.	И. ОЙЗЕРМАН (академик, Институт философии АН СССР).
Проблема точности в равной мере является как гносеологической,
так и практической, в особенности научно-технической проблемой. Этой
констатацией я хотел бы вместе с тем ограничить круг поставленных на
обсуждение вопросов, так как, по моему убеждению, точность не отно-
сится к явлениям природы, существующим безотносительно к познанию
и практике. Мы, конечно, можем сказать, что Солнце восходит в такой-
то день, в такое-то время, в таком-то месте с точностью до ничтожных
долей секунды. Но речь в этом случае идет не о пунктуальности Солн-
ца, а о точности астрономических измерений. Пчелиные соты, как из-
вестно, разделены на ячейки, и специалисты утверждают, что ни один
математик не смог бы использовать площадь сот с большей рациональ-
ностью, точностью, чем это делают пчелы. Однако я полагаю, что такого
рода факты не относятся к обсуждаемой теме, поскольку мы имеем в
виду человеческие действия, осуществляемые сознательно, планомерно,
соответственно предварительному расчету. Поэтому переносить понятие
точности на природные процессы, совершающиеся без вмешательства
человека, значит обсуждать уже другую проблему, например, проблему
целесообразного устройства и функционирования живых организмов,
их приспособленности к среде обитания. Конечно, ученому, занимающе-
муся, скажем, бионикой, нередко приходится констатировать весьма со-
вершенные устройства в живых организмах, но поскольку эволюция,
выработавшая такие «механизмы», не является сознательным, целепола-
гающим, планомерным процессом, понятие точности к ней не может
быть применено. Если мы, конечно, не придадим ему иного, нового зна-
чения.
Итак, проблема точности есть прежде всего гносеологическая про-
блема, так как точность созданных людьми механизмов, техники изме-
рения и т. д., несомненно, предполагает все более глубокое постижение
закономерностей, процессов, на основе которых изобретаются, конструи-
руются все более точные технические устройства и средства измерения.
Атомные часы измеряют время с точностью, которая в миллион раз пре-
восходит точность обычных механических часов. Но ясно, что такие
совершенные часы могли быть созданы лишь на основе современной
физики, открывшей законы внутриатомных процессов, законы взаимо-
действия элементарных частиц и т. д. Впрочем, и атомные часы, хотя их
показания, как утверждают специалисты, независимы от отсчета време-
ни, основанного на астрономических наблюдениях, не являются абсолют-
но точными. Всякая точность включает в себя момент погрешности;
абсолютной точности ни познание, ни научно-техническое творчество ни-
когда не достигают.
Правильная постановка проблемы точности предполагает прежде все-
го констатацию того, что всякое познание, знание по природе своей
приблизительно, т. е. достигает в лучшем случае лишь относительной
точности. Это касается не только относительных истин, но и истин аб-
солютных, границы которых, несомненно, относительны.
Приблизительность познания обусловлена, во-первых, фактом отра-
жения, во-вторых, субъективностью процесса познания, которая харак-
теризует не только его форму, но в известной мере и содержание, по-
скольку никакой образ не обладает свойствами отражаемого объекта.
В-третьих, приблизительность познания детерминируется самим разви-
15
тием познания, которое выявляет эту приблизительность, частью ее
преодолевает, порождая вместе с тем новое приблизительное знание.
В свете этих констатаций следует, на мой взгляд, уточнить понятие
«точные науки». Оно фиксирует прежде всего тот факт, что математика
и естествознание дают количественно измеримое описание явлений,
и открываемые ими существенные отношения, связи и взаимообусловлен-
ности представляют собой не качественные законы, а такие объектив-
ные отношения, которые получают определенное количественное выра-
жение, что дает наиболеё эффективную основу для предвидения, техни-
ческих расчетов и т. д. В этом смысле понятие «точные науки» вполне
оправдано, если, конечно, не противопоставлять точность приблизитель-
ности всякого знания, т. е. сознавать, что сама эта точность приблизи-
тельна. Здесь налицо, таким образом, единство точности и неточности,
единство противоположностей, противоречие между ними.
В классической механике закон всемирного тяготения всегда считал-
ся примером высокой точности, поскольку на основании его осуществ-
лялись вполне подтверждаемые астрономическими наблюдениями пред-
сказания положения планет в определенное время года, солнечных за-
тмений и т. д. И в настоящее время этот и другие законы классической
механики вполне работают в космонавтике, несмотря на то, что теория
относительности доказала приблизительный характер положений клас-
сической механики, открыв новые закономерности и соответствующие
мм не только качественные, но и количественные характеристики дви-
жения, пространства и времени. Однако задолго до теории относитель-
ности приблизительный характер закона всемирного тяготения был из-
вестен ученым и, по-видимому, также самому Ньютону. Ведь этот закон
анализирует, вычисляет силу тяготения между двумя телами и прежде
всего между Солнцем и любой другой планетой Солнечной системы. Этот
закон отвлекается от силы тяготения других планет, поскольку их мас-
са незначительна по сравнению с массой Солнца. Тем не менее грави-
тационное поле других планет иной раз нельзя сбрасывать со счета.
Возмущение орбиты Урана, которое не могло быть объяснено лишь си-
лой солнечного притяжения, получило правильное объяснение благода-
ря допущению существования еще не известной в то время планеты,
которая и была открыта путем математического анализа орбиты Урана
и последующими, основанными на результатах этого анализа, наблюде-
ниями, которые п обнаружили планету, названную Нептуном.
Само собой разумеется, что в расчетах, основанных на применении
закона всемирного тяготения, делаются определенные поправки, которые
уменьшают приблизительность получаемых результатов, но полностью
ее не устраняют. Однако существенно то, что сама приблизительность
результатов может быть определена, даже вычислена, но, разумеется,
не с абсолютной точностью. Мне представляется, что понятие абсолют-
ной точности научного результата вообще лишено физического смысла.
«Сегодня нам известно,— писал М. Планк,— что законы механики
являются приблизительными»4. Теория относительности теоретически
доказала эту истину и дала более точное измерение тех параметров,
с которыми имеет дело классическая механика. Но и результаты теории
относительности не следует рассматривать как абсолютно точные,
поскольку они получены на основе постулата, который является идеа-
лизацией эмпирически устанавливаемого и измеряемого факта: скорости
света. Ведь в теории относительности речь идет о скорости света в
пустоте, а понятие пустоты — идеализация предельно возможного ваку-
ума. Реальной пустоты, т. е. отсутствия какой-либо среды, в которой
совершается движение, конечно, не существует.
4 Планк М. Избранные труды. М., 1975, с. 393.
16
Идеализация, как научная процедура, без которой в принципе невоз-
можны ни теоретическое естествознание, ни математика, несомненно,
является могущественным средством познания и повышения точности
научных результатов. И вместе с тем (пусть не выглядит это парадок-
сом) идеализация предполагает и, так сказать, предопределяет неизбеж-
ную приблизительность получаемых точных результатов. Идеализацию
можно уподобить своеобразному «округлению». Так, понятие идеально-
га газа, с помощью которого получены результаты высокой точности в
физике, есть округленное представление о чрезвычайно разреженной га-
зовой среде, которая фактически наличествует там, где кончается атмо-
сфера нашей планеты. Разумеется, максимальное разрежение газа по-
лучается и экспериментальными средствами, опытным путем, а также в
некоторых отраслях производства.
Таким образом, идеализация, т. е. особая форма научного абстраги-
рования, безусловно, необходима как средство получения оптимально
адекватного отражения объективной действительности и наиболее точ-
ных количественных результатов. Однако диалектика познания такова,
что идеализация упрощает исследуемые объекты, процессы, отношения
и тем самым вносит момент «огрубления» объективной действительности.
Математический результат с этой точки зрения является идеальным в
смысле точности, но сама точность носит мыслимый идеализированный
характер, т. е. предполагает условия, которых в действительности не су-
ществует.
Идеальная точность математического результата есть идеализирован-
ная точность, т. е. продукт особого рода абстракции, необходимой для
того, чтобы теоретически зафиксировать абсолютный предел возможной
точности, возможной теоретически, но практически недостижимой. Отсю-
да понятно, почему математический результат имеет значение эталона,
практически недостижимого идеала точности, к которому на практике
можно лишь приближаться. И это приближение не ограничено какими-
либо пределами.
Точность в измерении, вычислении, подсчете зависит в одних случа-
ях от применяемой измерительной техники, а в других — главным обра-
зом от уровня знания, понимания предметов, которые должны быть из-
мерены или подсчитаны с максимальной степенью точности. Не трудно
понять, что серьезные расхождения, которые имеются, например,
в астрономии, геологии, антропологии в определении космических рас-
стояний, возраста тех или иных земных образований, времени возник-
новения homo sapiens, связаны с отсутствием достаточно точной инфор-
мации, недостаточным знанием сущности изучаемых явлений, отсутстви-
ем или недостаточным уровнем совершенства технических средств,
с помощью которых осуществляются соответствующие измерения.
Большую роль в измерении, вычислении имеет, как это ни парадок-
сально на первый взгляд, дефиниция предмета. Дефиниции, как прави-
ло, имеют формальное значение, позволяя разграничивать разные вещи,
но не давая понимания их сущности. Однако для измерения, вычисления
существенное значение имеет именно разграничение явлений, исключаю-
щее их смешение друг с другом. Учитывая, что различия между явле-
ниями сплошь и рядом недостаточно отчетливо выражены, что между
разными явлениями существуют переходные формы, задача разграниче-
ния явлений нередко усложняется, что делает затруднительным сколь-
ко-нибудь точное измерение и подсчет.
В заключение хочу особо подчеркнуть, что точность, которую мы
рассматриваем прежде всего как проблему теоретическую, гносеологиче-
скую, есть вместе с тем проблема практическая, научно-техническая,
производственная, политическая. Это и точность в выполнении расписа-
ния движения поездов и других видов транспорта, и точная работа со-
гласно производственному графику, исключающему простои, это и точ-
2 Вопросы философии, Mi 12
17
ное выполнение каждым своих служебных обязанностей, и умение вы-
полнять порученное дело в точно установленные сроки, и соблюдение
установленного регламента, распорядка и т. д. и т. п. В конечном итоге
точность оказывается понятием, которое охватывает все сферы челове-
ческой деятельности и в известной мере позволяет судить не только о
работе человека, его деловых качествах, квалификации, но и обо всем
его облике, о его человеческой сущности.
Б. В. БИРЮКОВ (доктор философских наук, профессор, Московский
государственный университет им. М. В. Ломоносова).
Когда меня пригласили участвовать в работе «круглого стола», я был
в некотором замешательстве. Я ученик Софьи Александровны Яновской,
и она научила меня тому, что понятие точного или неточного относи-
тельно: зависит от уровня развития знания, от области науки, и ко-
ренной проблемы в этом нет. Сегодня за «круглым столом» я поразил-
ся тому, как много можно обнаружить в том, относительно чего как
будто бы имеешь уже сложившееся представление. И по здравому ра-
зумению я решил здесь просто поделиться теми своими чувствами, ко-
торые вызывает у меня данная проблема. Этих чувств три: ощущение
удовлетворения, чувство опасности, даже страха, и переживание на-
дежды.
Чувство удовлетворения проистекает из следующего наблюдения за
динамикой науки. В развитии знания бывают ситуации, когда какое-то
понятие (например, в математике, естествознании) поначалу появляется
как нечеткое, даже смутное мысленное образование, его критикуют,
и оно признается неудовлетворительным. А потом оказывается, что для
этого понятия и связанного с ним комплекса идей можно построить
добротные уточнения, эксплицировать его. Первым событием, которое
меня навело на эту мысль, было появление нестандартного анализа.
Понятие «бесконечно малого» и «бесконечно большого» у Лейбница
много и резко критиковали, а в 60-х годах нашего века выяснилось, что
для них можно построить корректную математическую теорию, которая
является совершенно приемлемой с точки зрения классической логики.
Задумываясь над вопросом, я заметил, что подобная ситуация дос-
таточно типична. Вспомните феномен гибкости понятий. Сколько споров
между «формальными» и «диалектическими» логиками было по этому по-
воду. Сторонники «точности» склонны были «браковать» объемно-неопре-
деленные понятия как не отвечающие канону «научности». Но вот в тех
же 60-х годах появилась — и с тех пор стремительно развивается — тео-
рия расплывчатых множеств, алгоритмов и систем. Можно спорить, на-
сколько она хорошо формализует концептуальную гибкость, были ли у
нее предшественники и т. п. Но значимость этой теории для логики,
информатики и гносеологии бесспорна.
Последний пример — появление теории катастроф, которая свалилась
как снег на голову. Когда она была сформулирована, оказалось, разу-
меется, что у нее были предшественники, что математическое ее содер-
жание зрело достаточно давно. Но это не отменяет того факта, что
теория эта доставляет экспликации для таких общенаучных понятий,
как «скачок», «перелом». Не так давно вышла книга И. Пригожина
«Порядок из хаоса», и обнаруживается, что представления, которые
были уже у Лукреция, становятся доступными для уточнения логики и
психологии.
Итак, человеческое знание движется от неточного к (более) точно-
му, и это отрадно. Но тут возникает следующее опасение: как решать
вопрос о направлениях движения знания — какие из них считать бо-
лее, а какие менее перспективными? Опираться на «научное прогнози-
рование»? Но прогнозы всегда обладают непролонготичностью, всегда
18
существует такой отрезок времени в будущем, для которого убедитель-
ность прогноза будет поставлена под сомнение. Это первое, что беспо-
коит.
Второе опасение касается разрыва между точностью в разных нау-
ках. Этот разрыв реально существует: наше человеческое описание про-
цесса, относящегося к области человеческого фактора, и человеческое
же описание явлений, которые к этому фактору не апеллируют, облада-
ют очень разной точностью. «Гуманитарная» точность, так сказать, от-
стает от «технологической». Между тем игнорирование человеческого
аспекта в физике и математике не может не беспокоить. Вместе с тем
необходимо «подтянуть» в этом смысле точности науки о человеке, это
совершенно бесспорно.
На философском факультете все преподаватели и профессора про-
шли обучение информатике. В числе предметов был курс «Информати-
ка и философия», который я читал. И я убедился в том, насколько
еще далеки наши философы по стилю своего мышления от требований
научной строгости, сколь огромно количество вещей, которые им надо
знать и которых они не знают: это и теория принятия решений, и тео-
рия измерений, и логика, и теория информации, и многое другое. И то,
что для многих философов все это terra incognita,— грустно.
Мне кажется, что журнал должен больше внимания уделять про-
блематике тех важных для философии дисциплин, о которых наши фи-
лософы и другие гуманитарии должны иметь хотя бы общее представ-
ление, без чего невозможно овладение стилем мышления, адекватным
науке конца второго тысячелетия новой эры. Например, нам была бы
очень полезна книга по логике, одновременно обучающая предмету и
вырабатывающая соответствующий стиль мышления.
Отсутствие навыков очень опасно, оно вызывает тревогу, потому что
пробелы в таком гуманитарном образовании, вызванные недостаточной
математико-логической подготовкой человека, нередко ведут к утрате
социальной ответственности: человек уверен в своей правоте, в своих
рассуждениях, а уверенность эта может оказаться не имеющей осно-
ваний.
Теперь я хочу сказать о том чувстве опасения, которое не покидает
меня в последнее время. Вы, вероятно, помните былинный рассказ о
том, как перевелись богатыри на Руси. Надвинулась на Русь рать по-
ганая, и вступили богатыри в битву: разрубят надвое одного басурма-
на — ан на месте одного врага — два... Бились, бились... пока не превра-
тились в камни. Нечто подобное такой битве мы сейчас имеем как в
«точном», так и в «неточном» знании. Каждый решенный в науке во-
прос влечет за собой некую серию новых еще не решенных вопросов,
их решение выдвигает еще больше новых вопросов и т. д. Таким обра-
зом область непознанного расширяется вместо того, чтобы сужаться,
и поэтому привычный образ асимптотического приближения к истине
оказывается фактически деформированным. Пример — отношение типа
равенств. Казалось бы — это самое простое отношение, но когда появи-
лась теория алгоритмов и начали доказывать теоремы об алгоритмиче-
ской неразрешимости, обнаружилось, что отношение равенства можно
определить так, что для соответствующих алгебраических структур про-
блема равенства (тождества) ее объектов оказывается неразрешимой.
А потом возникла проблема отождествления в применении к машинным
программам, и оказалось, что отождествление вхождений одной и той
же переменной в разных частях программы или алгоритма — вещь не-
простая.
Поскольку процесс познания, рассматриваемый как постановка и
решение все новых и новых проблем, приобретает такой древовидный,
веерообразный характер, посколыгу разброс проблем и направлений
увеличивается, и раз наука в своем развитии по любому параметру
2*
19
роста, будь то число научных работников, деньги, затрачиваемые на
исследования, или количество научных учреждений насыщается, то об-
щество должно «обрезать» определенные направления — это неизбежно.
Разные общества будут по-разному обрезать ветви «древа знания» —
в директивном порядке или путем косвенного давления. Этот процесс
«обрезания», равно касающийся точного и неточного в науке, может
быть чреват очень серьезными последствиями. Два примера. Что случи-
лось у нас в стране с классическим образованием? Вы помните, как
сторонники «прогресса» — Гарин-Михайловский, Чехов и др,—смеялись
над латынью, над реакционностью ее преподавания. И вот вытеснили
эту «никчемную» латынь из школ, и что получилось? Получилось пло-
хо. Была утрачена традиция, которая складывалась в течение более чем
ста лет. А ведь латынь в течение веков была носителем знания, в том
числе и точного. По-латыни писали Ньютон и Лейбниц. То же случи-
лось и с генетикой — взяли и «обрезали» на определенном этапе эту
ветвь. Какие последствия из этого проистекли — тоже все мы знаем.
Генетика имеет непосредственное практическое значение, и эту ошибку
теперь мы исправляем. Но вот отказ от классического образования
обернулся дегуманизацией точных наук. Многие специалисты в области
математики, физики, техники и пр. по своему общему интеллектуально-
му развитию, по тем текстам, которые они сочиняют, являют весьма
печальную картину.
Без гуманизации точных наук мы далеко не уйдем. Традиция дегума-
низации сложилась в конце 20-х годов, когда было утрачено понимание
того, что рост науки в области точного знания является функцией от
культуры людей, ее носителей. Сергею Ивановичу Вавилову принадле-
жат такие слова. Процитировав известные строки о том, что «может
собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля
рождать», он добавил: «Без Платонов мы сможем обойтись, а вот Нев-
тонов надо бы побольше!» Не знаю, в какой ситуации он эти слова ска-
зал, но уверен, что в них заключено глубокое заблуждение. Без Плато-
нов не появляются Невтоны. История отечественной науки, ее явное от-
ставание в некоторых областях является яркой тому иллюстрацией.
В Бурятии, например, где было снова начали заниматься проблемами
буддизма, собираются эту тематику закрыть: надо-де заниматься более ак-
туальными вещами, например, изучением социальных процессов. Социо-
логия, конечно, вещь нужная. Но буддийская культура — это огромный
пласт нашего достояния. Как же можно «закрывать» эту научную ветвь
в регионе, где буддизм — еще живое явление?!
Против наступающего широким фронтом практицизма надо бороться.
Это ужасная опасность. В точные науки надо обязательно вносить общую
культуру; в этом «неточном» остро нуждаются точные знания. Без
«неточного» — то есть широкого пласта гуманитарной культуры —
настоящего прогресса в точных науках не будет. И если взять перечень
новых научных направлений, родившихся в нашем веке, то можно легко
убедиться, что вклад наших ученых в их становление был гораздо мень-
ше, чем он мог бы быть, меньше того, что вносила в сокровищницу зна-
ния русская наука в начале века.
Теперь о чувстве надежды. Наступившая эпоха перемен должна отра-
зиться на взаимоотношениях между точным и неточным знанием.
И наша нынешняя перестройка должна означать для науки следующий
императив: овладение общечеловеческой, общей культурой. Мне пред-
ставляется, что задача, стоящая перед нами сейчас,— решительно дви-
нуться вперед в области науки, разрешима. Но выполнена она может
быть только при условии ликвидации той научной самоизоляции, которая
сложилась в нашей стране, начиная с конца 20-х годов. Отрадно, что
это начинают понимать все более широкие круги нашей научной обще-
ственности.
20
М. С. БУРГИН (кандидат физико-математических наук, Научно-ис<
следовательский институт педагогики Министерства просвещения УССР),
В. И. КУЗНЕЦОВ (кандидат философских наук, Институт филосо-
фии АН УССР) *.
Испокон веков математика считается точной наукой. Ее понятия,
методы, результаты, способы постановки и решения задач служат для
всех остальных наук образцами строгости и однозначности. Но насколь-
ко и в какой мере строгость математики как концептуальной системы
связана с представлением о точности или неточности внематематической
реальности, описываемой с помощью математики?
Вопрос этот далеко не тривиален. Один из возможных ответов на него
предполагает, что строгость математических конструкций и операций
исключает с самого начала оправданность их применения к описанию
реальных объектов, лишенных точности. Такой ответ ведет к возникно-
вению необоснованного представления, широко распространившегося в
гуманитарных науках. Как известно, большинство изучаемых ими объ-
ектов, явлений и процессов по природе являются неточными, нечеткими,
расплывчатыми, не жестко определенными. Исходя из этого, ряд гума-
нитариев подвергают сомнению, а нередко и полностью отрицают воз-
можность такого применения математики, которое было бы адекватно
природе познаваемых ими явлений. Довольно часто приходится слышать,
что в качестве строгой науки математика неприменима для описания
неточных, нечетких объектов. В результате получается, что диалектиче-
ское единство точного и неточного находит в математике только одно-
стороннее отражение.
Так ли это на самом деле? Ведь с неоднозначностью, нечеткостью
сталкиваются даже в физике, в отношении которой предполагается, что
уж ее-то объекты являются точными. Вместе с тем и в физике невоз-
можно получить абсолютно точную информацию. Так, измерения всегда
проводятся с некоторой погрешностью, при определении характеристик
физических объектов используются приближенные методы вычислений,
и, наконец, квантовый принцип неопределенности даже постулирует не-
возможность точного одновременного определения всех свойств микро-
объектов. На все это математика откликнулась разработкой строгих мето-
дов и приемов учета и отражения подобного рода неточностей, прибли-
женностей, неопределенностей. Суть большинства из них состоит в
допущении, что по природе объекты все-таки точны, а обнаруживаемая
некоторая степень неточности связана с человеческим способом их изу-
чения.
Гораздо сложнее ситуация оказалась в гуманитарных науках, где
степень неточности изучаемых объектов и явлений значительно выше.
Неточность предстает их сущностной характеристикой. Поэтому тради-
ционные математические структуры и методы зачастую оказываются не-
эффективными и справедливо оцениваются как не имеющие отношения
к сути дела.
Однако математика не является застывшей и окончательно сформи-
ровавшейся наукой. Она постоянно развивается, откликаясь на запросы
науки и практики. Так произошло и при решении большого класса за-
дач, в которых велика степень нечеткости. Появилось сначала понятие,
а затем и теория нечетких множеств. Одна из основных ее целей заклю-
чается в разработке строгого математического аппарата для решения по-
добных задач. Являясь одним из возможных способов отражения неточ-
ности, расплывчатости, понятие нечеткого множества приобретает тем не
менее в теории нечетких множеств статус строгой математической кон-
струкции.
* Текст представлен в редакцию после проведения «круглого стола».
21
Ни в коей мере не претендуя на окончательные формулировки, отме-
тим смысл, вкладываемый в понятие строгости. Как известно, любые
математические конструкции могут быть охарактеризованы прежде всего
своими описаниями и системами операций с ними. Так, понятие нату-
рального числа представляется в арифметике с помощью комбинаций
цифр некоторой системы счисления и известных правил действий (сло-
жение и т. п.) с ними. При этом от строгой математической конструк-
ции требуется наличие, во-первых, достаточно строгого ее описания, во-
вторых, строго определенной системы правил работы с этим описанием
и, в-третьих, согласованности описаний и правил с логическими закона-
ми. Заметим, что понимание свойства строгости постоянно меняется. Об
этом свидетельствует неудовлетворительность критериев строгости, при-
менявшихся на разных этапах науки, с точки зрения более поздних. Это
связано и с разработкой более эффективных и формализованных языков
описания как самих понятий, так и допустимых с ними действий. Пони-
мание этого свойства зависит и от той области науки, для характеристи-
ки объектов которой оно применяется. Все это позволяет ввести и раз-
вить представления об уровнях строгости и нестрогости.
В свете сказанного возникновение теории нечетких множеств можно
оценить как результат стремления отразить строгими математическими
средствами и методами такие объективные черты реальности, как неточ-
ность, нечеткость, неопределенность, размытость. Математика, исследуя
своими методами то, что ранее считалось выходящим за сферу ее ком-
петенции, разрушает здесь наложенные на нее ограничения, проистекаю-
щие из абсолютизации ее отдельных сторон. Подобное уже неоднократно
случалось в ее истории, примером чего служит освоение наряду с неиз-
менностью и необходимостью таких черт внематематической реальности,
как движение и вероятность. Аналогичный процесс происходит и с ма-
тематическим описанием нечеткости. При этом далеко не случайно, что
сами нечеткие множества как математические конструкции часто назы-
вают и размытыми, и пушистыми, но не неточными или нестрогими.
Наряду с нечеткостью другой проблемой, возникающей в науке, яв-
ляется многозначность и неразличимость определенных объектов и поня-
тий. Так, важнейшим идеалом научного познания является именно одно-
значное построение или определение изучаемого объекта. В то же время
реальные объекты и явления редко позволяют такую однозначность.
Тем более что для изучения массовых явлений, обнаруживания прису-
щих им общих закономерностей обычно (явно или неявно) постулирует-
ся полная или частичная неразличимость объектов из определенных их
совокупностей. Более того, в ряде случаев неразличимость присуща
самим объектам, например, элементарным частицам одного сорта. Для
отражения ситуаций многозначности и неразличимости в математике
была разработана конструкция мультимножества. Мультимножества —
это совокупности, подобные множествам, но отличающиеся от них тем,
что могут содержать полностью неразличимые элементы.
Дальнейшее развитие математики привело к появлению понятия име-
нованного множества. Понятие именованного множества позволяет с
единых позиций, во-первых, взглянуть на нечеткие множества, мульти-
множества и многие другие математические конструкции и, во-вторых,
строгим образом анализировать четкость и нечеткость, однозначность
и многозначность, различимость и неразличимость и т. п. В рамках тео-
рии именованных множеств все эти черты реальности рассматриваются
в качестве свойств. Специфика этих свойств задается выбором отноше-
ния именования и множества имен в соответствующем именованном
множестве.
В. М. АРАПОВ (кандидат филологических наук, Всесоюзный инсти-
тут научной и технической информации АН СССР).
23
Наверное, я не открою никакого секрета, если скажу, что в гумани-
тарных науках математика пока не обнаружила той «непостижимой
эффективности», которой она, пользуясь часто цитируемыми словами из-
вестного физика Е. Вигнера, обладает в естественных науках. Нельзя
сказать, что в гуманитарной области математизация вообще не дала ни-
каких результатов. Но хотя я уже четверть века пытаюсь применять
точные методы к исследованию языка, меня не перестает удивлять дис-
пропорция между затраченными на это усилиями и скромными дости-
жениями. Не претендуя на какие-либо далеко идущие обобщения,
я хотел бы поделиться своими соображениями о причинах такого поло-
жения. Представляется, что этих причин по меньшей мере три.
Первая — в том, что интересующие гуманитария факты, как прави-
ло, недоступны прямому наблюдению. Математизации естествознания,
несомненно, способствовало то, что простейшие физические системы —
рычаг, маятник, брошенный камень, перемещающееся небесное тело —
можно увидеть собственными глазами и попытаться объяснить поведе-
ние этих систем, используя геометрические образы. Язык — невидимка.
Это сеть отношений. Еще до всякой формализации возникает проблема
выражения этих отношений. Необходима знаковая система (и не одна),
с помощью которой эти отношения можно было бы «визуализировать».
Изобретение такой системы, равно как и каждое ее использование,—
творческий акт.
Самая замечательная система такого рода была создана еще в до-
научный период. Это — письмо, сначала иероглифическое, потом — алфа-
витное. С его помощью мы передаем ограниченный репертуар отноше-
ний из числа тех, которые составляют язык. Детализируя буквенную
запись, лингвисты пришли к идее транскрипции. Потом стали с помощью
графов изображать синтаксические отношения, а смысловые связи —
с помощью нотации, заимствованной из логики, и т. п. Для некоторых
сторон языка, в частности для семантики, в той мере, в какой она апел-
лирует к целостным образам (гештальтам), до сих пор не удалось изо-
брести подходящего способа записи. Каждый новый способ «визуализа-
ции» — заметный шаг вперед в изучении языка.
Хочу подчеркнуть принципиальную неоднозначность каждого такого
способа представления языковых отношений. Собственно, смысл орфогра-
фии в том, чтобы хотя бы частично устранить с помощью дополнитель-
ных, часто чисто произвольных соглашений, неоднозначность буквенного
письма. Нет единственного «правильного» способа изобразить синтакси-
ческую структуру предложения. Даже если мы пытаемся получить ответ
на такой, казалось бы, элементарный вопрос: «Сколько в данном тексте
слов?», то и в этом случае (если, конечно, текст достаточно длинный
и сложный) нам нужно быть готовым к тому, что ответы не совпадут.
Дело не в арифметических ошибках, а в неустранимых различиях в тол-
ковании понятия «слово» отдельными экспертами. Нет в данном случае
точных и ошибочных показаний «прибора» — есть спектр равноправных
мнений.
Однако, создавая математическую модель, мы зачастую забываем об
этой многовариантности, наивно отождествляя язык с одним из возмож-
ных представлений. Возможно, что использование точных методов в гу-
манитарных дисциплинах станет более плодотворным, когда будет выра-
ботано новое понимание самого понятия «точность», учитывающее много-
вариантность «визуализации».
Вторая причина — «вмешательство» истории. В гуманитарной области
вообще трудно выделить модельные объекты, изучая которые можно
отвлечься от их взаимодействия друг с другом и со средой. Модельные
объекты — это, например, маятник, атом, планетарная система или даже
менее четко очерченные — клетка, организм, популяция. Дело не только
в том, что в гуманитарных науках целостность таких «отдельных миров»
23
постоянно нарушается,. объекты «прорастают» друг в друга, но и в том,
что, изучая даже целостные объекты (тексты, подсистемы языка, языки
и т. д.), трудно отвлечься от их индивидуальности.
Теория, предсказывающая, как в принципе мог бы быть устроен
такой замкнутый мир, не в состоянии ответить на вопрос, какие из его
теоретически мыслимых состояний реализуются на деле. Реализация по-
тенциальных возможностей — это сфера истории. Именно история при-
дает объектам индивидуальность. По-русски совокупность фабрик, руд-
ников, мельниц и им подобного можно было бы назвать по-разному. Но
с легкой руки Н. М. Карамзина стали использовать слово «промышлен-
ность». Из всех возможных способов выразить соответствующее понятие
история выбрала именно это слово. Тем самым оно приобрело в языке
особую ценность.
Эта ценность связана с уникальностью поставленного историей опыта.
Причины и следствия соотносятся здесь настолько сложно, что для нас
как наблюдателей сделанный выбор навсегда останется скорее всего не-
понятным капризом, о котором мы в состоянии говорить лишь в терми-
нах вероятности.
И, наконец, третья, может быть, самая тонкая причина. А что если
естествоиспытателям просто везет? Полная математическая теория физи-
ческого явления может быть сложной и запутанной, но удивительно
часто удается дать практически приемлемое и простое, но приближенное
описание явления. Вот как раз с понятием приближенного описания
дело в гуманитарных науках обстоит плохо. По крайней мере для меня
не только формально, но чисто интуитивно неясно, что значит, скажем,
«почти русский язык».
Я не считаю формализацию гуманитарных наук безнадежным делом,
но убежден, что серьезные попытки добиться такого результата неизбеж-
но приведут к переосмыслению самого понятия «формализация».
В. А. СМИРНОВ (доктор философских наук, Институт философии
АН СССР).
Проблема точного и неточного знания за нашим «круглым столом»
обсуждается не как техническая проблема степени точности, аппрокси-
мации, а в свете более глубокой философской проблемы рациональности
и ее видов. Остановлюсь на двух проблемах. Это, во-первых, вопрос
о том, следует ли выйти за рамки рациональности, отдав должное ирра-
циональному или нерациональному. Во-вторых, вопрос о монизме: один
ли тип рациональности принимается, с одной стороны, для точных
и естественных наук, с другой — для гуманитарных. Это проблема мо-
низма и дуализма. Именно на фоне двух выделенных проблем я хочу
обсудить собственно проблему строгости и точности.
Я согласен с В. И. Вернадским, что наука как социальный институт
возникла с момента организации Александрийского музея. Необходимой
предпосылкой возникновения науки было четкое различение объективно-
го, интерсубъективиого знания и персонального, субъективного мнения.
Аристотель создал приемы объективных способов аргументации, гаранти-
рующих при истинности посылок истинность заключения. Создание
«Органона» явилось необходимой предпосылкой становления науки. И не
только науки. Создание системы права, публичное судопроизводство
требуют объективной аргументации, разработки способов рассуждения.
В разумном государстве необходимо, чтобы аргументация, скажем, в судо-
производстве относилась к существу дела и велась по определенным
стандартам. В цивилизованном государстве судья не изобретает зако-
ны — это прерогатива законодателя; вся аргументация в судопроизвод-
стве должна относиться к существу дела. Сами способы аргументации
должны быть не субъективными, а объективными и носить достаточно
строгий характер. Я хочу подчеркнуть, что становление научного зна-
24
нпя — и не только его, но и в определенной степени всей культуры и
цивилизации — связано с выработкой определенных научных (и не толь-
ко научных) стандартов, в частности стандартов рассуждения, способов
формулировки вопросов и утверждений. Без такой стандартизации раз-
витие науки и культуры невозможно. Я не затрагиваю исключительно
важных проблем точности и стандартизации в производстве, в метроло-
гии. Поэтому не случайно, что при гибели античной цивилизации —
первым, что сохранялось или восстанавливалось, был «Органон» Аристо-
теля, т. е. методы, логика.
Здесь уже говорилось о классической рациональности. Действительно,
новый тип науки, возникшей в XVII в., базируется на очень сильных
идеализирующих предпосылках. Во многом проблема точности в собст-
венном смысле слова связана с определенным типом рационализма, кото-
рый существовал три столетия, начиная с XVII в., и которому посвя-
щено много интересных работ. Что же характерно для классического
(галилеевского, декартовского, ньютоновского) стиля мышления, типа
рационализма?
Это, во-первых, внеположность субъекта. Четко подразделены субъект
и объект, и субъект познания как бы вынесен из сферы познаваемого.
С этим связано идеализирующее допущение всемогущества субъекта.
Предполагается, что в принципе субъект носит божественный ха-
рактер и в принципе в пределе ему все доступно, нет границ для его
мощи.
Во-вторых, для классического рационализма характерно отрицание
объективности случайного. Проблема объективности случайности, детер-
минизма и свободы воли — одна из ведущих философских проблем
со времени античности. Накануне формирования классического типа ра-
циональности в европейских странах — особенно в тех, которые были за-
тронуты Реформацией,— проявилась тенденция к отказу от признания
объективности случайности, к принятию жестких, однозначных законов.
Случайность есть только результат нашего незнания. Эта позиция была
типична и для научной, и для теологической сферы.
Более того, для этого периода характерен и определенный тип экспе-
римента, тип задавания вопросов природе. Именно эксперимент понимал-
ся как допрос с пристрастием. Это нашло свое отражение в этимологии:
естество-пытатели, под-ноготная, под-линная и т. д. Чтобы добиться от
природы истинного ответа, надо поставить изучаемый объект в экстре-
мальные условия, изолировать его и полностью контролировать. Приро-
да, изучаемый объект не предоставлены сами себе; любое изменение
совершается в результате воздействия факторов, полностью контролируе-
мых экспериментом.
Из такого классического понимания рациональности естественно сле-
дует дуализм в понимании природы и человека, сферы духа, сферы
культуры. То, что человек, субъект познания, выброшен из природы,
находится вне ее, приводит к тому, что дуализм как бы содержится
в этом типе рациональности. Дуалистический подход особенно характе-
рен для XIX в. Отсюда попытка сформулировать разные критерии науч-
ности и рациональности для наук о природе и наук о духе, наук о че-
ловеке.
Нам в наследство остались две большие проблемы. Это, во-первых,
проблема монизма и дуализма. Единый характер носят науки о природе
и человеке или они в принципе различны? И вторая — даже если мы
признаем специфику гуманитарной области — возможны ли в гуманитар-
ной области точные методы, как и в так называемых точных науках,
естествознании? Я начну со второй. Вообще говоря, деление наук на
естественные и гуманитарные очень относительно. Традиционно к точ-
ным наукам относились математика, механика, астрономия. К собственно
естественным наукам относятся физика, химия, биология. Постепенно
25
физика превратилась в точную науку. Тенденция включения в точные
науки захватывает и химию, и биологию. Эмпирическими науками, с тен-
денцией превращения в точные, становятся экономическая наука, демо-
графия и ряд социологических наук. К четвертой группе следует отнести
гуманитарные науки: логику, языкознание, науки о культуре и т. д.
Мне хотелось бы подчеркнуть, что и в области собственно гуманитарных
наук отмечается значительное продвижение в выработке стандартных,
строгих методов исследования.
Вопрос о точности и строгости относится и к области гуманитарных
наук. Надо отметить, что точные методы не совпадают с собственно
математическими методами. При создании научной химии математика
применялась незначительно, но был создан точный, стандартизированный
язык химии, включающий в себя аналитические методы. То же самое
произошло и в биологии (создание Линнеем научной номенклатуры),
и в целом ряде других наук. Точность и строгость проникают в науку
не только через внедрение математических методов, но и другими спо-
собами.
Более того, мы знаем, что многие разделы математики возникли под
влиянием эмпирических наук, как ответ на их запросы. И, кстати гово-
ря, не только естественных, но и наук общественных и даже гумани-
тарных. Достаточно сослаться на идеи систем с обратными связями
(Винер), математическую теорию игр, возникшую в целях создания
математического аппарата для изучения экономики (Нейман), теорию
марковских процессов для поэтики, развитие понятия вероятностей
и т. д. Многие разделы математики были созданы как средства прило-
жения — если не к гуманитарной, то к социальной области (демографии,
экономике, социологии).
Создание строгих методов и языков для обеспечения гуманитарной
области ставит новые задачи перед математикой, логикой и методо-
логией.
Вероятностные методы, статистика первоначально возникли как мето-
ды, ориентированные на социальную область, и лишь впоследствии были
распространены на физику и другие области. Даже сама логика
в ее новой форме —‘ логики математической — первоначально замышля-
лась Булем как средство обоснования теории вероятностей. Эта задача
от Дж. Буля до А. Н. Колмогорова была одной из основных, которые
теория вероятностей ставила перед логикой. Это стимулировалось раз-
работкой новых методов — статистических — в противоположность стан-
дартным детерминистическим. Становление новых способов мышления
статистических — во многом диктовалось не естественными науками,
а науками социальными и даже гуманитарными.
Сейчас очень остро стоит проблема новой формы рациональности.
Дело в том, что дуализм «естественное — гуманитарное», характерный
для XIX в., сохраняется в наши дни.
Имеются новые факты, которые заставляют нас вновь вернуться к
проблеме монизма. Мне хочется напомнить вопрос о новой форме рацио-
нальности, четко поставленный М. К. Мамардашвили. Приходится прежде
всего отказываться от некоторых идеалов классической формы рацио-
нальности. Человек уже не противостоит природе, а должен рассматри-
ваться как часть природы. Он не извне изучает природу. А раз чело-
век — часть природы, то мы не можем допустить идеализации всемогу-
щества. Наше познание осуществляется при определенных условиях, на
каждом этапе интеллектуальная мощь ограничена. Мы должны под-
ходить к субъекту как конечному существу.
Сам тип эксперимента тоже меняется. Мы не просто вопрошаем
безответную природу, мы вступаем с ней в диалог. Это другой тип отно-
шений между человеком и природой. Объект познания мыслится уже не
просто как полностью контролируемый и изменяющийся только в резуль-
26
тате наших манипуляций, он скорее конечный автомат, живущий по
своим законам.
Эта тенденция к монистическому подходу, идущая по линии гумани-
зации естественных наук и внедрения точных методов в науки гумани-
тарные, идет достаточно широким фронтом. Здесь можно назвать работы
по диссипативным системам, наиболее известны в этом отношении рабо-
ты И. Пригожина. Сейчас появляется все больше работ, вносящих вклад
в создание такой физики, которая не исключала бы жизнь, духовные,
ментальные акты. Само сознание может пониматься онтологически, как
некоторый факт, некоторое проявление жизнедеятельности. Можно гово-
рить в связи с этим о тенденции становления нового типа рациональ-
ности в очень широком плане.
В более близкой мне области, в логике, эта тенденция хорошо чув-
ствуется. Логические исследования во многом сейчас ориентированы на
учет роли субъекта, от чего они ранее абстрагировались. Включение
самого субъекта, его роли, учет ограниченных возможностей памяти,
ресурсов важно как в общефилософском плане, так и с точки зрения
приложений. Компьютеры имеют ограниченную память, их ресурсы,
время работы также ограничены. Поэтому вопрос о соотношении точного
и неточного также меняется. Если с классической точки зрения мы в
принципе можем достичь любой степени точности, хватало бы ресурсов,
хватало бы времени, то с позиций новой рациональности это не так.
Уже ограничение на память не дает сколь угодной степени точности.
В неравновесных системах, реакция которых на незначительное отклоне-
ние от воздействия может быть большой, проблема точности стоит по-
другому, есть порог точности. Меняется ситуация и с предсказанием.
Если раньше можно было говорить, что мы предсказываем события, то
в общем виде это не так. Мы не предсказываем события, а предсказы-
ваем вероятности распределения событий. Случайность включается в
объект нашего рассмотрения. Будущее детерминировано неоднозначно.
Поскольку случайное существует объективно, то способ нашего мышле-
ния также меняется. Он не механистичен. Он допускает свободу, прогно-
зы в статистическом, вероятностном плане. Этот переход к новому спо-
собу рациональности ставит, с одной стороны, глубокие философские
проблемы и заставляет нас как следует подумать. С другой стороны, он
ставит достаточно сложные технические проблемы, в частности проблемы
уточнения понятия приближения, аппроксимации, сложности. Тип ап-
проксимации становится другим. Если мы обратимся не к стан-
дартным, а более сложным типам измерений, то там тип аппроксимации
другой.
Н. С. АВТОНОМОВА (кандидат философских наук, Институт фило-
софии АН СССР).
В принципе возможны три точки зрения на вопрос о точном и не-
точном в научном познании. Первая отдает предпочтение точному как
тому, что соответствует идеалу научного познания. Вторая связана с вы-
сокой оценкой неточного как эвристически ценного: она учитывает или
стремится учесть субъективные измерения объективного научного зна-
ния, вбирает в себя многообразные оценки познавательного процесса и
критерии знания и пр. Наконец, возможна точка зрения, согласно кото-
рой сама альтернатива точного и неточного в научном плане недоста-
точно корректна и должна быть проблематизирована либо путем фикса-
ции различных переходных форм между точным и неточным, существую-
щих практически в любой период познавательного развития, либо путем
связывания самой этой пары категорий с определенными преходящими
условиями и идеалами научного познания, сложившимися в европейской
науке к XVII в.
27
Замечу, что каждая точка зрения концептуально нагружена, связа-
на с определенными предпосылками, которые во взгляде на точное и
неточное всего лишь реализуются, и потому говорить о соотношении
точного и неточного, минуя эти фундаментальные предпосылки, значи-
ло бы заранее обречь себя на взаимонепонимание. Не случайно поэтому,
что проблема точности и неточности обсуждалась здесь на фоне пробле-
мы классического и неклассического идеалов мышления, рациональности
в традиционном и современном смысле и др.
Я думаю, что главный водораздел в сегодняшних спорах проходит
как раз между сторонниками и противниками самого деления философ-
ского познания на классическое и неклассическое. По сути, то же самое
противоречие возникает и между противниками и сторонниками тради-
ционного и нетрадиционного понимания рациональности. Позиция сто-
ронников «новой» рациональности предполагает плюрализацию подходов,
ломку иерархических структур познания, распадение рациональности на
несоизмеримые типы с одновременным существованием сущностно раз-
личных идеалов разума, общий антипросветительский пафос — сомнение
в возможности единого разума, способного охватить различные стороны
социального бытия единым принципом, и др. Из всего этого вытекает
и вполне определенный взгляд на проблему точности: умножай разли-
чий, будь внимателен к специфике различных типов точности и т. п.
Сам по себе интерес к различиям и нюансам в значении категорий не
может вызвать ни малейшего возражения; он, кстати сказать, во многом
характерен для представителей специально-научного знания, убежденных
в радикальной специфичности исследуемого ими феномена. Однако мне
кажется, что в философском смысле эта точка зрения, которая была в
свое время очень полезна и плодотворна, ныне во многом потеряла
свою актуальность. В самом деле, теперь, когда усилилось внимание
к процессам исторического осмысления научного познания, стало очевид-
но, что черты неклассичности — это скорее симптомы особого переход-
ного этапа в познании, на котором признаки нового единства еще
не сложились, нежели сущностные характеристики всего современного
познания в его отличиях от традиционного. Вполне точно фиксируя
определенный аспект реальности, концепции такого рода — а они, по-ви-
димому, неизбежно возникают на переходных этапах — разрушают преж-
ние догматически монистические концепции и тем самым несут в себе
большой позитивный заряд. В наши дни, однако, можно зафиксировать
тенденции к новой фундаментальности, к поиску единых оснований или,
если угодно, новой «классичности», которая одновременно была бы
близка тому, что некогда отрицалось нетрадиционными подходами,
и включала в себя основные итоги развития на «неклассическом» этапе.
А теперь посмотрим повнимательнее на те следствия, которые выте-
кают из отказа от дихотомии «классическое — неклассическое» в пользу
«новой классики» для проблемы точного и неточного. Когда я говорила
о том, что проблема точного и неточного не может мыслиться как само-
стоятельная, то имела в виду необходимость ее исследования в рамках
определенной категориальной системы. Начну с того, что любая точность
и неточность предполагает момент соответствия и тем самым входит как
фрагмент в теорию истины. Даже когда речь идет о точности и неточ-
ности в практических операциях с теми или иными материальными пред-
метами (например, об отношении образца к ряду предметов в процессе
измерения), понятие точности будет спецификацией понятия соответст-
вия. В теоретико-познавательном смысле вопрос о точности — это вопрос
о мере соответствия образа мысли и образа действия предмету. Вопрос
о точности в познании встает всякий раз, когда момент соответствия
между предметом и знанием о нем налицо, а мера этой соотнесенности
(соответствие, совпадение, тождество — этот понятийный ряд фиксирует
усиление меры соотнесенности между предметом и знанием) остается
28
неясной. Проблема точности и неточности большей частью совпадает
с областью семантической теории истины. Так, уже в самом определе-
нии истины по Тарскому (Р истинно, если и только если Р) содержится
семантическое условие максимальной меры точности. Когда же мы обра-
щаемся к проблеме точного и неточного, имея в виду не только логи-
ческую определенность и формальные условия истины в статичных фор-
мах мысли, но принимаем во внимание и процесс развития самой реаль-
ности, мы должны учесть конкретность меры точности (неточности)
применительно к определенной стадии развития знаний о предмете,
с одной стороны, и самого предмета — с другой. Речь идет прежде всего
о том, что по отношению к одному моменту развития наши представле-
ния могут быть абсолютно точными, тогда как по отношению к другому
моменту эти же представления нередко становятся размытыми, прибли-
зительными, неточными.
Можно, по-видимому, говорить о существовании двоякого рода неточ-
ности: это неточность, связанная с недостатком нашего знания о пред-
мете, и неточность, связанная с необходимостью отображения в знании
несложившегося, неустойчивого, «размытого» предмета (особенно часто
мы сталкиваемся с подобного рода предметами в области гуманитарного
познания). Пожалуй, имеет смысл различать понятия неточности и при-
близительности, относя первое к ограниченности познавательных средств,
а второе — к понятиям, предельно точно отображающим подвижный, не-
сложившийся объект. Вряд ли можно настаивать именно на такой номи-
нации этих понятий, однако само их различие представляется бесспор-
ным. Очевидно, что описанное нами раздвоение понятия «неточность»
изоморфно соответствует раздвоению понятия «точность» на статическое
и динамическое, причем неточности как приблизительности соответствует
точность в динамическом смысле. Коль скоро понятие точности в фор-
мальном смысле к размытому предмету и его познанию неприменимо,
придется признать, что применительно к такому предмету точным может
стать неточное, приблизительное знание.
Вопрос о соотношении понятий точного и неточного приобретает
особый смысл применительно к данной стадии взаимодействия двух
главных форм знания — естественнонаучной и гуманитарной. Соответст-
венно со всей остротой встает и вопрос о мере единства человеческого
знания, о тех тенденциях к единству, которые можно видеть в прошлом
и настоящем или предполагать в будущем. В этой связи нужно, как мне
кажется, внимательнее отнестись к тому обстоятельству, что гуманитар-
ные и естественные науки — это продукты разных исторических эпох.
Гуманитарные науки как самостоятельная теоретическая область стали
развиваться позже естественных, но они проходят в своем развитии при-
мерно те же качественные стадии, которые уже прошло естествознание,
что позволяет более или менее корректно сопоставлять эти познаватель-
ные области. Дело, конечно, не в том, что в гуманитарных науках нет
специфики в сравнении с естественными, но в том, по-моему, что эта
специфичность не предполагает сущностно различной природы тех и
других.
Сопоставительное исследование механизмов развития знания в раз-
личных областях дает, кстати, и некоторые новые аргументы в пользу
единства знания. Эти аргументы связаны не только с использованием
некоторых общих формальных процедур, канонов построения знания,
с дрейфом методов из одной области в другую, но и с возникновением
целого слоя общей проблематики, сама возможность которой два-три
десятилетия назад казалась бы невероятной. Среди таких общих проблем
есть и столь фундаментальные, как понимание, рациональность, созна-
ние, язык. Хотя они анализируются, как правило, на примерах отдель-
ных познавательных областей, все яснее прорисовываются при этом и
общие подходы. Одной из общих областей исследования становится то,
29
что можно было бы назвать эвристикой человеческого духа: и гумани-
тарной, и естественнонаучной рефлексии свойственны ныне попытки про-
никнуть во внелогические ресурсы смысла, в изначально присутствую-
щую при складывании понятий той или иной предметной области тропи-
ку (сдвиги предметных смыслов по сходству предстают здесь как мета-
форика, а по смежности — как метонимика), постичь механизмы функ-
ционирования образных компонентов, участвующих в формировании по-
нятий любой познавательной сферы.
Очень важным аспектом соотношения точного и неточного, неспеци-
фичным относительно главных форм знания, является тот момент ана-
лиза практики, который связан с принятием решений. Проблема выбора
однозначного решения в ситуациях, которые не имеют однозначных ха-
рактеристик, зачастую заставляет представлять как точное то, что на
деле может быть лишь неточным, толкает к абсолютизации наличного
знания. Выявление меры точности при всех этих «спрямлениях» и огруб-
лениях становится концептуально и практически насущной задачей, тре-
бующей анализа подобных ситуаций в теоретическом, методологическом,
общефилософском плане.
В. Г. КУЗНЕЦОВ (кандидат философских наук, Московский государ-
ственный университет им. М. В. Ломоносова).
Я попытаюсь обосновать тезис о том, что точность теории есть сте-
пень адекватности отражения ею предметной области. Точность научного
знания в такой постановке вопроса сводится к точности теории, что,
в свою очередь, позволяет говорить о дихотомии точных и неточных
наук как о неправильно сформулированной проблеме.
Формой существования научного знания является теория. Любая тео-
рия базируется на определенной для данной теории системе основопола-
гающих принципов, которые могут быть конкретно-теоретическими
(определяют специфику исследования предметной области), логическими
(определяют логические основания теории), философско-методологиче-
скими и философско-мировоззренческими (определяют взаимодействие
философии и науки и служат для построения или изменения картины
мира). Важно, что теория не произвольное образование, а некоторая по-
знавательная система, опирающаяся на то или иное основание. Это
основание представляет собой систему основополагающих принципов.
Существуют и другие его понимания: собственные, семиотические и фи-
лософские основания теории абстракции и идеализации, на которые опи-
рается теория; абстракции и принцип интервальности, ограничивающий
область применимости абстракций. Особенно важно введение этих поня-
тий при решении проблемы истинности теорий и их соотношения в про-
цессе развития. Точность отображения теорией предметной области тоже
не является абсолютным количественным показателем, а зависит от гно-
сеологических предпосылок и, следовательно, определяется выделенной
(абстрагированной) предметной областью и наличными методами ее ис-
следования. Иными словами, точность теории является конкретным поня-
тием. Конкретность ее зависит от абстракций и идеализаций, принимае-
мых в качестве оснований теории. С одной стороны, наличие разных
гносеологических предпосылок у разных теорий не позволяет говорить об
абсолютной точности, или точности вообще, как о свойстве целого клас-
са научных теорий, и, с другой — гносеологические предпосылки теории
позволяют конкретизировать понятие точности теории.
Из сказанного следует, что любая теория имеет собственные крите-
рии точности. Поэтому наук «неточных» с этой точки зрения быть не
может. «Дихотомия» точных и неточных наук (в другой терминоло-
гии — наук о природе и наук о духе, науки и метафизики) является не-
правильно сформулированной проблемой, которая не имеет реального
научного содержания и может иметь лишь исторический интерес.
30
А. В. БРУШЛИНСКИЙ (доктор психологических наук, Институт
психологии АН СССР).
Проблемы диалектики точного и неточного в современном науч-
ном познании особенно актуальны для психологической науки. Психоло-
гия находится как бы посредине между естествознанием (большей
частью относящимся обычно к числу так называемых точных наук)
и социально-гуманитарными, «неточными» дисциплинами, она является
одновременно и общественной, и естественной наукой, нарушая тради-
ционную дихотомию обоих этих комплексов дисциплин и своеобразно
совмещая в себе точное и неточное. Столь специфическое положение
психологии (человека) закономерно приводит к тому, что взаимосвязь и
различие точного и неточного в ней становятся предельно сложными осо-
бенно в связи с противоречивыми общими тенденциями гуманизации
научно-технической революции и компьютеризации гуманитарных наук,
в связи с необходимостью противостоять сциентизму и технократическо-
му мышлению. Для сциентизма предметом любой науки может быть
лишь «точное».
Главный способ постановки и решения рассматриваемой проблемы,
очевидно, заключается прежде всего в том, чтобы выявить ее исходные
онтологические предпосылки и основания. На наш взгляд, к их числу
принадлежит, в частности, соотношение прерывного и непрерывного,
по-разному выступающее на различных уровнях бытия (физико-химиче-
ском, физиологическом, психическом и т. п.). Рассмотрим это соотноше-
ние на примере двух крайних типов объектов и их взаимосвязей.
Первый тип составляют онтологически (точнее, оптически) нераздель-
ные, но различные системы, их свойства и отношения. Так, в психике
человека природное и социальное — при всем их различии — неразрыв-
но взаимосвязаны: в ней нет ничего, что было бы только социальным
(но не природным) или только природным (но не социальным). В этом
выражается все еще недостаточно учитываемая органическая, недихото-
мическая, недизъюнктивная взаимосвязь природного и социального.
Второй, противоположный тип объектов, составляют технические си-
стемы и математические структуры, различные элементы которых изна-
чально четко отделены друг от друга внутри единого целого. Например,
электрическую цепь или любую другую техническую систему человек
может включить и выключить, т. е. она функционирует четко раздель-
ными, прерывными циклами. В отличие от техники психика функцио-
нирует абсолютно непрерывно (прежде всего на уровне бессознательно-
го) от рождения до смерти каждого индивида, и, значит, ее нельзя
включить или выключить подобно двигателю той или иной машины.
В этом смысле психическое объективно существует прежде всего как
живой непрерывный, не дизъюнктивный процесс, а техника и математи-
ческие структуры, напротив, являются дизъюнктивными. В частности,
любой компьютер с его основными «кирпичиками» — двоичными запоми-
нающими ячейками — по своему строению и функционированию тоже
является дизъюнктивным, как и вся информация, которая в нем коди-
руется и преобразуется. Вообще все математические операции (дизъюнк-
ция, конъюнкция и т. д.) и их последовательности (алгоритмы) дизъюнк-
тивны.
Поскольку я попытаюсь дальше показать, что именно дизъюнктив-
ные (прерывные в широком смысле слова) системы представляют собой
один из онтологических источников так называемых точных наук, а не-
дизъюнктивные системы являются таковым для «неточных» наук, то
вначале необходимо более подробно раскрыть различие и общность
между обеими этими системами (особенно по отношению к проблеме
непрерывности).
Математическое понятие непрерывности (например, в математиче-
ском анализе) принципиально отличается от психологического понятия
31
непрерывности: первое дизъюнктивно, второе не дизъюнктивно. Более
того, для Г. Кантора — создателя теории множеств, т. е. основы совре-
менной математики, главным было понять непрерывное как род диск-
ретного, составить сплошное из точек. Тем самым дискретное сводится
к точечному, к множеству точек. В итоге математика и вырабатывает
аппараты для более совершенного овладения природной непрерывностью,
бесконечностью, неопределенностью посредством дискретного, конечного,
определенного. Отсюда идет широко распространенный в математике,
математической логике, кибернетике, информатике, в ряде естественных
наук и т. д. дискретностный редукционизм (сведение непрерывного к
прерывному, к дизъюнктивному, в конечном счете к точечному).
Отождествление непрерывного с прерывным и в конечном итоге с
точечным издавна и до сих пор представляет собой очень мощную тен-
денцию в развитии всех так называемых точных наук. Их точность
связана прежде всего с дискретным, дизъюнктивным. Более того, есть
основания полагать, что важнейшим источником точности в научном
познании является именно понятие точки (независимо от того, насколь-
ко этимологически близки друг другу оба этих слова). Со времен Эвкли-
да и по сей день под точкой понимается «то, что не имеет частей». На-
пример, идея морфизмов, и в частности принцип изоморфизма (одно-
однозначного соответствия между элементами-точками двух множеств),
весьма отчетливо выражает понимание точного как дискретного и то-
чечного.
Ясно, что математизация и компьютеризация различных наук и пре-
вращение их в «точные» дисциплины осуществляются наиболее успешно
прежде всего в меру выявления и тщательного анализа дискретных,
дизъюнктивных, точечных аспектов соответствующих предметов иссле-
дования. Так, в отношении психологической науки хорошо известно,
что ее математизация проводится довольно плодотворно преимуществен-
но в области психофизики, инженерной психологии, психофизиологии
и т. д. Однако достигнутые в данной области успехи еще недостаточны
для углубленного изучения психического как недизъюнктивного процес-
са (в его вышеуказанном понимании).
Эта специфическая непрерывность (недизъюнктивность) представля-
ет собой одно из онтологических оснований так называемых неточных
наук, с гораздо большим трудом поддающихся математизации и компью-
теризации. Примером может служить исследование мыслительной дея-
тельности силами разных, но взаимосвязанных наук (в частности, пси-
хологией и информатикой, изучающими соответственно различные сто-
роны действительности — недизъюнктивную и дизъюнктивную). Так,
психология раскрывает в мышлении прежде всего процессуальный, не-
дизъюнктивный аспект в неразрывном единстве с личностным аспектом,
а информатика исследует в том же мышлении его дизъюнктивную сто-
рону (информация, формально-логические операции, алгоритмы и т. д.).
В непрерывном (недизъюнктивном) процессе мышления образуются
интеллектуальные операции (в смысле Ж. Пиаже и др.) и умственные
действия (в смысле П. Я. Гальперина и др.), которые, с нашей точки
зрения, являются прерывными, поскольку в них не содержится доста-
точных, исчерпывающих указаний на конкретные условия их формиро-
вания и применения. Не операции порождают мышление, а мышление
как процесс, направляемый человеком в ходе его деятельности, порож-
дает операции, которые, будучи вторичными и производными по отно-
шению к процессу, затем в него включаются в качестве его необходи-
мых форм и средств дальнейшего протекания. (Большинство психологов
ограничивается изучением не процессуального, а лишь операционально-
го и сравнительно легко операционализируемого аспекта мышления.)
Мышление как недизъюнктивный процесс всегда непрерывно форми-
руется и развивается по ходу постоянно изменяющегося взаимодействия
32
человека с миром (деятельности, общения и т. д.), никогда не становясь
полностью завершенным. Поэтому такой процесс всегда обгоняет любую
его формализацию, операционализацию, алгоритмизацию, компьютери-
зацию, бесспорно, необходимые, полезные и способствующие дальнейше-
му развитию субъекта и его познавательной деятельности. Мышление
представляет собой органическое единство непрерывного (процесса) и
прерывного (продуктов этого процесса, операций и т. д.), единство
недизъюнктивного и дизъюнктивного. Ясно, что именно последнее ста-
новится прямым и непосредственным объектом компьютеризации.
Психология и информатика могут и должны плодотворно сотрудни-
чать друг с другом прежде всего в изучении мышления, поскольку они
исследуют вышеуказанные разные, но и взаимосвязанные его стороны.
Обе эти стороны одинаково существенны и не должны подменять или
подавлять одна другую. Тем не менее многие специалисты в области
математики, техники, информатики и т. д. недооценивают или даже иг-
норируют, а то и вовсе отрицают процессуальную, недизъюнктивную
сторону мышления, рассматривая ее как слишком «неточную». Необхо-
димо устранить этот недостаток и обеспечить все более творческое со-
трудничество между психологией и другими науками. Такое сотрудни-
чество — одно из условий диалектического единства точного и неточного
как внутри самой психологической науки, так и в ее крепнущих кон-
тактах с другими дисциплинами.
М. С. РОГОВИН (доктор психологических наук, Ярославский госу-
дарственный университет).
Говоря о проблеме точности, следует сразу же подчеркнуть, что об-
ласть изучения психических процессов, пожалуй, в наибольшей степени
сопротивляется введению таких общенаучных понятий, каким является
понятие «точность». Таким образом, вклад психологии в эту проблему
оказывается весьма своеобразным. Но прежде чем раскрыть его содер-
жание, целесообразно остановиться на двух уточнениях дефинитивного
порядка как в отношении самой «точности», так и ближайшего к ней
понятия правильности.
Аналогично понятию точности, понятию правильности трудно дать
научное определение, хотя мы активно пользуемся им в повседневной
деятельности. Подобно другим понятиям донаучного опыта, оно приме-
няется до того момента, пока особые обстоятельства не побуждают к
выработке более строгой дифиниции. Всем ясно, что цель любого на-
учного исследования — получить адекватную (правильную) информацию
об объекте, и поэтому считается, что правильность — это согласованность
полученных данных (наблюдения, измерения) с самим изучаемым содер-
жанием. Ясно, что это не определение в строгом смысле слова. Факти-
чески под «правильностью» мы можем подразумевать лишь одно — соот-
ветствие результатов некоторого исследования результатам исследова-
ний, осуществленных ранее (ретроспективная оценка данных) либо,
что более проблематично, предполагаемым результатам будущих иссле-
дований (прогностическая оценка данных). Несмотря на нестрогость
определения правильности, им продолжают пользоваться и, более того,
отсюда ведут и последующий анализ понятия точности. Указывают
(и это справедливо), что точность есть необходимое, но вовсе не доста-
точное условие получения правильных данных. Возможны точные, но
неправильные по существу исследования. Не каждый точный результат
правилен, но правильность увеличивается вместе с точностью. Вариант
точного, но неправильного исследования, безусловно, будет вводить в
заблуждение, поскольку точность — априорно положительное качество —
в этом случае будет лишь создавать иллюзию глубины и научности.
Дело, однако, не столько в возможно ложном впечатлении от резуль-
татов отдельных исследований, сколько в том, что нередко некоторые
33
данные при их получении воспринимаются как вполне адекватные и в
плане правильности и в плане точности, но впоследствии благодаря раз-
витию методологии исследования они могут быть поставлены под сомне-
ние. При этом «правильность» в большей мере, чем «точность», зависит
от соответствия всей процедуры исследования требованиям методологии
и от интерпретации полученных данных. Поэтому со временем может
измениться и оценка соотношения роли правильности и точности в ре-
зультатах. Ограничимся одним примером. Современный прием фактор-
ного планирования позволил Б. Д. Ундервуду пересмотреть считавшие-
ся классическими данные Г. Эббингаусса о процессе забывания и пока-
зать, что, помимо установленного Эббингауссом временного фактора как
обусловливающего забывание независимой переменной, действует еще и
другая независимая переменная, а именно — число предварительно вы-
ученных структурных единиц задания5. Ясно, что нарушение методоло-
гической правильности повлияло на результаты исследования в значи-
тельно большей мере, чем возможные погрешности в точности, вполне
объяснимые несовершенством технического оснащения в то время, когда
Эббингаусс проводил свое исследование (последняя четверть XIX в.).
Обращаясь непосредственно к тому, что может дать психология в
плане анализа существа понятия точности, отмечу прежде всего, что в
целом ряде известных в истории психологии учений имплицитно содер-
жалось понятие точности. Это свойственно совершенно не связанной с
экспериментальными исследованиями умозрительной системе И. Ф. Гер-
барта, классической психофизике Т. Фехнера (уже базирующейся на
эксперименте), статистическим методам, вводившимся в психологию,
и, наконец, использованию в целях психологического исследования
теории информации. Даже такой беглый экскурс в историю развития
психологической теории показывает, что на разных ее этапах понимание
точности было различным. Если точность для Гербарта — понятие в
прямом смысле имплицитное (точность обеспечивается самим фактом
использования математического аппарата для анализа психологических
закономерностей динамики представлений), то точность у Фехнера, по
существу, не отличается от того, что понимают под этим представители
технических наук.
Введение в психологию статистических критериев влечет за собой
иное понимание точности. Расширяя те исходные положения, на кото-
рых основывается этот исследовательский прием, можно сказать, что
точность здесь — близость к тому критерию, который исследователь сам
себе заранее поставит. Если полученные данные близки к этому крите-
рию, их можно считать точными. Такая дефиниция в какой-то мере
обобщает предыдущее определение, но зато здесь вполне уместен упрек
в субъективизме. Еще важнее, что в психологии немало проблем, для
которых как первое, так и второе понимания точности не являются
адекватными: таковы проблемы точности диагноза, точности характеро-
логических определений и другие аналогичные проблемы.
Думается, что для психологического исследования следует принять
более общее определение точности. Речь идет о трактовке точности как
степени совпадения данных, получаемых с помощью различных методов.
Такое определение оказывается уже адекватным для ряда тех случаев,
для которых непригодны определения типа фиксирующих в качестве
существенного признака точности отсутствие тенденциозности в измере-
ниях или использование предустановленных критериев. Такого рода по-
нимание точности годится, например, для раскрытия содержания поня-
тий «точность диагноза» или «точность в определении индивидуальных
особенностей». Понимание точности как степени совпадения данных,
5 См.: Underwood В. J. Interference and Forgetting.—«Psychological Review»,
1957, v. 64, p. 49-60.
34
получаемых различными методами, обусловлено самой природой выде-
ляемых в психологическом исследовании объектов, не допускающих их
распределения по каким-то одним шкалам. Такое понимание возникает
в ходе эволюции характера самого психологического исследования.
Я полагаю, что переход от более узкого понимания точности к более
широкому и обобщенному не может не повлечь за собой необходимость
пересмотра и некоторых исходных предпосылок. Одновременно он по-
зволяет выявить собственную позицию психологии в анализе проблемы
точности. Данные психологии говорят о том, что исходное понятие точ-
ности вовсе не однородно или однозначно, как можно было бы предпо-
ложить, основываясь лишь на донаучном его использовании или даже
на удовлетворяющем технические науки представлении о нетенденциоз-
ности измерений. Признание внутренней гетерономности понятия точно-
сти вовсе не противоречит тому факту, что различные ипостаси точности
вполне могут дополнять друг друга, тем более что каждая из них более
или менее жестко привязана к определенной проблематике или же к
определенному кругу методических приемов исследования.
Что же касается выявления собственно психологической позиции в
анализе проблемы точности в ее широком, гносеологическом аспекте, то,
по моему мнению, эта позиция может быть сформулирована следующим
образом. Указанные переходы от менее обобщенных определений точно-
сти к более обобщенным есть в то же время показатель динамики и дру-
гого рода: содержание понятия «точность» смещается с оценки резуль-
тата к оценке собственно метода. Такого рода сдвиг имеет, как я
полагаю, принципиальный характер. Точность результата будет в зна-
чительной мере гарантированной, если точен метод сам по себе. Послед-
нее утверждение могло бы прозвучать как банальность, если бы не та
безусловно имеющая место в современной науке смена понятий, которую
повлек за собой сдвиг акцента с результата на метод.
Л. А. РАДЗИХОВСКИЙ (кандидат психологических наук, Научно-
исследовательский институт общих проблем педагогики АПН СССР).
Ни одно понятие в психологии мы сегодня не можем зафиксировать
абсолютно точно. Более того, мы и в принципе никогда не сможем одно-
значно зафиксировать основные понятия психологической теории.
И еще — мы не только не можем точно зафиксировать' психологическое
понятие, но не можем даже точно определить меру неточности наших
определений. Вот здесь, как мне кажется, мы уже подходим к чему-то
специфичному для психологии. Как известно, не только в физике есть
принципиальный предел точности измерений, но даже в арифметике
нельзя построить абсолютно полную формализованную систему. Что
уж говорить о других науках! Но зато можно точно зафиксировать в
физике меру принципиально неустранимой неточности измерения,
в арифметике — те формулы, которые и недоказуемы и неопровергаемы,
точно определить размер того, что Гёдель называл «неформализуемым
остатком». Вот этой возможности в психологии и нет.
Иначе говоря, в «точных» науках можно точно, строго определить
то, чего мы не знаем (а иногда и доказать, что мы это не сможем
узнать в принципе). В психологии мы не можем точно сказать, чего
именно не знаем, что именно мы не можем точно, однозначно опреде-
лить и т. д. Такова специфика предмета психологии — человеческих
субъективных переживаний. Далее, то же самое распространяется и на
иные гуманитарные науки в той мере, в которой они психологизирова-
ны (история, литературоведение и т. д.), т. е. в той мере, в которой они
прибегают к понятию субъективных переживаний для объяснения своих
феноменов. Язык науки настолько точен, сколько в нем математики,
и настолько неточен, сколько в нем психологии.
35
•Вместе с тем для психологии в принципе нет предела точности во
втором смысле. Психолог может сколь угодно точно и полно, с точки
зрения интуитивного понимания, содержательно описать исследуемые
им феномены.
Фундаментальная особенность психологического описания состоит
в том, что когда мы его начинаем относительно любого элемента психи-
ки, то в него неизбежно включаются и описания других элементов, по
нашему предположению, находящихся «вне» данного элемента (напри-
мер, описывая некую мысль как она реально существует в сознании,
мы, в отличие от описания соответствующего этой мысли логического
утверждения, обязательно включим в описание данной мысли и другие
мысли, эмоции, воспоминания и т. д.). Иначе говоря, «отдельный от
других» элемент психики, сознания не может существовать реально.
Его даже условно нельзя представить как отдельный от других и про-
сто-напросто невозможно описать отдельно от других. Стоит заглянуть
«в глубь» любого «отдельного элемента» — и мы обнаружим там и все
остальные элементы, находящиеся, казалось бы, «за границей» данного
элемента.
Сказанное можно проиллюстрировать на примере так называемого
«ассоциативного эксперимента», когда человек, исходя из любого слова,
любого элемента сознания, так сказать, «изнутри» его, извлекает и все
другие элементы, в принципе все содержание сознания. Для объяснения
этого явления и используют слово «ассоциация». Но назвать не значит
объяснить. Можно сказать, что элементы сознания связаны «ассоциа-
тивной связью», можно сказать иначе — суть дела не изменится. Со-
знание устроено так, что оно не только не есть конгломерат или меха-
ническая система, но его нельзя считать даже органической системой.
Все элементы сознания связаны более тесной связью, чем элементы лю-
бой из известных нам органических систем. Сознание включает, очевид-
но, разнородные образования, но эти образования не могут существовать
друг без друга, не могут даже быть описаны безотносительно друг к
другу, они взаимопроникают друг в друга «до дна», оставаясь при этом
разными! (Можно сказать, что именно в этом — в постоянном взаимо-
проникновении всех частей, всего сознания в каждую его часть — и со-
стоит принципиальное отличие человеческой памяти от памяти машин-
ной.)
Таким образом, «части» сознания не имеют границ, вернее, эти «гра-
ницы», которые мы интуитивно чувствуем, не могут быть описаны на
дискретно-логическом языке, с какой-нибудь фиксированной мерой точ-
ности. Сознание, иными словами, «несжимаемо» до какой-то части,
«меньшей», чем все сознание данного человека. Именно так я понимаю
различие между науками об индивидуальном и нерасчленимом (то есть
о человеческой психике, сознании в тех или иных его формах) и об
универсальном, расчленимом, сравнимом.
Ориентируясь на принятые в естествознании методы и критерии точ-
ности, психологи, «несмотря ни на что», стремились в подавляющем
большинстве случаев описывать психику, сознание так, «как если бы»
они были действительно расчленимы, дискретны, выделять соответствую-
щие структуры, элементы и т. д. Однако предмет мстит за себя двояким
образом.
Во-первых, точность описания таких структур и элементов все равно
крайне мала. Крайне мала также и вероятность прогнозов, которые де-
лаются на основании подобных описаний.
Во-вторых, после того, как нам все же удалось бы описать эти струк-
туры, встает вопрос: а что, собственно, мы описали, т. е. каков реаль-
ный психологический смысл нашего описания, как соотнести его с не-
посредственно переживаемыми человеком психическими процессами?
И здесь, чем ближе мы стараемся подойти к непосредственно данной
36
психологической реальности (а ведь только для ее описания и сущест-
вует психология!), тем менее точными (в логико-математическом смыс-
ле) становятся наши описания. Мы шаг за шагом проделываем путь,
прямо обратный тому, который совершали на первом этапе, когда стре-
мились выделять «структуры».
Так обстоит дело во всей психологии. Однако после того, как были
созданы ЭВМ, психологи задумались: что, какую реальность они опи-
сывают и изучают, выделяя свои структуры? Стало очевидно, что психо-
логи, подобно герою Мольера, всегда говорили прозой, не подозревая об
этом: еще задолго до создания ЭВМ они пытались описать, как человек
различал бы сигналы, если бы он был неким автоматом для их распо-
знавания; как могла бы быть устроена его память, если бы он был
устройством для хранения информации; как могло бы быть устроено его
мышление, если бы он был неким логическим автоматом, и т. д. Разни-
ца же между описаниями, создаваемыми реальным человеком и ЭВМ,
очень проста. В первом случае мы вынуждены рассматривать, как чело-
век переживает, субъективно ощущает свои психические процессы. Ведь
переживания — это единственное реальное «пространство» существова-
ния психики, сознания. Во втором случае мы можем игнорировать пере-
живания и описывать «чистые структуры» психических процессов, опи-
сывать их на логическом языке. Условно говоря, здесь имеет место
тройной изоморфизм: 1) «чистые структуры» психических процессов;
2) они же, «переведенные» в слова и знаки логико-математического
языка, созданного человеком; 3) структуры логико-математического
языка, воплощенные «в металле», т. е. в логических машинах.
Понятно, что здесь возможны вполне осмысленные исследования,
создание моделей и т. д. Следует только помнить, что это не модели
реальной человеческой психики, а скорее модели ЭВМ-образной психи-
ки, хотя такие модели могут и не иметь аналогов ни в одной из ныне
действующих ЭВМ. Речь идет не о наличии реальных аналогов, а о
принципе, о языке описания: описанная на логико-математическом
языке психика автоматически, самим актом этого описания редуцирует-
ся к логико-машинной «психике»; реальная ткань переживания не «схва-
тывается» этим языком. Я не хочу сказать, что в реальной психике
этим описаниям ничто не соответствует. Какое-то соответствие есть —
ведь и логико-математический язык «придумал» человек, и пусть с ма-
лой вероятностью, но все же не совсем случайно психологи могут на
основе моделей предсказывать феномены, относящиеся к реальному че-
ловеческому поведению. Но все же это, разумеется, очень грубая редук-
ция психики.
Таким образом, между двумя «точностями» в психологии существуют
антагонистические отношения. Математическая точность, строгость есть
точность «вытравливания» психологического содержания. Своего же язы-
ка, отличного и от обычного житейского и от «научно-строгого» языка,
адекватного своему предмету, психологическая наука так пока и не вы-
работала.
С. Д. СМИРНОВ (кандидат психологических наук, Московский госу-
дарственный университет им. М. В. Ломоносова).
Я хочу активно поддержать тех, кто возражал против оценки «не-
точного» знания как второсортного, неполноценного, с которым прихо-
дится мириться «не от хорошей жизни» и которое, где возможно, следу-
ет изживать — хотя это и трудно из-за сложности объектов гуманитар-
ных и общественных наук. Нельзя согласиться и с лишением такого зна-
ния статуса «научного». Правда, сами термины «точное» и «неточное»
несут в себе определенный оценочный компонент. Это осевшая на тер-
минах «пыль истории», которую совсем не обязательно стирать и заме-
нять сложившиеся понятия новыми. Но необходимо переосмыслить тер-
37
мин «неточное знание» с тем, чтобы задать его содержание не через
указание на то, чего якобы в нем нет (точности), а через раскрытие его
позитивных аспектов. Это тем более правомерно, что и термин «точное
знание» себя не оправдывает. Очевидно, что в математике не меньше
неточного, чем, например, в психологии, только эта неточность локали-
зована иначе.
Точность так называемого точного знания оплачивается высокой
ценой резко возрастающих требований к условиям его применения.
Знания об этих условиях отнюдь не всегда бывают полны и достоверны
и, как правило, имеют иную природу. Таблицы умножения или сложе-
ния безусловно справедливы лишь при абсолютной одинаковости объек-
тов, с которыми эти операции производятся, а формула для подсчета
площади треугольника дает точное знание лишь о площади идеального
треугольника, т. е. только в абстракции существующей геометрической
фигуры. Неполнота и неточность знания условий повышают недостовер-
ность получаемых знаний и их неточность.
Иными словами, при попытке дать точное знание об очень сложном
объекте мы получим массу кусков абсолютно точного знания, к каждо-
му из которых будет присовокуплено столько оговорок об условиях
применения этого знания, что использовать его будет невозможно, ведь
потребуется бесконечно большое время для выяснения наличия или от-
сутствия этих условий. Реально это противоречие решается путем на-
хождения приемлемого компромисса, а степень оптимальной точности
определяется характером познавательной задачи, сложностью объекта,
запросами практики.
Итак, первая причина недопустимости идеализации, возведения в
абсолют «точного» знания — это ограниченность условий его примене-
ния, возрастающая пропорционально его точности. Еще весомее вторая
причина, заключающаяся в принципиальной невозможности знать все
эти условия, что с особой ясностью выступает, когда мы переходим к
изучению человека или общества. Ведь человек, общество, благодаря
своей деятельностной сущности, обладают порождающей способностью,
они постоянно преобразуют условия своего существования как внешние,
так и тем более внутренние по отношению к самому человеку. Таким
образом, для изучения человека пригодно лишь такое знание, которое
индифферентно по отношению ко многим условиям, т. е. знание принци-
пиально иного типа.
Третий момент, или причина, того, почему знание, которое по тра-
диции называется точным, не может абсолютизироваться, — это отсутст-
вие необходимости в уточнении (и даже вредность такого уточнения)
для решения ряда задач в нашей деятельности. Психология может здесь
дать богатый материал на примере так называемых практик психодиаг-
ностики, психотерапии, стимулирования творческого мышления и др.
Никакое объективированное научное знание не существует без его
индивидуальных носителей. Но человек не может усвоить какое-либо
точное знание, не «посадив» его на фундамент знания нерефлексиро-
ванного. Точное рефлексированное знание может существовать только в
рамках знания нерефлексированного. Интуитивное, смутное, аффектив-
ное знание должно стать предметом более пристального изучения в пси-
хологии.
Р. М. ФРУМКИНА (доктор филологических наук, Институт языко-
знания АН СССР).
Начну с примера. Полагаю, что все здесь присутствующие знают,
какую роль в истории психологии сыграла так называемая гештальтпси-
хология. Именно в трудах ее представителей мы находим созвучное нам
устремление к системному подходу, к анализу психической феноменоло-
гии. Уверена также, что все знают, что такое гештальт. Однако этот
38
термин не имеет никакой удовлетворительной дефиниции — даже если к
строгости самой дефиниции предъявить самые мягкие требования. Одно-
временно можно видеть весомое единство мнений при обсуждении того,
что не является гештальтом. Как же совмещается функционирование
науки со столь размытыми представлениями о ее центральных поняти-
ях? Наука ли это? И что же это за «точность»? Действительно, чтобы
такой якобы размытый термин, как «гештальт», функционировал, нужна
не точность или строгость в том плане, как она понимается в естествен-
ных науках, а общность интуиций, позволяющая ученым транслировать
свои мнения и результаты научному сообществу.
Это одно из отличий «точности» в психологии от «точности» в нау-
ках естественного цикла. И если мы задумаемся, то окажется, что по-
нятий, подобных понятию «гештальт», много. Развитие таких наук, как
лингвистика и психология, и их взаимодействие с точными науками,
в особенности в эпоху кибернетического «бума» конца 50-х — середины
60-х годов, показало, на мой взгляд, что не надо пытаться «устроить»
лингвистику как математику, а психологию — как физику.
Я уверена, что понятие «точность» и в психологии, и в лингвистике
имеет принципиально иное наполнение, нежели в математике и науках
естественного цикла. Аксиоматический подход в лингвистике сам по
себе результатов не дал; результативны были скорее те конфликты, ко-
торые возникли при попытке его применения: открылись иные пути.
А главное, углубилась рефлексия о предмете и способах получения зна-
ния о нем. Представляется, что в психологии плодотворен тот же путь
(в главных чертах, разумеется, а не в точности). Именно: мы сделаем
психологию более точной не путем увеличения точности наших экспери-
ментов, хотя и с этим у нас не все хорошо. Но какой прок в том, что
результаты анализируются самоновейшими методами, если в основу
эксперимента положена совершенно невнятная концепция? Подчеркиваю:
не неверная, а невнятная. Огромное число психологических работ не
поддается разумному анализу и обсуждению за пределами узкого круга
лиц, которым, допустим, за годы совместных усилий удалось наработать
поле общих интуиций. Но ведь если, во-первых, уметь четко отделять
то, что является содержанием поля интуиций, от того, чему может
быть дано хотя бы операциональное определение, а, с другой стороны,
показать, что и интуитивная трактовка в каких-то важных точках у раз-
ных авторов также расходится,—разве это не означает получения более
точного знания?
Я считаю принципиально важным углубление методологической реф-
лексии о предмете таких наук, как психология. Только таким путем мы
можем честно определить границы нашего незнания. Это мне кажется
еще более существенным, нежели указать, что о некоторых вещах мы
все-таки знаем что-то более точно. Приведу пример. Все помнят и про-
должают ссылаться на знаменитую статью Дж. Миллера «Магическое
число 7±2»6. При постановке экспериментов, которые базируются на
предложенной в статье концепции «склеивания» (chunking), централь-
ной проблемой оказываются законы склеивания исходных единиц в
воспринимаемые (запоминаемые) единицы, т. е. именно в те, которых
может быть не более, чем 7±2. В более крупные блоки, согласно Милле-
ру, человек умеет объединять все, в чем он усмотрит закономерность,
обеспечивающую склеивание. Так вот, Гималаи работ посвящены числу
блоков, и лишь единичные работы — поискам принципов, законов орга-
низации самих блоков. Но ведь очевидно, что если эти принципы — лю-
бые, то и самой концепции грош цена. В конце концов исходная мысль
о том, что целостных блоков может быть ровно столько-то, забылась;
осталось представление об ограниченности оперативной памяти. Не уве-
6 См. «Psychological Review», 1956, v. 63.
39
ряйте меня, будто точно известно, что такое оперативная память. Я го-
това показать, что если внимательно читать тексты крупных моногра-
фий, то определений оперативной памяти будет столько же, сколько
школ в психологии. А теперь пусть крупный психолог признается — осо-
бенно, если он, несмотря на свой статус, работает «руками» — в незна-
нии (в точности}), что такое оперативная память.
Я бы на этот вопрос ответила примерно так: если признаться, что
сама «точность» у нас, у психологов, специфическая, то в конечном
счете все знают, что это за феномен. А вот до дефиниции наша наука
не «доросла» — ибо что такое вообще память? А ведь все в данном слу-
чае понимают, о чем идет речь. Действительно понимают, это не само-
обольщение. Так давайте двигаться дальше в направлении углубления
этого понимания в бахтинском его смысле как «глубины проникнове-
ния»!
Интересный аспект различий в трактовке «точное — неточное» обна-
руживается в диалогах с теми математиками, биологами и физиками,
которые заняты гносеологическими проблемами в своих областях. Мои
собеседники часто уверены, что у нас с ними «примерно одинаковые
трудности», и в подтверждение этого ссылаются либо на теорему Гёде-
ля о неполноте, либо на принцип неопределенности, либо на дискуссии
об основаниях математики и т. д. Но ведь отсутствие определения того,
что такое «живое», не мешает исследованиям, например, в области окис-
лительного фосфорилирования — они как бы находятся на другом «эта-
же» постройки. Известно высказывание Маркса: «В отличие от других
архитекторов, наука не только рисует воздушные замки, но и возводит
отдельные жилые этажи здания, прежде чем заложить его фунда-
мент» 7. Чтобы почувствовать насущную необходимость в фундаменте,
надо прочно поселиться в жилых этажах! Я бы еще добавила, что при
этом желательно смотреть как вверх, так и вниз, знать, на каком эта-
же ты находишься и кто расположился на соседних. Математик всегда
знает, что, доказывая конкретную теорему, допустим, из области теории
вероятностей, он должен следовать вполне определенным правилам сво-
ей науки, не размышляя о теореме Гёделя. Механик, работающий с так
называемым идеально твердым телом, не страдает от отсутствия единой
теории элементарных частиц. Из сказанного выше, как мне кажется,
ясно, что проблема фундамента, и прежде всего гносеологического ана-
лиза отношений между «этажами» во всей сложности их переплетений,
стоит особенно остро именно в науках о человеке.
А. А. ГУРШТЕЙН (доктор физико-математических наук, Институт
истории естествознания и техники АН СССР).
Исторический опыт науки свидетельствует о том, что вера во всемо-
гущество математизации, крепнувшая в ходе общенаучной революции
XVI—XVII вв. и живучая поныне, не должна быть безграничной.
В IX в. выдающийся арабский астроном Сабит ибн Корра разрабо-
тал так называемую теорию трепидации. Он утверждал, что ось мира
(параллельная оси вращения Земли) в своем прецессионном движении
не ометает, как утверждал Птолемей, поверхность конуса, а дрожит,
колеблется около среднего положения. Эта совершенно нелепая с со-
временной точки зрения теория была в математическом отношении пре-
красно разработана и опиралась на наблюдения. Беда состояла лишь в
том, что Сабит ибн Корра использовал для сравнения со своими данны-
ми старые наблюдения, отягощенные гораздо более значительными по-
грешностями.
Еще более драматическим примером служит геоцентрическая доктри-
на Птолемея. Она опиралась на огромный фактический материал и была
’ Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 13,.с. 43.
40
первой в истории естествознания строго математизированной, количест-
венной научной теорией, имеющей огромную прогностическую ценность.
На протяжении более чем тысячелетия она служила, можно сказать,
недосягаемым образцом для всего естествознания. И тем не менее она
оказалась в корне порочной.
Наука — древний феномен, и на различных исторических этапах —
как в отдельных научных дисциплинах, так и в науке в целом — преоб-
ладали то количественные, то качественные методы. Использование
качественных методов понижает прогностическую ценность научного
знания и должно быть рано или поздно замещено количественными ме-
тодами. На этом последующем этапе, как образно говорят астрономы,
имеет значение получение каждого нового десятичного знака после за-
пятой. В свою очередь, прогресс количественных методов рано или
поздно ведет к обеднению содержательной ценности научного знания.
Становится ясным, что новые знаки после запятой уже не решают дела
и прорыв на качественно новые уровни знаний требует принципиально
новых установок. Как правило, он совершается путем мучительной выра-
ботки нового понятийного аппарата и использования качественных мето-
дов. Таким образом, преобладание качественных или количественных ме-
тодов является исторически обусловленным процессом. И предложенная
на обсуждение «круглого стола» тема, на мой взгляд, должна решаться
не как противопоставление, а как диалектика качественных и количест-
венных методов в их историческом взаимодействии.
Под научной точностью в этом случае следует понимать отнюдь не
математическую точность, не знаки после запятой, а адекватное отно-
шение полученного научного результата к уровню науки своего време-
ни. И, думается, ученого надлежит оценивать не по его собственным
меркам, а по адекватности к уровню коллективной деятельности совре-
менного ему научного сообщества.
От редакции. Состоявшееся обсуждение показало, что вопрос о точном и не-
точном становится одним из ключевых и для социальной оценки науки, и для ее
рефлексивной самоцели, и для понимания научного и вненаучного. В стратегиче-
ской перспективе он видится как вопрос о судьбах самой науки. В конечном счете
точность и неточность имеют отношение ко всем сферам человеческой деятельно-
сти. Проблема точного и неточного оказалась чрезвычайно актуальной не только в
философских исследованиях. В гуманитарных науках она возникла в связи с их
формализацией и математизацией. Казалось бы, математика должна служить им
образцом предельно точного знания. Но в XX в. стало ясно, что, постоянно разви-
ваясь, откликаясь на запросы науки и практики, математика столкнулась с реше-
нием большого класса задач, в которых весьма велика степень неточности, и это
поставило проблему в новом свете. Аналогичным образом дело обстоит в логике
и языкознании. Современная психология тоже столкнулась с проблемой точности.
Область изучения психических процессов в наибольшей степени стремится и вме-
сте с тем упорно сопротивляется использованию применительно к ней понятия
«точность». Поэтому психология, может быть, как ни одна другая наука дает бога-
тейший материал для рефлексии по данному вопросу.
Участники дискуссии склонялись к противопоставлению двух пониманий точ-
ности, которые можно было бы определить как формальное и содержательное.
В первом случае точность трактуется как логическая и математическая строгость
теории или эмпирического описания объекта. Во втором точность предстает как со-
держательная полнота описания. В ходе «круглого стола» было показано, что в
каждой частной науке и в философии существуют глубокие диалектические отно-
шения между этими двумя видами точности, плодотворно влияющие на разверты-
вание разнообразных познавательных процессов.
Последнее с методологической точки зрения представляется особенно примеча-
тельным. Оно свидетельствует о том, что сейчас в научном познании наметилась
41
тенденция к пониманию и интерпретации точности в соответствии с базовыми ос-
нованиями и потребностями конкретных исследований. И в этом смысле разнообра-
зие наук и внутринаучных направлений ведет к плюрализму представлений о
точности и ее критериях. Естественно, что вновь встающие задачи практики по-
знания побуждают к поиску различных путей их разрешения. Поэтому плюра-
лизм мнений даже в пределах одной научной дисциплины относительно точности
воспроизведения этой дисциплиной действительности — явление вполне закономер-
ное, обусловленное особенностями развития научного знания.
Конечно, обсуждение всех этих вопросов, касающихся понимания существен-
ных аспектов бытия современной науки, рациональности, познания и т. п., отнюдь
не закончено, Скорее это только начало,
Феноменология и ее роль
в современной философии
{Материалы «круглого стола»)
От редакции. 1988 год в истории феноменологии особенный: в 1938 г. скончал-
ся ее основатель, выдающийся философ XX в. Эдмунд Гуссерль. Он умер в Авст-
рии, куда переселился в 1933 г. из нацистской Германии. Последней большой рабо-
той Гуссерля стала книга «Кризис европейских наук и трансцендентальная фено-
менология», в которой выражены и глубокая тревога из-за кризисного состояния
человеческого духа, и страстная надежда на его возрождение из черного огня
сомнения, страха, отчаяния - умонастроения и идеи, актуальные и сегодня. Миро-
вое философское сообщество, многие философские центры отозвались на эту дату но-
выми публикациями, коллоквиумами, симпозиумами, конгрессами. В Европе они про-
ходили под политически важным знаком создания нашего общего европейского дома.
На Всемирном философском конгрессе в Брайтоне (август 1988 г.) один из двух
коллоквиумов был посвящен теме «50 лет после Гуссерля». На разных континен-
тах и в разных странах нашей планеты (в ФРГ, Японии, США, скандинавских
странах) философы мира обсуждали эту же тему. Кульминацией явился посвящен-
ный ей I Всемирный конгресс по феноменологии, состоявшийся в Испании 25 ок-
тября -1 ноября с. г. Существенно важно отметить, что в состав Научного коми-
тета конгресса от нашей страны была включена Н. В. Мотрошилова и что Оргкоми-
тет пригласил на конгресс группу наших философов — это нельзя не расценивать
как признание мировым феноменологическим сообществом вклада советских уче-
ных в критическое исследование феноменологии. Отделение философии и права,
Институт философии АН СССР считали целесообразным участие наших философов
в конгрессе. Однако, к сожалению, поездка ученых из академии не состоялась:
К. М. Долгову, М. К. Мамардашвили, Н. В. Мотрошиловой не довелось участвовать
в работе конгресса.
Ниже мы публикуем авторизованные материалы «круглого стола» по проблемам
феноменологии, организованного нашим журналом.
Н. В. МОТРОШИЛОВА (доктор философских наук, Институт фило-
софии АН СССР).
Как оценить столетний путь феноменологии и полувековое ее разви-
тие после смерти Гуссерля?
Полагаю, сейчас можно без преувеличения сказать, что Гус-
серль — один из классиков философии XX в., если иметь в виду под
классикой такие произведения и такие идеи, которые, во-первых, вносят
существенный и новый вклад в развитие философии в этом столетии,
во-вторых, очень глубоко определяют движение философии на протяже-
нии всего века, а в-третьих, на исходе столетия не только не утрачивают
значения, а скорее усиливают свое влияние. Сказанное полностью отно-
сится к гуссерлевской феноменологии. (Я не случайно говорю: один из
43
классиков философии XX в., а не классиков «современной буржуазной
философии», как было принято. Полагаю, что феноменология — общее
достояние современной философии. И не только Гуссерль, согласно дан-
ному только что определению, является одним из классиков XX в. Не-
которых других философов, которые вышли из феноменологической
школы и затем стали самостоятельными философами, также можно
причислить к классическим мыслителям нашего столетия: это М. Хай-
деггер, Н. Гартман, М. Шелер, М. Мерло-Понти, Ж.-П. Сартр и, воз-
можно, другие философы.)
За последнее время произошли очень серьезная стабилизация пози-
ций феноменологии, широкая институционализация феноменологического
движения — с некоторым перемещением центров влияния, центров раз-
работки феноменологии. В 60-х годах уже можно было говорить о рас-
пространении феноменологии в США, но до 40—50-х годов она была
там скорее чужеродным явлением. А в 1968 г. именно в США был
создан и весьма активно работает центр, вокруг которого сегодня
объединяется мировое феноменологическое движение — World Institute
for Advanced Phenomenological Research and Learning (в дальнейшем
для краткости: Международный феноменологический институт). Основа-
ла и возглавляет его профессор А.-Т. Тыменецкая. Энергия основатель-
ницы института слилась с подспудным, в разных странах — разной
интенсивности, но достаточно сильным феноменологическим движением.
Вновь усилился интерес к феноменологии — после некоторого спада
этого интереса в первой половине 60-х годов.
За последние годы под влиянием этого института феноменологиче-
ское движение в разных странах Запада и Востока, которое до того
существовало стихийно, оформилось в соответствующие общества, при-
мыкающие к упомянутому институту. В частности, Общество феномено-
логии и экзистенциализма давно существовало в США, но теперь оно
взаимодействует с целым рядом новых обществ и организаций — с тем же
Международным феноменологическим институтом, с Обществом комп-
лексного изучения человека, с Обществом, которое изучает литературу,
культуру с феноменологических и экзистенциалистских позиций.
За последнее десятилетие феноменологическое движение стало гораз-
до более экстенсивным: оно широко охватило не только Европу, Аме-
рику, но и страны Востока. Эта тема совершенно не затронута,
не освещена в нашей литературе. Сейчас трудно найти страну, где
не было бы работающих феноменологов. Сегодня речь идет о действи-
тельно международном феноменологическом движении. Все это, конечно,
надо брать cum grano salis: ведь когда существуют общества, органи-
зации, то они устраивают симпозиумы, конференции уже потому, что
существуют. Тем не менее нельзя не видеть достаточно основательной
работы немалого числа известных философов мира в области феномено-
логии *. Поэтому с полным основанием можно утверждать, что фено-
менологическое движение в 70—80-х годах росло и крепло. Но мы его, по
сути дела, совершенно еще не осмыслили, о нем ничего у нас не написано,
1	Выделение наиболее заметных имен в современной феноменологии — дело всег-
да субъективное. А нам сделать это тем более трудно. Ведь приходится прилагать
огромные усилия, чтобы как-то справиться с ситуацией искусственной изоляции от
нормального общения с коллегами и новейшими публикациями. И все же я рискну
назвать (в дополнение к именам более известным) философов, которые у нас менее
известны, но сейчас, как мне кажется, занимают центральные позиции в феномено-
логических исследованиях. США: J. Edie, J. Kockelmans, Don Inde, St. Strasser,
E. Kaelin, C. 0. Schrag, H. L. Dreyfus, R. Cobb-Stevens, D. Welton, D. Smith.
R. McIntyre, H.-N. Castaneda: ФРГ: E. W. Orth, B. Waldenfels, U. Melle; Франция и
Бельгия: кроме хорошо у нас известных П. Рикера, Э. Левинаса, Ж. Деррида — Y. Та-
miniaux, Т. Laruelle, М. Petit, М. Richir; Италия: A. Ales Bello, A. Rizzacasa, F. Costa,
A. Rigobello, P. Valori, R. Raggiunti, F. Liverziani, E. Constantini, E. Miccoli, I. D. Pin-
to, S. Zecchi; Япония: Y. Ni Ha, Y. Kojima, Y. Watanabe.	—
44
почти ничего не переведено. Пробел очень большой и его, по-моему, надо
устранять.
Сказанное позволяет затронуть вопрос о наших собственных усилиях
в области анализа феноменологии. Мне кажется, что, развернув фено-
менологические исследования в 60-е, а отчасти и в 70-е гг., мы в по-
следнее время работу свою ослабили. Стали работать менее энергично,
менее широко. Может быть, более глубоко, но все-таки гораздо более
камерно и скромно, чем этого требует большой размах мирового фено-
менологического движения. Если мы хотим это движение осмыслить,
активно участвовать в обсуждении феноменологических проблем на миро-
вом уровне — то нам надо очень серьезно задуматься над консолидацией
исследовательских сил в данной области. И, конечно, следует преодолеть
сопротивление, торможение со стороны бюрократов, «заведующих» наши-
ми живыми контактами с зарубежными исследователями.
Каковы же тематические приоритеты в феноменологических исследо-
ваниях современности? В немалой степени под влиянием Международ-
ного института феноменология повернулась к целому ряду животрепе-
щущих тем и проблем бытия современного человечества. Ныне в центре
внимания феноменологии находятся те темы и проблемы, которые Гус-
серль наметил в своих поздних работах, но которые значительно актуа-
лизированы современностью.
Рассмотрим этот «первый блок» проблем. Сейчас тема «европейского
человечества», собственно, цивилизованного человечества как такового,
его ценностей и его кризиса затронута в феноменологических работах
еще шире, основательнее, чем у Гуссерля. И феноменологи не скрывают,
что они относятся к гуссерлевским работам только как к некоторой
инспирации новых идей и дальнейших исследований — на такие, напри-
мер, темы: «Положение человека и культуры в современном мире»,
«Угроза цивилизации, судьбы цивилизации, единство цивилизации».
Наряду с развертыванием проблематики «европейского человечества» в
узком смысле, «европейского дома», идут поиски философских основа-
ний взаимопонимания Запада и Востока, всего мира, совокупных, общих
ценностей цивилизации современного человечества. В том, что этим те-
мам и проблемам придается, можно сказать, центральное значение, вид-
на гуманистическая зрелость, социально-политическая прогрессивность
феноменологического крыла современной философии. И это не случай-
но: к феноменологии ведь и примыкали те исследователи, кото-
рые были вдохновлены гуманистическим звучанием философии позднего
Гуссерля.
Феноменологическая проблематика сегодня концентрируется именно
вокруг проблемы человека, вокруг гуманизма, точнее, вокруг поисков но-
вого типа гуманизма.
В работах феноменологов в последнее время все чаще встречается
термин «феноменологическая праксеология». Один из современных ис-
следователей, Д. Ласки, так определяет ее отличительные черты:
1) она коренится в широком эволюционном понимании жизненного про-
цесса человека, но далее восходит к высшим проявлениям человеческо-
го духа и культуры; 2) ее главные доктрины стимулируют исследования
в психологии, психиатрии, медицине, социологии; 3) она стремится
к объединению теории и практики на современном уровнег. В «прак-
сеологических» исследованиях современные феноменологи не просто
следуют за Гуссерлем, но в какой-то мере пересматривают ряд его по-
зиций. Так, многие отходят от гуссерлевского ригоризма в отношении
к науке. В частности, они считают необходимым повернуться к реаль-
ным наукам о человеке, о духе, идут на прямые и серьезные контакты
с теми, кто практически работает в науке и культуре. И они активно
2	См. «Phenomenological Inquiry», v. 10, Oct., 1986, p. 1.
Л5
сотрудничают с литераторами, писателями, литературными критиками,
с исследователями литературного и художественного процесса — пишут
совместные книги, проводят симпозиумы3. Полагаю, нам нелишне по-
учиться у зарубежных феноменологов тому, как практически осуществ-
лять взаимодействие философии и культуры.
Встречи с деятелями культуры очень популярны сегодня в феноме-
нологических обществах. Здесь есть традиции, идущие от экзистенциа-
лизма. И это ставит вопрос о сегодняшнем взаимоотношении феномено-
логии и экзистенциализма. В целом можно утверждать, что феномено-
логия в своем движении не отделяется от экзистенциализма, наоборот,
это движение целенаправленно строится как максимально широкий син-
тез, что привлекает к нему новые направления и удерживает в нем
«дочерние» направления — такие, как лингвистическая феноменология,
феноменологическая герменевтика. Продолжает существовать феномено-
логия в ее чистом, классическом виде.
Многие темы позднего Гуссерля сохранены, но представлены в более
свежей, актуальной интерпретации. В центре внимания сегодня также
и пласт феноменологической проблематики, который связан с темой
интерсубъективности. Проблемы интерсубъективности, осознания друго-
го Я, нравственных установок по отношению к другому Я разрабаты-
ваются феноменологами разных стран. (У нас, к глубочайшему сожале-
нию, тема интерсубъективности пока не нашла основательного развития.)
Ныне все больше и больше акцентируется также проблематика нравст-
венности в ее феноменологическом ракурсе. Поставлены серьезные проб-
лемы — например, как преодолеть «объективизм» нравственных норм и
стандартов, их отчужденность от человека, как сделать их «внутренни-
ми» для индивида 4.
В качестве примера можно привести 15-й том «Analecta Husserlia-
па», носящий название «Основы морали, прав человека и наук о чело-
веке» 5 * 7 8. Том содержит материалы ряда симпозиумов феноменологов
различных стран, проведенных в конце 70-х — начале 80-х гг. Цели ра-
боты определены следующим образом: 1) новое обоснование наук о чело-
веке средствами феноменологического анализа; 2) вытекающее отсюда
новое обоснование этики и ценностей; 3) осмысление интерсубъектив-
ных отношений как первоосновы жизненного мира. А.-Т. Тыменецкая
многие годы отстаивает идею о необходимости более решительного «по-
ворота» от чисто «когнитивного» подхода ранней гуссерлевской феноме-
нологии к обоснованию философии исходя из мотивов позднего гуссер-
лианства — через осмысление жизненного мира, а в нем прежде всего
исполненных смысла реальных отношений одного индивида к другому *.
Большое значение придается «моральному чувству» человека, которое
не отождествляется ни с инстинктами, ни с эмоциями, а понимается как
сложная, комплексная мотивация нравственного действия ’. (Соответ-
ственно толкуется и возвышается эстетическое чувство.)
Второй «блок» — другая линия работы феноменологов — связан с
выходом на более прочный союз с конкретным научным исследованием.
И хотя современные феноменологи отступают от классической позиции
Гуссерля, мне кажется, что эти отступления продуктивны. Речь идет о
том, чтобы, с одной стороны, завязать тесные контакты с гуманитарны-
ми науками, с науками о человеке *. С другой стороны, постоянны и
3 См. «The Existential Coordinates of the Human Condition: Poetic — Epic — Tra-
gic». In: «Analecta Husserliana», v. XVIII. Dordr., 1984; v. XII. Dordr., 1982.
* Cm. «Analecta Husserliana». v. XX. Dordr., 1986.
5 Cm. ibid., v. XV. Dordr., 1983.
8 Cm. ibid., p. 17.
7 Cm. ibid., p. 26.
8 С точки зрения современных феноменологов, конфликт, даже «вражда» мето-
дов в науках о человеке — явление весьма опасное, ибо, как пишет американский фе-
46
продуктивны контакты с учеными, которые интересуются философскими
проблемами и работают в медицине, в частности, психиатрии, психопа-
тологии.
«Философия человеческого тела» — одна из центральных тем совре-
менной феноменологии ’. Проблема тела и духа — вот что феноменоло-
гию сейчас очень интересует, что перспективно для науки и практики
и что, увы, почти не находит отзвука в наших работах * 10 11 *.
Исследования классических тем феноменологии — проблемы транс-
цендентализма, мира и сознания, интенциональности, структур самого
сознания, продолжение спора о том, как именно Гуссерль решал проб-
лему мира и сознания — также остаются в центре внимания в других
областях знания, в частности в естественных науках, где занимаются
моделированием, изучением человеческого сознания. Наиболее интерес-
ные работы ведутся, пожалуй, не в Америке, в Европе, теперь — и на Во-
стоке ".
Еще одно направление в современной феноменологии связано с ло-
гикой. Центры его — Скандинавия и США. В Скандинавии это прежде
всего ученики видного финского логика Хинтикки, его школа, которая
включила феноменологию Гуссерля в свои исследования, причем извлек-
ла из нее немало нового для современной логики.
Это, во-первых, проблема интенциональности, примененная к логике:
соответственно возникла новая логическая проблематика интенциональ-
ности. Она достаточно конкретно прорабатывается. Новый союз логики
и феноменологии заслуживает, по моему мнению, внимания не только
наших исследователей феноменологии, но и логиков 1г.
В США возникла — под влиянием Фреге, Гуссерля, Хинтикки —
номенолог К. Шрэг, отсутствие интегрирующих методов и подходов приводит к тому,
что вместо нужной информации о человеческой жизни, поведении продуцируется
второстепенная «периферийная» информация. Феноменология и претендует на роль
интегратора в науках о человеке. (См. «Analecta Husserliana», v. XV, р. XVI).
• Проблема человеческого тела возводится современными феноменологами преж-
де всего к некоторым текстам Гуссерля, к работам М. Мерло-Понти, П. Рикера и др.
См., например: Tiemersma D. «Body-image» and «body-schema» in the existential
phenomenology of Merleau-Ponty. In: «Journal of the British Society of Phenomenolo-
gy», 1982, N 13, p. 246 —255. В работах этого автора делается попытка, исследуя «фе-
номенологию тела», подключая проблему жизненного мира, связать обоснование ме-
дицины с нравственными ценностями. См. также: «Analecta Husserliana», v. XVI.
Dordr. 1983.
10 Феноменологи при этом ведут резкую полемику с теми, кто стремится по-
строить медицинские дисциплины на чисто биологических основаниях. Например,
Д. Тимерсма, один из ведущих сегодня феноменологов, работающих в области фило-
софии медицины, анализируя книгу «А Philosophical Basic of Medical Practice.
Toward a Philosophy and Ethic of the Healing Professions». (Ed. D. Pellegrino and
D. C. Thomasma. N. Y., Oxf., 1981), пишет: «Эта попытка выработать глобальную фи-
лософию медицины очень нужна. Интерес врачей к философии, который некогда су-
ществовал, но почти исчез вместе со стремительным развитием современной техни-
ческой медицины, стал — что совершенно очевидно — снова расти. Пеллегрино и То-
масма правы, когда фокусируют внимание на практической стороне медицины.
В этом аспекте медицина может потребовать собственного подхода по сравнению с
биологией и химией. Но формулировки авторов относительно объекта медицинской
практики остаются весьма смутными. Есть, правда, ссылки на Гуссерля, Мерло-Пон-
ти, Шелера, Бубера. Одпако личностный и эстетический аспекты сводятся к биоло-
гическим» («Phenomenological Inquiry», v. 9, Oct., 1985, p. 123). Совокупность данных
проблем обсуждается в: «The Moral Sense In the Communal Significance of Life: In-
vestigations in Phenomenological Praxeology: Psychiatric Therepeutics, Medical Ethics
and Social Praxis within the Life — and Communal World».— «Analecta Husserliana»,
v. XX. Dordr., 1986.
11 См., например: Yamaguchi Ichiro. Passive Synthesis und Intersubjektivitat
bei Ed. Husserl. The Hague, 1982. См. также: «Japanische Beitrage zur Phanomenolo-
gie». Miinchen, 1984.
*2 Cm.: Smith D. W. and McIntyre R. Husserl and Intentionality. A Study of
Mind, Meaning and Language. Dordr., 1982.
47
группа логиков-феноменологов, весьма продуктивно работающая
Вот уже в течение 10 или 15 лет логика на Западе обязательно вклю-
чает в себя исследователей, которые ведут поиск на пограничье с фе-
номенологией. Во главе этого направления сейчас стоит не только сам
Хинтикка, но и норвежский философ Д. Феллесдал, который работает
также и в США, объединяет вокруг себя интересных американских
логиков-феноменологов. Кроме интенциональности разбираются пробле-
ма возможных миров, проблема горизонта и горизонтности — из феномено-
логии они перешли в логику и математику. У нас данные работы почти
не известны.
Теперь поставим вопрос об отечественных исследованиях феномено-
логии: что у нас сделано, а что еще отстает от мирового уровня фено-
менологии чистого анализа, в чем мы, возможно, ошибались, когда дали
феноменологии не те оценки, которые требуются сегодняшним временем.
Ошибки, впрочем, были неизбежны, если вспомнить, каким было нача-
ло феноменологических исследований в нашей стране. Г. Шпигельберг
в первых двух изданиях своего двухтомника «Феноменологическое дви-
жение» “ не без удовольствия процитировал кем-то ему переведенную
оценку феноменологии из «Философского словаря» (1954), где в «зубо-
дробительном» тоне тех времен о феноменологии говорилось просто:
крайне реакционная философия, состоящая на службе империализма.
В третьем издании (1982, р. 666) Г. Шпигельберг иначе — более
серьезно и почтительно — отнесся к феноменологической работе в нашей
стране. Однако русским языком он не владеет, а у нас ведь почти
ничего не переводится на иностранные языки. Поэтому Шпигельберг
воспользовался некоторыми переводами и оценками, которые дали ему
читающие по-русски авторы. Но все-таки он отметил, что положение с
изучением феноменологии в СССР существенно изменилось. В журнале
Международного феноменологического института «Феноменологический
бюллетень» была помещена рецензия на опубликованную в Риге книгу
«Критика феноменологического направления современной буржуазной
философии» (Рига, 1983) 13 14 15. Рецензия эта вполне объективная: отмече-
на специфика нашей позиции, связанная с тем, что мы даем критиче-
ские оценки идеализма Гуссерля. Но вместе с тем в рецензии подчерк-
нут профессионализм, новаторство в работе наших исследователей фено-
менологии.
Контакты советских исследователей с зарубежными феноменологами
в последние годы улучшились. Свидетельство тому — участие целого
ряда наших философов в скоро выходящем в свет очередном томе «Ana-
lecta Husserliana», который посвящен феноменологии в Центральной и
Восточной Европе. В этом же томе представлены работы философов
других социалистических стран.
Наши философы В. И. Молчанов и М. X. Кулэ участвовали в рабо-
те симпозиума, посвященного проблемам философии истории Гуссерля и
Гегеля и состоявшегося в 1987 г. в Югославии. Приглашение наших ис-
следователей на I Всемирный феноменологический конгресс говорит само
за себя. Но мы не можем удовлетвориться тем, что достигнуто. И одна
из главных задач «круглого стола» заключается, как я думаю, в том,
чтобы продвинуть дальше нашу работу в области феноменологии. А для
этого надо подвергнуть критическому испытанию то, что мы писали о
феноменологии, с трудом отвоевывая пядь за пядью у тех людей, кото-
13 Эта группа: D. Follesdal, Н. Dreyfus, D. Smith. D. McIntyre, J. Haugeland,
J. Miller и др. См.: F о 11 e s d a 1 D. Husserl und Frege. Oslo, 1958; его же. Husserls
Notion of Noema. In: «Journal of Philosophy», 66 (1966), p. 680—687 и др.
14 См.: Spiegelberg G. The Phenomenological Movement, v. 2. The Hague,
15 Cm. «Phenomenology Information». Bulletin, v. 8, Oct., 1984, p. 100-102.
48
рыв активно сопротивлялись объективному и строгому ее анализу.
Но ведь когда идет работа от «обороны» — а так, вспомним, все и было
в 60—70-х годах, она не может не быть противоречивой, половинчатой.
Сейчас мы можем честно и основательно заниматься также и феноме-
нологией, одним из самых крупных философских явлений XX в. Конеч-
но, это должно быть исследование критическое и самостоятельное. Оно
очень на пользу нашей философии, нашей культуре, нашим связям
с мировым философским сообществом. Это интересный для марксистской
философии партнер,— феноменологи готовы к дискуссиям, контактам.
Мы, к сожалению, очень плохо используем имеющиеся возможности,
отчасти по нашей пассивности, а отчасти из-за того, что на уровне
АН СССР, вузовских руководителей и т. д. недостаточно осмыслено:
экономить средства надо не на сплочении мирового сообщества, в дан-
ном случае сообщества философской интеллигенции.
А. А. МИХАЙЛОВ (доктор философских наук, Белорусский государ-
ственный университет им. В. И. Ленина).
Существующая у нас практика критического анализа современных
философских концепций Запада страдает многими серьезными изъяна-
ми, о которых следовало бы поговорить особо. Сейчас мне хотелось бы
лишь зафиксировать наличие двух противоположных подходов, сущест-
венно затрудняющих понимание того, что происходит в сфере немарк-
систской философской мысли.
В первом случае критика осуществляется на столь общем уровне,
что своеобразие той или иной концепции практически не улавливается.
Такого рода критике, исходящей из априорного постулата «идеалисти-
ческой сущности и научной несостоятельности» того или иного направ-
ления, остается лишь оснастить свою аргументацию некоторыми выдерж-
ками или цитатами, призванными лишний раз подтвердить «заведомую»
правильность исходной оценки. Характер этих выдержек, оторванных от
смыслового контекста и подкрепляющей их аргументации, является
в содержательном отношении порой столь парадоксальным (в некоторых
случаях он противоречит элементарному здравому смыслу), что даль-
нейшее развенчивание критикуемых взглядов представляет собой «дело
техники».
Во втором случае мы имеем дело с критическим анализом, осуществ-
ляющим продвижение внутри исследуемой проблематики, владеющим
спецификой аргументации и языком изучаемых доктрин, способным
осмыслить отдельные, частные проблемы.
Если первый подход к критике постепенно преодолевается в нашей
литературе (хотя преодоление могло бы быть более плодотворным),
то, в сущности, все мы,— в силу самого различного рода обстоятельств,—
чаще оказываемся не в состоянии выйти за рамки второго подхода.
Не является исключением и проблематика феноменологии, в критиче-
ском исследовании которой мы, несмотря на наличие у нас ряда про-
фессиональных работ, по существу, делаем только первые шаги.
Итак, перед нами вновь и вновь — теперь уже на новом «витке»
критического анализа — встает главный вопрос, вопрос о специфике
феноменологии.
Характерная особенность программы феноменологического движения,
существенным образом предопределяющая его пафос и смысл,— анти-
спекулятивная и антиметафизическая направленность феноменологиче-
ской философии, что существенно отличает ее от предшествующего идеа-
лизма и предопределяет мощное звучание «феноменологического мотива»
практически едва ли не во всяком направлении современной мысли
Запада.
Несмотря на существенные различия в изложении программы фено-
менологической философии на разных этапах творчества, у Гуссерля
3 Вопросы философии, № 12	49
с достаточной четкостью прослеживается мысль о том, что решающим
для присущего философии ракурса анализа является обращение к проб-
леме смысла, не выражаемого методами традиционной философской
рефлексии и имеющего личностное звучание.
Как известно, об этом Гуссерль говорит уже в своих ранних рабо-
тах. Для него философия является не просто оперированием определен-
ными идеями, конструкциями и понятиями, воспринятыми из историко-
философской традиции в готовом виде и используемыми для дальней-
шего философского анализа, а представляет собой фундаментальное
исследование, содержание которого апплицируемо к личности самого
философа.
Для нас порой оказывается весьма трудным проследовать за Гуссер-
лем в ту область, где им осуществляется крайне скрупулезный анализ
различных механизмов, конституирующих целостность нашего опыта —
той сферы, в которой происходит зарождение смыслов. Здесь достаточ-
но лишь указать на феноменологические исследования структуры вос-
приятия, внутреннего сознания времени, интерсубъективности и т. п.,
в ходе которых Гуссерль, казалось бы, погружается в такое описание
деталей, частностей, мелочей, что может возникнуть впечатление о нем
как об отрешенном от жизни кабинетном мыслителе, поглощенном эзо-
терической философской деятельностью.
Нет ничего более далекого от истины, чем такого рода представле-
ние, существенно искажающее подлинный смысл философских притяза-
ний Гуссерля.
В одной из своих работ ученик Гуссерля Финк приводит его послед-
ние слова: «Я жил как философ и хочу умереть как философ». Едва ли
правомерным было бы, на мой взгляд, усматривать в этой фразе обыч-
ную патетику. Речь идет о принципиально важной для понимания
философии Гуссерля идее органического единства жизненной и теорети-
ческой позиции мыслителя. Практическая реализация такого рода уста-
новки наделяет последнюю работу Гуссерля особой духовной напряжен-
ностью, выражает экзистенциальную потребность выявления причин
кризиса культуры. Однако это характерно не только для позднего Гус-
серля. И борьба с психологизмом в «Логических исследованиях»,
и программа обоснования философии как «строгой науки» демонстрируют
особый тип отношения к философии как к жизненной задаче. Гуссерль
идет по пути преодоления односторонней гносеологической ориентации
традиционного идеализма и обнаружения онтологической проблематики
целостности человеческой жизнедеятельности. В современной западной
литературе этот «онтологический поворот» Гуссерля интенсивно обсуж-
дается в плане анализа общности и расхождений, существующих между
Гуссерлем и Хайдеггером. Гуссерль пытается преодолеть изъяны тради-
ционного гносеологизма уже в рамках концепции интенционального
сознания как сознания, определенным образом полагающего свое пред-
метное содержание. Он осознает недостаточность традиционной рефлек-
сивности — обезличенной, направленной на достижение всеобщего и
универсального знания. Ведь в итоге философия утрачивает столь суще-
ственное для нее личностное измерение, замыкается в стерильной сфе-
ре автономного теоретического опыта, который грозит утратить реаль-
ную значимость для человеческой жизнедеятельности. Гуссерль неодно-
кратно подчеркивает, что по мере расширения поля философских
исследований, углубления философии в анализ отдельных проблем про-
исходит накопление знаний, но одновременно некоторые фундаменталь-
ные для человеческой культуры смыслы начинают звучать все глуше и
глуше.
Сказанное означает, по моему мнению, что для Гуссерля важнейшая
задача философии — обращение к исходным смысловым проблемам куль-
туры, наделение их конкретным личностным звучанием,
50
У позднего Гуссерля этот мотив находит выражение в анализе
структур жизненного мира, который сознательно противопоставляется
традиционному теоретическому анализу, скорее заслоняющему смысл
этого мира, чем проясняющему его. Итак, обращение к смыслу — клю-
чевая проблема феноменологии. Причем речь идет о подходе к иссле-
дованию смысла, постепенно утрачивающему свой формально-логиче-
ский характер, смысла, который имеет значение для меня, которым я
могу и должен жить, который ощущается мною как утраченный в на-
шей культуре.
А. В. МИХАЙЛОВ (кандидат искусствоведения, Институт мировой
литературы им. А. М. Горького).
Проблематику феноменологического движения следует рассматривать
и в широком историческом контексте, и как историко-культурный фено-
мен со своими причинами, со своей внутренней логикой. Историки фило-
софии иной раз забывают, что Гуссерль был философом, корни учения
которого восходят к определенной традиции философии. Я не хочу ска-
зать, что об этом вообще не говорится в литературе,— но сказано
все же недостаточно ясно. Эту непроясненность корней гуссерлианской
философии не так уж трудно объяснить — Гуссерль был весьма позд-
ним наследником своей традиции, очень своеобразным ее продолжате-
лем, сама же традиция не слишком известна, а для большинства фило-
софов как таковая и не слишком «актуальна». Конечно же, традиция —
не каменные неподвижные устои, дожидающиеся землетрясения; традиция
сама меняется, спорит с собою и т. д., но тем более очевидна конеч-
ная принадлежность Гуссерля к австрийской философской традиции.
Учителем Гуссерля был Франц Брентано, философ суровой строгости
мысли и по своему типу на редкость способный именно учить, то есть
прививать известную систему мысли, известный способ мыслить, порой,
вполне возможно, и узковатый. Соединение в раннем Гуссерле интереса
к философии и к основаниям математики, стремление к логической стро-
гости и логической поверке своей мысли — наследие австрийской фило-
софской традиции — вылилось затем у Гуссерля в представление о
феноменологической философии как строгой, то есть логически строгой
науке. Разумеется, и такое соединение, и такое развитие, в сторону фи-
лософии как логически строгой науки вполне отвечало известной потреб-
ности конца XIX в. Этой же традицией можно объяснить и то, что он
не остановился на философско-логико-математическом соединении или
тождестве и не «свернул» к логике и математике, а должен был удер-
жать традиционный круг всех первых и последних философских вопро-
сов, не решать которые, как философ, он не мог.
Что же это за традиция? Австрия, находясь в самом центре Европы,
притом в теснейшем контакте с Германией, тем не менее упорно сохра-
няла свое культурное своеобразие — до такой степени, что в это иногда
трудно поверить. Невозможно сводить проблему ни к господствовавше-
му в Австрии католицизму (в Италии он ведь дал другие плоды —
и в философии, и в науке), ни к какой-то «отсталости» Австрии. Это
просто другая культура. Духовная история Австрии в XVIII—XIX вв.
отличается и совсем иной устроенностью по сравнению с Германией:
в Германии вечный спор нового со старым (просветительства с барок-
ко, философской диалектики с просветительством и т. д.), а в Австрии
новое в течение долгого времени наслаивается на старое, прежнее
не отменяется через новое, новое встраивается в старое. Редкостный
просветительский оптимизм сохраняется невероятно долго, а в середине
XIX в. оказывается чрезвычайно актуальной еще и совокупность много-
образных идей Лейбница. Так и в философии. Бернард Больцано вопло-
тил в себе в первую половину XIX в. с должной, подлинной глубиной
сумму австрийской философской традиции в ее неразрывном единстве
3»
51
всего —от математики, философии математики и до теологии и социаль-
ной утопии. Воздействие идей Больцано было по обстоятельствам вре-
мени скорее скрытым и подспудным, часто косвенным, однако длитель-
ным и глубоким. В «Логических исследованиях» Гуссерль как бы зано-
во открывает Больцано, обнаруживая поразительное созвучие его своему
антипсихологизму: не отрывавшийся от традиции, Больцано так же
смело заходил вперед, обгоняя свое время.
Однако он и отставал, и забегал вперед так, как это было пред-
определено его традицией. Он был лишь глубже других. Основные по-
стоянные австрийской философской традиции в то время определим
сначала отрицательно — это антипсихологизм и аисторизм. Это неприя-
тие и немецкой классической диалектики, и ее идей историзма, и ее
представления о человеке и его психологии, о человеке как психологи-
зированной личности с резким акцентированием Я, личностного начала
и субъективности. Вместо этого — логико-структурные подходы, которым
неведома история как органический процесс, как становление. Полеми-
ка Больцано с Гегелем обнаруживает бездну непонимания, неприятия
до самой глубины мира мысли, в каком жил Гегель, предпосылок его
мышления, самых жизненных, обще культурных для Гегеля его основа-
ний. Не полемика — столкновение по-разному устроенных миров,
между которыми невозможен диалог и почти немыслима даже разумная
вражда.
Итак, логическая структурность отличает этот австрийский философ-
ский мир, доведенный Бернардом Больцано до его глубин. Одна из по-
стоянных австрийской философии — ее «реализм», то есть, здесь, на-
правленность на «вещь» (Ding), которая представляется как нечто
наиболее очевидное и осязаемое, как опора для мысли. Реальная вещь
убеждает, а потому кантовскую «вещь в себе», которая находится по ту
сторону осязаемых вещей, никак нельзя было принять, в то время как
приемлема была гербартианская модификация кантовского понимания
«вещи в себе» — «реал» соединяет реальность и логику. В середине
XIX в. философия Гербарта стала официальной: в университетах были
обязаны преподавать ее (этой регламентацией Австрия напоминает рус-
скую традицию). Гербартианская философия обязана была вытеснить
из умов Больцано и любое вольнодумство, однако принята она была по-
тому, что так или иначе считается с «вещью».' Ученики Больцано фор-
мально переквалифицировались в «гербартианцев». Австрийский фило-
софский «реализм» в этом смысле опоры на вещь как на очевидное имел
продолжение в странах-наследницах Австро-Венгрии.
Логико-структурный подход, ориентированный на вещь, лежит и в
основе философии Гуссерля. Не что иное, как вещь сводят здесь к «са-
мой» вещи. Только Гуссерлю уже не было дано пребывать в известной
интеллектуальной изоляции, подобно Больцано. Он не мог замкнуться
в традиции — он ускользнул от нее. Надо было заново продумать, пере-
осмыслить и перевести в систему логической структурности все нако-
пившееся в европейской мысли. Известная логическая структурность
как форма мысли тут все же была задана, и точно так же был задан
аисторизм,— так что самому Гуссерлю потребовалось несколько десяти-
летий, чтобы перейти к осмыслению и обсуждению проблем истории,
тем более истории культуры (в какой мере все это есть у позднего Гус-
серля). Аисторизм был задан вместе с принципом логической структур-
ности, и вместе с этим был задан и антипсихологизм, которому в усло-
виях конца XIX в. выпало на долю сразиться с тем «психологизмом»,
который, начав когда-то с жизни и с человеческого быта, разъял нако-
нец изнутри всю философию, чуждую логической структурности. Исто-
рия как данность и как проблема элиминировалась совершенно автома-
тически. А борьба с психологизмом была задачей вообще всей филосо-
фии конца века, так что опыт австрийской традиции, пусть даже
52
воспринятой косвенно, оказался тут весьма уместным. Восторжествова-
ла чистая логика.
Но Гуссерль ускользнул от своей традиции, а впоследствии все вре-
мя ускользал от себя. Когда теперь мы говорим о феноменологическом
движении, то внутри его оказываются идеи, абсолютно несовместимые
с принципами раннего Гуссерля. «Психоделическое» — и строгая логи-
ка, философия как строгая наука. Мне представляется, что изучать и
Гуссерля, и все феноменологическое движение невозможно без того,
чтобы изучать эту совершенно нетипичную динамику движения фило-
софии Гуссерля. Вспоминается Шеллинг, который иногда переосмыслял
и переписывал заново себя самого. Но Гуссерль — это совсем иное; он,
как мыслитель, словно бы нашел бездну, в которую можно проваливать-
ся, сохраняя известную скорость,— новые работы фиксируют глубину
погружения. В таких условиях философ никогда не может сказать
ничего окончательного и не может закруглить свою мысль, оформить ее —
отсюда тысячи страниц черновиков, как бы запись внутреннего монолога
философа, монолога, в котором немыслимо поставить точку: «я сказал
свое слово»... Эта динамика говорит ведь что-то о «предмете» филосо-
фии Гуссерля — что за бездонный предмет?! А вслед за этим мы на-
блюдаем, как от Гуссерля на каждом повороте, на котором он усколь-
зает сам от себя, отпочковывается группа последователей, которые за-
стывают на достигнутом и не принимают уже дальнейшей эволюции
своего учителя. К нашим дням феноменологическое движение, естест-
венно, состоит из многих поколений гуссерлианцев, каждое поколение
дало свою ветвь — не считая тех, к.то дал начало новому стволу, как
Хайдеггер.
Есть ли во всем противоречивом многообразии современного фено-
менологического движения хотя бы одна постоянная, хотя бы что-то
общее для всех, причисляющих себя к нему? А может быть, следует
смотреть на него как на нечто несравненно более широкое, чем, скажем,
философская школа или какое-то теоретическое учение,— не вырабаты-
ваются ли здесь, в этом смешении (основанием которого послужила
безостановочная эволюция мысли Гуссерля), некоторые новые жизнен-
но-практические аксиомы, нечто «дофилософское», что для своего
становления потребовало такого перехода через философски- и логиче-
ски-абстрактное, через всю парадоксальную противоречивость и мысли-
тельный разнобой? Не выступает ли как общее именно это «дофилософ-
ски»-невыразимое, на что философ может лишь указывать (ср. тексты
позднего Хайдеггера)?
В. П. ФИЛАТОВ (кандидат философских наук, Институт философии
АН СССР).
Критическим анализом феноменологии у нас занимаются довольно
активно. И все же эти занятия, на мой взгляд, не оказывают влияния
на разработку позитивных проблем нашей философии, как это было,
например, с критическим исследованием постпозитивистской философии
науки. Почему это происходит?
Мне кажется, что за немногими исключениями при анализе фено-
менологической проблематики в нашей литературе подробно пересказы-
ваются взгляды Гуссерля на ту или иную проблему или прослеживает-
ся эволюция его идей. Все это, конечно, важно. Но, положим, мне
захотелось узнать: «интенционально ли сознание»?, «существуют ли фе-
номены как нечто непохожее на сущность или явление, и действитель-
но ли их затемняет научное знание»?, «есть ли такая реальность, как
«жизненный мир», или этот термин можно употреблять только в кавыч-
ках»? Другими словами, существует ли та реальность, которая описы-
вается языком феноменологии, и может ли эта реальность быть выра-
53
жена более близкими нам философскими понятиями? На подобные во-
просы наши работы по феноменологии четкого ответа не дают.
Разумеется, образ реальности, который дает феноменология, в значи-
тельной мере определяется используемым в ней понятийным арсеналом.
Однако сама по себе эта реальность — реальность сознания — сущест-
вует не только для феноменолога. И если интенциональность, интер-
субъективность или жизненный мир суть интересные и важные пробле-
мы, а это, по-видимому, так и есть, то они должны быть поняты и
выражены и как проблемы нашей философии. Поэтому нужно, навер-
ное, не столько пересказывать работы Гуссерля, сколько искать и вы-
рабатывать собственные понятия (что, конечно, не исключает заимство-
вания каких-то терминов и понятий), которые позволили бы представать
названные выше и сходные с ними проблемы феноменологии. Ведь под-
линное понимание всегда предполагает встречу двух «языков», двух
систем представлений, понятий, символов, одна из которых должна быть
выражена с помощью другой.
Где же взять подходящий для понимания и интерпретации феноме-
нологических идей язык? Мне представляется, что многое могло бы
дать обращение к отечественным концепциям философии сознания на-
чала нынешнего века. Известно, что работы Гуссерля вызвали заметный
резонанс в русской философии, они были созвучны учениям о знании
и сознании Н. О. Лосского, Г. Г. Шпета, С. Л. Франка и ряда других
философов. В целом, например, русский интуитивизм по своим исход-
ным установкам близок к феноменологии в отличие от наших современ-
ных философских концепций сознания, которые к тому же в силу мно-
гих причин оказались не слишком разработанными. Возможно, стоило бы
восстановить и, так сказать, оживить язык философии сознания, поряд-
ком забытый из-за чрезмерного увлечения методологизмом, деятельност-
ным и информационным подходами к сознанию.
Другой причиной, затрудняющей позитивный диалог с феноменоло-
гией и ассимиляцию тех или иных ее идей, видимо, является чрезмер-
но узкое понимание феноменологии, а именно ее отождествление с фено-
менологией Гуссерля. Конечно, Гуссерль был и остается до сих пор
центральной фигурой в феноменологии. Но здесь уже говорилось, что
западные феноменологи начинают обращаться к таким проблемам и
методам, которых не было у Гуссерля. С другой стороны, на мой взгляд,
можно говорить о существовании разных типов феноменологии. Э. Кас-
сирер, как известно, охарактеризовал одну из частей своей концепции
как феноменологию познания. К. А. Свасьян в ряде работ разбирает
феноменологию Гете. П. Рикер сопоставлял феноменологии Гегеля и
Гуссерля. Ясно, что это разные феноменологии, но все же можно ска-
зать, что все это — философские учения о предметах опыта и об опыте
сознания. Я думаю, что рассматривать феноменологию как замкнутую,
стоящую особняком доктрину неплодотворно. Феноменологический метод,
по-видимому, должен быть частью всякого достаточно развитого фило-
софского направления, в том числе и современной марксистской фило-
софии.
Вопрос. Не противоречит ли одна ваша мысль другой? Одно дело —
искать подходящий язык для интерпретации феноменологии, другое —
называть феноменологией все что угодно.
Ответ. У феноменологии не было непрерывной традиции, такой, ска-
жем, как у позитивизма. Хотя и различные типы позитивизма — от Кон-
та до постпозитивистов наших дней — не так-то просто сопоставить.
Но Гуссерль связан с традицией трансцендентальной философии, с тра-
дицией Декарта, Канта, Фихте, от которой он не открещивался. Он с
интересом и симпатией относился к работам Кассирера, полемизировал
с Махом, говорил о своем «бергсониаистве». Можно, конечно, блюсти
чистоту, но можно здесь видеть если не близость идей, то хотя бы
54
их перекличку. Учитывая последнюю, легче избежать гипноза специфи-
ческой гуссерлевской терминологии и увидеть за ней реальные пробле-
мы. Но основная беда все-таки в том, что у нас нет философ-
ской теории сознания, более или менее созвучной учению о сознании Гус-
серля.
Вопрос. Как можно ассимилировать, использовать что-то, если это
что-то не освоено? А ведь многие авторы, которые у нас занимаются
проблемой сознания, знать не хотят о феноменологии.
Ответ. Обычно читают и осваивают то, что лежит в горизонте соб-
ственных идей.
М. К. МАМАРДАШВИЛИ (доктор философских наук, Институт
философии АН Грузинской ССР).
Я начну с такого утверждения, что феноменология, очевидно, есть
момент всякой философии. И в этом смысле философия является как бы
бесконечной культурной формой. То есть опа содержит в себе некото-
рые уже заданные ее целостностью моменты или зерна, которые могут
когда-то и кем-то выявляться, развиваться с помощью понятий, но сами
возможности этого развития будут содержаться уже в самом факте кон-
ституирования философии. И эта ее живая непрерывность не зависит
от знания тех или иных существующих источников. Приведу пример.
Возьмем кантовскую проблему, имея в виду именно этот указанный
феноменологический момент. Я сформулирую ее очень грубо: если разу-
мом можно задавать первопонятие, то мы погибли. Иными словами,
если мы можем бытийные определения получать из мышления, из поня-
тий, то эти бытийные определения будут определениями и представления-
ми одного-единственного мира. Причем такого, в котором будет отрицаться
как раз сам факт существования моего живого восприятия меня как
мыслящего существа, стремящегося к тому, чтобы осуществить когиталь-
ный акт: я мыслю, я существую. В смысле Декарта. Отсюда вся проб-
лема антиномий у Канта с его стремлением к осуществлению именно
этого самодостоверного и единственно важного для философа акта
«я есмь».
Но при этом я хотел бы сказать, что сам Кант отнюдь не опирался
непосредственно на Декарта, не исходил из этой его формулы. Воспроиз-
водя картезианскую революцию в самоопределении мысли, Кант воспри-
нимал Декарта скорее как автора субъективного идеализма, как автора
доказательства существования внешнего мира, исходя из собственного
существования. Колее того, основную проблему Канта, которую я перед
этим сформулировал, можно переформулировать и так: существует ли
причинная связь между А и Б в общем виде? А это тоже декартовская
проблема. Проблема отсутствия непрерывности жизненного времени,
или теория дискретности временных моментов. Невытекания из преды-
дущего момента никакого последующего. Ну, например, если я добр
сегодня, то это не причина того, что я буду добр завтра. Или, если я
добрый сегодня, то это не следствие моей доброты вчера. Как говорил
Декарт, на воспроизводство субстанции нужна не меньшая сила, чем на
ее творение. Это знаменитая теория непрерывного творения мира, тво-
рения так называемых вечных и неподвижных истин, что, казалось бы,
является парадоксом, ибо если истины вечны и неподвижны, то они
не могут твориться.
Так вот, эту декартовскую проблему Кант берет у Юма, считая ее
Юмом сформулированной великой задачей и совершенно не видя ее у
Декарта, хотя, повторяю, это основная декартовская проблема. Это гово-
рит о том, что уже существует культурный код в философии, незави-
симый от знания источников и зависимый лишь от появления феноме-
на личности, без которого философия невозможна, а феномен личности,
в свою очередь, означает воспроизводство в точках индивидуального
55
человеческого существования именно вот того построения самого себя
вокруг несомненного невербального существования своего мыслящего
состояния в мире, о котором я говорил в связи с постулатом «я мыс-
лю, я существую», осуществляющим фактически онтологическое, бытий-
ное укоренение сознания (представляющееся «онтологическим доказа-
тельством» бытия божьего). В не завершаемый без этого мир (в том
числе, в причинную связь А-»-Б) вписывается человек, в нем должно быть
для него место, место для его, онтологически завязывающего, акта. А по-
том оказывается, что это включение и есть место, на котором можно
расположить, вместить мир (например, на «врожденных идеях»).
Следовательно, если существует такой феномен, как лицо (в отличие
от вещи), то мы должны предположить, что этот феномен и связанная
с ним философская культура имеют некоторый бесконечно открытый
код. Не замкнутый, состоящий из конечного (сколько угодно большого)
числа элементов, а открытый. И это важно, поскольку культуры, имею-
щие такой открытый код, выполняют некоторый онтологический закон,
который можно сформулировать так: текст (а, кстати, код есть онтоло-
гический текст сознания), всякий текст может читаться только текстом.
Отсюда и идея непрерывного, снова и снова возобновления, рождения
у Декарта и априорно-синтетической «добавки» у Канта. То есть, чтобы
прочитать то, что есть в коде, нужно самому строить текст. Например,
в связи с тем, что здесь говорилось о Гуссерле, несомненно, что текстом,
читающим текст, у Гуссерля была та форма (или конструкция, архи-
тектоника), которая выступала у него как представление о внутреннем
времени. Это был некоторый формализм, посредством которого можно
было рождать мысли, прочитавшие текст. Без него нельзя было бы
прочитать текст. А прочитанное уже существовало (повторяю, независи-
мо от анализа и знания философского источника), существовало необра-
тимо, так, что нельзя было мыслить, как если бы Декарта, например,
не было. Или, если перейти к более личному: скажем, то, что я знаю
о феноменологии, в смысле проблемы, у меня совсем не из Гуссерля.
И не важно, знал ли я о том, что в других понятиях все это делалось
уже у Гуссерля. Очевидно, живое существование мысли не зависит от
этого: знаю ли я ее текстологически или нет. Опять же согласно тому
правилу, что текст читается только текстом; то есть как раз филологи-
чески его нельзя было бы прочитать. Очевидно; я тоже строил какой-то
свой текст и должен был неминуемо его строить, чтобы таким образом
прочитать то, что уже есть в философии. И это естественно, ибо речь
идет о феномене, о феноменальной материи мысли, как она (снова и
снова) рождается в собственном воплощающем существовании человека
мысли.
Вообще мне кажется, что в нашу философию феноменологические
проблемы вошли независимо от освоения нами Гуссерля. Они вошли,
скажем, через то смещение всей проблематики философии, которое в
XX в. наблюдается совершенно отчетливо, к проблематике, которую
я бы условно назвал «проблематикой тела», и толчок к этому дал в
свое время Маркс. После Маркса (кстати, через Маркса у нас это и шло,
у меня во всяком случае) философия сместилась к интуиции «тела»,
то есть предметно-деятельных структур, «предметностей мысли» как
живой, внементалъной реальности души. Это и означало интуитивное
понимание того, что в мире существуют структуры, размерно большие
или бесконечно меньшие, чем двухмерное целесообразное рациональное
действие. Ее ино- и многомерность не могла быть представлена на ли-
нейной плоскости этого последнего, то есть действия, разлагающего и
воссоздающего мир по модели, или модулю, сознанием и волей управля-
емой связности целей и средств, где все сочетания элементов и последо-
вательностей между ними не ускользают от рефлексии человека. Но, соб-
ственно говоря, именно это толкование рациональности как раз и про-
56
никло в социологию и повсюду, хотя в самой философии, если во
внимание принять то, как я определил Канта, жило совсем иное пони-
мание рациональности. Так же, как и декартовское понимание рацио-
нальности иное. То есть сама философия всегда отлична от своих соб-
ственных культурных эквивалентов, посредством которых она получает
хождение и распространение в том или ином обществе или в той или
иной культуре.
Выделение же того, что я условно назвал «деятельно-предметными
образованиями» (возможны и другие термины), означает указание на
включенность, имплицированность в мысли некоторых целостностей,
обладающих самодеятельностью, и своей размерностью не совпадающих
с модулем рационального действия, уходящих в какие-то глубины, объ-
емы, и именно они требуют какой-то феноменологической процеду-
ры. Ибо все они опосредуются некоторым собственным (этого, конкрет-
ного, индивидуального человека) первичным воплощающим существова-
нием.
Это уже собственно феноменология. Мне кажется, любая феномено-
логическая проблема всегда есть возрождение исходной ситуации мысли-
теля. Ведь когда я говорю, что феноменологическая мысль связана
с каким-то «телом», то я говорю тем самым, если воспользоваться выра-
жением Гете, что всего мышления недостаточно для мысли. То есть
ситуация мысли всегда есть ситуация добавления к логическому акту
мышления некоторого независимо от него данного фактического основа-
ния. Добавляемая фактичность, или проблема синтеза, как говорил.
Кант. Существование в мышлении таких образований, которые суть
фактические данные, ниоткуда не выводимые и не разложимые. Напри-
мер, чистая форма созерцания, которую можно лишь принять. Или —
в более широком смысле — то, что называется разумом, поскольку
разум есть прежде всего практический разум, согласно Канту. То есть
существование таких образований, которые, с одной стороны, разумны,
ну, так же как все примеры третьих субстанций, как некоторые истин-
ные мысли соединения тела и души. Они разумны, но получить их,
с другой стороны, логически мы не можем, ибо наталкиваемся неминуемо
на антиномии, на логические противоречия, имея в исходном начале
несовместимые неоднородности.
Следовательно, всякий действительно исполненный акт мысли можно
рассматривать как событие. Событие, отличное от своего же собствен-
ного содержания. Помимо того, что мысль утверждает какое-то содер-
жание, сам факт утверждения и видения этого содержания есть собы-
тие. Событие мысли, предполагающее, что я как мыслящий должен
исполниться, состояться. Причем элементом такого события является,
например, и то, что Кант называет чувством разума. Казалось бы, стран-
ная вещь. Или, кстати, у Пруста потом появится такая замечательная
оговорка, он назовет разум бесконечным чувствованием. Очень странно,
почему разум — чувствование? Обычно мы различаем эти вещи. А оказы-
вается, здесь имеется в виду как раз то событийное измерение, измере-
ние вот этих событий порядка мысли, в котором состояния мысли, слу-
чаясь, не могут быть тем не менее сымитированы, искусственно повто-
рены и продлены мыслью и являются в этом смысле абсолютными.
Абсолютная индивидуальность! И вот такого рода индивидуальность и
составляет, как мне кажется, феноменологическую проблему. Является
вечной проблемой, существующей в философии и потребовавшей в XX в.
специальной техники для того, чтобы возродиться. Эта последняя и ста-
ла называться феноменологией уже в узком специальном смысле этого
слова.
Чтобы пояснить сказанное с позиций теперь уже гуссерлевской
феноменологии, обратимся вновь к тому, что я сказал вначале. А имен-
но: если бы мир задавался понятием, то мы погибли. Что это значит?
57
Это значит, что мы никогда бы не могли быть другими. Прежде всего.
А феноменологическое наблюдение над мышлением показывает (это
было известно еще Платону), что вся проблема и состоит в том, чтобы
к моменту события, к моменту встречи, которая может быть только
удачей, то есть к моменту кайроса, я должен быть другим, чем был до
него. Поэтому Кант и предупреждает, что причинная связь в мире есть
всегда лишь мое представление. А утверждение, что мир может зада-
ваться первопонятием, означает, что он был бы не представлением,
а самим миром, и к тому же неминуемо одним, в котором, скажем,
понятия пространства и времени совпадали бы с реальным пространст-
вом и временем, и тогда в таком мире не было бы места для акта
мысли, венчающего собой феномен свободы. Ибо пространство для про-
рыва в свободу существует лишь там, где есть зазор; тот зазор, кото-
рый я пазвал бы punctus cartesianus. Именно зазор между первым шагом
творения и вторым шагом воспроизведения, па который нужна сила
не меныпая, чем на акт творения. То, что после воспроизведения, по-
вторяю, не вытекает ни дедуктивно, ни физически из предшествующего
момента.
Итак, возвращаясь к кантовской формулировке, я бы сказал, что
мир или бытие всегда должны нами фиксироваться как неустранимые,
но и не требующие в то же время нашего познания из некоего неопре-
деленного икс, который определяется каждый раз в зависимости от того,
каково добавление. То есть от того, какой произошел синтез. Никакие
продукты синтеза не совпадают или не изоморфны этому иксу. Поэто-
му мы должны его все время сохранять, помнить о нем (что, кстати,
означает помнить... будущее). Это знаменитая «вещь в себе», или не-
определенная бесконечность, которая должна фигурировать постоянно на
фоне нашей мысли, потому что определенность последней, как уже
сказано, всегда есть только там, где неопределенная бесконечность
определилась синтетически, добавлением. А это добавление в разных
мирах разное. Следовательно, человек, который способен фиксировать
себя, как деятельное событие в мире, венчающее свободу, должен быть
способен одновременно к феноменологической редукции. То есть к при-
держиванию всех своих актов с тем, чтобы избавиться от конкретных
определений того или иного мира — психологических, социологических
и т. д. И в этом смысле проблема феноменологии- для меня есть проб-
лема чистой мысли, которой присущ вот этот скандал фактичности
разума. Не фактов как таковых, о которых разум что-то говорит, а скан-
дал фактичности самого разума. Ибо он всегда так или иначе связан
с независимым добавлением, с разрешенной неопределенностью, а не с
логическим имманентным мышлению и миру определением, и мыслить
мы можем только на постоянном фоне этой неопределенности. На фоне
того, что полагается миром в себе, вещью в себе или деятельностью в
себе.
Но если это так, то тогда из подвеса любых предметных представ-
лений (а они должны быть подвешены, потому что я мыслю, только
находясь в мысли, то есть в топосе мысли), я не могу еще с третьей
какой-то стороны, с внешней этому позиции посмотреть на себя, выпол-
няющего акт мысли. Если я нахожусь в мысли, то я мыслю о мысли
и ни о чем другом. Это некая беспредметная и бессубъектная мысль.
И она условие экзистенциального акта человеческого существования,
как возможного события в мире. И она же основание трансценденталь-
ного среза мира или трансцендентального сознания, с позиций которого
мы рассматриваем говоримое как возможность того мира, о котором го-
ворится. И где источники наших теоретических представлений и источ-
ники опыта совпадают. Или, вернее, где теория и опыт имеют один и
тот же источник. Ибо нечто нельзя испытать эмпирически человеку как
конечному, особому существу (например, и сама чистая мысль не явля-
58
ется представимым реальным или психологическим состоянием или
переживанием какого-либо человека), не имея конструктивных приста-
вок для опыта (а не опыта). В этом смысле чистая мысль никакого от-
ношения к особой природе человека не имеет. Кант, в частности, гово-
рил, что физика есть не опытное исследование, а исследование для опыта,
имея в виду, что она есть создание конструкций, посредством которых
впервые мы можем испытать то, чего без них никогда не могли бы
испытать как эмпирические человеческие существа в своем опыте.
В культуре в широком смысле таковы, например, символические кон-
струкции. Скажем, конструкция, заданная символом бескорыстной люб-
ви или чистой веры и т. д. В самом деле, ведь чистая вера невозмож-
на как реальное психологическое состояние какого-либо человеческого
существа. Так же, как невозможна и бескорыстная любовь. И тем
не менее мы живем в поле, сопряженном с этими символами, произво-
дящими в нас человеческие состояния, в том числе и бескорыстной
любви, чистой мысли и т. д. Поэтому я и начал свое выступление
с определения философии как формы, позволяющей нам испытать то,
чего без нее мы не могли бы испытать. То есть рождаться второй раз,
согласно древнему символу «второго рождения».
Ю. П. СЕНОКОСОВ (журнал «Общественные науки» на иностран-
ных языках).
Отталкиваясь от предыдущего рассуждения, я хотел бы остановить-
ся на следующем. Бесконечное, безразмерное, неизмеримое — как, на-
пример, вот хотя бы то, что нас волнует сегодня, когда мы размыш-
ляем о сложности современного мира и пытаемся найти какую-то опору
для понимания этой сложности,— все это вещи одного порядка. Или я бы
сказал по поводу этой сложности так: наше переживание ее сходно, как
мне представляется, с тем же переживанием пугающего нас своей бес-
конечностью звездного пространства, которое бывает в детстве. И сущест-
вует, в частности, наука — занятие взрослых, которая эту сложность,
эту бесконечность или неопределенность тем не менее преодолевает на
уровне каких-то размерностей или измеримостей. Скажем, физика с ее
вниманием к пространственным размерностям, или социология с ее
интересом к бесконечному разнообразию социальных связей, которые
она также по-своему вычленяет, сопоставляет, анализирует и т. д.
Но вместе с тем — и в этом, я думаю, Мераб Константинович прав,—
есть нечто, что наукой все же не ухватывается. Или, вернее, оставля-
ется ею, как правило, без внимания и что интересует как раз феноме-
нологию. А именно вот это особого рода переживание, проявляющееся
затем в виде интереса, фиксируемой проблемы, противоречия, парадокса
и пр. И феноменолог как бы говорит в этой ситуации исследователю,
что когда он осуществляет аналитическую процедуру, пытаясь, напри-
мер, проанализировать в терминах цели и средств или в каких-то дру-
гих терминах находящуюся перед ним реальность, то он должен помнить
о том, что существует что-то, в принципе не поддающееся анализу,
объяснению и требующее иных дополнительных усилий для своего пони-
мания. Некий метафизический остаток — это можно назвать пафосом,
можно назвать чувством, удивлением, впечатлением и т. д. И если этот
остаток игнорировать, не оставлять ему места в исследованиях,
не стремиться как-то понять, фиксировать его, то любое исследование
будет неизбежно вводить в заблуждение, увлекая как самого исследо-
вателя, так и общество обнадеживающей перспективой достижения
абсолютной ясности и ощущения, что все в конечном счете будет хоро-
шо. Не будет. Если мы не будем с ним считаться. Поэтому Гуссерль,
разрабатывая свою проблематику, говорил, что нужно редуцировать,
«брать в скобки» индивидуальное существование предмета мысли.
Разумеется, не все можно и нужно редуцировать, это бессмысленно.
59
Но есть какие-то понятия или точки постоянного напряжения в куль-
туре и науке (скажем, в психологии и социальной философии это я,
личность, свобода, борьба, в физике — движение, свет и т. д., в самой
философии — мысль, сознание), когда важно отрешиться от всего пси-
хологического многообразия контекстов, в которых эти слова употребля-
ются, от всякой сопутствующей им психологии, чтобы действительно что-
то понять, уяснить для себя.
Если мы попытаемся теперь обратиться, например, к проблеме чело-
века и его ответственности в современном мире, то первым феноменоло-
гическим требованием для любого исследователя, занимающегося этой
проблемой, должно, видимо, стать требование остановки. Поскольку
есть тайна, с которой нельзя не считаться, которую нельзя обойти.
И эта тайна — сам человек. Его сущность. При этом можно, конечно,
каким-то образом конкретизировать эту тайну, задавая, скажем, такие
вопросы: чем обусловлены поступки человека? С чего начинается его
мировоззрение и т. д.? Однако подобные вопросы едва ли нам могут по-
мочь. Хотя бы потому, что есть, как я уже сказал, человеческие пафо-
сы, некие человеческие состояния, когда один и тот же человек спосо-
бен делать добро и одновременно совершать зло. Не случайно в этой
связи говорят, что все, что ни делается в мире ради добра, нередко
оборачивается злом. Но, с другой стороны, именно поэтому и важно,
видимо, разобраться в этих пафосах, понять их.
Итак, с одной стороны, я как исследователь, как философ должен
признать своего рода равнопорядковость пафосов и право каждого чело-
века на свой пафос, а с другой — если я профессиональный философ,
то передо мной не может не встать вопрос о грамотном описании того,
чем в действительности является пафос. И в этой связи вот что инте-
ресно у Канта. Когда он говорит о соотношении эстетики и этики, то у
него в общем критичное, как мне кажется, отношение к преимуществен-
но эстетической позиции человека в мире. Он считает это не то что
ущербностью, а какой-то однобокостью.
Когда мы говорим сегодня о проблеме человека и выступаем в его
защиту, то это действительно реальная проблема. Реальная хотя бы в
том смысле, что понять ее на уровне пафоса, нашего эмоционального
только отношения к ней невозможно, поскольку именно этот пафос и
должен быть прежде всего осмыслен и затем результаты этого осмысле-
ния каким-то образом должны быть введены в само исследование чело-
века. Но это, как говорится, одна сторона проблемы. А другая заклю-
чается в том, что даже если подобная процедура и будет проделана,
осуществлена (скажем, вами или мной), то это еще не значит, что она
будет адекватно воспринята кем-то третьим, другим. Просто в силу
хотя бы того обстоятельства, что все люди разные и не всем от при-
роды присуще метафизическое чувство жизни.
В качестве своеобразного выхода из указанной ситуации я могу
лишь согласиться с уже прозвучавшей здесь мыслью о том, что фено-
менология действительно является конституирующим моментом любой
философии, включая и нашу повседневную, жизненную философию.
Ибо за что выступает феноменолог? Он выступает за то, что нужно
считаться в человеке с человеческим. Как говорил Достоевский:
я искал в себе человеческое. А что такое человеческое? Это и есть —
я мыслю, если употреблять уже принятый термин. Если я мыслю, то я
человек. А если не мыслю, то, значит, кто-то за меня мыслит. И я уже
не человек, а некое механическое существо. Потому что мною мыслят.
Не я с языком обращаюсь, а язык со мной. Лет десять назад было
модно, например, писать и говорить о власти языка. Но если это так,
если власть языка абсолютна и мы будем ориентироваться на это, то че-
ловеческое тогда действительно может исчезнуть. Между тем, хотя власть
языка и существует — в виде языковых структур, стереотипов и меха-
60
низмов мышления, тех или иных психологических навыков, привычек
и т. д,— и преодолеть их трудно, это не значит, что невозможно. Просто
для этого нужно, видимо, отнестись к ощущаемой власти языка как к
феномену и занять по отношению к нему феноменологическую позицию.
Или, например, то же самое я мог бы сказать и относительно феноме-
на политики, поскольку речь зашла о власти. Известно, что политика
есть искусство возможного. И это действительно так, поскольку с обстоя-
тельствами не считаться нельзя. Однако феноменолог скажет в таком
случае более определенно, что политика есть искусство возможного в
условиях невозможного. И будет, несомненно, прав, так как невозмож-
ное и есть мысль, этос, вне которых политика, как мы хорошо знаем
из истории, либо довольствуется оправданием существующего, либо
оборачивается произволом.
Таким образом, феноменология или феноменологический метод (если
говорить о его месте в культуре) как бы ставит флажки перед иссле-
дователем, обращая его внимание на условия его собственной работы.
Или, говоря определеннее, ставит задачу преодоления устоявшихся,
отживших представлений в нашей жизни и введения сознательных яв-
лений в существующую научную картину мира.
В. В. КАЛИНИЧЕНКО (кандидат философских наук, Московский
историко-архивный институт).
Разговор сейчас пошел о феноменологии как особом типе философ-
ской культуры. М. К. Мамардашвили сказал, что феноменология —
момент всякой философии. Можно ли сказать подобное о структурализ-
ме или психоанализе? Без натяжек — вряд ли. Но тогда, в строгом
смысле, этого нельзя сказать и о феноменологии. Хотя такой соблазн
есть — поскольку последняя выделена среди прочих «направлений» тем,
что представляет собой прямую версию трансценденталистской традиции.
Считаю, что именно трансцендентализм прежде всего — а уж вследст-
вие этого и феноменология — есть момент всякой развитой философии.
Это и обусловливает известную универсальность феноменологии как
культуры — в отличие, скажем, от психоанализа или структурализма.
Еще одно замечание — по поводу феноменологического метода и его
границ. Если существование и репродукцию метода вообще естественно
уподобить каким-то образом «мимесису», подражанию и трансляции
определенной «фигуры» мысли и действия, то очевидно, что метод дол-
жен обладать формальной нормативностью, позволяющей, что называет-
ся, «брать его в руки» и действовать по образцу. Однако в этом отно-
шении, скажем, майевтика Сократа или «радикальное сомнение» Декар-
та отличаются от дифференциального исчисления или классической
механики, которые используются физиком в качестве методов. В отли-
чие от точного естествознания применение философского метода требует
иного режима сознательной работы. Если в первом случае обеспечивает-
ся известного рода автоматизм мышления, то философский метод, по сути,
разрушает автоматизм, провоцирует рефлексию, возвращает к осозна-
нию того, что есть само мышление. Здесь речь может идти не столько
о «действии по образцу», сколько об усилии, удерживающем такое со-
стояние сознания (включая мысль, восприятие и т. д.), при котором
только и может состояться и пребыть смысл того, о чем говорит фило-
софия, и при котором, в частности, могут быть задействованы автома-
тизмы мысли и умозрения как «воспоминания» (в платоновском смыс-
ле) об уже бывшем опыте культуры, опыте, всякий раз актуализуемом
в индивидуальном опыте отдельного человека.
Споры о специфике философского метода нередко вырождаются
в «спор факультетов», предполагающий жесткое разделение науки и
философии или философских направлений. Но если принять во внима-
ние, что каждое новое «направление» есть в каком-то смысле доминант-
61
ное культивирование того, что уже однажды совершалось из «любви к
мудрости», и во времена, когда эта мудрость не разделялась по факуль-
тетам, то вопрос о специфике философского метода приобретает иной,
нефакультативный характер. Не случайно Гуссерль признавал, что
феноменологическая редукция не является прерогативой только фено-
менологии в собственном смысле. В свое время Е. Финк сказал, что
феноменологическая редукция — это «удивление миру». Представим
себе, что мы находимся на стадионе и смотрим бег с барьерами. Наши
эмоции и мысли управляются символически насыщенной культурой
спорта, принятыми нормативами, симпатиями к тем или иным спортс-
менам и т. д. Но вот может произойти переключение: мы перестаем
слышать и понимать происходящее, все спортивные резоны отходят на
задний план, символы не узнаются — в то время как наше внимание
оказывается прикованным к самому действию, которое совершают люди,
поставившие себе искусственные препятствия, будто для того только,
чтобы неестественно вскидывать ноги,— да еще шум и страсти вокруг
этого. Мы не можем объяснить этот феномен происходящего, ибо он
ничего не скрывает, а все причинно-следственные суждения, сформиро-
ванные на почве культурной означенности вещей, теряют точку опоры:
любые элементы действия могут быть связаны в каком угодно порядке,
дискурс становится излишним, и мы вынуждены приостановить всякое
суждение. Мы вдруг видим то, что происходит в действительности,
и это поражает нас несоразмерностью с теми мистериями, которые
разыгрываются вокруг самого феномена бега как показывающей себя
реальности. Мы можем попытаться описать эту ситуацию, но так, чтобы
это не было описанием психического, субъективного состояния, а было бы
описанием перцептуальной реальности, которая выпадает за рамки
принятой культуры и позволяет проявиться нашей субъективности не в
спекулятивно-умозрительном модусе, а в плотности своего существова-
ния, индивидуации, как особому сущему среди сущих.
Итак, редукция — не только «метод», но и опыт изменения состоя-
ния сознания, изменения, выводящего это сознание из «естественной
установки» в до-рефлективное состояние, чреватое самой радикальной
рефлексией, которая позволяет через видимый абсурд понять границы
осмысленности самой культуры и условия нашего существования в ней.
Редукция в этом смысле действительно сродни удивлению — скажем
даже, детскому удивлению, которое, однако, отличается от «детскости».
Естественная установка, с которой начинает редукция,— это погружен-
ность в культуру. (Я не беру здесь ситуации, ведущие к необходимости
редукции; это может быть неудовлетворенность культурой, теми исхода-
ми существования и сосуществования, которые она с беззастенчивой
аподиктичностью может навязывать нам.) Ребенок не совершает редук-
ции, ибо он еще вне культуры: философия же «наивна» относительно
культуры, ибо серьезна по отношению к бытию. Наивность детского
удивления может обернуться глубиной только в рефлексии «взрослого»
сознания, но сознания, уже не пребывающего в естественной установке
(для которой детский вопрос бессмыслен), а феноменологически обра-
щенного.
Так удивление (редукция) обнажает пустоты в культуре, где раскры-
вается место собственного существования человека. И тогда последую-
щее возвращение к культуре снимает необходимость ее рационального
оправдания, делает иллюзорной дискурсивную связность ее доводов и
резонов, нагромождаемых часто при полном забвении того, вокруг ка-
ких, собственно, вещей, феноменов разыгрывается культурный спектакль
и мистерии. И в этом смысле реальность, открываемая редукцией, есть
абсурд — но абсурд по отношению к сложившимся автоматизмам куль-
туры, к тотальности ее символов, к ее идеологизации. Однако феномено-
логия сама выступает одной из культурных форм, организующей усилия
62
философского «удивления миру», и как таковая стоит перед проблемой
собственного методического оформления. Другой вопрос, насколько и в
каких версиях это ей удается, насколько удается в рамках методиче-
ской оформленности «мыслящего сознания» сохранить критические по-
тенции «сознательного мышления».
' В. И. МОЛЧАНОВ (кандидат философских наук, Ростовский госу-
дарственный университет).
А. В. Михайлов наметил тему о корнях самой гуссерлевской фено-
менологии. Но в его рассуждении много спорного, хотя бы само поня-
тие логического структурирования. Австрийская философская традиция
не была однородной. И поэтому в истоках феноменологии Гуссерля все
равно остается нечто неуловимое, что характеризует именно феномено-
логию — и мы сейчас скорее можем проследить компоненты австрийской
культуры через феноменологию. Для Гуссерля интерес к проблемам
культуры — особый интерес. Любимое гуссерлевское выражение «поло-
жение дел» (Sachverhalt — «обстояние дел», как перевел К. С. Бакрадзе),
которое он употребляет в «Логических исследованиях»,— один из основ-
ных терминов, долженствующий охарактеризовать отношение феномено-
логии к культуре. Прежде всего именно к духовной культуре. Для Гус-
серля культура — это первичное «положение дел». Он и говорит,
характеризуя феноменологическую редукцию, что это возможно для того,
кто «захватил» кусочек культуры. Для него редукция была не только
гносеологической операцией, которой иногда придается мистический от-
тенок: это погружение в определенный культурный слой. Уже в «Логи-
ческих исследованиях» имплицитно содержится определенная концепция
культуры. Во втором томе «Логических исследований» дана исходная
теория сознания Гуссерля. Если условно различить, то дальнейшая
работа Гуссерля — это больше теория рефлексии, теория редукции, тео-
рия самой феноменологии. А в «Логических исследованиях» Гуссерль
создает модель сознания, которое ориентировано на культурные цен-
ности.
Гуссерль, развивая идею интенциональности, создает теорию созна-
ния — речь идет о сознании, которое способно воспроизводить или
усматривать общие или идеальные предметы. Идеальные предметы — это
основная структурная единица культуры. Мы можем говорить о куль-
туре в самых разных аспектах — социологических, экономических, поли-
тических, то есть мы будем искать связи, условия и т. д. Но в том-то
и смысл лозунга Гуссерля: «Назад к самим предметам»; не сводить
логику к психологии, психологию к физиологии. То же самое относит-
ся и к культуре. Поскольку феноменология обращается к проблеме
культуры, постольку она может заниматься не только причинами воз-
никновения культуры и ее функционирования в социуме, но прежде все-
го структурными единицами культуры, которые конституируются со-
знанием.
Теперь об идее интенциональности — основной идее западной фило-
софии: ведь она в самых разных вариантах есть и у Шелера, и у Сартра,
и у Хайдеггера. Сама идея интенциональности принадлежит Брентано,
и у Гуссерля она, быть может, прояснена даже меньше, чем у Брента-
но. Интенциональность, в аспекте проблемы культуры,— это определен-
ного рода запреты, которые очерчивают сферу культурного творческого
(креативного) сознания. За пределами этой сферы — что-то другое.
Первый запрет: сознание, смысл или значение принципиально не могут
быть нам сообщены в готовом виде, даны извне. Если материальный
предмет нам дан в готовом виде, то смысла и значения мы так полу-
чить не можем. Этот запрет, который, кстати, очень полезен для систе-
мы образования, мы можем сформулировать иначе: никто не может по-
нять что-либо за другого или вместо другого. Данный тезис ни в коем
6»
случае не может толковаться в смысле обыденного релятивизма: «каж-
дый понимает сам, по-своему». Наоборот, это как бы противоположный
тезис: существуют некоторые общие структуры понимания, но они вво-
дятся в действие не иначе, чем на основе индивидуального опыта, обра-
зования, образа жизни, культуры и т. д.
Культурная традиция — именно тот смысл, который не может быть
сообщен или навязан извне. Отсюда следует понятная для каждого
мысль, что культуру невозможно быстро взрастить: сверх плана сделать
и т. д.
Понятие интенциональности, к сожалению, очень мало исследуется.
Раз интенциональность — это «сознание о», то остальное якобы ясно.
На самом деле зачастую смешиваются интенциональность и то, что в
психологии называется установкой. А это вещи разные.
Вернемся к проблеме идеального объекта. Один из основных запре-
тов, налагаемых Гуссерлем в теории абстракции, таков: идею или об-
щий предмет мы никак не можем извлечь из индивидуальных интенций.
Он приводит простой пример с красным цветом. Мы не можем извлечь
идею красного из идеи красного дома, красного цветка и т. д.; интенция
индивидуального и интенция общего — принципиально различные вещи.
Запрет здесь состоит в том, что нельзя смешивать два вида интен-
ций. Культурный объект всегда существует в некотором материализо-
ванном виде, и когда мы направляем внимание на материализованный
объект, то это будет интенция индивидуальная. Но на эту интенцию на-
слаивается интенция общего. Без интенции индивидуального не может
быть общего. Но они несводимы друг к другу.
Еще один общий запрет, который у Гуссерля выражен в критике
эмпирических теорий абстракций, в применении к проблеме культуры
означает, что объект культуры (художественный образ, научная теория,
моральные принципы и т. д.) существует только благодаря опосредован-
ному переключению интенций. При этом индивидуальные предметы,
которые служат опорой переключения, могут быть совершенно произ-
вольны.
Последний момент, на котором я остановлюсь,— учение Гуссерля
об истине. Лучше всего его понимать как учение о бытии самого со-
знания, онтологии самого сознания. В эту концепцию Гуссерль вводит
понятие описания — основное понятие, с помощью которого он раскры-
вает учение об истине. Он освобождает понятие истины от всяких ро-
мантических, спекулятивных моментов. Очевидно, это не есть какое-то
добавочное чувство, не есть чувство гения; здесь определенный интен-
циональный акт, который может быть описан. И этот момент описания
очевидного схватывания определенных идей, мировоззрений, теорий тоже
имеет непосредственное отношение к проблемам культуры.
Вопрос. Есть ли у феноменологического метода границы и области
применения и конечные решения?
Ответ. Там, где есть вопрос о сознании, где возникает вопрос о спе-
цифике того или иного рода деятельности сознания, у феноменологиче-
ского метода нет границ.
М. К. Мамардашвили. Можно иначе сформулировать этот вопрос.
Скажем так, осмыслена ли или возможна такая задача, как феномено-
логическое описание какого-нибудь конкретного предмета, скажем,
чернильницы? Очень странное явление происходило одновременно в
двух концах земного шара, во Франции и Италии — странный эпизод
с почти одним и тем же набором задач. Ж. П. Сартр, узнав из разго-
вора с Р. Ароном о новейшем течении в туманной Германии, загорелся
задачей феноменологически описать чернильницу. Совершенно аналогич-
ный рассказ: А. Банфи заронил в Э. Паччи желание феноменологически
описать розу как таковую. Возможна ли постановка такой задачи в фено-
менологии?
64
Ответ. Феноменологически можно воспринять розу, при этом пере-
живание розы как бы заполняет сознание без остатка. Феноменологиче-
ское описание розы или любого другого предмета подразумевает как бы
«уничтожение» его в качестве единственного, неповторимого предмета
и требует особых, уникальных средств. А описание розы доступно разве
только художнику, например, Моранди, который позволяет предметам
показывать самих себя «в себе и из себя».
В. А. ПОДОРОГА (кандидат философских наук, Институт филосо-
фии АН СССР).
Я снова хочу поставить на обсуждение вопрос: есть ли границы фе-
номенологического метода? И в чем границы, специфика феноменологи-
ческого описания?
М. К. Мамардашвили. Мне кажется, что сами феномены, кото-
рые могут требовать особого описания, отличного от классического
описания явлений, возникают лишь по ходу дела, в движении, в какой-
то истории взаимоотношений человека с предметом, который ему являет-
ся. Между предметом и человеком должно случиться реально какое-то
судьбоносное событие, чтобы в поле, очерченном этим событием, которое
фактически «разражается» (как разражается гроза), возникло нечто,
требующее феноменологического сущностного узрения. Это значит, что
внутри самого разговора о явлении, внутри самого описания явления и
концентрированного внимания к нему возникает и сам предмет описа-
ния. Если этого не случилось, то невозможна задача феноменологически
описать какой-либо безразлично выбираемый предмет. Феноменология
ведь фактически означает ограничение, налагаемое на наши возможно-
сти описания и наблюдения, приводящее нас к пониманию того, что мы
в принципе не можем познавать то, что захотим.
Н. В. Мотрошилова. Описывать розу или почтовый ящик можно
по-разному — смотря по тому, какой преобладает интерес. Феноменоло-
гия же не описывает чернильницу, розу, почтовый ящик. Феноменоло-
гия вообще иначе ставит задачу описания — и в этом, кстати, и ее спе-
цифика, и ее границы. Скажем, феноменолога не интересует, что почто-
вый ящик, роза, чернильница серого, красного или иного цвета,— его
интересует то, что предмет имеет вообще какую-то окраску и, следова-
тельно, имеется восприятие окраски — тут один из аспектов, один из
«профилей» возможного описания восприятия физического предмета.
Как именно реагирует восприятие на цвет, окраску предмета, какая
здесь структура сознания — этим занимается феноменолог. Чернильни-
ца, роза, почтовый ящик будут описываться феноменологом как особые
структуры сознания (ноэматические структуры, в терминологии Гуссер-
ля) — и в известной степени при их категорическом отличении от дей-
ствительных физических предметов, хотя и при установлении определен-
ного соответствия между последними и поэмами. Таково одно из прин-
ципиальных феноменологических ограничений, налагаемых на описание:
описываются предметные (ноэматические) структуры сознания, а не
физические предметы сами по себе. Есть и другие виды предметно-
стей — такие, как город Париж, семь греческих мудрецов, геометриче-
ские фигуры, кентавр и т. д. Все они по-разному описываются феноме-
нологом — и соответственно вводятся различные виды ноэматических
структур. Но и ноэма — лишь одна сторона феноменологического описа-
ния, немыслимая без другой: в нашем случае описываются не просто
чернильница, роза, почтовый ящик, а их восприятие (или воспоминание
о них, или восхищение ими) — иными словами, какой-либо акт сознания
(ноэзис). Я не знаю аналогичного метода, если он, конечно, не исходит
из феноменологии, где предлагается одновременно описание предметности
и акта сознания, притом описание, которое имеет в виду всеобщие
(ноэтическо-ноэматические) структуры сознания. Есть и третий мо-
65
мент — рефлексия на Я, субъект, опять-таки взятый в «чистоте», всеобщ-
ности. И вот брать первое, второе, третье последовательно и в пересе-
чении — типично феноменологический подход. Что же касается конкрет-
ного описания предметов, выполняется ли оно обычным наблюдателем
или художником, то оно вполне может «выходить» на некоторые общие
структуры, сходные с феноменологическими. Об этом убедительно гово-
рит пример М. Пруста, который, кажется, совершенно независимо от
Гуссерля (но под влиянием А. Бергсона, осмысливающего память и
время — структуры сознания, интересовавшие и Гуссерля) предлагает
сходные рефлективные задачи. Описывая, например, охватившее его вос-
хищение, Пруст предлагает: давайте вглядимся в мое восхищение. Од-
нако тут есть и весьма существенная, принципиальная разница: Пруст
как художник берет на себя задачу,— и «остановив», и продлевая мгно-
вение, описать его именно как неповторимое — с запахами, красками,
почти неуловимыми переживаниями — мгновение. Если бы подобная
задача была перенесена в философию, Гуссерль назвал бы такую филосо-
фию чистейшим психологизмом. Гуссерль и рекомендует в фено-
менологическом описании какого-либо феномена сознания только опе-
реться на индивидуальное, неповторимое переживание, но отвлечься от
всего конкретно-индивидуального, от конкретного «здесь» и «теперь»,—
во имя описания сущности сознания, его всеобщих структур.
В. А. Подорога. Не обстоит ли дело так, что для европейского со-
знания интенциональность как бы совпадает с актом обладания вещью?
А если предметом не обладаешь, не существует акта интенциональности
вообще. Отсюда крен в область страстей, аффектов: они из-за «необла-
дания», то есть отказа от интенциональности.
А. Г. ВАШЕСТОВ (кандидат философских наук, Всесоюзный научно-
исследовательский институт искусствознания).
Вопрос о том, является ли интенциональность обладанием, интере-
сен и достаточно сложен. Например, Ингарден приходит к выводу, что
описать реальный предмет полностью невозможно, потому что он имеет
множество аспектов, А описать можно только интенциональный объект,
которым, считает Ингарден, только и «обладает» сознание феноменолога.
Но мне представляется, что интенциональность у Гуссерля не претенду-
ет на «обладание». Речь идет о схватывании предмета, которое понима-
ется как достаточно длительное, «организуемое» самим феноменологом
созерцание особого рода. Тут важен вопрос о модусе внимания, модусе
специфического сосредоточения. В последнее время он исследуется и
психологами. Как раз интенциональность обеспечивает сознанию модус
сосредоточения. Как только человек «утрачивает» интенциональность,
настрой на предмет, на описание предмета, он уже теряет возможность
описания.
В. И. Молчанов. Гуссерль хочет сказать, что есть границы между
интенциональными чувствами, которые сродни теоретическим актам,
и чувствами, которые полностью разрушают смысл. Может быть, наи-
более яркий пример вторых — чувства, вызываемые наркотиками. Ин-
тенциональность здесь не присутствует. Гуссерль, следовательно, пони-
мал, что сознание не является лишь интенционально-продуцирующим
верховным актом. Есть широкая, высшая сфера, ориентированная на
предметы, культурные ценности, но есть и переживания, которые ни на
что не интендированы.
Отличие интенциональных и неинтенциональных переживаний очень
важно для изучения измененных «ненормальных» состояний сознания.
Н. В. Мотрощилова. «Феноменологическая психиатрия» работает
над этим. Активность современных феноменологов в философском обос-
новании психиатрии просто удивительна это одна из главных линий
их участия в медицинской нрактике, в нахождении синтеза наук о чело-
66
веке. Одно указание на работы такого рода могло бы занять целые
страницы. Упомяну лишь некоторые из наиболее свежих публикаций:
«Analecta Husserliana», v. XX — целый раздел «Моральное чувство в
психиатрии: перелом от изолированного подхода к подходу, предпола-
гающему взаимодействие с другой личностью» — со статьями наиболее
известных исследователей в области «феноменологической психиатрии»
(К.-Э. Бюллер, Бр. Каллиери, П. де Грамонти и др.).
Т. СОДЕЙКА (кандидат философских наук, Литовский государствен-
ный институт физической культуры).
Феноменология была задумана Гуссерлем как описательная теория
в противовес основанным на чисто понятийных конструкциях спекуля-
тивным концепциям. Описание обычно понимается как фиксация резуль-
татов эксперимента или наблюдения и рассматривается как подготови-
тельная ступень собственно теоретического исследования, доказывающе-
го, объясняющего и обосновывающего эти результаты. Однако для Гус-
серля само описание означало новый, по его мнению, адекватный спо-
соб отношения к окончательному обоснованию смысловых образований.
Феноменолог описывает не просто «вещи» (хотя призыв «назад к
самим вещам!» все время остается в силе), а смысловые образования.
Радикальная постановка вопроса о природе таких образований показы-
вает, что они не являются некими «автоматами», которые можно запус-
тить, а потом наблюдать их со стороны и описывать, как они работают.
Вопрос о фундаментальных смысловых структурах предполагает непо-
средственное участие в «жизни» смысла, постоянное усилие, направлен-
ное на его воспроизведение. Смысл неотделим от актуально функциони-
рующего сознания и поэтому его нельзя рассматривать как чисто фор-
мальную структуру, действующую как бы в «автоматическом режиме»,
то есть без участия актуального сознания. В этом, очевидно, заключе-
ны истоки проблематики трансцендентальной феноменологии, усматри-
вающей в актах сознания конститутивную основу любого смыслового
образования. В специфике описания этих актов и надо искать ответ на
вопрос о специфике феноменологического описания вообще, а в извест-
ном смысле и о специфике феноменологии.
Рассматривая описание актов сознания, нетрудно заметить, что то,
что здесь описывается, строго говоря, является не предметом, а отно-
шением совершенно особого рода. Уже Ф. Брентано, а за ним и Гус-
серль, выдвигая в качестве фундаментального свойства сознания интен-
циональность, «направленность на...», отметили принципиальное отличие
структур, в которых участвует сознание, от чисто предметных структур.
Они поняли, что Я воспринимающий, мыслящий, работающий отношусь
к предметам иначе, чем эти предметы относятся друг к другу. В самом
деле, отношение между предметами можно рассматривать как отноше-
ние, задаваемое свойствами этих предметов, между тем отношение со-
знания к предмету не может быть таким образом задано. Если структу-
ра предметного отношения конституируется соотнесенными сторонами,
выступающими в качестве первичной данности, то в случае отношения
сознания к предмету первичной данностью является само отношение,
«конституирующее» как предмет, так и характер самого сознания. При
этом последнее как одна из соотнесенных сторон вообще не выступает в
качестве данности. Можно сказать, что свойственная сознанию «направ-
ленность на...» вместе с тем является и «направленностью от...»: обора-
чиваясь к предмету, сознание тем самым как бы отворачивается от са-
мого себя. Поэтому при описании смысловых образований оказывается
непригодным привычный способ описания предметных структур, когда
описываемая структура рассматривается как нечто полностью данное,
а описание — как фиксация чистой формы этой данности, обеспечиваю-
щая практически бесконечную и произвольную воспроизводимость. Не-
обходимым условием воспроизведения смысловой структуры является
неформализуемый акт, предполагающий особое положение сознания по
отношению к воспроизводимой структуре. Это положение в гуссерлев-
ской феноменологии обозначено как трансцендентальное сознание. Отно-
шение между сознанием и его предметом рассматривается здесь как
процесс смыслополагания.
Поскольку адекватным можно считать лишь такое воспроизведение
смысловых образований, в котором непосредственно участвует актуаль-
ное сознание, то ясно, что описание, способное выполнять функцию об-
основания этих образований, может существовать лишь в форме «живо-
го текста», то есть в виде артикуляции актуально функционирующего
трансцендентального сознания. Между тем зафиксированный на бумаге
текст представляет собой лишь метаописание формальной структуры
феноменологического описания. Таким образом, можно сказать, что фе-
номенологическое описание — это сама «жизнь» трансцендентального со-
знания. Каково отношение этого сознания к сознанию эмпириче-
скому?
Гуссерль неоднократно подчеркивал, что хотя трансцендентальное Я
отличается от Я эмпирического, все же нельзя понимать это различие
как различие двух рядоположенных предметов. Трансцендентальное со-
знание представляет собой условие возможности всякого опыта, возмож-
ности переживания смысла. При этом возможность здесь осознается не
как простая возможность того, что еще не реализовано, а как мотиви-
рованная возможность в виде системы «Я могу». Поэтому трансценден-
тальное сознание можно охарактеризовать как то же эмпирическое со-
знание, осознающее собственную свободу (которая здесь совпадает с
осмысленностью). Тогда, читая феноменологический текст, мы должны
рассматривать его не просто как констатирование некоторого факта
переживания, не как описание того, что случилось, а скорее как пред-
писание, выражающее определенное долженствование, призыв к смысло-
полагающему усилию. Необходимость, составляющая сущность обосно-
вания, тогда приобретает характер смысловой, осознанной необходимо-
сти, трансформирующей эмпирическое сознание, переводящей его в
состояние трансцендентального сознания, «жизнь» которого и есть фе-
номенологическое описание.
Таким образом, феноменологическое описание необходимо рассматри-
вать не как регистрацию определенных фактов, а как достижение и
удержание определенного состояния сознания. Здесь важно не упускать
из виду моральный пафос, пронизывающий всю гуссерлевскую феноме-
нологию: нужно пройти путь опыта и достичь требуемого состояния
сознания собственным трудом, трудом философским, последовательно и
с полной ответственностью осмысляя каждый шаг. Иначе здесь не бу-
дет опыта свободы.
А. РУБЕНИС (кандидат философских наук, Рижский политехниче-
ский институт).
Одна из феноменологических проблем, которая совершенно не осве-
щена в нашей критической литературе,— это телесное бытие человека.
Она, как об этом свидетельствует богатое рукописное наследие Гуссер-
ля, занимала основоположника феноменологической философии на про-
тяжении всей его деятельности и особенно остро вставала в ходе реше-
ния проблем конституирования, интерсубъективности и смысловой цело-
стности культурного мира человека.
Гуссерль в первую очередь выступает против психофизического па-
раллелизма. Психофизический параллелизм ошибочен, ибо не учитывает
две особенности души: невозможность оставаться неизменной и невоз-
можность возвратиться в то же самое состояние (в противном случае
возможно было бы обратить психику старика в психику ребенка). Гус-
серль одним из первых в современной философии, и в этом его большая
заслуга, указал на особенность «жизни души», а именно: ее необрати-
мость, одностороннюю изменяемость. Но сохранил при этом предубеж-
дения классической науки о «мире вещей», подлежащих круговороту,
имеющих способность «возвратиться назад» в исходные условия, в то же
самое положение.
Таким образом, с точки зрения Гуссерля, мир вещей (к которому
ведь принадлежит и человеческое тело) характеризуется обратимостью,
а духовный мир человека (душа) — необратимостью. Это, конечно, не
исключает взаимного воздействия (сознание зависит от поля чувствен-
ности, тело — от временных рядов души), но определяет два противопо-
ложных понимания индивидуальности — неподлинной и подлинной.
Вещь — это только «экземпляр всеобщности», она повторима, открыта,
зависит от обстоятельств, и всегда есть то, что она есть.
Абсолютной индивидуальностью обладает, согласно Гуссерлю, только
трансцендентальное Я, а все окружение приобретает ее по отношению
к нему. На основе самоконституирования трансцендентального Я проис-
ходит конституирование как природы, так и эмпирического Я, человека
как единства материального и душевного, тела (с одной стороны, оно
осуществляет связь с материальным миром, с другой — является источ-
ником чувственных переживаний) и души.
Гуссерль указывает на особенности человеческого тела, его специфи-
ку. Подчеркивание телесного бытия отдельного эмпирического Я, через
которое абсолютное Я постигает мир, предельно заостряет в феномено-
логии проблему интерсубъективности. Гуссерль указывает, что мое тело
отличается в первую очередь от тела другого тем, что первое дано из-
начально, второе — опосредованно (если бы другой был дан так же не-
посредственно, как и Я, то отличить меня от другого не представлялось
бы возможным). Другой — это только модификация меня, путь к нему —
через аналогию, вчувствование и др.
Важно отметить, что понимание человека как духовно-телесного су-
щества толкуется Гуссерлем в качестве важной посылки для проникно-
вения в систему культуры в целом (в объективность более высокого по-
рядка) . Культурные объекты, указывает Гуссерль,— частично материаль-
ны, частично идеальны (произведения искусства, театральные представ-
ления, письменные памятники и др.), и, как и в человеке, духовное
там слито с материальным. Более того, такие человеческие общно-
сти, как государство, церковь, народ, также образуют телесно-духовное
единство.
Феноменологию телесного бытия человека на свой лад далее развива-
ли М. Хайдеггер, М. Шелер, Ж. П. Сартр, М. Мерло-Понти (параллель-
но Гуссерлю — Г. Марсель). Все это мало освоено в нашей философской
литературе.
М. К. Мамардашвили. Хочу сформулировать вот какой вопрос,
который, по существу, напрашивается из всего нашего обсуждения: об-
ладает ли феноменологический анализ достаточным числом измерений
для анализа сознания?
Другой вопрос: как понимать культурологическую насыщенность по-
слания Гуссерля, которую он не отделял от конкретных замыслов фено-
менологии и связывал с судьбами европейской культуры? А ведь единст-
венная культура для него и была европейская культура, скажем, хри-
стианская культура, культура как история, имеющая исторические кор-
ни. Он определяет и выделяет европейскую культуру через ориентацию
на «бесконечное», духовное, то есть на идеалы, идеи и принципы.
В. А. Подорога. Когда Э. Гуссерлю было необходимо изложить
основные идеи феноменологии на ограниченном письменном пространст-
ве (статья в Британскую энциклопедию), то он столкнулся с большими
трудностями. Что же стоит за этими трудностями? Вероятно, не только
69
качества Гуссерля как писателя. Я-полагаю, что при всем своем стрем-
лении к упорядочению мыслительного материала он не был традицион-
ным философским систематиком: стремился им быть, но не был. Может
даже показаться, что перед ним все время витает идеальный образ фи-
лософского произведения со всеми приметами схоластического трактата,
так он увлечен рубрицированием, выделением глав, параграфов и под-
параграфов, установлением все более тонких границ между используе-
мыми терминами. Погружаясь в изучение этих многочисленных текстов,
мы начинаем постепенно понимать, что Гуссерль никогда не имел изна-
чального архитектонического плана мысли и что его феноменологические
исследования не определяются заданным результатом. Его мысль дви-
жется таким образом, что реагирует на каждый ход размышления и пол-
ностью определяется «случайностью» его возникновения; термины
умножаются, коррелируют друг с другом, но не «снимают» или отри-
цают.
Мы также начинаем понимать и то, что Гуссерль не создает жесткой
понятийной конструкции, которая позволила бы снять все случайное и
несущественное в мысли. Вместо этого он использует операциональную
терминологию, то есть единственно возможный способ мыслить фено-
менологический материал в практике феноменологического описания
мира, а она подчиняется иной, ей имманентной логике, которую мы при-
выкли не замечать, читая и критически исследуя произведения Гуссер-
ля. Современные анализы феноменологии в отечественной литературе
как бы исходят из того, может быть, неявно допускаемого постулата,
что классическая феноменология в лице Гуссерля не обладает имманент-
ными ей средствами интерпретации собственного мыслительного содер-
жания, и поэтому саму феноменологию нельзя мыслить феноменологи-
чески. Отсюда лишь шаг до недоразумения: чем менее ты феноменолог,
тем лучше ты поймешь, что такое феноменология. Как показывает раз-
витие нашей дискуссии, такой взгляд остается преобладающим, повторяю,
неявно преобладающим. Феноменология в большинстве выступлений
интерпретируется нефеноменологически как одна и наряду с другими
совокупность специфических текстов, существующих в западной фило-
софской традиции.
Я не хочу разбирать, хорошо это или плохо, а хочу только сказать,
что это так и что подобный стиль интерпретации остается свидетельст-
вом нефеноменологичности наших исследователей феноменологии. Во вся-
ком случае, сегодня уже мало изучать Гуссерля или Мерло-Понти. Нефе-
номенологическое отношение к текстам Гуссерля, на мой взгляд,
связано с тем, что само это отношение не подвергается никакому крити-
ческому пересмотру и остается вот уже на протяжений многих лет столь
привычным и удобным, что считается единственно верным. Как и с
помощью каких философских средств мы анализируем феноменологиче-
ские тексты, откуда мы их заимствовали и т. п.? Все эти вопросы пока
еще не в центре внимания. Историко-философский комментарий сам по
себе не может быть исследовательским идеалом. В частности, можно
представить творческую эволюцию Гуссерля — развитие основных идей,
понятий или терминов — и дать в историческом времени то систематиче-
ское изложение феноменологии, которого так желал сам Гуссерль. И в
этой работе нет ничего предосудительного, более того, она была бы за-
мечательным историко-философским исследованием. Но, с другой сторо-
ны, думается, нельзя увековечивать отношение к текстам Гуссерля лишь
в пределах историко-философского комментария.
Смею высказать гипотезу о том, что среди текстов Гуссерля есть
и такие, которые могут быть интерпретативными для всей его концеп-
ции. Иными словами, я предполагаю, что то напряжение, которым всегда
определялось творчество Гуссерля, напряжение между стремлением к
систематизации мыслительного материала феноменологии (феноменоло-
70
гия как «строгая наука») и не меньшим стремлением к свободно варьи-
руемому размышлению, может быть если не «снято», то объяснено в
правилах феноменологической логики, которая определяет динамику диа-
граммы внутреннего переживания времени, и одновременно, как я на-
деюсь, и логику того, что я назвал операциональной терминологией.
И если мы полагаем, что интерпретативный ключ к гуссерлевскому сти-
лю мышления следует искать в незавершенной работе «Лекции по фе-
номенологии внутреннего сознания времени», то я думаю, наша страте-
гия чтения гуссерлевских текстов радикально меняется: мы начнем чи-
тать Гуссерля феноменологически.
Но почему же она меняется? Присмотримся более внимательно к
тому, как Гуссерль представляет внутреннее переживание времени в
визуальном образе — диаграмме. Все те диаграмматические изображения
времени, которые использует он, не являются объективными изображе-
ниями самого потока времени, они скорее остаются нашей единствен-
ной возможностью мыслить время, мысль, мыслящая время, остается
потоку времени не имманентной, а трансцендентальной, то есть находя-
щейся как бы вне времени. Далее, диаграмма строится на основании
действия разнонаправленных сил времени, которые, как это видно из
приводимых Гуссерлем диаграмм, не являются линейными или центро-
стремительными, это силы центробежные, они убывают, расщепляются,
дезинтегрируются в любой из точек «сейчас» (Jetzt) настоящего.
Итак, время изображается не в традиционной линии от прошлого
через настоящее к будущему, оно не линейно, а открывается как «спле-
тение интенциональностей» (Мерло-Понти). Диаграмма времени — это и
есть искомый ключ, открывающий нам путь к пониманию того, как
функционирует не только само сознание, но и мысль Гуссерля, пытаю-
щаяся нам представить мгновенный слепок своей собственной работы с
сознанием. Мгновения «сейчас» прошлого, настоящего и будущего не
следуют друг за другом в цепочке временных объектов, но выступают
по отношению друг к другу в сложной корреляции с другими, отражен-
ными от них мгновениями, происходит нечто подобное «взрыву», время
взрывается и движется через нескончаемую игру отражений своих соб-
ственных мгновений, движется не необходимым, а случайным образом.
Аналогичный процесс, как мне представляется, действует в опера-
циональной терминологии Гуссерля, где любой из терминов не столько
подчиняется предыдущему, или его более точно выражает на каждом
следующем ходе размышления, сколько существует как равноправная с
другими единица мыслительного опыта. Каждый новый термин кор-
релирует с предшествующим и открывает место для будущего. Так об-
разуется терминологическая сетка, которая пульсирует в феноменоло-
гическом опыте мысли, и она вовсе не претендует на строгую система-
тизацию мыслительного материала, тем более не способна выразить в
себе идеальный архитектонический план произведения.
Н. В. Мотрошилова. Размышления В. А. Подороги кажутся мне
чрезвычайно интересными и, в хорошем смысле этого слова, «провоци-
рующими» — хотя бы на дальнейшие уточнения смысла феноменологии.
Феноменология действительно смело «обращает» философа к его созна-
нию одновременно как к объекту исследования и его средству как свое-
образному «опытному полю» философии. Смело — потому, что вся тра-
диционная философия и многие направления философии XX в. налагали
категорический запрет на подобную «психологическую интроспекцию».
Гуссерль пренебрег этим и вместе с тем задался целью искоренить пси-
хологизм. Итак, опора на индивидуально-личностное, на постоянно ме-
няющийся, варьирующий опыт — действительная «точка отсчета» фено-
менологического анализа. Феноменолог «заглядывает в себя», повеству-
ет о своих переживаниях, описывает их.
Но если., бы мы остановились только на этом, то, во-первых, не поня-
и
ли бы специфики феноменологии, а во-вторых, встали бы перед необхо-
димостью объявить неважным то, что имеет для феноменологии профи-
лирующее значение. Но как раз так в интерпретации В. А. Подороги
обстоит дело с феноменологической систематикой. Ее — пронизывающую
всю гуссерлевскую феноменологию — он просто предлагает или считать
неудачей Гуссерля («хотел внедрить, но не мог»), или понимать как
простую «операциональную» терминологию, вроде бы и не имеющую
особого значения. И разве скрупулезно выстроенная аналитика, систе-
матика феноменологии — неудача, случайность? Но почему она тогда —
на каждом шагу, и во всех произведениях? Гуссерль умел исправлять
то, что представлялось ему ошибочным. А вот манеру сопровождать фе-
номенологическое описание чрезвычайно разветвленной системой поня-
тий пронес через всю жизнь. Полагаю, это произошло потому, что
здесь — важнейшая и неотъемлемая сторона феноменологического мето-
да. Само феноменологическое описание, наблюдение подчиняется неко-
торым методологическим правилам, установкам более общего и более
конкретного характера.
М. А. РУБЕНЕ (кандидат философских наук, Институт философии
и права АН Латвийской ССР).
Гуссерль, будучи восприемником классических традиций в понимании
активности сознания, сумел направить философию на исследование
динамики дорефлективной жизни сознания как сферы «пассивных син-
тезов». Выдвигая вопрос о генезисе сознательной жизни, он вновь в
рамках трансцендентального идеализма вернулся к вопросу о связи
между чувственностью и временем. Феноменология Гуссерля тем самым
как бы заново открыла сферы исследования нашей субъективности.
С этим обстоятельством во многом связано значение феноменологиче-
ской философии Гуссерля для исходящих из нее или обращающихся к
ней направлений современной западной философии (экзистенциализм,
герменевтика, постструктурализм и др.).
В этой связи хотелось бы указать на один аспект критики феномено-
логии ее преемниками, а именно критику феноменологической филосо-
фии субъективности с точки зрения соотношения между теорией и же-
ланием, то есть, собственно, за ее связь с традиционным пониманием
субъективности. Хотя феноменология Гуссерля и обращала внимание на
дорефлективную жизнь сознания, она «допускала» чувственность в зону
субъективности лишь со стороны синтетической деятельности сознания,
а не со стороны влечения, воли, желания, не как процесс дифференциа-
ции, отличения, различения, не как сферу, имеющую собственные зако-
номерности. Отсюда гуссерлевская ориентация на нормальность, норма-
тивность, теорию, а также трудности при попытке развить учение об
интерсубъективности в силовом поле традиционного понятия времени.
Гуссерль, собственно, сделал лишь заявку на раскрытие содержательных
связей между мотивационной деятельностью сознания и временем.
Чувственность, которая играет столь значительную роль в структуре
интерсубъективного конституирования, обозначенного Гуссерлем как
«вчувствование», подчинена контексту трансцендентального Ego, не
проанализирована в аспекте желания. Конститутивный анализ Гуссер-
ля, ориентированный на преимущество теории над практикой, не учиты-
вал объективной реальности, задающей достаточно четкие границы смыс-
лового конструирования, а теория интерсубъективности оказывается
оторванной от реальной мотивационной, волевой деятельности человека,
от его общественно-исторической деятельности.
Думается, современная немарксистская философия углубляет иссле-
дование именно духовно-практических измерений сознания. На этом
пути феноменологическая философия интерсубъективности развивается
такими философскими концепциями, как «экзистенциальная деструкция»
Хайдеггера, «деконструкция» Ж. Деррида. Эти и другие концепции, на-
полняя самостоятельным содержанием такие структурные элементы
субъективности, как желание, влечение, стремление, воля, расширяют,
углубляют философское понимание чувственности на пути как бы «де-
централизации» конституирующей субъективности.
Р. Р. КУЛИС (кандидат философских наук, Институт философии и
права АН Латвийской ССР).
Общеизвестно влияние феноменологии Гуссерля на формирование
фундаментальной онтологии М. Хайдеггера. Некоторые элементы, сход-
ные с феноменологией Гуссерля (вне непосредственного влияния Гус-
серля) , формируются также в философии жизни — сходство, которое
приобретает особое значение в свете эволюции философских воззрений
Гуссерля. Подобные установки наиболее ярко обнаруживаются в эволю-
ции трансцендентализма, которая затрагивает и философию Гуссерля,
проявляясь в особой онтологизации субъективности, а в период «Кризи-
са» — в рассмотрении практической, дотеоретической деятельности чело-
века в социально-историческом мире. Особенно четко эта эволюция вы-
рисовывается в философии жизни, приобретая форму «исторического,
конкретного априори». Отметим и прямое воздействие некоторых идей
Гуссерля на философию В. Дильтея. Можно предполагать, что и фило-
софия Дильтея повлияла на эволюцию философских воззрений Гуссерля
в сторону складывания понятия и концепции «жизненного мира».
Своеобразное решение проблемы структурных образований сознания
дается и в философии Г. Зиммеля. Картина мира в его интерпретации
возникает благодаря формообразующей деятельности сознания. Согласно
Зиммелю, в результате этой деятельности образуются особые формы со-
знания, которые, будучи подвластны времени и истории, представляют
собой нечто вроде «исторического априори». Априори в философии Зим-
меля равнозначно требованию определенных исходных предпосылок в
процессе познания истории и интерпретации мира.
Осуществляя онтологизацию субъективного, рассматривая образова-
ния сознания как «историческое априори», многие западные философы
обращаются к области культуры, духовных образований.
Несмотря на все различия, на то, что в целом философия Гуссерля
направлена на анализ как бы очищенных, сущностных Структур созна-
ния, в итоге и в гуссерлевской феноменологии вырисовываются некото-
рые сходные интенции, то есть обращение к анализу сознания исходя
из социально-исторического мира как культурной реальности. Именно
эта духовная реальность, сфера культуры объединяет усилия порой
весьма различных в целом направлений. Следует отметить сходство в
попытках интерпретации духовного мира в философии неопозитивизма
(«третий мир» К. Поппера), в философии неорационализма и философ-
ской герменевтике. Область творений человеческого духа, культуры,
«историческое априори» привлекает внимание и современных феномено-
логов. Обновление феноменологии и реинтерпретация Гуссерля происхо-
дят как устранение барьеров, которые созданы гегемонией интенциональ-
ности, и расширение исследований за ее пределами, причем критерий
непосредственно данного расширяется таким образом, что в него вклю-
чаются также и нередуцируемые элементы человека и человеческой
культуры.
Ю. И. РОЗЕНВАЛД (кандидат философских наук, Латвийский госу-
дарственный университет им. П. Стучки).
Влияние феноменологии на современную философию, стабилизация
ее позиций в западной философской мысли во многом осуществляются
благодаря распространению идей феноменологов, критически настроен-
ных по отношению к «аутентичной», гуссерлевской феноменологии. Тем
73
самым одной из предпосылок осмысления основных понятий феномено-
логии, оценки перспектив феноменологического метода становится обраще-
ние к истории феноменологического направления, которое с самого своего
возникновения не было чем-то монолитным. Развертывание Гуссерлем
трансцендентальной феноменологии было подвергнуто критике уже его
первыми учениками и последователями. И если самому Гуссерлю в те-
чение его жизни так и не удалось создать школу в смысле совокупно-
сти мыслителей, которые согласно бы развивали гуссерлевский замысел
феноменологии, то его критики образовали мюнхенско-геттингенскую
школу в феноменологическом направлении (А. Пфендер, А. Райнах,
X. Конрад-Мартиус, Э. Штайн, Р. Ингарден, в 1907—1910 гг.— М. Ше-
лер и др.). Близким к мюнхенско-геттингенской школе был и фрейбург-
ский ученик Гуссерля, латышский философ Т. Целмс — один из наибо-
лее известных в 20—30-е гг. исследователей трансцендентального идеа-
лизма Гуссерля. В 1928 г. он издал работу «Феноменологический
идеализм Гуссерля», одно из лучших до сих пор критических изложений
гуссерлевской феноменологии, где им были раскрыты основные противо-
речия трансцендентальной феноменологии и в ряде случаев предугадана
ее эволюция.
Хочу обратить внимание вот на что. За попытками ряда учеников
Гуссерля преуменьшить специфику феноменологического метода стоит
реальная проблема связи его с предшествующей философской традицией,
его соотношения с другими общефилософскими методами, в том числе
с диалектико-материалистическим. Феноменология наследует длительную
традицию описания сознания у Августина, Декарта, Юма, Канта, Геге-
ля и др. Я согласен с тем, что феноменология в самом широком смыс-
ле — момент всякой философии, поскольку та обращается к описанию
субъективной данности, видимости сознания. История феноменологиче-
ского направления подчеркивает необходимость учета взаимосвязи тео-
рии и метода при оценке перспектив феноменологического метода. Отме-
ченное в нашей литературе принципиальное различие между диалекти-
ко-материалистическим методом и феноменологическим методом в его
гуссерлевском толковании не исключает возможности использования не-
которых процедур феноменологического метода в рамках марксистской
философии. Марксистское понимание сознания также подразумевает
возможность объективного анализа всеобщих структур' сознания как
«кристаллизаций» системы общественных отношений. В то же время
абсолютизация такого подхода вела бы к недооценке «живого» индиви-
дуального сознания, оставляла бы в стороне личностно-экзистенциальные
аспекты духовной жизни.
А. Г. Вашестов. Для истории конца XIX — начала XX в. характерно
усиление и без того никогда не прерывавшихся русско-германских свя-
зей. В этот период в России небывалый расцвет переживает философия.
В университетах преподают известные всей Европе философы, издается
несколько философских журналов, переводятся лучшие книги современ-
ных мыслителей. В начале XX в., особенно после студенческих волне-
ний, наблюдается сильный отток учащихся за границу, преимущественно
в Германию, в связи с запретом для участвовавших в забастовках сту-
дентов на дальнейшее образование. Русские и выходцы из России поми-
мо всего прочего внесли значительный вклад в дело популяризации
учения немецких философских школ, особенно марбургской неокантиан-
ской и феноменологической, не только во Франции, Англии и Италии,
но и в самой Германии. В Берлине, Геттингене, Фрейбурге, Марбурге
и других университетских городах имелись целые колонии русских сту-
дентов. В начале XX в. там учились С. Л. Франк, Ф. А. Степун,
Б. В. Яковенко, С. И. Гессен, Г. Э. Ланц, Л. С. Салагов, Б. А. Фохт
и другие философы: одни возвращались на родину, другие оставались,
становились преподавателями (Н. Н. Бубнов, Д. М. Койген). В русских
74
университетах была принята обязательная командировка на два года за
границу молодых преподавателей, и многие из них стажировались в
Германии. Понятно, что все это способствовало появлению в России фи-
лософов, считавших себя последователями Когена, Риккерта, Гуссерля,
хотя ни один из них полностью не соглашался с выводами учителей и
ратовал за самостоятельный подход к осмыслению действительности.
Философия Гуссерля привлекла к себе русских философов сразу же
после появления «Логических исследований». Такая оперативность свя-
зана не только с близостью Гуссерля уже известной в России марбург-
ской школе (аитипсихологизм), но и с рано отмеченной русскими фило-
софами онтологичностью построений Гуссерля. В России идеи, сходные
с гуссерлевскими, развивали В. С. Соловьев, С. Н. Трубецкой; уже
в 1906 г. на Гуссерля ссылался Н. О. Лосский, через год о нем писал
Франк, а в 1909 г. под редакцией Франка вышел перевод первого тома
«Логических исследований». Идеи «геттингенского мудреца» (Гуссерль
в то время работал в Геттингенском университете) разрабатывали
Г. Э. Ланц, Л. С. Салагов, Б. В. Яковенко, И. А. Ильин и его жена
Н. Н. Вокач, а вокруг наиболее значительного представителя феномено-
логии в России Г. Г. Шпета создался даже целый кружок последовате-
лей (Н. Н. Волков, А. К. Зак, И. А. Жинкин, А. Г. Цирес, А. С. Ах-
манов, А. А. Губер, А. Г. Габричевский). Шпет не только стажировался
у Гуссерля, но и долгое время поддерживал с ним переписку (ныне его
письма находятся в архиве Гуссерля в Лувене, из них некоторые весьма
значительны по объему).
Глубоко усвоив принципы феноменологии, Шпет разрабатывал ее в
направлении новой онтологии, которая, описывая действительность, рас-
сматривает ее как знаки, нуждающиеся в истолковании. В 1914 г. вы-
ходит его книга «Явление и смысл», в которой, помимо анализа «Идей
к чистой феноменологии...» Гуссерля, делается попытка феноменологиче-
ского описания тогда еще не «учтенного» Гуссерлем социального мира.
В безусловной и единственной полноте действительность для Шпета вы-
ступает только в истории, но ее уразумение нельзя свести только к про-
цессам логического умозаключения. Существует особая интуиция пони-
мания, интенциональный объект понимания — энтелехия, а также акты
постепенного (герменей) и непосредственного (интуитивный герменей)
понимания. Объект закрепляется установками мнения (дскса) и полага-
ния (теза) — актами, введенными Гуссерлем. Но у Шпета они приобрели
особый, герменевтический характер. Знание в интерпретации Шпета
складывается из элементов чувственного и разумного, непосредственно
данного в восприятии и рассудочного, выражающегося опосредованно,
в понятии. Познание социального достигается обоими путями, но поня-
тие направлено на общее, поскольку само есть общее. Интеллектуальная
интуиция же направлена на единичное, «индивидуальное», «конкретное».
Логика истории — это наука о единичном по преимуществу. Шпет счи-
тает, что не только умозаключение, но и восприятие являются методами
доказательства суждений; в этой логике центральное место отводится не-
посредственному умозаключению. Познание социального осуществляется
в результате понимания или интерпретации, то есть описания, которое
обнаруживает как один из признаков предмета его цель. Как научная
процедура, понимание, согласно Шпету, с необходимостью включает —
наряду с пониманием другого, как он сам себя понимает — его понима-
ние с нашей точки зрения. Последнее — это активная деятельность, спор
с другим, диалектика. Интерпретацию, исходящую из собственных задач
и целей интерпретирующего, Шпет называет активной, или диалектиче-
ской интерпретацией, а только осведомляющую о чуждом понимании —
пассивной, или авторитарной. В результате активной интерпретации ис-
следователь приходит к тому, что начинает понимать автора лучше его
самого. За этим парадоксальным высказыванием скрывается фундамен-
75
тальный факт научного и философского познания, факт творческой
преемственности.
Своим учением об активной интерпретации Шпет пытался разрешить
проблему «герменевтического круга», или апории в логически дискрет-
ном выражении механизма понимания. Здесь он предвосхищает Хай-
деггера.
В отличие от Дильтея Шпет, как уже отмечалось, рассматривает гер-
меневтику как онтологическую науку, и этот тезис вслед за Хайдегге-
ром развивал позднее Гадамер. Первым из феноменологов Шпет поста-
вил проблему традиции как условия понимания, хотя у него она высту-
пает в органической связи с историческим детерминизмом, тогда как у
Гадамера она связана с историей-игрой и ее условиями.
В малоисследованной истории русской философии множество других
идей, представляющих огромный интерес, в том числе и идей, высказан-
ных в России раньше, чем они были развернуты в западных учениях.
Т. М. ТУЗОВА (кандидат философских наук, Институт философии и
права АН Белорусской ССР).
Остановлюсь на вопросе о реконструкции гуссерлевского трансценден-
тального метода во французской феноменологии. Оригинальность ее ин-
терпретаций феноменологического метода связана прежде всего с расши-
рением сферы его применения и обусловлена спецификой собственных,
зачастую радикально отличных от гуссерлевских исследовательских ин-
тенций французской феноменологии.
Французских феноменологов в лице Мерло-Понти и Сартра в учении
Гуссерля прежде всего привлекает отказ от натуралистической трактовки
мира, от объективизма с его «одержимостью бытием» и одновременно
критика интеллектуалистской философии с ее «спиритуализмом» универ-
сального конституирующего сознания, нивелирующего реальный опыт и
аннулирующего «феномен конечности». Именно в признании онтологи-
ческой самостоятельности и исследовании конститутивной функции раз-
личных видов (модусов) сознания усматривают французские философы
эвристический характер феноменологии Гуссерля. Внимание к донаучной
жизни сознания, «необъективной области», анализ «среды феноменаль-
ности» как первоначального сознания, где рождаются' значения и где
видно, «что хотят сказать вещи», отличает, конечно, трансценденталь-
ную феноменологию от классического трансцендентализма. «Смутное со-
знание» в интеллектуалистской философии непродуктивно, заявляет
Мерло-Понти. Все, что отделяет нас от истинного мира (заблуждение,
болезнь, безумие и, в итоге, воплощение), сведено к положению простой
видимости. «Объективная мысль» отбрасывает феномены экзистенции, от-
казывается от факта или от реального «во имя возможного и очевид-
ности». «Чистая сущность сознания» — вот единственно достойный по-
знания предмет для классики. Разнообразие же феноменов оказывается
для нее незначительным и непостижимым.
Пропасть между трансцендентальной философией и актуальным, кон-
кретным опытом экзистенциализм стремится преодолеть, расширяя ма-
териал, в котором исследует онтологически первичные «синтезы» опыта.
Он привлекает к анализу дорефлексивный и допредикативный опыт в
его разнообразных формах, вплоть до патологического, детского, прими-
тивного опыта и «сознания другого». Таким образом, предметом фран-
цузской феноменологии становятся уже не одни чистые сущности созна-
ния, а прочтение смыслов феноменов и исследование их происхождения
из глубин «первоначального» сознания, из «встречи» эмпирического со-
знания с миром до всякого объективного нознания.
Выявление смысла феноменов и их прочтение как модальностей и ва-
риаций тотального бытия субъекта должно сохранять характер фактич-
76
ности, заявляет Мерло-Понти. Если классическая рефлексия ориентиро-
вана на инстанцию универсальной вневременной истины, то французская
феноменология выступает с программой новой трактовки cogito и
новой, более радикальной рефлексии, проясняющей свои собственные ис-
токи.
Эта специфика экзистенциальной феноменологии наиболее ярко вы-
ражена у Сартра. Будучи дескрипцией реального сознания, феноменоло-
гия, по Сартру, дает возможность исследовать способ, которым факти-
чески конституируется эмпирическое сознание и эмпирический опыт.
Однако Гуссерль, считает он, не вполне реализовал эту направленность
и возможности своей теории и методологии, недооценил конкретный ха-
рактер своего понятия интенциональности. Заключив мир в скобки, он
вновь эти скобки не открыл, бытие оказалось сведенным к «се-
рии значений», значение «бытия другого» стало неразрешимой проб-
лемой.
У Сартра главной темой становится описание экзистенциального
опыта как «живой событийности», в его уникальной конкретности и
«нередуцируемой случайности», «нередуцируемости» свободного акта.
В соответствии с этим он модифицирует способ интенционального ана-
лиза сознания, вводя понятие фундаментального проекта как правила
организации и интеллигибельности экзистенциального опыта и мира,
смыслового единства множества эмпирических проявлений человеческой
жизнедеятельности.
Таким образом, по линии «возвращения» гуссерлевского трансценден-
тального Ego в реальный, фактический мир французская феноменология
пытается трансформировать представление о трансцендентальной субъек-
тивности, способе интенционального анализа сознания и его конституи-
рующей функции, представление о Я как структуре сознания. Очевидно
также, что эти модификации продиктованы стремлением концептуально
фиксировать экзистенциальный опыт в его «живой событийности», ввести
в качестве предмета философского анализа тему незавершенности и
«открытости» истории мира, авторства человека как конститутивного
элемента бытия, свободы индивида как «онтологического акта».
В. Л. КОШЕЛЕВА (кандидат философских наук, Чебоксарский госу-
дарственный педагогический институт им. И. Я. Яковлева).
Речь уже шла о субъективности и «телесности». Я хочу — в допол-
нение к уже сказанному — остановиться на особенностях постановки
этих взаимосвязанных проблем в экзистенциальной феноменологии Мори-
са Мерло-Понти.
Связывая идею «тела» — или, вернее, «феноменального тела» —
с развитием принципиально нового, феноменолого-интенционального, он-
тологического способа анализа субъективности, Мерло-Понти утверждает,
что проблема тела не может рассматриваться в традиционных катего-
риях реалистической или интеллектуалистической философии, так как
она обнаруживает такие пласты жизнедеятельности сознания, для выра-
жения которых предшествующая классическая философия вообще не
располагала никакими понятиями.
Отвергая редукционистские, естественнодетерминистские и абстракт-
но-рационалистические, узкогносеологические модели сознания, Мерло-
Понти в своей теории феноменального тела стремится охарактеризовать
особенности бытия именно этой, первоначальной, интенционально дейст-
вующей субъективности, воспроизводящей себя в форме смыслов, порож-
дающей все многообразие человеческих значений. Речь идет о живом
опыте феноменов, сфере смысла, экзистенциальном слое сознания, кото-
рый либо ускользал от внимания, либо нивелировался и деформировался
классической традицией и впервые получил статус подлинного предмета
философского анализа только в феноменологии Э. Гуссерля.

Однако Мерло-Понти не просто заимствует некоторые идеи трансцен-
дентальной феноменологии Э. Гуссерля, но радикально переосмысливает
ее первоначальные установки. Мерло-Понти фиксирует внимание не на
аналитических, теоретико-познавательных аспектах концепции Гуссерля,
а на том уникальном, метафизическом, всеобщем, «тотальном» и едином
способе существования субъективности, который определяет любые воз-
можности человека, начиная с простейших перцептивных и двигательных
функций и вплоть до способности чувствовать, мыслить и понимать.
Такую фундаментальную структуру субъективности французский фи-
лософ ищет в особом, так называемом «третьем», экзистенциальном про-
странстве — пространстве феноменального тела, представляющего собой
существование уникальных образований, неразложимых целостностей,
чувственно-смысловых «ядер», которые не вызываются и не отменяются
рациональным познанием и, следовательно, не зависят от него, но непре-
менно, спонтанно и самопроизвольно распространяют собственные дейст-
вия, определяют горизонт собственно человеческих возможностей воспри-
нимать, действовать, чувствовать, понимать.
Открытие и описание некоторых важнейших предметных аспектов
субъективности, в частности той чувственно-смысловой, континуальной
целостности субъективности, благодаря которой индивид вбирает и про-
дуцирует все богатство «мировых» отношений, все разнообразие челове-
ческих смыслов, является несомненной заслугой французского феномено-
лога, тем более актуальной и заслуживающей всестороннего внимания,
что развитие современной психологии, гуманитарных наук и человеко-
знания вообще показало, что исследование многих на первый взгляд
очень конкретных проблем, например, перцептивных и двигательных
функций в норме и патологии, процессов мышления, общения, понима-
ния и т. д., невозможно без введения в их рассмотрение смыслового
уровня анализа.
В. М. ЛЕЙБИН (доктор философских наук, Всесоюзный научно-ис-
следовательский институт системных исследований АН СССР).
Одна из характерных особенностей развития современной философ-
ской мысли на Западе состоит, пожалуй, в том, что все более явствен-
ной становится тенденция установления тесных связей и,контактов меж-
ду различными философскими направлениями.
В рамках этой тенденции имеет место, в частности, ориентация неко-
торых западных философов на интеграцию психоанализа с феноменоло-
гией. Типичным примером в этом отношении являются известный фран-
цузский философ П. Рикер и финский исследователь Л. Раухала, счи-
тающие, что психоанализ и феноменология могут быть разработаны
глубже благодаря их влиянию друг на друга. Причем речь идет, как
правило, не о критике психоанализа и феноменологии как таковых
с целью установления приоритета одного учения над другим. Скорее
предпринимаются попытки совмещения отдельных психоаналитических и
феноменологических идей в рамках новых синтезирующих представлений
о человеке. В ряде случаев специально подчеркивается, что ни одно из
этих учений не должно быть использовано само по себе и что необхо-
дим синтез психоанализа с феноменологией, позволяющий сочетать кон-
цептуальные разработки Фрейда о бессознательном с гуссерлевской
трактовкой сознания, в результате чего различного рода «напряжения»,
выявленные основателем психоанализа в глубинах человеческой психи-
ки, могут быть лучше осмыслены с точки зрения феноменологического
анализа.
В работе Л. Раухалы «Интенциональность и проблема бессознатель-
ного» (1969) делается вывод, что в своем учении о человеке Фрейд пре-
следовал, по сути дела, феноменологические цели. Л. Раухала полагает,
в частности, что многие исследовательские задачи психоанализа могут
78
быть поняты в феноменологических терминах, относящихся к изучению
«жизненного мира». Точно так же клиническая практика психоанализа
может быть с успехом рассмотрена в рамках феноменологического
осмысления психики.
Л. Раухала верно подмечает ограничения и односторонности, свойст-
венные психоаналитическому учению Фрейда и сказавшиеся на психо-
аналитическом понимании мотивов человеческой деятельности. Частично
можно согласиться и с теми оценками учения Фрейда, которые касаются
признания феноменологической ориентации отдельных теоретических
установок психоанализа. Действительно, в ряде случаев сам Фрейд гово-
рит об осуществлении им «феноменологического описания» психических
процессов, как это имело место, например, в его размышлениях над фе-
номеном страха.
Однако, апеллируя к гуссерлевской феноменологии с его акцентом на
«чистом» сознании, Л. Раухала фактически отстраняется от рассмотре-
ния конкретно действующего индивида. Кроме того, осмысление фрейдов-
ских представлений о человеке через призму их феноменологических
интенций оставляло в стороне вопрос о том, каковы пределы «фено-
менологического описания», предпринятого в рамках психоанализа. Ведь
Фрейд расценивал «феноменологическое описание» психических процес-
сов как одно из возможных, но отнюдь не исчерпывающих средств по-
знания человеческого бытия.
Обращаясь к различным концепциям Фрейда и Гуссерля, Л. Раухала
сосредоточивает свое внимание на проблемах бессознательного и интен-
циональности. Осмысление этих проблем завершается выдвижением тези-
са, согласно которому бессознательное должно быть понято как наиболее
элементарная форма проявления интенциональности в «жизненном мире».
В соответствии с этим предлагается осуществление «феноменологическо-
го анализа» философских основ бессознательного или основных форм
интенциональности, поскольку, как считает Л. Раухала, бессознательное
является одним из аспектов «судьбы» интенциональности.
П. Рикер в отличие от Л. Раухалы стремится не столько объединить
психоанализ и феноменологию в некое единое целое путем сведения
бессознательного к интенциональности и апелляции к «феноменологиче-
скому анализу», сколько преодолеть крайности обоих учений с целью
создания своего собственного видения человека, основанного на плюра-
лизме тех разнообразных идей, которые воспринимаются им как важные,
ценные и плодотворные.
Объединяя различные представления о человеке, содержащиеся в
психоанализе Фрейда, феноменологическом учении Гуссерля и феноме-
нологии Гегеля, П. Рикер создает «герменевтическую феноменологию»,
или «феноменологическую герменевтику». В центре стоит проблема ин-
терпретации, связанная с расшифровкой языка, постижением скрытого
смысла человеческого бытия. Для Рикера феноменология и психоанализ
имеют дело с реальностью языка, где смысл — это основа и сущностная
характеристика всех составляющих ее феноменов. Поэтому интерпрета-
ция данной реальности рассматривается им в качестве исходной и задаю-
щей исследовательские ориентиры точки отсчета, способствующей уста-
новлению тесных контактов между психоаналитическим и феноменоло-
гическим видением человека. Концепция интерпретации выступает, по
убеждению П. Рикера, как связь между феноменологией и психоана-
лизом.
Думается, что наряду с дальнейшим осмыслением гуссерлевской
феноменологии исследователям в области феноменологического анализа
следовало бы обратить внимание и на современные направления в запад-
ной философии, свидетельствующие о синтезе феноменологических идей
с разнообразными концептуальными построециями, в том числе и психо-
аналитического характера.
79
Э, А. БУЦЕНИЕЦЕ (кандидат философских наук, Институт филосо-
фии и права АН Латвийской ССР).
Хотела бы кратко коснуться темы понимания истории и культуры
у Гуссерля. На мой взгляд, проблема истории у Гуссерля выступает как
проблема трансцендентальной истории. Специфику рассмотрения Гуссер-
лем этой проблемы лучше всего раскрыть через введенную им проблему
телеологии, телеологической структуры исторического бытия. Традицион-
ное понятие телеологии в истории философии в основном использовала
теологическая мысль. В нетеологической философии телеологии было от-
ведено одно и особое место — органическая природа (Аристотель, Кант).
Гуссерль как реформатор философии XX столетия придал новое значе-
ние и этому понятию, применив его для обоснования именно специфики
истории и культуры.
Введение Гуссерлем в феноменологию понятия «телеология» — эти
продолжение трансцендентального конституирования мира, конституиро-
вания как вещи, так и истории, так что это понятие служит для прояс-
нения феноменологического метода и феноменологической философии
в целом. Ссылкой на историческую телеологию обосновывается идея о
необходимости феноменологии как конечной формы трансцендентальной
философии, что для Гуссерля означает и начало истинно философского
понимания действительности. Феноменология, как ее понимает Гуссерль,
позволяет и помогает вычленить теоретическое понятие «телеология»,
но сама историческая телеология как бы вызывает к жизни феноменоло-
гию как форму философствования, в которой воплощается трансценден-
тальная субъективность, полагаемая в качестве конечной цели истории.
Что это за проблема, реальная для истории, которая позволяет, даже
заставляет говорить о телеологии? По отношению к конституированию
вещи это вопрос о возможности единой, в эмпирических данностях не
фиксируемой вещи; по отношению к истории — проблема единства чело-
вечества, единого смысла истории, вопрос о том, как разнообразие мыс-
лей, точек зрения, многообразие культурных традиций артикулируется
в единстве. Это и вопрос о совпадении объективного свершения истори-
ческого процесса, исторического бытия и того, что эта объективность
выражается людьми, принадлежащими к бытию; о соотношении законо-
мерной и персональной структуры исторического бытия, о «телосе лого-
са»; о взаимосвязи завершенности, целостности исторического бытия и
человека па каждом этапе их развития и непрерывной их проекции
в будущее.
Объявляя конечной целью истории трансцендентальную субъектив-
ность, Гуссерль обращается к историко-философским концепциям, кото-
рые вышли к трансцендентальной субъективности, но не смогли обосно-
вать ее как цель ее самой, цель истории, а использовали ее в качестве
средства (Декарт, Кант). Гуссерль осознал и обосновал идею о транс-
цендентальной субъективности как конечной цели истории особого рода:
к ней история не только приходит и в ней как бы завершается, но и
впервые осознается в ней как задача. Поэтому Гуссерль, в отличие от
его предшественников, заменяет устоявшуюся в историко-философской
традиции проблему субъективности, рассматриваемую в понятийных рам-
ках «цели — средства», смысло-семантической и онтологической структу-
рой «цель — задача». В неспособности поставить цель как цель, то есть
в качестве самодостаточного и самообоснованного феномена, в непрерыв-
ном превращении цели в средство Гуссерль усматривает несостоятель-
ность предшествующей философии, ее «объективистского» рационализма.
Понятие «задачи» (Aufgabe), причем в разных словосочетаниях — вели-
кая задача, историческая задача, задача эпистемы, задача философии,—
наиболее часто употребляемое слово в главной «исторической» работе
Гуссерля «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменоло-
гия», имеющей особое значение в связи с темой телеологии. В осознании
80
исторической задачи и тем самым в обосновании телеологии, особая роль
отведена философии в ее феноменологическом варианте. Другими слова-
ми — это телеология исторического смысла, которая выявляется посред-
ством сознания, лучше всего представляющего философский разум, со-
знания, непрерывно осуществляющегЬ феноменологические процедуры.
Философия как историческая задача понимания сегодняшними мыслите-
лями себя и своей человеческой задачи получает свою безусловность,
аподиктичность и, тем самым, по Гуссерлю, свою новую научность через
усмотрение смыслового, целостного единства всей истории, которая имеет
почву (Boden) в жизненном мире человека и показывает себя в «истори-
чески персональных целеполаганиях». Это не значит, что исторически
необходимые задачи могут и должны ставить только философы. К осо-
знанию задачи и постановке цели как исторически необходимой и безу-
словной и, тем самым, к проведению в жизнь новой научности должны
быть причастны все «гражданские профессии» (burgerliche Berufen), все
они должны реализовать установку феноменологии, установку «эпохе»,
чтобы освободиться от случайных и субъективистских целей. Для рас-
крытия телеологии истории Гуссерль создает целый ряд специфических
понятийных конструкций — teleologische Anfang, Urstiftung, Nachstiftung,
Endstiftung, neuversuchte Erzielunger (то есть телеологическое начало, пер-
воначальное, последующее и завершающее оформление цели, новые по-
пытки целеориентирования и т. д.).
Гуссерлевское утверждение телеологии в истории, признание целевой
структуры исторического бытия не означает привнесения в мир внеш-
ней цели, принижения значения человеческих целей в историческом про-
цессе. Это — утверждение единого смысла истории и императива не-
устанного поиска человеком смысла, или, говоря словами II. Рикера, это
означает надежду на то, что человечество никогда не будет лишено голо-
са, высказывания. А они помогут еще кому-то понять самих себя.
М. X. КУЛЭ (кандидат философских наук, Институт философии и
права АН Латвийской ССР).
Феноменология, как было отмечено во вступительном слове Н. В. Мо-
трошиловой, не только не утрачивает, а расширяет свое влияние на
западную философию. Существует несколько научных центров, в которых
проводятся обширные исследования по феноменологии. Среди них упо-
мянутый Международный институт феноменологических исследований
в США (г. Белмонт), который издает журнал «Phenomenological Inquiry»,
серию работ «Analecta Husserliana» (вышли уже 22 тома, идет подготов-
ка следующих томов до тридцатого включительно), труды конференций
под названием «Colloques» 1в. Это уже «умственный капитал», позволяю-
щий судить об определенных тенденциях в современной феноменологии.
Одна из наиболее ярких тенденций — это пересмотр отношения к
классической феноменологии и в первую очередь учению Гуссерля. Пре-
зидент Института феноменологических исследований А. Т. Тыменецкая
занимает критическую позицию по отношению к подходу, в центре кото-
рого — сознание или дух, как было у Гегеля, Гуссерля, герменевтиков.
Этот подход, по ее мнению, затрагивает лишь «верхние слои» процесса
самоиндивидуализации живого существа, его самоинтерпретации в экзи-
стенции. Поэтому прежнее направление феноменологической рефлексии
о человеке — исходя из сознания как центра или из идеальных структур
предметности — отодвигается в сторону. Вместо этого феноменология
рассматривает человека в холистской реалистической манере, исходя из
определения его места в системе жизни 16 17. Феноменология сознания пре-
вращается в «феноменологию жизни».
16 См.: «Phenomenologie et Litterature: 1’origine de 1’oeuvre d’art». Sherbrooke. Ca-
nada. 1987.
” Cm. «Analecta Husserliana», v. XVI.
8f
4 Вопросы философии, № 12
Институт феноменологических исследований избрал для изучения
широкую программу, название которой «Феноменология человека и чело-
веческой ситуации». При этом феноменология претендует стать единой
для многих культур философией человека — в противоположность Гус-
серлю, который судьбы феноменологии связывал, в основном, с европей-
ской культурой (правда, широко трактуемой).
Изменение облика феноменологии в современной ситуации имеет глу-
бокие основания. Слишком очевидны уроки экзистенциализма и совре-
менной герменевтики! Сами феноменологи не скрывают этого. Они отме-
чают, что современная феноменология имеет четыре точки отсчета,
которые помогают ей сориентироваться в процессе развития. Это:
1) экзистенциальная природа человека у Хайдеггера, 2) герменевтиче-
ский взгляд на культуру и знание, 3) трансцендентальное сознание, ин-
тенциональность, жизненный мир у Гуссерля, 4) концепция человеческой
индивидуальности в космологически-творческой перспективе.
Каждая из этих точек отсчета предполагает различные перспективы
развития феноменологии. Если феноменология будет отстаивать по пре-
имуществу герменевтический взгляд, из которого следует признание
множественности интерпретаций (герменевтика это делает на основе
онтологии языка), то она должна согласовать данную позицию с онтоло-
гией трансцендентального Я в учении своего основоположника.
Современная феноменология в решении этой проблемы идет разными
путями. Один из них — в акцентировании тех моментов, которые позво-
ляют принять концепцию возможных миров. Если в начале своей
философской деятельности Гуссерль считал, что было бы абсурдным при-
знать другие миры, кроме того, который существует в трансценденталь-
ной конституции, то в более поздний период он допускает «возможные
миры» как вариации жизненного мира в социально-культурных измене-
ниях. Не приводит ли это к переоценке роли интенциональностей?
Здесь появляется любопытный момент. Если сами феноменологи уже
смотрят на то, что можно найти за пределами интенциональности, то
многие представители современной логики, методологии и философии
науки приходят к идее интенциональности (что является, несомненно, од-
ним из ценнейших приобретений феноменологической философии), к идее
о смыслоконституировании мира как логической и исторической основы
языковой деятельности.
А что находится «за» — в этой «тайной земле», к которой стремит-
ся современная феноменология? Здесь можно упомянуть о концепции
А. Т. Тыменецкой, сосредоточенной на вопросе о творческой функции
человека в процессе индивидуализации жизни. По ее мнению, надо раз-
личать конститутивную и продуктивную функции сознания. Творческий
акт является основополагающим, в том числе и по отношению к интел-
лектуальному. Он связан с внутренней спонтанностью жизни и процес-
сом ее индивидуализации, в нем изначально проявляется единство био-
логического уровня, психики, духа. Человеческое творчество открывает
горизонт «возможных миров». Признание человеческой творческой функ-
ции как основополагающей по отношению к интенциональной структуре
трансцендентальной конституции18 требует реабилитации в феномено-
логии эмоционального, аффективного уровня и осознания творческого во-
ображения как возможности человеческой свободы.
Таким образом, современная феноменология дополняет описание ра-
ционально-сознательной конституции предметности выявлением досозна-
тельного, пред-интеллектуального базиса человеческой индивидуализа-
ции. Этот поворот связан с широко намеченной перспективой обращения
феноменологической философии к природе, жизни, космосу.
18 См. там ж е, V. XIV.
82
Изменение облика феноменологии вызывает, с моей точки зрения,
ряд соображений и вопросов.
1.	Не пропадает ли столь ярко и изысканно сконструированный ра-
ционализм классической феноменологии?
2.	Не возвращается ли феноменология к столь энергично отвергав-
шимся в начале века психологизму и натурализму, хотя и в ином их
облике?
3.	Оправдано ли понимание конститутивной функции как выражения
пассивности и специальное выделение творческой функции?
4.	Сможет ли современная феноменология преодолеть разрыв в своем
описании натурального порядка жизненных процессов, с одной стороны,
и духовного порядка как процесса наполнения смыслом человеческой
самоинтерпретации,— с другой?
5.	Не потеряет ли феноменология свою философскую четкость, пре-
вращаясь в междисциплинарный подход, в «праксеологию знания»? «Меж-
дисциплинарный подход, который мы называем «феноменологической
праксеологней», объединяет социологию, психологию, антропологию, пси-
хиатрию, психосоматологию в общем, феноменологически ориентирован-
ном исследовании человека» Для этого феноменология не соз-
дает специальной теории, объясняющей практику как твердый
онтологический базис, антропологическую основу. В современной духов-
ной ситуации, по представлению феноменологов, науки и учения, примы-
кающие к феноменологии, требуют не объяснительного базиса, а обеспе-
чения средств и путей для практической коммуникации. Поэтому при-
менение феноменологической методологии в гуманитарных, социальных,
естественных науках — яркая черта ее современного развития в запад-
ном мире.
А. В. ЧЕРНАВСКИЙ (доктор физико-математических наук, Инсти-
тут проблем передачи информации АН СССР).
По специальности я математик. В Институте проблем передачи ин-
формации мне пришлось работать с последователями Н. А. Бернштейна,
которые занимаются моделированием движения, а также со специалиста-
ми по машинному зрению.
Если говорить о сознании как о совокупности механизмов, то к этому
имеет отношение целый ряд вопросов теории машинного зрения. Эта тео-
рия имеет достаточно давнюю традицию. Она начинается с гештальт-
психологии. А промежуточным звеном послужила концепция американ-
ского психолога Дж. Гибсона. В 1980 г. вышла (посмертно) книга
Д. Марра, где была сделана попытка построения теории зрения с пози-
ции машинного зрения. В ней был выделен ряд принципов: модульность,
уровневость, гетерархия. Суть в том, чтобы подходить к работе зри-
тельного аппарата как к вычислительному процессу. Пока я говорю
о вещах, которые вроде бы далеки от проблемы сознания. Но на меня
огромное впечатление произвела мысль, что на самом деле эти модули
зрения, модели которых строятся в рамках теории машинного зрения
(оценка цвета, формы, стереопсис и пр.), и есть элементы зрительного
сознания. То есть, если мы видим что-то, замечаем какой-то элемент
целого — это просто работа некоторого вычислительного устройства,
«встроенного» в нашу зрительную систему. Для теории машинного зре-
ния важен тот факт, что ясное сознание одновременно означает состояв-
шийся, завершившийся вычислительный процесс, а неясное сознание —
процесс, который еще «не сошелся». Какие структурные механизмы со-
знания «помогают» такому удачному вычислению, а какие ему препят-
ствуют? Такой вопрос, обращенный к феноменологии, может, видимо,
представлять для нее интерес. А проектировщики новых архитектур ЭВМ
18 «Phenomenological Inquiry», 1986,?. 40^.-£85.;
4*
S3
должны задуматься над тем, как легко сознание «конституирует» не-
обыкновенно ясную, хотя и фантастическую картину при взгляде в
псевдоскоп.
Развитие теории и практики искусственного интеллекта прошло
два этапа. Сначала в основу было положено понятие программы, затем
стали говорить об организации памяти. Тут и пришли идеи модуль-
ности, уровневости, схемности, структурности (фреймы, скрипты и т. п.).
Я думаю, что объективно имеется и должна быть выявлена связь между
этими идеями, идущими из вычислительной науки, из теории искусствен-
ного интеллекта, и идеями тех учений, которые, подобно феноменологии,
исследуют организацию памяти.
От редакции. Дискуссия за «круглым столом» по проблемам феноменологии
представляет, на наш взгляд, интерес конкретным и профессиональным обсужде-
нием одного из наиболее значительных философских направлений, которое во мно-
гом определило интеллектуальный климат западной философии XX в. Выбор обсуж-
давшихся тем продиктован и состоянием мирового феноменологического движения,
и необходимостью вывести отечественные разработки и дискуссии о феноменологии
на уровень новых требований. Публикуемые материалы, думается, расширяют наше
представление о феноменологии, ее истоках и традициях, путях становления и
тенденциях современного развития.
За «круглым столом» были рассмотрены проблемы специфики феноменологии
как способа философствования, метода анализа; особенности концепции Э. Гуссерля
и те теоретические трудности и нерешенные проблемы, которые оказались в цент-
ре внимания современных исследователей. Обсуждалась концепция истории, куль-
туры, человека, нравственности — та гуманистическая проблематика, через осмысле-
ние которой формируется «новый гуманизм» современной феноменологии. Особое
внимание было уделено проблемам анализа сознапия. В ряде выступлений были
освещены пути взаимодействия феноменологии с другими течениями современной
западной философии — например, герменевтикой, психоанализом.
Одним из наиболее важных результатов обсуждения было то, что оно показа-
ло реальное значение и место феноменологического метода среди других подходов
и методов западной философии XX в. Разработанные Гуссерлем и его последовате-
лями способы исследования сознания, изучения его свойств (таких, как предметность,
активность, временность) — процедуры феноменологического • описания, интенцио-
нального анализа, рефлексии и другие — представляют несомненный интерес. Фено-
менологические способы исследования, на наш взгляд, могут быть в некоторых
случаях успешно применены и в марксистском философском исследовании. Задача
критического анализа феноменологии предполагает также тщательное выявление и
переосмысление того положительного содержания, которое было накоплено в разви-
тии этого философского направления.
84
ФИЛОСОФСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СОВЕТСКОЙ ИСТОРИИ
Административно-бюрократическая
система и коллективизация
С. А. НИКОЛЬСКИЙ
Более сорока лет, не считая период восстановления народного хозяйства пос-
ле Великой Отечественной войны, село работает в условиях крупных коллектив-
ных форм организации труда, введенных насильственно и объявленных изначально
прогрессивными. Однако несмотря на теоретически «обоснованный» успех, равно
как и на практически вкладываемые колоссальные средства, аграрное производство
продолжает переживать состояние кризиса. Неуклонно сокращаются, выходя из
строя, сельхозугодья. Катастрофически снижается почвенное плодородие. Продол-
жает увеличиваться число убыточных хозяйств. (Например, среди колхозов РСФСР
на 1987 г. убыточен каждый третий.) Непозволительно медленно повышается про-
изводительность труда. Низка средняя величина продукции, приходящаяся на
каждого работника.
На прошедшем в марте 1988 г. IV Всесоюзном съезде колхозников отмечалось,
что с созданием Агропрома положение не только не улучшилось, но в некоторых
отношениях стало хуже. Непомерно велик аппарат управления центральных и
местных сельхозорганов', в среднем около 30 специалистов в каждом из хозяйств
(всего — 800 тысяч) значительную часть времени заняты «бумаготворчеством».
Кроме пресса собственно сельскохозяйственной административно-бюрократиче-
ской системы управления, в настоящее время значительно возросло давление на
деревню со стороны промышленности - прежде всего строительной, химической,
машиностроительной и мелиоративной отраслей. Только в последние годы в не-
сколько раз увеличилась (в частности в связи с прекращением государственных
дотаций) цена сельскохозяйственной техники, ее обслуживание ‘ и ремонт, значи-
тельно вздорожало строительство, в пять раз выросли цены на проектные работы
и т. д. Город, отмечали делегаты IV съезда колхозников, пока не собирается возвра-
щать деревне долги.
Было бы, конечно, упрощением сводить все проблемы современного сельского
хозяйства к несовершенству аппарата управления. В число этих проблем, несо-
мненно, нужно включить и сложность исторической судьбы социализма в СССР,
и положение советского общества как первопроходца в осуществлении революцион-
ных преобразований, и «груз» доставшегося наследия. Однако, принимая во внима-
ние все эти обстоятельства, все же надо выделить то главное, что мешает разви-
тию села именно сегодня. И этим главным, как показывает практика, является
существующий бюрократический аппарат управления, его разлагающее влияние на
труженика. Именно его замена самоуправлением на основе хозяйственного расчета
является первым и наиболее эффективным шагом, обеспечивающим отдельным
хозяйствам, хозяйственным объединениям и целым районам значительные, иногда
дву-трехкратные, увеличения производства продукции.
1 По дапным Г. И. Шмелева - 472 тыс. человек. См.: Шмелев Г. И. «Не сметь
командовать!» — «Октябрь», 1988, № 2, с. 23,
85
Причина неэффективности сельскохозяйственного производства состоит в игно-
рировании его коренного отличия от индустриальной деятельности человека,
в принципиальной невозможности централизованного, осуществляемого «сверху»
планирования и организации труда крестьянина, распределения произведенной им
продукции непосредственно государством, вне рынка.
Не останавливаясь на причинах появления после победы Октября «социали-
стической» бюрократии2, попытаемся предпринять социально-философский анализ
некоторых аспектов теории и практики процесса огосударствления сельского хозяй-
ства, в частности замены начавшей складываться в двадцатые годы системы коопе-
ративного самоуправления административно-бюрократическим регулированием.
Замена эта была осуществлена в ходе сталинской коллективизации индивидуаль-
ных трудовых, в значительной мере (до 55%) кооперированных крестьянских
хозяйств. Эта коллективизация была в корне противоположна идеям и практике
кооперативного плана В. И. Ленина. Она была одним из главных способов станов-
ления административно-бюрократической системы управления государственной,
общественной и хозяйственной жизнью. А по своим методам — административно-хо-
зяйственным и военно-репрессивным принуждением, которое проводилось на фоне
не только объективно возникавшей, но главным образом инспирируемой «сверху»
классовой борьбы в целях ликвидации «аграрного перенаселения» и создания ар-
мий «государственно-необходимого труда» для воплощения в жизнь сталинской
военно-бюрократической модели социализма.
Некоторые исторические и идейно-нравственные
предпосылки коллективизации
Коллективизация как процесс хозяйственно-административного и военно-репрес-
сивного принуждения, переходящего в государственный террор («политика» ликви-
дации кулачества как класса), не имела под собой никаких материально-экономи-
ческих оснований. Развиваемые с 1921 г. В. И. Лениным и реально мыслящими
политиками идеи о превращении мелкого натурального и товарного крестьянского
хозяйства в крупное социалистическое кооперативное производство в качестве
исходного момента предполагали производство большого количества машин и тех-
ники для села, применение в аграрном производстве электричества, подготовку
массы специалистов-аграрников, широкую многолетнюю культурно-просветительную
работу среди крестьянства. Все это должно было быть сделано в условиях даль-
нейшего укрепления союза рабочего класса с беднотой и средним крестьянством.
Однако, не имея в условиях нэпа экономических оснований, коллективизация име-
ла в своем активе возникшие в недавнем прошлом организационные структуры,
идеологические и нравственные установки огромного числа аппаратных работников.
Исторически первой формой аграрной политики партии большевиков в деревне
была продразверстка. Сказать об этом опыте «военного коммунизма» в деревне не-
обходимо, так как в известных отношениях возврат к нему был совершен в пе-
риод коллективизации. Однако если в 1929-1933 гг. разверстка была формой
«раскрестьянивания», то в 1918-1921 гг. Ленин постоянно говорил о ней как о
займе, который рабочий вынужден под угрозой гибели брать у крестьянина даже
против его воли.
Разверстка как военная и экономическая необходимость была неизбежна.
Проблема снабжения продовольствием армии и промышленных центров с 1914 г.
постоянно стояла перед царским и Временным правительствами. Разрешение сво-
бодной торговли неизбежно заканчивалось значительным повышением цен на рын-
ке, огромными расходами для казны — снабжение армии оборачивалось неминуе-
мым сокращением потребления или голодом для трудящихся классов. Основные
производители хлеба — сельская буржуазия и помещики — цен не только не сни-
жали, но повышали в два-три раза. Спекуляция и вздорожание продуктов с лета
1915 г. подхлестывались развалом народного хозяйства. Мобилизация крестьян в ар-
2 См., например: Никольский С. А. Административно-бюрократическая си-
стема управления и развитие сельского хозяйства. В кв.: «Человек и земля». М., 1988.
&
мню привела к сокращению посевов (с 1913 по 1917 г. приблизительно на 17%)
при одновременном росте потребления хлеба: в армии крестьянин питался значи-
тельно лучше, чем в деревне. Кроме того, крестьяне в принципе стали меньше
продавать хлеба: семьи солдат обеспечивались государственными пайками. Хлеб
стал дефицитом.
С конца 1915 г. правительство начало реквизировать или принудительно ску-
пать у населения хлеб по низким ценам. Однако слабость государственного заго-
товительного аппарата и боязнь передать дело в руки общественных организаций
привели к тому, что в конце 1916 г. хлеб поступал только из 3 губерний. В горо-
дах начался голод, беспорядки. Армия снабжалась хлебом на 40%. Попытка ввести
разверстку царскому правительству не удалась. Лишь Временное правительство
25 марта 1917 г. ввело государственную монополию на хлеб. Была признана необ-
ходимость продовольственной диктатуры - «грандиозной и ответственной социаль-
ной задачи». Сутью ее должно было быть «уничтожение всей торговли хлебом и
передача товарооборота хлебов в руки государственной власти». В случае отказа
предполагалось применять принуждение. Слова эти сказаны не большевиком, в от-
ношении которого можно выдвинуть возражение в необъективности и стремлении
оправдать партийную политику в 1918 — начале 1921 г. Они произнесены в апреле
1917 г. А. В. Чаяновым — одним из крупнейших теоретиков и организаторов аграр-
ного производства в России3. В целом за 1917 г. благодаря мерам государства,
по оценке Н. Д. Кондратьева, было заготовлено хлеба больше, чем в 1916 г.
Наблюдая развал государственного аппарата вообще и заготовительного в част-
ности, отвергая как неприемлемые предложения хлеба украинской Центральной
Радой в «обмен» на поддержку идеи «самостийности», высмеивая как мифические
предложения министерства продовольствия и Всероссийского продовольственного
съезда «оставить дело продовольствия вне политической борьбы», партия больше-
виков оказалась перед реальной проблемой национального голода и лавины вос-
станий. Положение усугублялось Брестским миром, по которому от страны оттор-
гались территории, дававшие до 35% продовольствия4 5. Нужен был продовольствен-
ный аппарат. Кооперативным организациям, на базе которых А. В. Чаянов,
Н. Д. Кондратьев и другие экономисты-аграрники предлагали создать обществен-
ную распределительную систему, не доверяли. Хлеб нужен был во что бы то ни
стало и немедленно. С этой целью декретом ВЦИК от 12 июня 1918 г. в деревнях
РСФСР организовывались «комбеды», в обязанность которых входило «оказание
помощи местным продовольственным органам в изъятии хлебных излишков» \ при
атом практика была такова, что 25% изъятого оставалось в их распоряжении.
Параллельно в деревню посылались от крупных предприятий продотряды, выде-
лялись специальные армейские части. Прибыв на места, они поступали в распо-
ряжение губпродкомов (отделений Наркомпрода) и по разнарядкам направлялись
в деревни. Как сообщает, например, Л. М. Каганович, работавший в 1919 г. уполно-
моченным ВЦИК по Симбирской губернии, его целью было не допустить сколько-
нибудь существенной организации крестьян — уездных или волостных съездов сель-
ских Советов. Протестам крестьян законодательно противопоставить было нечего.
«Легче было иметь дело не с целыми селениями, обсуждающими разверстку, а с
отдельным домохозяином, уже получившим разверстку и стоящим перед фактом
необходимости ссыпки»*. Оставалось опираться на вооруженную силу и местный
аппарат, который, по свидетельству Кагановича, с большим предубеждением отно-
сился не то что к кулакам, но и к середнякам. Предложения Кагановича — в со-
3 См.: Чаянов А. В. Продовольственный вопрос. Мп 1917, с. 34.
4 См.: Кондратьев Н. Д. По пути к голоду. В кн.: «Большевики у власти».
Пг., М„ 1918.
5 «Собрание указаний и распоряжений рабочего и крестьянского правительства
за 1918 год». М., 1942, с. 584.
* «Как достается хлеб. Доклад уполномоченного ВЦИК по реализации урожая
1919 года в Симбирской губернии тов. Кагановича». М., 1920, с. 18. В 1932 г. для вы-
полнения планов хлебозаготовок в зернопроизводящие районы также были посланы
специальные комиссии под руководством Молотова, Кагановича, с участием Микоя-
на, Ягоды и других. См.: Данилов В. П., Тепцов Н. В, «Коллективизация: как
это было».— «Правда», 16.IX.1988.
87
ответствии с партийной линией предоставить середнякам место в советских орга-
нах — были категорически отвергнуты. Заметим, что такое отношение местного
аппарата к середняку наблюдалось спустя год после того, как партия вместо ло-
зунга «нейтрализации» середняка выдвинула лозунг «прочного союза» с ним.
Для того чтобы заставить действовать сельсоветы, Каганович создал «штабы»,
в которые входили комиссар сводного отряда, командир продармейской части и
представитель местного волисполкома. «Штабу» Каганович предоставил «право»
ареста местных Советов. Однако до применения этой крайней меры использовал-
ся «комплект» обещаний-обманов. Давая свою оценку эффективности созданной
системы мер, Каганович отмечает как «любопытный» тот факт, что «на арест своих
Советов селения сейчас же отвечали ссыпкой хлеба, спешили выполнить всю раз-
верстку и по ссыпке сейчас же являлись депутации с просьбой освободить Совет» ’.
Это психологическое наблюдение Л. Кагановича не совпадает со «схемой впе-
чатлений и мыслей о русском народе», которой поделился с читателями в 1922 г.
М. Горький. По его мнению, русский крестьянин злобен, неблагодарен. «Про него
можно сказать, что он не злопамятен: он не помнит зла, творимого им самим, да,
кстати, не помнит и добра, содеянного в его пользу другим» * 8. «У этого народа нет
исторической памяти. Он не знает свое прошлое (деяний Разина, Пугачева, Бо-
лотникова.— С. Н.) и даже, как будто, не хочет знать его» 9. Другое дело — человек
Запада!
Такие моральные и идеологические установки органически входили, а иногда,
вероятно, и предопределяли мировоззрение вершителей государственной хлебной
монополии. Именно в период «военного коммунизма» закладывались основы орга-
низационных структур, формировались силы, выковывалась идеология и мораль
слоев и групп, активно подхвативших прозвучавший в 1929 г. призыв решительно,
в особо срочном порядке, провести сплошную коллективизацию, «ликвидировать»
целый общественный класс.
Разверстка - снабжение хлебом воюющей армии, рабочих и государственных
служащих - была необходимостью. Однако сказать так о политике разверстки зна-
чит сказать лишь часть правды. Уже Ленин, призывая «признать коренную пере-
мену всей точки зрения нашей на социализм» 10 11, говорил о том, что сразу после
завоевания власти делались неверные шаги в направлении непосредственно комму-
нистического производства и распределения. В аграрной сфере предпринимались
законодательно оформленные попытки направить сельское хозяйство по пути ком-
мун и госхозов, передавая им - часто вопреки воле крестьянских масс - экспро-
приированные у помещиков земли и средства производства; предпринимались по-
пытки обеспечить передачу власти в деревне исключительно беднейшим слоям,
не имеющим в своей природе «частнособственнических инстинктов» и т. п. Таким
образом, разверстка, с одной стороны, была мерой экономической, вынужденной,
но с другой - идеологической мечтой, бравшей начало из теории и.
’Там же, с. 30. В ходе разверстки дело доходило до восстаний, которые по-
давлялись Красной Армией, состоящей на 4/s из крестьян же. В этом была неумоли-
мая и трагичная логика событий тех лет. В стремлении понять ее исследователь
часто оказывается перед опасностью ошибки. Так, из сообщения о разгроме крестьян-
ского восстания в Ливнах публицист В. Селюнин делает вывод: крестьянские вос-
стания подавлялись интернационалистами (см. «Новый мир», 1988, № 5, с. 167).
Нельзя отрицать такие факты. Но все же, представляя численность инородцев
(300-400 тысяч), численность Красной Армии (от 4 до 6 миллионов в разные годы
гражданской войны), а также размах классовой борьбы и крестьянских восстаний,
трудно поверить в решающую роль «третьей силы» в русских делах. После того как
крестьянин к концу 1918 г. понял цель «белого движения» — восстановление власти
царя и помещиков,- он (в том числе середняки и зажиточные) массовым порядком
пошел в Красную Армию.
8 Горький М. О русском крестьянстве. Берлин (на русском языке). 1922, с. 36.
9 Т а м ж е, с. 15.
10 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 45, с. 376.
11 В связи со сказанным нельзя не отметить ошибочность безапелляционно вы-
сказанного мнения В. Селюнина, будто в гражданскую войну «не голод толкнул к
реквизициям, а скорее наоборот: массовые реквизиции имели своим следствием го-
лод». («Новый мир», 1988, № 5, с. 166). Что же касается его утверждения о том, что
после октября 1917 г. товарное производство и рынок могли решить продовольствен-
88
Разверстка, далее, в той форме, какую она приняла, была и политическим
шагом. Отражая интересы широкого слоя «социалистической» партийно-государст-
венной бюрократии, она оказалась первым опытом становления в деревне админи-
стративно-бюрократической системы управления. Опытом, который был широко
использован и существенно развит в период коллективизации.	>
. Общее положение, при котором новая власть вынуждена была обратиться к
услугам царской бюрократии, а также пойти на производство собственного чинов-
ничьего аппарата, было определено Лениным. Мы делали и сделаем еще массу
глупостей, говорил он 13 ноября 1922 г. Это определяется нашей отсталостью, ми-
нимальным образованием, отсутствием помощи извне и, наконец, происходит
«по вине нашего государственного аппарата. Мы переняли старый государственный
аппарат, и это было нашим несчастьем. Государственный аппарат очень часто ра-
ботает против нас. Дело было так, что в 1917 году, после того как мы захватили
власть, государственный аппарат нас саботировал. Мы тогда очень испугались и
попросили: «Пожалуйста, вернитесь к нам назад». И вот они вернулись, и это
было нашим несчастьем. У нас имеются теперь огромные массы служащих, но у
нас нет достаточно образованных сил, чтобы действительно распоряжаться ими.
На деле очень часто случается, что здесь, наверху, где мы имеем государственную
власть, аппарат кое-как функционирует, в то время как внизу они самовольно
распоряжаются и так распоряжаются, что очень часто работают против наших ме-
роприятий» *2.
Аппарат управления, особенно в связи с расширением функций продорганов
и укреплением принципа продразверстки, а потом и продналога во второй поло-
вине 1920 г. и в 1921 г., стал быстро расти. Численность центрального аппарата
Наркомпрода изменялась так: на 1.01.1919 г,- 1703 чел., на 1.01.1920 г.-
2500 чел., на 1.01.1921 г.— 6846 чел., к осени 1921 г. - 7667 чел. Личный состав
продаппарата РСФСР на 1921 г. составил 144 913 чел. (в том числе 13 874 ответст-
венных сотрудника) 12 13. Предпринимавшиеся позднее, в 20-е годы попытки сокраще-
ния аппарата управления сменялись его последующим увеличением.
Отказ от разверстки, переход к нэпу, немыслимому вне эквивалентного обмена,
справедливых производственно-торговых отношений между городом и деревней,
укоренения этих отношений, исключали массовый, добровольный переход к круп-
ному производству, не ставшему потребностью экономической жизни.
В этот переходный период,- говорил Ленин на X съезде РКП (б),- в стране
с преобладанием крестьянства, «мы должны суметь перейти к мерам экономиче-
ского обеспечения крестьянства, к максимуму мер для облегчения' его экономиче-
ского положения. Пока мы его не переделали, пока крупная машина его не пере-
делала, надо обеспечить ему возможность свободы хозяйничать» 14.
Кроме того, свободное сбалансированное экономическое развитие сельского хо-
зяйства и промышленности неизбежно бы потребовало равноправного политико-
правового состояния производителей, в частности, изменения существующей после
победы Октября избирательной системы. Вряд ли можно считать, что при экономи-
ческом равноправии, а во многих отношениях и определяющем положении аграрного
производства в структуре народного хозяйства крестьянство длительное время при-
знавало бы неравенство в сравнении с положением других общественных классов и
групп. (Состояние это, как известно, было значительно ухудшено коллективизацией.
Отныне административно-бюрократическая система могла принуждать крестьянина,
влиять на его личные права.)
Тем не менее изменение положения крестьянства в политико-правовом отно-
шении не предполагалось не только «левыми» вождями и теоретиками — Л. Троц-
ким, Е. Преображенским, Ю. Лариным, Л. Крицманом, но и все более узурпирую-
ную проблему («продовольствие, произведенное в стране, будет ее населением и
съедено»), то слышать такое от экономиста странно: в случае свободной торговли
в тех условиях одни бы ели хлеб, а другие смотрели. Такие безнадежные опыты, как
отмечалось, цроводило царское правительство.
12 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 45, с. 290.
13 «Организация и личный состав продаппарата РСФСР». В кн.: «Четыре года
продовольственной работы. Статьи и отчетные материалы». М., 1922, с. 105-106.
14 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 43, с. 29.
89
щим власть административно-бюрократическим аппаратом во главе со Сталиным.
В контексте их позиций это было естественно. Но изменение положения крестьян-
ства не предполагалось и теми, кто выступал за экономическое равноправие.
Возьмем вопрос о политическом неравенстве между рабочим классом и кресть-
янством, писал Н. И. Бухарин в 1925 г,- в период успехов нэпа. «Здесь люди
очень часто подменяют трезвые рассуждения моральными, которые ничего общего
с политикой не имеют. Говорят, например, разве крестьянин не трудится иногда
больше, чем рабочий? Где же справедливость, когда вы ему даете меньше полити-
ческих прав, чем городскому рабочему?.. Не есть ли это отступление от заветов
равенства среди трудящихся, на которых только и можно строить настоящий мост
к социализму?
Такого рода рассуждения, кажущиеся иногда убедительными, страдают, однако,
тем основным пороком, что они вместо трезвого учета сил и вместо трезвого об-
суждения вопроса говорят лишь жалкие слова. Если уж зашла речь о справедли-
вости, то вопрос нужно поставить таким образом:
Справедливо или несправедливо было бы, если бы мы проворонили все дело
социализма? Справедливо или несправедливо было бы, если бы мы дали возмож-
ность буржуазии околпачить нас и возвратить старый порядок вещей? Стоит толь-
ко таким образом поставить вопрос, чтобы получить на этот вопрос сразу же
отрицательный ответ» 45. Равенство может быть установлено тогда, когда крестьян-
ство станет «сознательным», «переделается», избавится от «темноты и некультур-
ности». Впрочем, тогда общество достигнет такой ступени, что «политика заменится
одним лишь научным управлением и научным руководством общественным хозяй-
ством» ”. Крестьянству, таким образом, предлагалось подождать окончательной
победы пролетариата над всеми врагами. В этом вопросе «правые» (по терминоло-
гии тех лет) были единодушны с «левыми», и это же, естественно, приветствовалось,
так сказать, «центром» — Сталиным и его группой. Время работало на последних.
Какова была позиция В. И. Ленина по вопросу равенства в избирательном
праве? В 1919 г. на VIII съезде РКП (б) он отмечал: «Мы рассматриваем в програм-
ме этот вопрос таким образом, что меры такого рода, как неравенство рабочих с
крестьянами, Конституцией вовсе не предписываются. Конституция их записала
после того, как они были введены в жизнь. Даже не большевики выработали консти-
туцию Советов, ее выработали до большевистской революции меньшевики и эсеры
против себя. Они выработали ее так, как выработала жизнь. Организация пролета-
риата шла гораздо быстрее, чем организация крестьянства, что делало рабочих опо-
рой революции и давало им фактически преимущество. Дальше’стоит задача: от этих
преимуществ переходить постепенно к их уравнению.... в программе партия обязует-
ся систематически работать над уничтожением этого неравенства более организован-
ного пролетариата с крестьянством»
Итак, через полтора года после революции Ленин в своем докладе среди не-
многих тем счел необходимым выделить этот вопрос, подчеркнуть несправедли-
вость существующего положения, объяснить причины его возникновения и поста-
вить задачу его исправления. Ничего этого мы не видим через семь с лишним
лет после Октября у Бухарина. Напротив. В чем-то его пояснения звучат как
оправдание существующего. В реальной действительности не было сколько-нибудь
заметных движений в направлении демократизации политической жизни, расши-
рения функций власти Советов. Диктатура пролетариата, осуществлявшаяся с
1920 г. не через представленный в Советах рабочий класс, а через партию (что
было, по Ленину, вынужденной мерой в условиях военных и экономических кри-
зисов, гражданской войны, прекращения правильных взаимоотношений между го-
родом и деревней, деклассирования пролетариата и разгула мелкобуржуазной сти-
хии) ”, после смерти Ленина чем дальше, тем больше стала проводиться даже
45	Бухарин Н. Путь к социализму и оабоче-крестьянский союз. М.—Л., 1925,
с. 92-93.
,е Там ж е, с. 95.
47	Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 38, с. 172.
48	См.: Ленин В, И, Поли. собр. соч., т. 43, с. 42.
90
не через партию, а через руководство центральных и местных парторганизаций,
со временем - прежде всего благодаря усилиям Сталина и его группы - составив-
ших кастовую систему номенклатурных работников, отгороженных от масс и не-
подконтрольных рядовым коммунистам. Руководство, в свою очередь, формирова-
лось и управлялось даже не ЦК, а сталинским аппаратом. Вопрос о власти совет-
ских и профсоюзных организаций постепенно приобретал пропагандистский харак-
тер. Для того чтобы в любой момент можно было перейти от «оружия критики»
к «критике оружием», соответствующим политико-идеологическим обработкам и
кадровым преобразованиям подвергся аппарат ЧК - ВЧК - ГПУ - ОГПУ - НКВД.
В 20-е годы крестьянство имело относительную экономическую самостоятель-
ность. Крепла кооперация. Положение это долго терпимо быть не могло, администра-
тивно-бюрократическая система управления требовала полноты господства. Коллек-
тивизация как средство уничтожения относительной экономической самостоятельно-
сти тружеников села встала в порядок дня. Н. И. Бухарин, А. И. Рыков, М. П. Том-
ский, пытаясь бороться за общественное благо, реальной властью ни внутри бю-
рократического аппарата, ни среди «темных», «некультурных», «несознательных»
крестьянских масс не обладали. Коллективизация положила конец нэпу. Вводилась
сталинская модель военно-бюрократического социализма.
Коллективизация в фактическом
и идейном изложении
Необходимость коренного и быстрого преобразования сельского хозяйства — про-
ведения в жизнь сталинского варианта коллективизации — объясняется нескольки-
ми причинами. Важнейшие из них — потребность превращения страны из аграрно-
индустриальной в индустриально-аграрную и экономическая необходимость ликви-
дации «аграрного перенаселения» (значительного числа крестьян, не находивших
в деревне применения своим силам).
Историческим прецедентом решения проблемы «избыточного аграрного населе-
ния» был опыт английской буржуазной революции, состоявший в политике «огора-
живания» - сгона крестьян с земли с последующими репрессиями против них как
бродяг. Нечеловеческая сущность этой политики раскрыта К. Марксом в
XXIV главе «Капитала».
Проблема «аграрного перенаселения» в СССР решалась с помощью коллективи-
зации и принудительного труда. Впрочем, говорить об этой теме, не погрешив в
чем-то против истины, пока сложно. Она мало исследована даже специалистами.
В своеобразном документе эпохи - претенциозно изданном в 1934 г. фолианте
«Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» с фотографиями руководителей
ОГПУ и ГУЛАГа, награжденных за строительство канала орденами Ленина, это
строительство («подвиг чести и славы», «доблести и геройства») названо «отлично
удавшимся опытом» «массового превращения бывших врагов пролетариата и совет-
ской общественности в квалифицированных сотрудников рабочего класса и даже
в энтузиастов государственно-необходимого труда»
О численности «перекованных» этой стройкой можно судить лишь косвенно:
сообщается, что в связи с успешным окончанием строительства канала полностью
освобождены от отбывания сроков или сокращены сроки «отбывания мер социаль-
ной защиты» в отношении 72 тыс. человек. Скольких помилование не коснулось?
Сколько и какого масштаба были другие подобные стройки, участки, объекты?
После победы над «правыми» Сталин и его группа взяли жесткий курс в про-
ведении коллективизации. Среднее и низовое звено партийно-государственной ма-
шины с энтузиазмом или отдельными сбоями, но в целом неукоснительно прово-
дило этот курс в жизнь. Решения XV съезда о переходе к коллективному хозяй-
ству «только при согласии со стороны трудящихся крестьян»19 20 отвергались,
19 «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства».
М., 1934, с. И.
20 «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК»,
т. 4. М., 1970, с. 299.
91
а темпы из медленных, постепенных, рассчитанных в соответствии с проектом
цятилетнего плана на коллективизацию к 1933 г. 16-18% крестьянских хозяйств,
превращались в «бешеные». Начиная с осени 1929 г. к 20 февраля 1930 г. было
коллективизировано 52,7% хозяйств 21. При среднем — 3-4% - составе кулацких
хозяйств в отдельных районах раскулачивали до 10—15% хозяйств.
«...Вы бы поглядели, что творится у нас и в соседнем Нижне-Волжском крае,—
писал М. А. Шолохов.- Жмут на кулака, а середняк уже раздавлен. Беднота го-
лодает, имущество, вплоть до самоваров и полостей, продают в Хоперском округе
у самого истого середняка, зачастую даже маломощного. Народ звереет, настрое-
ние подавленное, на будущий год посевной клин катастрофически уменьшится.
И как следствие умело проведенного нажима на кулака является факт (чудовищ-
ный факт!) появления на территории соседнего округа оформившихся политиче-
ских банд». Письмо писатель заканчивает словами: «...Надо на густые решета взять
всех, вплоть до Калинина; всех, кто лицемерно, по-фарисейски вопит о союзе с
середняком и одновременно душит этого середняка» 22.
Несмотря на широкую сеть административно-бюрократического аппарата в
центре и на местах, никогда не прекращавшуюся идейно-теоретическую работу и
пропагандистскую деятельность ученых — защитников сталинизма, коллективиза-
ция оказалась нелегким делом. Насилие административно-бюрократического аппара-
та вызвало контрнасилие. В январе — первой половине марта 1930 г. произошло
около 1700 массовых антиколхозных выступлений (без Украины), в которых участ-
вовало более 550 тыс. человек23. На Украине, где «комнезамы» в отличие от
РСФСР не прекращали своей деятельности с 1920 по 1933 г. и где их не нужно
было возрождать, сопротивление было не слабее. Крестьянин не хотел обобществ-
лять землю, скот, средства производства. С мест на имя Сталина и Калинина по-
сыпались жалобы. Только зимой - весной 1930 г. их число достигло 135 тысяч24.
Однако, если не говорить о «маневре» - статье Сталина, с издевательским назва-
нием «Головокружение от успехов»,- коллективизация продолжалась по-прежнему
и набирала темпы.
Ее финалом можно считать голод на Украине, Северном Кавказе, Поволжье,
юге ЦЧО и Урала, Северном Казахстане и частично в Западной Сибири, унесший
4—5 млн. человеческих жизней. Главным образом в результате дезорганизации
сельского хозяйства, вызванной спешной и насильственной коллективизацией, раз-
вернутой борьбы за ликвидацию кулачества как класса валовые сборы хлеба в
1931-1932 гг. были снижены. В то же время в целом по СССР в 1932 г. было за-
готовлено на 32,8% хлеба больше, чем в 1930 г. (в том числе на Украине -
на 36,7%, на Средней Волге-на 46%, а на Северном Кавказе - на 56,3%) 25 26;
8 августа 1932 г. в «Правде» был опубликован написанный Сталиным и принятый
ЦИК и СНК Союза ССР закон «Об охране имущества государственных предприя-
тий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собст-
венности» 2в. В нем, в частности, было записано: «Применять в качестве меры
судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущест-
ва высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией всего имущества
и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже
10 лет с конфискацией всего имущества...
Применять в качестве меры судебной репрессии по делам об охране колхозов
и колхозников от насилий и угроз со стороны кулацких и других противообщест-
венных элементов лишение свободы от 5 до 10 лет с заключением в концентра-
ционный лагерь» 27.
21 См.: Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества
как класса (1929—1932 гг.). М., 1972, с. 189.
22 «Московские новости», № 28, 12.VII.1987.	__
23 См.: Ивницкий Н. А. Коллективизация сельского хозяйства в СССР: опыт,'
уроки, выводы. М., 1988, с. 10.
24 См. там же.
25 См. там ж е, с. 21.
26 См.: Сталин И. В. Соч., т. 13. М., 1955, с. 402.
27 «СЗ СССР», 1932, № 62, ст. 360.
92
Менее чем за 5 месяцев после принятия закона было осуждено 55 645 чело-
век, высшая мера вынесена 2110 осужденным, а приведена в исполнение в отно-
шении примерно 1 тыс. человек28. «По данным, среди 20 тыс. осужденных ку-
лацко-зажиточные элементы составляли 15%, колхозники - 32%, единоличники -
свыше 50%. Это значит, что на практике острие закона направлялось в основном
против колхозников и единоличников, вынужденных в условиях голода воровать
хлеб» 29.
В настоящее время показана ложность однозначно-утвердительного тезиса о
том, что без коллективизации была бы невозможна успешная индустриализация30.
К началу коллективизации деревня уже давно кормила себя и город, давала сырье
промышленности, зерно и масло для продажи за границу и для покупки машин.
Поднимающееся народное хозяйство нуждалось в развитии мер экономического
воздействия. Они не согласовывались с административно-бюрократической системой
управления.
Коллективизация прежде всего сбила высокие и устойчивые темпы роста про-
изводства сельскохозяйственной продукции. Среднегодовой сбор зерновых, состав-
лявший в 1926—1929 гг. 733,3 млн. ц, был превзойден лишь в 1935 г,—750,2 млн. ц31 32;
поголовье скота было восстановлено только к концу 50-х годов; снизился объем
производимого для промышленности сельскохозяйственного сырья; деревня постоян-
но недоедала. Изъятие у крестьянина и огосударствление земли и других средств
производства означало фактический отказ от идеалов, провозглашенных Октябрем,
тех идеалов, благодаря которым революция победила и выжила. Лозунг «Земля -
тем, кто ее обрабатывает» лишился своего первоначального содержания: власть над
землей перешла в руки партийно-государственного административно-бюрократиче-
ского аппарата, а крестьянин превращен сначала в крепостного, а впоследствии в
наемного рабочего. В результате было серьезно нарушено складывавшееся мораль-
но-политическое единство советского общества. Широкими взмахами посеяны семена
недоверия деревни к городу, труженика к власти, народа к идее социализма.
Главный наказ политического завещания В. И. Ленина, о котором говорил
Н. И. Бухарин в 1929 г.— «величайшая осторожность в тех пунктах политики, ко-
торые касаются отношения рабочей власти к крестьянству»зг,— оказался невы-
полненным.
Насилие административно-бюрократической системы над хозяйственной жизнью
требовало расширения масштабов деятельности органов подавления. Еще в 1928 г.
Сталин выдвинул тезис о неизбежности возрастания роли классовой борьбы по
мере продвижения общества к социализму. Органы правопорядка реализовали, эту
установку рядом инспирированных процессов в сфере хозяйственной деятельности
(1928 г,- «Шахтинское дело», 1930 г,— дело «Промышленной партии», 1931 г.—
«Трудовой крестьянской партии» и «Союзного бюро меньшевиков»). За ними с не-
которыми интервалами последовали политические процессы над деятелями науки,
партии и государства, которые казались недостаточно лояльными в отношении
Сталипа и олицетворяемой им административно-бюрократической системы, ее прин-
ципов. «Ведь до чего доходили,— вспоминает бывший председатель Совнаркома
БССР А. Ф. Ковалев,- отыскивали и ликвидировали «врагов народа» по разнаряд-
ке. Сколько жить буду, не забуду, как однажды в ЦК к Волкову пришел Берман.
Я как раз был у Волкова по делам, обсуждали, кажется, ход подготовки к пред-
стоящей посевной кампании. Берман вошел в кабинет какой-то озабоченный и пря-
мо с порога обратился к Волкову: «И что мне делать, Алексей Алексеевич, ума
не приложу? Ежов опять разнарядку на старых коммунистов прислал. А где их
взять? Нет уже».
28 См.: Д а н и л о в В. П., Т е п ц о в Н. В. Коллективизация: как это было.
29 И в н и ц к и й Н. А. Коллективизация сельского хозяйства в СССР_, с. 21—22.
30 См.: Данилов В. Феномен первых пятилеток,-«Горизонт», 1988, № 5.
31 «История крестьянства СССР. История советского крестьянства». М., 1936, т. 1,
с. 740 и т. 2, с. 355.
32 Бухарин Н. Политическое завещание Ленина.- «Коммунист», 1988,
№ 2, с. 96.
93
Вы спрашиваете, почему не сработал тогда механизм социальной защиты?
Да потому, что органы НКВД были поставлены выше закона, выше Конститу-
ции» 33.
Поражаясь репрессиям против людей, преданных идее, А. Ф. Ковалев заявляет
следующее: «Вера людей в социализм, в светлое завтра давала массовые примеры
самоотверженного труда, она подчиняла всех людей суровым законам тех лет.
Высоты индустриализации и коллективизации надо было брать с ходу, штур-
мом» 34. Отвлекаясь от конкретной статьи, поставим вопрос: не стоит ли за подоб-
ного рода словами оправдание коллективизации, создания армий «государственно-
необходимого труда», закона 7 августа 1932 г. и голода 1932-1933 гг.? И хотя в даль-
нейшем — по логике работы репрессивного аппарата — в списки «врагов народа»
записывают «честных людей», т. е. самих архитекторов, строителей и работников
«системы», вопрос «как быть с жертвами «штурма?» для сталинистов не возникает.
Но какова будет логика, если этот вопрос все же поставить? Если при «штурме»
страдали «нечестные» — все ясно. Но ведь страдали миллионы. В этом случае ста-
линисты говорят — «это неправда». Но наиболее последовательные идут до конца:
коллективизация и индустриализация были «исторически неизбежны» для победы
социализма в условиях враждебного капиталистического окружения. То есть надо
было пожертвовать одной частью народа ради «упрочения» безопасности другой в
случае возможной опасности. Дьявольская логика. Такой ответ — один из случаев,
когда административно-бюрократическая система показывает свое подлинное лицо.
В идеологическом кредо защитников системы много лжи. Так действительный
энтузиазм отдельных слоев и групп возводится в миф всеобщего великого энтузиаз-
ма. Но как быть с гигантским насилием? Зачем тогда понадобилось его оправда-
ние? Зачем тогда понадобилось, как писал М. Горький, помочь людям преодолеть
стремление «пожить сейчас же, сегодня буржуазной, сытенькой, спокойненькой,
подленькой жизнью», а если это стремление все же проявляется, то тогда «естест-
венно, понятно и оправданно, если советская власть для того, чтоб поставить че-
ловека на правильный путь к лучшему или ускорить его движение по этому пути,
будет применять и принуждение» 35.
В центральной периодической печати тех лет Горький постоянно разъяснял:
крестьянству, обладающему психологией «мелкого собственника», «слепого крота»,
этой «порабощенной стихийными силами природы пассивной массе», нужно пока-
зать счастье колхозной жизни. Так, «колхоз «Красный партизан» подсчитал, что
на хозяйство каждого колхозника приходится при распределении урожая не ме-
нее 700 руб. Единоличник и мечтать не мог о такой сумме».’ Если же находятся
те, кто ополчился против нас, кто не понимает, что закончились «сроки, отведен-
ные ему историей», то «это дает нам право считать себя все еще в состоянии
гражданской войны. Отсюда следует естественный вывод: если враг не сдается,—
его уничтожают» 36.
*
Сталинская коллективизация имела решающее значение в деле укоренения
нового аппарата власти, новой системы партийно-государственного руководства
страной. Победа принципов административно-бюрократического развития над прин-
ципами самоуправления, методы, какими эта победа была достигнута, показали
всей стране, что отныне вводится новое социально-экономическое, административно-
правовое (точнее бесправное) и политико-идеологическое устройство. Все отчетли-
вее это устройство заявляло о себе попранием социалистического правопорядка,
33 «Советская Белоруссия», 22.01.1988.
34 Т а м же.
"Горький М. Предисловие. В кн.: «Крестьяне о Советской власти». М.-Л.,
1929, с. 5.
’•Горький М. Если враг не сдается - его уничтожают. Сборник публицисти-
ческих статей. 1938, с, 59, 87, 91—92.
94
разрушениями в духовной жизни общечеловеческих принципов морали, реакцией
в философии, науке, литературе и искусстве. Для общества отход от принципов
хозяйственной жизни, развиваемых в рамках нэпа, был отходом от принципов на-
учного социализма, торжеством сталинской военно-бюрократической модели со-
циализма.
Для административно-бюрократической системы коллективизация наряду с
несомненной победой означала окончательный выбор пути, выбор, скрепленный
насилием и смертями.
И сегодня результаты огосударствления деревни постоянно напоминают о себе.
Процветают гигантские аппаратные структуры, паразитирующие на трудовых кол-
лективах. То и дело заявляет о себе неподконтрольный народу ведомственный
произвол, не один раз приводивший страну к колоссальным экономическим из-
держкам и уже давший нам ряд национальных экологических кризисов. Трудно
идет работа по демократизации общественной, государственной и партийной жиз-
ни. Как могут вредят аренде — в том числе портят технику, скот и произведенную
продукцию, жгут хозяйственные постройки — современные люмпен-коллективиза-
торы и низовая бюрократия.
Все это заставляет признать факт: на рубеже 20-30-х годов была коллективи-
зирована не только деревня. Одновременно в масштабах страны прошла коллекти-
визация партийной, государственной и хозяйственной бюрократии, возобладала ее
политика, идеология и мораль.
95
«Каменная летопись» эпохи
Е. В. СИДОРИНА
Ныне мы будто заново открываем глаза на нашу собственную жизнь, и образ
ее существенно меняется. Жизненные судьбы людей, творческие их судьбы, судьбы
научных теорий и открытий, целых направлений в пауке и искусстве складывают-
ся в новую, более сложную, чем прежде, картину судеб творчества.
Социокультурная его детерминация — факт несомненный и неизбежный. Нор-
мальные ее формы предполагают некую свободную игру (и борьбу) многообразных
сил, факторов, обстоятельств, в поле которых осуществляется творческий процесс.
Наша недавняя история являет нам и иные примеры - жесткого, массированного
направляющего воздействия, превращающего одну из сил детерминации в главный
и во многих случаях решающий ее фактор, по сути - в фактор и силу деформа-
ции творчества. Приходится говорить не просто о социокультурной детерминации,
но и о прямом и грубом деформирующем воздействии, которое испытала вся сфера
художественного творчества, все его виды. Прямая и жесткая идеологическая де-
терминация переплеталась с более мягкими и косвенными ее видами, образуя
сложный узор. Развитие художественно-проектного творчества имеет специфи-
ку, обусловленную своеобразием его включенности в социально-производственный
процесс и культуру. До последнего времени архитектор, как и дизайнер,— это ху-
дожник-проектировщик, и он же государственный служащий. И это многое опре-
деляет.
Проектное творчество осуществляется не только в рамках профессионально
выделившихся областей проектной деятельности — инженерного проектирования,
архитектуры и дизайна. Проектность - существенный момент развития всех обла-
стей деятельности (всех видов творчества), возьмем ли мы искусство, науку, эко-
номику и т. и. На уровне идейно-концептуальном, ценностном все эти слои, формы
и области проектного творчества взаимодействуют и обусловливают друг друга,
составляя в совокупности проектную культуру времени. Она такая же реальность
жизни современной культуры, как и научная культура или художественная.
Соответственно наряду с тем, что в развитии проектно-художественных видов
творчества есть своя специфика, они разделяют и общую судьбу творческого нача-
ла в проектной культуре того или иного периода нашей истории. Изучение этих
процессов представляется важным компонентом исследования современной проект-
ной культуры (и культуры как таковой). Тем более что только сейчас и появилась
такая возможность.
В данной статье рассматривается один из срезов отечественной проектной
культуры, связанный с формированием жилой среды. Время: конец 1940-х — середи-
на 1950-х годов. Здесь рубеж двух эпох нашей жизни и рубеж двух ориентаций
проектной культуры.
96
Ансамблевостъ как принцип формирования среды
Ярчайший образец концепции преобразования среды, рожденный «сталинской
эпохой»,- генеральный план реконструкции Москвы, утвержденный в 1935 г. Эта
проектная концепция носила радикальный характер, при том, что характерной
чертой эстетики, начиная с середины 30-х годов, стал ретроспективизм *. Согласно
концепции, развивавшейся во второй половине 40-х — начале 50-х годов, город дол-
жен был предстать единым грандиозным ансамблем, слагающимся, в свою очередь,
из ансамблей монументальных высотных зданий, парадных величественных магист-
ралей и площадей. «...Еще более 20 лет назад,- писал А. А. Федоров-Давыдов,-
...товарищ Сталин дал то решение вопроса о характере социалистического города,
которое легло в основу теории и практики советского градостроительства.
...Указания товарища Сталина легли в основу реконструкции и нового строи-
тельства в Москве. Замечательным достижением на этом пути являются высотные
здания, воздвигнутые в Москве по замыслу И. В. Сталина ... Принцип создания
города как целостного организма, как огромного ансамбля явился основным прин-
ципом нашего строительства. Этому наша архитектура целиком обязана мудрым
указаниям товарища Сталина» * 2.
Москва представала по этому плану парадно-лицевой, фасадной стороной:
монументальный ансамбль, как бы предназначенный для «лицезрения» и восхище-
ния могуществом, величием и красотой эпохи, которые полагались присущими ей
по определению. Разнообразие авторских позиций проявлялось в основном в том,
велась ли речь об эпохе социализма «как таковой», или она именовалась «великой»,
«сталинской» 3 *.
Триумфальность, грандиозность, величественность, монументальность, торжест-
венность — главенствующие образно-средовые характеристики, на которые ориенти-
рована проектная мысль в те годы. В этих смыслообразах усматривался «пафос
советской действительности» — во всяком случае, должный ее пафос. Речь велась
не больше не меньше, как о создании «прекрасного города коммунизма на радость
и счастье трудящихся»‘. Те же темы праздника, успехов, торжества, изобилия,
счастья определили содержание советского изобразительного искусства тех лет, во
всяком случае, того, что экспонировалось на выставках 1948—1952 гг. (Это, напом-
ним, в труднейшие послевоенные годы, годы лишений, коммуналок, жизни в под-
валах, полуподвалах и в «шанхаях», бедственного положения деревень.) То же —
и в послевоенной прозе. Характеризуя жизнь деревни, представавшую в ней,
Ф. Абрамов писал: «.„может показаться, будто авторы соревнуются между собой -
кто легче и бездоказательнее изобразит переход колхоза от неполного благополучия
к полному процветанию». Как подметил писатель, герои щедро наделялись как бы
вернейшим атрибутом красоты и благополучия - кудрями, если не прямо называ-
лись «красавец» и «красавица». На крайний случай «меньшинство, лишенное хо-
рошо выраженных кудрей, снабжено «светлыми кудельками» или хоть «нежными
завитками» 5.
Средовое искусство архитектуры, озабоченное воплощением образов счастья и
величия, также шло по пути использования обкатанных веками «деталей красоты»,
знаков благополучия. Здесь были свои «кудри», «кудельки» и «нежные завитки» —
См.: Адаскина Н. Л. Ретроспективизм как творческая установка советских
проектировщиков предметно-пространственной среды 30-х годов. В сб.: «Социально-
культурные проблемы образа жизни и предметной среды». Труды ВНИИТЭ. Серия
«Техническая эстетика», вып. 52. М., 1987.
2 Федоров-Давыдов А. А. Некоторые вопросы архитектурной теории и
практики в свете труда И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР»
и решений XIX съезда партии,— «Архитектура СССР», 1953, № 3, с. 4.
3 Былинкин Н. П. Сталинские принципы градостроительства,—«Советская
архитектура», вып. 1. М., 1951.
‘Там ж е, с. 26.
5 Абрамов Ф. Люди колхозной деревни в послевоенной прозе.— «Новый мир»,
1954, № 4. Речь в статье шла в первую очередь о романах Г. Николаевой «Жатва»,
С. Бабаевского «Кавалер Золотой звезды», С. Воронина «На своей земле».
97
архитектурные мотивы и формы, употреблявшиеся часто, как сетовал тогда же
А. А. Федоров-Давыдов,- «без всякой связи с характером и содержанием здания,
как чистое украшательство»е.
«Кудрявое однообразие» (выражение Ф. Абрамова) возникало во всех видах
творчества не просто в ответ на запрос «сделайте нам красиво» (хотя и это тоже
было). В качестве своего рода знака «благоденствия» оно оказывалось сложным по
своему социально-психологическому содержанию приспособительным средством,
формой выживания, а для кого-то — и процветания, «пути наверх».
Разумеется, такого рода функционированием не исчерпывалась жизнь художе-
ственных профессий. Как бы там ни было, творчество неискоренимо, неистребима
свобода духа. И в эти годы она поднимала сознание художника над суетой сует и
обращала к вечным категориям и вековым культурным традициям профессии, обус-
ловливая соотнесение творчества с большим временем культуры, измеряемым
веками и тысячелетиями. В общем русле ретроспективизма не было и не могло
быть единства, ибо ценностно-образные горизонты творчества, обращенного к клас-
сическому и народному наследию, оказывались различными у разных проектиров-
щиков.
Но в данном случае — речь о господствовавших концепциях, об установках,
определявших проектную идеологию времени. Строили не просто для людей,
а с прицелом возведения «каменной летописи» эпохи. Правда, можно сказать, что
архитектуре суждено быть «каменной летописью» по природе, по существу ее
бытия в культуре и вне зависимости от того, сознается и утверждается ли эта
роль теми, кому привелось быть ее создателями. Тут, однако, была прямая уста-
новка (требование) на воплощение образов Величия, Красоты, Грандиозности эпо-
хи, которые надлежало воспринимать как правдивое, объективное ее отражение.
И в этом смысле «торжественные ансамбли», грандиозные «монументы социализ-
ма» представляли собой в своем роде попытку не дать архитектуре быть подлин-
ной «летописью» (подобно тому, как и дозволенной истории - быть подлинной ис-
торией, философии - философией, литературе - литературой и вообще творчест-
ву - быть творчеством, органам печати и вещания - быть органами информации о
жизни мира и т. д.).
Образы торжества, благополучия, изобилия должны были удостоверять народ
в его счастье, внушать веру в радостное торжество победы социализма. Те годы,
напомним, назывались «эпохой перехода от социализма к коммунизму».
Метонимия: часть образно представляет целое - одна из важнейших состав-
ляющих жизни образного сознания - и здесь работала успешно.' Оформленные фа-
садами домов «ансамбли улиц», дворцы станций метро, ВДНХ, ансамбли площадей,
высотных зданий, в том числе и университета на Ленинских горах или, к примеру,
вход в парк культуры им. Горького,- должны были служить как бы ступенями и
компонентами формирования должного представления о жизни.
По дому с фасадом дворца, по «ансамблю магистрали» - фасадно организован-
ной среде — народ должен был видеть уже здесь, сейчас «зримые черты коммуниз-
ма», счастья, дарованного народу вождем. Ибо в «сталинскую эпоху» всё—от
Сталина. Песни (начиная с гимна,— а именно с него начинались ежеутренние ра-
диопередачи), фильмы, искусство в целом должны были перевесить жуткую не-
обеспеченность людей самым необходимым, лишения, преследования, страх, более
того — перевести все минусовое как бы в область не-действительного, не затраги-
вающего сущности жизни, которая мерилась как жизнь общества (целого), а не
жизнь конкретных людей, точнее, как бы приравнивалась к идеям-лозунгам этого
общества.
И мыслилось так, что «каменная летопись» будет свидетельствовать о том
именно, о чем ей надлежало — согласно официально принятым установкам. Была
прозвана, однако, «ампиром во время чумы».
6 Федоров-Давыдов А. А. Некоторые вопросы архитектурной теории и
практики.... с. 6.
98
Концепция ^сталинской заботы о человеке'»
Несомненно, что функцию как бы наглядного свидетельствования о благоден-
ствии народном должно было выполнять искусство, в том числе пространственно-
средовое, не только по отношению к «низу», но и «верху». Получалось: «как бы
всем как бы хорошо».
Сознание пашего современника вряд ли согласится объять общей формулой
«счастья широких народных масс» клокочущую противоречиями и насыщенную
кошмарами историческую драму «сталинской эпохи». Но в те годы для правиль-
ного взгляда на вещи вменялось видеть и утверждать так называемую «большую
правду» эпохи, а не «копаться в мелочах», в «частностях». К этой правде жизнь,
зажатая в тиски произвола, репрессий, не имела отношения. Ее выражало другое.
Например, станции пущенного в 1953 г. Арбатского радиуса московского метро:
центральный зал станции «Арбатская» «не имеет себе равных по размерам. Архи-
тектура станции торжественна, идейно-художественный образ сооружения проник-
нут пафосом советской действительности... На центральной стене эскалаторного
зала помещен большой портрет Иосифа Виссарионовича Сталина, выполненный из
многоцветной мраморной мозаики... И. В. Сталин изображен во весь рост на фоне
красного знамени из порфира, яшмы и других уральских самоцветов». Грандиоз-
ность зала, уходящие в «бесконечную перспективу параболические арки, перекину-
тые над пространством зала», «белоснежные своды, украшенные лепными деталя-
ми и контрастирующие с люстрами ярко-золотого цвета, узорчатый гранитный пол,
бронза карнизов и вентиляционных решеток - все в архитектуре зала служит со-
зданию праздничной атмосферы». «В архитектуре... станции «Киевская» - отраже-
на тема счастливой жизни украинского народа» ’.
Анализируя установки тех лет, обнаружим, что, подобно тому, как целенаправ-
ленно создавалась особая «летопись» эпохи, особой была и концепция «заботы о
человеке». То была концепция «сталинской заботы» (она так и именовалась).
Постулировала она заботу о всем народе: «В первую очередь делается то, что слу-
жит всему народу» ’, а не отдельным людям. Это означало, что в первую очередь
возводились здания производственные и общественные. Конечно же, велось и жи-
лое строительство. Хотя уже не в первую очередь. И концепция жилого дома
опять-таки имела в виду как бы его обращенность «лицом»-фасадом ко «всему на-
роду» — главенствующей тут стала тема «дома на магистрали» с «крупной «рабо-
тающей» на расстоянии, монументальной темой» ®.
Что касается собственно проблем жилища, то здесь, по уверению одного из ав-
торов конца 40-х годов, «больше, чем когда-либо, все определилось заботой о чело-
веке» * 8 * 10 11. В то время как «за рубежом всю эстетику современного жилища в себя
вместили безукоризненно функционирующие кухня и санитарный узел. Человек,
его внутренний мир, все его запросы сведены к плите, холодильнику и фаянсовому
унитазу», советские проектировщики впервые, утверждалось в цитируемой
статье, поставили и решили «проблему создания жилых ансамблей, как отдель-
ных художественных элементов общей композиции города, в которых сочетаются
все достижения современной науки и гигиены жилища, все виды бытового и соци-
ально-культурного обслуживания» и.
Из такого утверждения прямо следовало, что все проблемы уже как бы и ре-
шены. Или почти все. Но как только общественная ситуация в стране позволила
хотя бы в некоторой степени отойти от заведенного порядка выдавать желаемое
за действительное, тут же и обнаружилась вся острота ситуации с жильем, ката-
строфическое невнимание к повседневной жизни людей.
Остановимся, однако, на характерном противопоставленпи «внутреннего мира
человека» — «безукоризненно функционирующим кухне и санитарному узлу». Ко-
, ’ «Архитектура СССР», 1953, № 5, с. 11.
8 Былинкин Н. Архитектура сталинской эпохи.—«Архитектура и строитель-
ство Москвы», 1947, № 13, с. 11.
’Лебедеве., ШтеллерТ. Некоторые вопросы каркасно напольного домо-
строения.— «Архитектура и строительство Москвы», 1953, № 8, с. 8.
10 Былинкин Н. Архитектура сталинской эпохи, с, 12.
11 Там ж е, с. 13.
99
вечно, здесь нельзя не видеть известной позиции лисицы из басни «Лисица и ви-
ноград». Нужно, кроме того, вспомнить, что идеологически допустимым по отноше-
нию к «капиталистической архитектуре» считалось лишь утверждение о ее
«вырождении» *2. Но дело все же не только в этом. Здесь - проявление длительно
существовавшей у нас и не вполне преодоленной и ныне принципиальной позиции
по отношению к быту, тесно связанной с трактовкой советского человека — «на-
стоящего человека», с идеальным образом его — «положительным героем».
«От героев художественных произведений,— замечал Ф. Абрамов,- нередко
требовали, чтобы каждый из них был образцовым представителем всего общества
или целого общественного слоя и обладал всеми лучшими качествами, выражающи-
ми социалистическую культуру» ”. Это требовалось от искусства именно потому,
что в идеале каждый член общества должен был быть «образцовым представите-
лем всего общества». (Заметим, что своего рода «образ положительного героя» иска-
ла и архитектура. Таковы поиски образа «советского жилого дома», концепции
«социалистического города», требование воплощения в облике дома идей всей социа-
листической культуры и т. п.)
Образ жизни «настоящего человека» — жизни должной, правильной, связывался
единственно с общественными побуждениями, устремлениями, помыслами, целями,
идеалами. Утверждался круг как бы высших ценностей, но это высшее - сугубо
социологизировано. «Общественный интерес» «настоящий человек» должен был
принять как свой личный интерес и им руководствоваться, с ним как бы слиться.
В этот «общественный интерес» бытовое, а по сути дела и культурно-социальное,
содержание не включалось. Он выступал прежде всего как интерес производствен-
ный: интересы производства были главными в государстве. Требовалось, чтобы они
были главными и для каждого человека. «Производственный роман», «производст-
венная пьеса» — это буквальное преломление художественным сознанием ситуации,
когда общественное сознание имеет в фокусе своих ценностных ориентиров инте-
ресы производства.
Вопрос о повседневности как социально значимом моменте жизни общества
тогда не стоял. «Частный» быт в общем-то не предполагался столь уж значимым и
в индивидуальной жизни каждого человека, если он настоящий советский человек,
созидатель в эпоху «великих работ по строительству коммунизма». Больше того,
у быта всегда где-то маячил отрицательный смысл.
Концепция быта, унаследованная 40-50-ми годами от предшествующих перио-
дов, была тесно связана с концепцией человека и будущего, где главенствующую
роль играла идея «коллективизма». Ее особенность в том, что' собранные вместе
люди рассматривались как коллектив и в социальном плане оценивались выше, чем
те же люди порознь. Общественно ценным и даже просто общественным бытом
считался быт людей, собранных вместе. А домашний быт рассматривался как быт
частный, индивидуальный, уже как бы и не общественный или не в той мере об-
щественный. Внимание на нем не фокусировалось в той мере, как на обществен-
ном. Ибо (как сложилось еще до свершения революции), будущее — коммунизм —
связывалось с так называемыми коллективными формами не только труда, но и
жизни вообще. Этот верхний оценочный ярус, обусловленный идеей «коллективи-
стического» будущего человечества, в общей постановке вопроса о быте участвовал
даже в том случае, когда впрямую не оговаривался. Физическая собранность людей
вместе считалась необходимым условием воспитания коллективизма.
Внимание к «частному быту», к «семейному мирку» и прочему связывалось с
«частнособственнической идеологией», с «мещанством», «обывательскими интере-
сами». При том, что семья была признана «ячейкой государства» и должна была
быть крепкой, устойчивой, подлинные интересы настоящего советского человека
должны были располагаться в сфере производства, там должна была проявляться
его общественная природа - в отдаче «крупному общественному производству».
Жизнь дома, семья - это все должно было играть роль подсобную, подчиненную
12 Цапенко М. Социалистический реализм — метод советского зодчества.— «Ар-
хитектура и строительство Москвы», 1949, № 11, с. 7.
” Абрамов Ф. Люди колхозной деревни в послевоенной прозе, с. 229.
100
трудовой жизни в коллективе. И соответственно непритязательность в быту, невни-
мание к нему, в предельном случае даже «презрение к быту» считались непремен-
ными качествами положительного героя тех дней.
Человек должен быть «приподнят» над повседневностью - таков общественный
идеал (лишь в наши дни стала предметом специального анализа коллизия «идеа-
лов» и «интересов») 14 15.
Но, заметим, для сохранения видимости благополучия, веры в «зримые чер-
ты» - идеологического оправдания существовавшей ситуации — требовалось именно
невзирание на очевидности, на быт: выведение его из поля человечески значимой
(а не лишь функционально-гигиенической) категории, требовалось постоянное
воспроизводство концептуального обоснования презрения к «мелочам быта», к «се-
мейному мирку» и т. п. И это встраивалось в общую систему утверждения зна-
чимости прежде всего «главного», общего, «общественного».
Жить надлежало в мире счастья «трудовых свершений, светлых идеалов».
И, как сказано выше, искусство, архитектура в том числе должны были постав-
лять убедительные образы счастья, полноту которого не в силах были бы поколе-
бать ни коммунальный быт («на тридцать восемь комнаток всего одна уборная»,
как позднее пел В. Высоцкий), ни жизнь впроголодь, ни репрессии.
На повороте...
1953 год принес начало переоценки реальности, иной взгляд на существую-
щую ситуацию в стране, изменение в формулировке целей, задач и принципов
проектной деятельности, установок по отношению к жилой среде. Новое руковод-
ство во главе с Н. С. Хрущевым начинает радикальные преобразования. «Все более
нищавшая и, по сути, полуразрушенная деревня, технически отставшая промыш-
ленность, острейший дефицит жилья, низкий жизненный уровень населения, мил-
лионы заключенных в тюрьмах и лагерях, изолированность страны от внешнего
мира - все это требовало радикальных перемен» ,5.
Летом 1953 г. Г. М. Маленков на сессии Верховного Совета СССР «указал на
необходимость изжить серьезные недостатки в строительстве жилищ». Профессио-
нальные журналы усиленно начинают обсуждать вопрос о путях «повышения ка-
чества массового жилого строительства», делая упор на «всемерную индустриали-
зацию и механизацию строительных работ» и требование «всемерно развивать ти-
повое проектирование». Проектировщики озабочены проблемой «правильно найти
идейно-художественный образ советского жилого дома, создаваемого на индустри-
альной основе, на базе высшей техники».
Всесоюзное совещание строителей (декабрь 1954 г.), созванное ЦК КПСС и
Советом Министров СССР, официально утвердило установку архитектуры и строи-
тельства на индустриализацию строительства, «улучшение качества», «снижение
себестоимости» как генеральную линию.
Произошла решительная, утвержденная высшими инстанциями смена профес-
сиональных ценностных ориентиров. Главным стало «создание удобств для населе-
ния». Еще недавно утверждалось безоговорочно, что советская архитектура — «са-
мая идейная, самая прогрессивная в мире»16 17, а «в капиталистической архитектуре
продолжает безраздельно господствовать конструктивизм, идейно-художественные
начала которого в полной мере вытекают из распада буржуазной культуры»
Конструктивизм характеризовался как «убогое, родившееся за пределами нашей
страны течение.., пытавшееся затормозить развитие нашей архитектуры, увести ее
14 См.: Н у й к и и А. Идеалы или интересы? - «Новый мир», 1988, №№ 1—2;
Баталов Э. Социалистическая перспектива и утопическое сознание.— «Коммунист»,
1988, № 3.
15 Бурлацкий Ф. Хрущев. Штрихи к политическому портрету,—«Литератур-
ная газета», 24.02.1988, с. 14.
16 «Советская архитектурная практика и теория».— «Архитектура и строитель-
ство Москвы», 1947, № 12, с. 2.
17 Цапенко М. Социалистический реализм — метод советского зодчества, с. 7.
«М
с собственного пути», которое, однако, «не смогло глубоко повлиять на характер
советского архитектурного творчества» *•.
Теперь же в речи Н. С. Хрущева на Всесоюзном совещании строителей гово-
рилось, что некоторые архитекторы, «прикрываясь фразами о борьбе с конструк-
тивизмом, на деле, в угоду фасадам, т. е. в угоду форме, жертвуют удобствами
внутренней планировки и эксплуатации здания и проявляют тем самым пренебре-
жительное отношение к насущным нуждам людей».
Эстетические установки, столь недавно находившие, казалось, теоретическое
обоснование как отвечающие прямо-таки сути эпохи, получают совсем другую ха-
рактеристику. Имя им стало «излишества», «лакировка действительности», «укра-
шательство» и т. п.
Воспевание «красоты эпохи», величия, ориентация на грандиозность, празднич-
ность, торжественность не только перестали считаться должным, а главное - пра-
вильным, реалистичным, отвечающим эпохе социализма, но и предстали совершен-
но иначе — как «претенциозная архитектура, чуждая духу нашего общества». Под-
нималась новая волна, отвергавшая и не желавшая принимать «архаичные формы
в архитектуре, эстетскую бутафорию, потакающую мещанским вкусам» ”.
Было — нужным, стало - лишним, «излишеством». Была одна система значе-
ний, стала — другая. Другая ценностная (идеологическая) установка.
Но это было нужным? Да, разумеется, в общем хоре «славы товарищу Стали-
ну», мифотворчества «зримых черт коммунизма» и превращения этой и подобной
ей мифологем в реальность сознания советских людей - в образ их образа жиз-
ни — во всем этом «мифо-поэтическом пространстве», оформлявшемся искусством,
архитектура клубов-дворцов, станций метро — дворцов, парадных магистралей, вы-
сотных зданий была необходимейшим компонентом. Конечно, без звучавших по ра-
дио песен, стихов, без кинофильмов, киножурналов, без соответствующего обуче-
ния, без «нужных» книг, «урезанной» литературы й т. д. и т. п. не так много
было бы надежды на формирование у людей Требуемых образов их образа жизни
и среды. В этом направлении работали все виды творчества и пропаганды, а не
только «сталинский ампир».
Официально санкционированный курс резкой критики «украшательства» и «ла-
кировки действительности» был радостно подхвачен — и в этом была накопившаяся
реакция на во многом формализованный - ритуальный характер ретроспективизма
и декоративизма, на сращенность этих одобренных, как бы узаконенных художе-
ственных форм с профессиональным удостоверением идеологической и даже поли-
тической благонадежности (художество оценивалось как передний край не только
идеологической, но и политической борьбы) 18 19 20 21.
Критический замах был резким, терминология - хлесткой. Но глубине критики
был положен совершенно недвусмысленный предел. Очевидным свидетельством
этого стало, к примеру, снятие А. Т. Твардовского с поста главного редактора
«Нового мира» за опубликованные в журнале четыре критические статьи, в кото-
рых были усмотрены «попытки ревизовать основные принципы советской лите-
ратуры» 2|.
И главным здесь было то, что, по сути дела, нельзя было доискиваться до глу-
бинных социальных причин «лакировки» и «украшательства», а потому они оказа-
18 «Советская архитектурная практика и теория».— «Архитектура и строитель-
ство Москвы», 1947, № 12, с. 3.
19 Градов Г. Проблемы нашей архитектуры,— «Новый мир», 1955, № 2, с. 199.
20 Границы «идеологически выдержанной» художественности строго охранялись
представителями самой же профессии. Ибо, конечно же, жесткое эстетическое табу
не само по себе соблюдалось. Оно обеспечивалось хорошо отлаженной многоярусной
системой, где творческие кадры оказывались сочленены с чиновничьим аппаратом
управления. И не случайно потому смена установок неизбежно была сопряжена с
радикальными переменами в архитектурных «верхах», в данном случае — и с упразд-
нением Академии архитектуры как бастиона прежних ориентаций.
21 Это были статьи В. Померанцева, М. Лифшица, М. Щеглова и Ф. Абрамова.
Их публикация была расценена как «грубые идейные ошибки». Главным редактором
«Нового мира» был назначен К. М. Симонов (См. «Об ошибках журнала „Новый мир".
Резолюция президиума Правления ССП».- «Новый мир», 1954, № 9, с. 3-5),
102
лись как бы результатом неправильностей, сосредоточенных в самих сферах твор-
чества, а не в общественной жизни. Фактически они предстали как беспочвенные.
Это было совершенно неизбежно до критики культа И. В. Сталина. Но и после
XX съезда самому анализу феномена этого культа не было дано развиться и углу-
биться до поисков корней его 22. Потому во всех областях творчества критика ока-
залась резкой, живительной, но сосредоточенной в ограниченном смысловом про-
странстве.
Изменение умонастроений и проявление новых веяний в течение 1953-
1955 гг. было стремительным, хотя картина действовавших в общественном созна-
нии процессов была крайне пестрой и неоднозначной. Важно при этом было
ощущение вступления в «новую полосу жизни», необходимости «новых путей»
в искусстве.
«Насущные нужды людей» ставятся официально в центр внимания, и «прин-
цип советского зодчества» формулируется как «сочетание наилучших удобств для
людей и высокого художественного качества с технической целесообразностью и
наименьшими затратами на строительство и эксплуатацию сооружений»2Э.
«Фасадно-магистральный» подход к городскому пространству в конце 40-х -
начале 50-х годов выразился в особой заботе о магистралях, площадях, «линейке»
улиц. Новая концептуальная волна делает предметом своей заботы жилой квартал
как целое. Линейно-плоскостные тенденции начинают тесниться объемно-простран-
ственными. Акцентируется перемещение внимания от внешнего к внутреннему
пространству городской застройки. От показного — к тому, что не бросается в глаза,
но существенно с точки зрения качества условий жизни. От празднично-торжест-
венного - к повседневному.
Если в связи с вопросом о качестве жилого массива заговорили о проработке
всех вопросов внутриквартальной планировки (а не только «магистральной»), то
применительно к жилому дому возросло внимание к объемно-планировочным реше-
ниям секций, квартир, а также и к оборудованию. И прежде всего — к оборудова-
нию кухни. Ставится вопрос об установлении точной номенклатуры «предметов
оборудования кухни, подлежащих сдаче в эксплуатацию вместе с домом». Здесь
имелись в виду плита, мойка, рабочие столы, а также «подвесные шкафы и полки
для посуды и продуктов, подоконные холодильные устройства и ряд других
предметов» 2‘.
Вместо украшенного как олицетворяющего богатство и внушительно-монумен-
тального как воплощающего величие утверждается простое как прямо связанное с
ценностной установкой на создание удобств жизни при минимальных затратах.
В постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР по вопросам строитель-
ства и архитектуры говорилось: «Советской архитектуре должна быть свойственна
простота, строгость форм и экономичность решений. Привлекательный вид зданий и
сооружений должен создаваться не путем применения надуманных, дорогостоящих
декоративных украшений, а за счет органической связи архитектурных форм с на-
значением зданий и сооружений, хороших их пропорций, а также правильного
использования материалов, конструкций и деталей и высокого качества работ» 25.
И вот новую постановку начал получать вопрос об «образе жилого дома».
«Раскрыть художественный образ сооружения,- писал в 1955 г. Л. Руднев,- одна
из труднейших задач архитектора. Но не всегда архитекторы помнят о том, что
создание наибольших удобств и есть то главное, что ярче всего раскрывает образ
жилого дома.
Можно сказать, что борьба с украшательством и излишествами в архитекту-
ре — это борьба за целесообразность, борьба с плохим вкусом, с беспринцип-
ностью...
22 Закулисная сторона этих процессов ярко предстает в пынешпих публикациях
(см., например, статьи Ф. Бурлацкого в «Литературной газете»).
23 Градов Г. Проблемы нашей архитектуры, с. 199.
24 Блохин П. О типах квартир, секции и жилых домов в массовом жилищном
строительстве.— «Архитектура СССР», 1955, № 1, с. 16.
25 «Архитектура и строительство' Москвы», 1955, № 12, с. 4.
103
Хороша архитектура такого жилого дома, в котором прежде всего хорошо
жить!» 26
Здесь, как видим, выдвигается суждение, противоположное той установке и
практике, которые именуются декоративизмом, проводятся идеи «эстетики целесо-
образности».
С этой точкой зрения соседствовал другой подход, трактовавший о совмещении
двух основных забот в деятельности проектировщика жилища — «строить удобные
здания экономными средствами» и решать задачи «архитектурно-художественные».
А поскольку по нарастающей пошел упор на экономию, механизацию, типовое про-
ектирование, панельное строительство и превращение его в строительную индуст-
рию, тотчас возникли опасения, что художественность будет потеснена, задвинута
на последний план. Борцы за новое утверждали, однако, что переход на новую
техническую, индустриальную ступень откроет новые эстетические возможности:
«надо понять, что речь идет не об аннулировании или ущемлении художественного
качества архитектуры, не о том, чтобы ограничивать творчество решением утили-
тарных задач, а о том, чтобы положить в основу материальные интересы народа и
создать новое, более высокое художественное качество зданий, городов и сел» 27 28.
На смену недавно господствовавшему «ансамблевому» принципу формирования
среды приходит другая эстетическая ориентация: «рядовой дом в этой застройке
может и должен выполняться очень скромными средствами. Красота же всей за-
стройки достигается за счет общей объемно-пространственной композиции» 2в.
Эстетически значимой единицей ансамбля города как города ансамблей был
дом — художественный ансамбль (или его фасад — в «вырожденном случае» дейст-
вительно осуществленного «фасадного» подхода). Теперь же эстетически значимой
целостной единицей становится не здание, а совокупная композиция застройки,
к примеру, квартала или затем микрорайона.
Заметим, что и в 1950—1951 гг. тоже речь велась об индустриализации строи-
тельства и об «образных средствах советской архитектуры» в этих условиях,
о «творческом, архитектурно-композиционном овладении новейшей техникой, о со-
четании экономичности здания и его технического совершенства с красотой»29.
И в самом деле, этот набор требований как бы тот же, что и в 1955 г., но контекст
иной. Постановка вопроса другая.
Кстати сказать, уже в начале 50-х критиковались за неэкономичность, связан-
ную с пышностью интерьеров и чрезмерной щедростью декоративных средств, мас-
сово строившиеся в те годы клубные здания. Однако в середине 50-х речь пошла
о внедрении новой эстетической установки, где «простота, логика и изящество
форм» означали отказ от особых декоративных средств и мотивов, а не просто
умеренное их применение.
Все, как один...
Последующие годы явили драматический результат столкновения двух тенден-
ций: во-первых, настойчивых утверждений-призывов всегда помнить о том, что за-
бота о создании удобств является главным, и, во-вторых, все более жесткой уста-
новкой на типизацию и резкое уменьшение расходов на строящиеся жилища.
В конце концов рассуждения о безмерных возможностях, открывающихся перехо-
дом на рельсы высших технических достижений, сменились прямым требованием
самых простых, предельно простых форм типовых жилых зданий. А лозунги об
«удобстве населения» вылились в требование уменьшения жилой площади кварти-
ры и вслед за тем - уменьшения площади подсобных помещений.
Сработала и оказалась решающей идеология «большого скачка», при которой
требования экономики и технического прогресса свелись к двум — строить дешевле
26 Руднев Л. Архитектура должна служить народу — «Архитектура СССР»,
1955, № 11, с. 33.
27 Градов Г. Советскую архитектуру — на уровень новых задач,— «Архитектура
СССР», 1955, № 2, с. 8.
28 Блохин П. О типах квартир, секций и жилых домов в массовом жилищном
строительстве, с. 18.
29 «Советская архитектура», дьш. 1.	1951, с. 5.
«И
и быстрее. Сегодня, сейчас надо было добиться небывалых успехов - быстро по-
строить много дешевого жилья. Задействованы и учтены были лишь требования
текущего момента и в смысле экономичности30: в рамках ближайшего экономиче-
ского интереса строить начали фактически как бы «на пока»,- и в смысле исполь-
зования современных технических и технологических возможностей, понимание ко-
торых свелось на практике к предельной унификации и стандартизации не только
строительных элементов и деталей, но и самих зданий. Была пресечена попытка
архитекторов Москвы и Ленинграда в рамках общей установки на типовое проек-
тирование делать все же индивидуальные проекты домов «на основе серий
секций»31. Требовалось «резко сократить число типов домов внутри каждой
серии, стремясь к максимальной простоте конфигурации зданий». Речь пошла о
домах «простой прямоугольной формы».
Итак, «качество», «удобство», «интересы потребителя», «сочетание технико-
функциональных и экономических требований с эстетическими» — все эти компо-
ненты новой установки сдавливались и деформировались под прессом трактовки
экономичности с позиций сегодняшней выгоды и стремления добиться очевидного
всем, максимально быстрого успеха в решении жилищной проблемы - при жизни
данного поколения.
Сегодня, сознавая социальную значимость и неизбежность развития индустри-
альных методов строительства, резонно задаться вопросом, была ли столь неиз-
бежной безликость массовой застройки конца 1950—1960-х годов и оправдан ли
результат при всей явности количественного эффекта. Теоретически рассуждая,
индустриализация не влекла за собой фатальной неизбежности чудовищной моно-
тонности, характеризуемой как «безликость». А на практике...- на практике сли-
лось, наложилось действие разнообразных обстоятельств и факторов. Два из них
мы выделим.
Первое связано с процессами, происходившими в творческом сознании, и обус-
ловлено тем, что после стольких лет ретроспективизма (в последние годы замешен-
ного во многом уже на чистом ритуале) маятник эстетических предпочтений, как
только позволили обстоятельства, резко качнуло в противоположную сторону.
Жажда новизны, перемен стала главенствующим умонастроением времени.
Одной из ведущих общекультурных и эстетических ценностей того периода
становится современность. Она выходит в ряд первейших оснований положитель-
ной оценки того, что создается людьми и окружает их: современность как ценность
становится характерным моментом мироощущения тех лет. Создатели театра «Сов-
ременник» (1956 г.) самим названием его выразили эту устремленность нового по-
коления «сказать о современности современно». «...Обновление мыслей, чувств,
представлений, взглядов, широкий обмен мнениями, усиление поисков во всех об-
ластях науки и искусства. Стал невозможен застой, нетерпима косность» - так
ощущалась атмосфера, которую принес 1956 г,— XX съезд 32.
Порыв к свободе из тисков насаждавшегося образа мыслей оказался сопряжен
со стремлением вырваться и из эстетического загона «освоения классики» — «добро-
вольно-принудительного» для многих. Эстетические стереотипы последних лет вос-
принимались молодым поколением (прежде всего им) как однозначное выражение
30 Рассуждения об экономичности, а точнее, проблема таковой — это отдельная
тема. Разговоры об экономической эффективности шли всегда с позиций науки —
с «научно обоснованных позиций». Время показало, что наиболее экономичным при-
знавалось то одно, то другое — в зависимости от характера и числа учитываемых па-
раметров. А последнее оказывалось связанным с актуализованными в данный момент
ценностями, косвенно или подспудно определявшими направленность и границы рас-
смотрения. Один из таких вопросов, например,— об экономически выгодной этажно-
сти городской застройки. В 1955 г., к примеру, критиковали «неоправданное стрем-
ление к повышению этажности жилых домов»,— речь шла о случаях, когда число
этажей превышало 7—8, как это было принято для крупных городов еще в «эпоху
сталинской архитектуры». А конец 50-х — начало 60i-x принесли нам «оправдан-
ную» — с позиций господствовавших установок тех лет — этажность Черемушек и по-
добных им районов.
31 «Архитектура СССР», 1955, № 2.
32 Ефремов О. О театре единомышленников, В сб.; «Режиссерское искусство
сегодня». М., 1962, с. 335, 331.
105
самой несвободы (в первую очередь) и ее декоративного камуфляжа, как атрибуты
жизни зажатой, загроможденной и замусоренной понятиями и вещами застой-
ных лет.
Рывок к новому, к современному переживался как обретение свободы. И имен-
но эстетическое переживание смены ценностей, крутой решительный поворот, без-
оговорочное отрицание эстетических ценностей предшествующего периода станови-
лись ближайшим, прямым, наиболее быстро достижимым и наглядным, несомнен-
ным способом переживания поворота к новой жизни, как бы к обновлению ее.
Каждая из зримых черт эстетического обновления воспринималась его адептами
как достоверное свидетельство совершающегося обновления самой жизни. Каждое
живо и смело сказанное слово в поэзии, в изобразительном искусстве, в кино, но-
вые молодые голоса - все, все, все становилось непосредственно ощущаемым знаме-
нием обновления, ретранслятором его энергии. Жест ниспровержения, смены, ут-
верждения нового в эстетике стал первым движением к новому, столь необходимым
и долгожданным «глотком свободы». Ценностно-образной реакцией на «кудри» (де-
коративизм) недавнего прошлого стало утверждение форм предельно простых, яс-
ных, однозначных - как выражение, помимо всего прочего, демократичности новой
водны.
Итак, новая генерация в своем радикальном крыле с ходу стала утверждать
эстетические принципы, прямо противоположные только что господствовавшим.
(Еще раз заметим, что поворот как бы на 180° в эстетике оказался почти что пред-
решенным тем, что предшествующее эстетическое русло держалось силою извне
заданных обстоятельств - мерами контроля и пресечения своемыслия - вплоть до
репрессивных.)
Проектные установки круто менялись: плюсы менялись на минусы, и наоборот
(в некоторых существенных отношениях). Основные линии перемен, в том числе
и эстетические их аспекты, были заявлены уже в докладе Н. С. Хрущева на Все-
союзном совещании строителей (декабрь 1954 г.). И не только заявлены - утвер-
ждены постановлением в общегосударственном масштабе. Проектировщикам было
указано, что и как они должны проектировать: удобные, экономичные, «привлека-
тельные» типовые дома простейшей конфигурации и не обремененные декором. Всем
надлежало двигаться в строго указанном направлении.
Командно-административная система сработала положенным ей образом. Преж-
няя официально санкционируемая и административно • контролируемая концепция
сменилась на другую — опять-таки единую концепцию — программу, официально
утвержденную и ставшую указанием, распространявшимся на проектировщиков
всей страны. Правда, предлагалось проявлять максимум новаторства, творчества
при осуществлении этой программы. (Но, заметим, и Сталин в свое время призывал
к правдивости, новаторству, свободе критики, свободе мнений...)
Таким образом, кардинальный момент объединял новую концепцию формирова-
ния~ жилой среды с предшествовавшей. Их общность — в обязательности спущенных
сверху установок для всех и вся, что бы и где бы ни строилось на бескрайних
просторах нашей Родины. Контроль за единообразием, возможно, даже ужесточил-
ся. Ибо, как уже сказано выше, концепция типового проектирования очень быстро
свернулась к минимизации типовых вариантов каждого вида сооружений. Типизи-
ровался и характер застройки, и характер сооружения.
Как нетрудно понять, то, что могло (в иных обстоятельствах) стать одной из
творческих концепций, взмыло «наверх» и уже движением сверху задавало не
только колею, но и потолок проектной практике.
«Начинается борьба за новое. Будущее за ним» - таков пафос середины
50-х33. Но не так-то просто распрямиться и стать свободным. И потому в ситуа-
ции той реформы второй половины 50-х, которая происходила и направлялась
сверху, устремленность к новому опутана старыми путами - «указаниями», дирек-
тивами. При всем воспарении сознания тех лет к новому они принимались если
и не как должное, то как неизбежное. «Развяжут нашу инициативу, а уж мы,,.» -
33 См. «Новый мир», 1955, № 7, с. 38.^
106
красноречивый оборот речи об инициативе в статье, озаглавленной «Хозяева
страны» 34 35.
Идея железного централизма как несомненного преимущества нашей системы
властвовала над умами. «Разумная инициатива масс и руководящих работников
больших и мелких масштабов в сочетании с железной государственной дисципли-
ной и социалистическим планированием. Возможно ли такое? - задавался вопросом
В. Овечкин, один из самых первых и деятельных сеятелей нового. И отвечал утвер-
дительно:- Конечно, возможно». А в качестве убедительного примера приводил
картину организации боевых действий войск (!): «на фронте творческая инициа-
тива командиров великолепно уживается с подчинением единому стратегическому
плану операции, разработанному в ставке верховного главнокомандующего»33.
Вот он, идеальный образец, путеводный образ. А вокруг и рядом - плоды попы-
ток воплотить его.
• »
*
Творчество опосредовано, конечно, неисчислимыми обстоятельствами. И глубоко
личпостно. В проведенном же рассмотрении акцентированы феномены особого рода
его обусловленпости — прямой и косвенной идеологической детерминации.
«Сталинская эпоха» являет пример отнюдь не прямолинейной и плоской де-
терминации проектной культуры. Напротив, структура ее сложна, связи многооб-
разны, многозвенны, многоступенчато опосредованны. Прямая идеологическая детер-
минация здесь не исключается (все средства хороши!). Но идеал - достижение
требуемого воздействия при непросматриваемости с «другого конца», со стороны
«объекта», и не подозревающего, что он — объект. Поскольку сознает себя дейст-
вующим «по велению сердца», естественно, по симпатии. Таковы способы ценност-
но-образного воздействия через искусство и шире - через все каналы эстетическо-
го восприятия.
Но каким бы изощренным ни было прикрытие «твердой руки», управляющей
одновременно и экономикой, и искусством, и наукой, губительность деформаций,
испытываемых ими, накапливается и становится очевидной.
Рывок к переориентации деятельности проектировщиков середины 50-х принес
не снятие старых направляющих, а смену одной колеи на другую, к тому же
содержательно усеченную до голой прагматики. То, что было предписано, уклады-
валось в куцый перечень. Проектная установка, послужившая источником соответ-
ствующих пунктов правительственного постановления, была усечена и крайне
«рационализирована», утратив качество творческой концепции, но обретя роль и
силу общей новой колеи. Проектная культура оказывается в таком случае на го-
лодном концептуальном «пайке». Создается реальная почва деградации ее. Стано-
вятся реальностью «хрущобы».
Полноценная жизнь проектной культуры — в полнокровии и разнообразии твор-
ческих концепций. Это — концепции различного социокультурного и профессио-
нального масштаба, характера и направленности: индивидуальные творческие кон-
цепции и проектные концепции конкретных объектов; концепции творческих на-
правлений, групп, объединений; концепции обобщающе-теоретические, критические
и творчески практические; ориентированные на сегодняшнюю практику и прогно-
стические; акцентирующие ценности социальные, культурные и пластические или
же организационные, технологические и прочие аспекты.
Концептуальный моноцентризм свойствен природе авторитаризма. Преувели-
чение — вплоть до абсолютизации — возможностей той или иной концепции в ка-
честве единственной одноприродной абсолютизации особы вождя, авторитета.
Концептуальное решение, принятое к осуществлению в качестве единственного,
догматизируясь, оборачивается тупиком, за которым неизбежен пересмотр концеп-
туальных оснований, их оживление, ценностное обновление. При сохранении авто-
ритарного режима цикл, очевидно, повторяется. Расцвет же проектной культуры
возможен лишь в условиях концептуального многоголосья.
34 Аж а ев В. Хозяева страны.— «Новый мир», 1955, № 7.
35 Овечкин В. Об инициативе и талантах,- «Новый мир», 1956, № 1, с. 6.
ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ
Предисловие к публикации
«Автореферата П. А. Флоренского»
А. И. АБРАМОВ
Обращение к философскому и литературному творчеству П. А. Фло-
ренского стало в последние годы обычным делом. Духовное наследие
мыслителя очень велико. Еще в сентябре 1919 г. П. А. Флоренский
написал проспект собрания собственных сочинений, которое могло бы в
случае публикации составить девятнадцать томов. По ряду причин это
издание не состоялось; однако многие работы философа были опублико-
ваны еще при жизни. Изданные небольшим тиражом и разбросанные по
журналам работы П. А. Флоренского все еще остаются малодоступными
для читателей.
Повышенный интерес к русской философской мысли конца XIX —
начала XX в. породил уже целую исследовательскую традицию в ком-
ментировании, характеристике и критике сочинений и основных идей
П. А. Флоренского. По мнению некоторых исследователей, сложный фи-
лософский «путь» русского мыслителя от «метафизики всеединства», вос-
ходящей к В. С. Соловьеву, к «конкретной метафизике» проделан в русле
по крайней мере трех мотивов: «космизма», «экзистенциальной соборно-
сти» и «эстетизма». При этом основные черты его философско-религиоз-
ного мышления характеризуются как «корневая научность», «духовность
знания», «художественная образность» и «конкретный символизм». Опре-
деление значения и места философского наследия П. А. Флоренского в
философской мысли России конца XIX — начала XX в. является делом
чрезвычайной важности. Его современники — плеяда русских филосо-
фов — С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев, С. Н. Трубецкой, Н. О. Лосский,
С. Л. Франк, И. А. Ильин, Г. Г. Шпет, А. Ф. Лосев. В рецензии на
книгу А. Ф. Лосева «Философия имени», помещенной в 1927 г. в париж-
ском журнале «Путь», С. Л. Франк обратил внимание на то, что основ-
ные идеи этой книги имеют общие точки соприкосновения с идеями
П. А. Флоренского о «магии слова», и высказал предположение, что
«новая русская философская система» вышла из того же круга идей.
Помимо «Философии имени» А. Ф. Лосева, в один культурно-смыс-
ловой ряд с центральным трудом П. А. Флоренского «Столп и утвержде-
ние истины» можно поставить такие книги, как «Свет невечерний»
С. Н. Булгакова, «Смысл творчества» Н. А. Бердяева; многие наши оте-
чественные мыслители пытались приблизиться к разрешению очень важ-
ной для русской философии проблемы — выявлению и осмыслению ее
родовых черт и специфических особенностей. Общую характеристику
ведущих философских учений начала XX в. можно найти и в историко-
философском исследовании П. П. Блонского «Современная философия»,
где он завершает обзор «современной философии» вычленением трех
168
основных направлений: «научная философия», «идеалистическая фило-
софия» и «философия действия и интуиции». К научной философии от-
носятся философские учения, ориентированные на основные понятия
науки — материю, энергию и жизнь, но даже они далеко не все выходят
за рамки «школьной философии». «Лишь несколько философий — марк-
сизм, религиозная идеалистическая философия и философия действия и
интуиции (прагматизм, Бергсон и американский реализм) — входят в
широкую область жизни» ’.
Русская идеалистическая философия была очень неоднородным явле-
нием и содержала в себе множество напряженных противоборств и
противостояний отдельных своих представителей. Одним из внешних
противостояний, наиболее бросающимся в глаза, было различие философ-
ско-религиозных умонастроений Москвы и Петербурга. Например, орга-
низационной основой деятельности таких религиозно-философских писа-
телей, как Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, Е. Н. Трубецкой, В. Ф. Эрн,
П. А. Флоренский было московское книгоиздательство «Путь». Москов-
ский кружок М. А. Новоселова объединял В. А. Кожевникова, Ф. Д. Са-
марина, П. Б. Мансурова, епископа Феодора (ректор Московской Духов-
ной Академии). Вокруг петербургских издательств «Мусагет», «Орфей»,
«Логос» 9. К. Метнер объединил большую группу писателей-символистов
с ярко выраженными религиозно-философскими исканиями (А. Белый,
А. А. Блок, С. Н. Дурылин, Эллис (Л. Л. Кобылинский), Ф. А. Степун,
С. М. Соловьев, В. Я. Брюсов, 3. Н. Гиппиус). В определенной мере интел-
лектуальное противостояние Москвы и Петербурга проявлялось на уров-
не философских разногласий «Пути» и «Логоса». Неокантианская основа
светской религиозности петербуржцев трудно и болезненно сочеталась с
откровенно православным умонастроением сотрудников издательства
«Путь» и уж совершенно была враждебна общему направлению новосе-
ловского кружка с его ярко выраженными симпатиями к религиозно-фи-
лософской идеологии русского старчества.
Характерной особенностью философского идеализма П. А. Флорен-
ского было то, что он одновременно являлся членом духовно-академи-
ческой корпорации г. Более чем трехсотлетняя традиция русского духов-
но-академического философствования выработала ряд специфических
особенностей, ориентиров и общих установок. Развиваясь в рамках фило-
софского теизма, русская духовно-академическая философия проделала
длительный и сложный путь развития от философских курсов братьев
Лихудов, построенных на принципах схоластического аристотелизма,
к философским лекциям профессоров Ф. А. Голубинского, В. Д. Кудряв-
цева-Платонова, к философским изысканиям М. И. Каринского, М. М. Та-
реева, В. И. Несмелова.
П. А. Флоренский очень внимательно относился к проблеме филиации
философских идей, к вопросу о своих собственных философских истоках,
тщательно выявлял и подчеркивал самые незначительные сходства и по-
добия. Эту задачу в той или иной мере он решал в таких своих рабо-
тах, как «Общечеловеческие корни идеализма», «Смысл идеализма»,
«Пределы гносеологии», «Первые шаги философии», «Памяти В. Ф. Эрна»
и др. Самой общей философской характеристикой миросозерцания
П. А. Флоренского является то, что он был платоником. Впрочем, плато-
низм, будучи доминантой во всех философских размышлениях русского
религиозного философа, для него далеко не единственный философский
ориентир. Например, в важном для понимания философских взглядов
П. А. Флоренского сочинении «Столп и утверждение истины» прямо и
непосредственно указано лишь на влияние философа-монаха Серапиона
(Машкина), но уже первые главы религиозно-философского трактата,
* Блонский П. П. Современная философия, ч. II. М., 1922, с. 50—51.
2 См.: Игумен Андроник. Священник Павел Флоренский - профессор Мос-
ковской Духовной Академии,— «Богословские труды». М., 1986.
109
вводящие читателя в область религиозной метафизики и отвлеченно-
го знания, показывают, что сочинение написано в расчете на свободное
владение строем идей «Критики чистого разума» И. Канта и «Критики
отвлеченных начал» В. G. Соловьева.
Платонизм понимался П. А. Флоренским предельно широко: «В пла-
тонизме — перед нами один из самых могучих, скажу более,— самый
могучий из ферментов культурной жизни»3. Платонизм «Столпа и
утверждения истины» очень органичен, но не навязчив, так как являет-
ся внутренним выражением общей тенденции развития русской идеали-
стической философии. Под этой тенденцией мыслитель понимал философ-
скую традицию, восходящую к платоновскому учению об идеях, которая
в истории философии называлась идеализмом, реализмом — в спорах об
универсалиях, априоризмом или рационализмом — в гносеологии и спи-
ритуализмом или телеологией — в онтологии.
Если встать на излюбленный путь П. А. Флоренского — путь разы-
скания и поисков философских оснований и истоков, то необходимо будет
отметить, что платонизм русского мыслителя основан не только на тра-
дициях, восходящих к русской духовно-академической философии. По-
следняя, в свою очередь, имела своим основанием философскую мысль
Киевской и Московской Руси. В своей самой общей характеристике фи-
лософская мысль Киевской Руси, помимо христианско-византийского
влияния, развивалась под знаком первого болгарского или южнославян-
ского влияния, которое привнесло на Киевскую Русь такие памятники
славянской письменности, как «Сборник царя Симеона» («Изборник Свя-
тослава 1073 г.»), «Шестоднев» и «Небеса» Иоанна Экзарха Болгарского,
«Учительное Евангелие» Константина Преславского и т. д. Сочине-
ние Иоанна Экзарха Болгарского «Небеса» было славянским переводом
отдельных глав «Источника знания» Иоанна Дамаскина, философская
мысль которого в форме неоплатонизирующего аристотелизма стала об-
разцом для русской философской мысли начального периода развития.
Второе болгарское, или южнославянское, влияние, относящееся к на-
чалу XIV в., посредством переводческой деятельности тырновской школы
патриарха Евфимия, привнесло на Русь славянские переводы отдельных
сочинений Псевдо-Дионисия Ареопагита, которые в исихастской интер-
претации Максима Исповедника получили очень широкое распростране-
ние в философской культуре русского средневековья. .
Таким образом, русская духовно-академическая мысль, зародившаяся
в конце XVII — начале XVIII в., имела в своем фундаменте такие мощ-
ные основания, как неоплатонизирующий аристотелизм Иоанна Дамаски-
на и исихастский неоплатонизм, восходящий к корпусу сочинений
Псевдо-Дионисия Ареопагита. В XVIII в. христианско-неоплатоническая
традиция в русской философской мысли была наиболее ярко представле-
на творчеством Г. С. Сковороды, Паисия Величковского, Дмитрия Ростов-
ского. Наиболее крупный представитель этой философской традиции
в России XIX в.— В. С. Соловьев. Блестящий переводчик сочинений
Платона на русский язык, автор большого исследования «Жизненная
драма Платона», Вл. Соловьев органично воспринял основные идеи пла-
тонизма и неоплатонизма, включив их во внутреннюю структуру своего
философствования.
П. А. Флоренского довольно часто, с большим или меньшим основа-
нием сближают с В. С. Соловьевым. Прямым последователем, учеником,
продолжателем «дела» Соловьева и его основной идеи П. А. Флоренского
назвать никак нельзя. Они очень во многом расходились, но имели и
общие точки соприкосновения, например, во взгляде на церковь. Соловьев
определял церковь как мистическое общество. П. А. Флоренскому эта
мысль была очень близка и понятна. Комментируя известное евангель-
3 Ф ло р е н с к и.й П. А. Смысл идеализма. Сергиев Посад, 191Д. с. 5.
410
ское Положение о том, что «царство Божие внутрь вас есть», Флорен-
ский писал: «Есть в ней (в церкви,— А. А.) эсотеризм. Это таинствен-
ность ее жизни для всякого, в эту жизнь непосвященного, существова-
ния в ней особого устроения души, без коего ничто в Церкви не может
быть правильно воспринимаемо... В этом смысле, если угодно, можно
говорить о некоторой аналогии церковной жизни древним мистериям» *.
Сочинение «Столп и утверждение истины» выросло из магистерской
диссертации П. А. Флоренского, которая носила название «О духовной
истине». Диссертации предшествовала еще одна небольшая работа «Эм-
пирея и Эмпирия», написанная в 1904 г. после окончания университета
перед поступлением в Московскую духовную академию. Работа была
написана в форме философского диалога и очень важна для понимания
роли и места П. А. Флоренского в общей линии развития отечественной
философии. «Эмпирея и Эмпирия» затрагивала ряд очень важных и
сложных проблем: вопрос о возможности построения «цельного религиоз-
ного мировоззрения»; рассмотрение проблемы абсолютной истины; хри-
стологическая проблема; платоническая проблема о взаимоотношении
двух миров; проблема символизма христианского мировоззрения. В из-
ложении П. А. Флоренского самые традиционные богословские вопросы
приобретали философскую окраску, самые общие церковно-политические
проблемы перерастали в богословско-метафизические, а последние — в фи-
лософско-гносеологические. Один из собеседников в диалоге «Эмпирея и
Эмпирия» прямо обвиняет своего оппонента в приверженности позити-
вистскому мировоззрению и аргументирует правомерность своего теисти-
ческого видения мира. «Мы признаем, что своим грехопадением человек
нарушил не естественные законы, не законы эмпирического бывания, но
мистический порядок бытия, что болезни и смерть, и нравственное раз-
ложение явились не непосредственно потому, что нарушены были зако-
ны мира чувственного и законы того душевного мира, который изучается
в эмпирической психологии, а (явились) лишь внешним обнаружением
переворота в мистической области, перемены во внутреннем отношении
к Божеству» 4 s.
Охарактеризовав позитивистское мировоззрение как натуралистиче-
ское, а свое — как теистическое и символическое, П. А. Флоренский уже
в этой ранней работе поставил вопрос о принадлежности к традиции
идеалистического философствования, о выявлении философских «кор-
ней». Весь смысл работы «Эмпирея и Эмпирия» свидетельствует о том,
что она является одним из очень важных звеньев в цепи русской «пла-
тонической» традиции философствования. Платоновское диалогическое
мышление имело широкое хождение уже в философской культуре рус-
ского средневековья, представленное славянским переводом «Диоптры»
Филиппа Пустынника. В XVIII в. русские традиции платонизма нашли
глубокое и интересное воплощение в творчестве Г. С. Сковороды;
в XIX в. к традиции платоновско-сковородиновских диалогов обращались
А. Козлов и Вл. Соловьев.
Предлагаемая вниманию читателей публикация может послужить
более полному осознанию места и роли философской мысли конца
XIX — начала XX в. Характерной особенностью работы является то, что
она принадлежит к очень оригинальному жанру философской саморецен-
зии. Сравнительно недавние публикации философско-художественной
прозы П. А. Флоренского также являются рефлексией философско-авто-
биографического характера, очень интересной попыткой перевести смут-
ные поиски детской духовности на более поздний язык изощренной фи-
лософичности. Особенный интерес в этом плане представляет публика-
ция, озаглавленная «Пристань и бульвар». Вот, например, воспоминания
4 Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. М., 1914, с, 782.
5 «Богословские труды», вын. 27. М., 1986, с. 303.
111
маленького мальчика о своих прогулках с отцом и о посещении по пути
торговой лавки венецианца: «Через эти бусы, посредством их, вещество
мира научало любить себя и любоваться собою. И я полюбил его —
не материю физиков, не элементы химии, не протоплазму биологии,
а самое вещество, с его правдою и его красотою, с его нравственностью.
Я чувствовал с трепетом, что бусы этого венецианца-контрабандиста не
красивы, а воистину прекрасны, как вообще прекрасна усмотренная глу-
бина бытия, как прекрасно все подлинное. Они были в моем детском со-
знании ноуменальны» 6.
Очень любопытным явлением предстает однородность смыслового
уровня детского мировосприятия («...весь мир был в моем восприятии
пронизан размытою в нем жизнью, его организующей, весь мир имел в
себе внутреннюю игру глубины» 7) и развитого философского сознания
мыслителя, подготавливающего для энциклопедического словаря статью
о самом себе («Всеобщая мировая закономерность есть функциональная
зависимость, понимаемая как прерывность в отношении самой реаль-
ности. Эта прерывность и разрозненность в мире ведет к пифагорейскому
утверждению числа как формы и к попытке истолкования «идей» Пла-
тона как прообразов» 8).
Специфической характеристикой творчества П. А. Флоренского явля-
ется сама история этой публикации: редколлегия Энциклопедического
словаря Гранат для написания статьи «Флоренский» обратилась к самому
мыслителю. Нельзя с полной уверенностью утверждать, что эта философ-
ско-мировоззренческая самооценка с полной аутентичностью отражает
подлинную суть миросозерцания автора. И дело тут не только в стиле и
форме подачи материала, а в принципиальной сложности формулирования
научно-исторической характеристики обширного и разностороннего твор-
чества русского мыслителя. Флоренский был одновременно богословом,
философом и ученым,— и оценка его наследия со всех этих трех позиций
может привести к совершенно различным результатам: ведь не существу-
ет единства даже в богословской характеристике его религиозно-фило-
софских сочинений.
Есть все основания полагать, что настоящая публикация, а также по-
следующие публикации сочинений П. А. Флоренского в приложении к
журналу «Вопросы философии» привлекут внимание широкого круга чи-
тателей, интересующихся историей русской философской мысли конца
XIX — начала XX в., именно своей неоднозначностью и напряженной
духовностью культурно-исторических построений.
6 Флоренский П. А. Пристань и бульвар,— «Прометей», т. 9. М., 1972, с. 148.
7 Т а м ж е, с. 147.
8 «Энциклопедический словарь русского библиографического института Гранат»,
т. 44. М., 1927, с. 144.
П. А. Флоренский. АВТОРЕФЕРАТ'
Биографические сведения
Родился 9-го января 1882 г. в м[естечке] Евлах Елизаветпольской
г[убернии], где отец его строил тогда Закавказскую ж[елезную]
д[орогу]. Детство провел в Тифлисе и главным образом в Батуме. Учил-
ся во 2-й Тифлисской классической гимназии и окончил там курс в
1900-м г. Дальнейшее образование получил на физико-математическом
факультете Московского университета, по математическому отделению.
В 1904 г. окончил здесь курс, специализировавшись по чистой математи-
ке, и был оставлен при кафедре. Кандидатское сочинение писал на
самостоятельно намеченную тему «Об особенностях плоских кривых, как
местах нарушений непрерывности»; это сочинение предполагалось сде-
лать частью работы общефилософского характера «Прерывность, как эле-
мент мировоззрения». В университете Флоренский] работал преимуще-
ственно в атмосфере идей теории функций действительного переменного
и Н. В. Бугаева и под дружеским покровительством Н. Е. Жуковского.
Параллельно с занятиями математикой и физикой, шло изучение фило-
софии на историко-филологическом факультете у С. Н. Трубецкого
и Л. М. Лопатина. В 1904 г. Флоренский] поступил студентом в Мос-
ковскую Духовную Академию и с этого времени поселился в Сергиев-
ском Посаде. В Академии он занимался дисциплинами, необходимыми
ему в разработке общего мировоззрения — философскими, филологиче-
скими, археологическими, историей религии, и отчасти продолжал рабо-
ты математические. Будучи на IV курсе, был избран на кафедру исто-
рии философии, которую затем занимал с осени того же 1908 года в
качестве исполняющего] должность] доцента, а с 1911 — э[кстра] о[р-
динарного] профессора], по защите на степень магистра диссерта-
ции «О духовной истине».
Лекции его и семинарии были посвящены преимущественно вопросам
истории мировоззрения. Параллельно с занятиями философскими Фло-
ренский] работал и отчасти преподавал в области математики и физики.
В 1911 г. принял священный сан, не занимая приходской должности.
С 1911 по 1917 г. Флоренский] редактировал академический орган
«Богословский Вестник», которому старался придать исторический ха-
рактер и в котором опубликовал ряд документов, освещающих историю
мировоззрения и школы в XVIII и XIX вв. С 1917 г. Флоренский]
читал лекции физического и математического характера в педагоги-
ческом Сергиевском институте и разработал курсы по методике геомет-
рии, энциклопедии математики и др. Вместе с тем, состоя сотрудником
5 Вопросы философии, Jw 12	113
Музейного отдела, он разрабатывал методику эстетического анализа
и описания предметов древнего искусства, для чего привлек данные тех-
нологии и геометрии. В результате этих занятий был написан ряд
докладов и составлен ряд описей, изданных лишь частичног.
Мировоззрение
Свою жизненную задачу Флоренский] понимает как проложение
путей к будущему цельному мировоззрению. В этом смысле он может
быть назван философом. Но в противоположность установившимся в
новое время приемам и задачам философского мышления, он отталки-
вается от отвлеченных построений и от исчерпывающей, по схемам, пол-
ноты проблем. В этом смысле его следует скорее считать исследовате-
лем. Широкие перспективы у него всегда связаны с конкретными и
вплотную поставленными обследованиями отдельных, иногда весьма спе-
циальных, вопросов. Вследствие этого, развиваемое им мировоззрение
строится контрапунктически, из некоторого числа тем миропонимания,
тесно сплоченных особою диалектикою, но не поддается краткому систе-
матическому изложению. Построение его — характера органического,
а не логического, и отдельные формулировки не могут обособляться от
конкретного материала. Руководящая тема культурно-исторических воз-
зрений Флоренского] — отрицание культуры, как единого во времени и в
пространстве процесса, с вытекающим отсюда отрицанием эволюции
и прогресса культуры. Что же касается до жизни отдельных культур,
то Флоренский] развивает мысль о подчиненности их ритмически сме-
няющимся типам культуры средневековой и культуры возрожден-
ской. Первый тип характеризуется органичностью, объективностью, кон-
кретностью, самособранностыо, а второй — раздробленностью, субъектив-
ностью, отвлеченностью и поверхностностью. Ренессансовая культура
Европы, по убеждению Флоренского], закончила свое существование к
началу XX в., и с первых же годов нового столетия можно наблюдать
по всем линиям культуры первые ростки культуры иного типа.
Свое собственное мировоззрение Флоренский] считает соответствую-
щим по складу стилю XIV—XV вв. русского средневековья, но пред-
видит и желает другие построения, соответствующие более глубокому
возврату к средневековью. Основным законом мира Флоренский] счи-
тает второй принцип термодинамики — закон энтропии, взятый расшири-
тельно, как закон Хаоса во всех областях мироздания. Миру противо-
стоит Логос — начало энтропии. Культура есть сознательная борьба с
мировым уравниванием: культура состоит в изоляции, как задержке
уравнительного процесса вселенной, и в повышении разности потенциа-
лов во всех областях, как условии жизни, в противоположность равен-
ству — смерти.
Всякая культура представляет целевую и крепко связанную систему
средств к осуществлению и раскрытию некоторой ценности, принимае-
мой за основную и безусловную, т. е. служит некоторому предмету веры.
Первые преломления этой веры в неотъемлемых функциях человека
определяют углы зрения на области, связанные с этими функциями,
т. е. на все бытие, как оно соотнесено с человеком. Эти углы — катего-
рии, но не отвлеченные, а конкретные (сравни каббалу); проявление
их действием есть культ. Культура, как свидетельствуется и этимоло-
гией, есть производное от культа, т. е. упорядочение всего мира по
категориям культа. Вера определяет культ, а культ — миропонимание,
из которого далее следует культура.
Натуралистическому этическому монизму при метафизическом дуа-
лизме Флоренский] противопоставляет этический дуализм при метафи-
зическом монизме; отсюда — борьба с пронизавшими все общество испа-
рениями манихейства, гностицизма, богумильства и проч [ее].
114
Та же позиция Флоренского] — и в теории знания. Иллюзионизму,
субъективизму и психологизму он противополагает реализм как убежде-
ние в транссубъективной реальности бытия: бытие непосредственно от-
крывается знанию. Восприятия не субъективны, а субъектны, т. е. при-
надлежат субъекту, хотя и лежат вне его. Иначе говоря, в знании ска-
зывается подлинная расширенность субъекта и подлинное соединение
его энергии (в смысле терминологии XIV в.) с энергией познаваемой
реальности. Но с другой стороны, в противоположность общепринимае-
мой или общежелаемой единой, замкнутой в себе системе знания (фран-
цузский и особенно германский стиль мысли), Флоренский], примыкая
к стилю мысли англо-американскому и в особенности — восточному, счи-
тает всякую систему связною не логически, а лишь телеологически
и видит в этой логической обрывочности (фрагментарности) и противо-
речивости неизбежное следствие самого процесса познавания, как со-
здающего на низших планах модели и схемы, а на высших —
символы. Язык символики есть одна из существенных проблем теории
знания.
Строение познающего разума выше логики и потому содержит основ-
ное противоречие двух конститутивно присущих ему тенденций; прибли-
зительно одно и то же, назвать ли его бытие и смысл, остановкою и
движением, конечностью и бесконечностью, законом тождества (разумея
законы тождества, противоречия и исключенного третьего) и закон [ом]
достаточного основания. Так как без совместного наличия обеих тенден-
ций не может разум действовать, то всякое действие разума существен-
но антиномично, и все построения его держатся лишь силою противобор-
ствующих и взаимоисключающих начал. Непреложная истина — это та,
в которой предельно сильное утверждение соединено с предельно же
сильным его отрицанием, т. е.— предельное противоречие: оно непре-
ложно, ибо уже включило в себя крайнее его отрицание. И поэтому все
то, что можно было бы возразить против непреложной истины, будет
слабее этого, в ней содержащегося отрицания. Предмет, соответствую-
щий этой последней антиномии и есть очевидно истинная реальность
и реальная истина. Этот предмет, источник бытия и смысла, восприни-
мается опытом.
Мировоззрение Флоренского] сформировалось главным- образом на
почве математики и пронизано ее началами, хоть и не пользуется ее
языком. Поэтому для Флоренского] наиболее существенным в познании
мира представляется всеобщая закономерность, как функциональная
связь, но понимаемая, однако, в смысле теории функций и аритмологии.
В мире господствует прерывность в отношении связей и дискретность в
отношении самой реальности. Неприемлемое позитивизмом и кантианст-
вом как нарушающее непрерывность, тем не менее закономерно и соот-
ветствует функциям прерывным, многозначным, распластывающимся, не
имеющим производной и проч [ее]. С другой стороны, дискретность
реальности ведет к утверждению формы или идеи (в платоно-аристоте-
левском смысле), как единого целого, которое «прежде своих частей»
и их собою определяет, а не из них слагается. Отсюда — интерес к
интегральным уравнениям и к функциям линий, поверхностей и проч [ее];
отсюда же, в другую сторону — пифагорейский уклон и стремление по-
нять число, как форму. А в связи с представлением о многослойности
реальности и недоступности одних слоев другим (условная трансцендент-
ность) — стремление дать наглядную модель мнимостей.
В отношении пространства и времени у Флоренского] — своеобраз-
ный атомизм. Борьба с кантовским понятием пространства и сознание
условности и недостаточной гибкости не-евклидовских проективных про-
странств направили интерес Флоренского к пространствам не-проек-
тивным и к топологии. Именно на этой почве в значительной мере сло-
жились его эстетические взгляды (курсы лекций по «анализу простран-
5*	115
ственности в изобразительном искусстве», читавшиеся в Высш[ихJ
Художественных] Мастерских).
Ф[ лоре некий] видит в математике необходимую и первую предпосыл-
ку мировоззрения, но в самодовлеемости математики находит причину ее
культурного бесплодия: направляющие импульсы математике необходимо
получать с одной стороны — от общего миропонимания, а с другой —
от опытного изучения мира и от техники. Собственные занятия Флорен-
ского] направлены в обе эти стороны, причем предметом техники слу-
жит электротехника, преимущественно электрические поля и их мате-
риальные среды. Учение о полях, расширительно, связывается с задачами
геометрии, натурфилософии и эстетики, а материаловедение — с гистоло-
гией материалов, как областью применения учений о множествах и тео-
рии функций.
Наконец, следует еще упомянуть о занятиях языком: отрицая отвле-
ченную логичность мысли, Флоренский] видит ценность мысли в ее
конкретном явлении, как раскрытия личности. Отсюда — интерес к сти-
листическому исследованию произведений мысли. Кроме того, отрицая
мысль бессловесную, Флоренский] в изучении слова видит главное ору-
дие проникновения в чужую мысль и оформления собственной. Отсю-
да — занятия этимологией и семасиологией.
Сочинения
По внешним и отчасти внутренним обстоятельствам, Флоренский]
не напечатал болыпей части своих работ, напечатанное же представляет
чаще всего случайные заметки или экскурсы из больших сочинений.
Из ненапечатанного назовем: «У водоразделов мысли» 3, «Философия
Культа»4, «Анализ пространственности в изобразительном искусстве» 5,
«Число как форма» *, «Автобиография» ’, «Об особенностях плоских
кривых, как местах нарушения прерывности» «Материалы по изуче-
нию языка и быта Костромской губернии»9, «Жизнь и личность
А. М. Бухарева» *°, «Жизнь и личность Архим[андрита] Серапиона
Машкина» ", «Лекции по энциклопедии математики» (в частности,
новый подход к вопросам топологии), «Первые шаги философии»12,
«Словарь графических символов» (обширная работа, сделанная с
А. И. Ларионовым)13, «Технология диэлектриков» 14, «Пористость изо-
ляционного фарфора и метод измерения и подсчета поверхности непра-
вильных тел» 15, «Электроинтегратор» *6, «Гидростатический и электро-
статический приборы для решения алгебраических и трансцендентных
уравнений» ”, «Древнерусские названия драгоценных камней», «Об оцен-
ке качества продукции» 18, «Заливочные составы для кабельных муфт» 19
и др. Кроме того, он читал часть курса по вопросам творчества.
С 1919 г. Флоренский] устанавливает более тесную связь с техни-
кой, читает ряд докладов во Всероссийской] Ассоциации] Инженеров,
в Русск[ом] Обществе Электротехников и в других обществах, печатает
ряд статей в «Электричестве» и др[угих] технических журналах. Служба
его с этого времени в ВСНХ, сначала при заводе «Карболит», затем
в Главэлектро. Там и тут он занят преимущественно вопросами, связан-
ными с электрическими полями и диэлектриками. С 1921 г. Флорен-
ский] читает лекции в Высших Художественных] Мастерских и раз-
рабатывает курс по анализу пространственности. Вместе с тем он ведет
экспериментальные работы в Государственном] Экспериментальном]
Электротехн[ическом] Институте, а с 1924 [г.] состоит там же за-
ведующим вновь организованной лаборатории Испытании Материалов.
С 1924 [г.] избран членом Центр[ального] Электротехнического Совета
и работает в области нормализации в МОКЭНе. Параллельно этому идет
экспериментальная и литературная работа в связи с деятельностью
в Особом Совещании по Улучшению Качества Продукции 20.
116
ПРИМЕЧАНИЯ
1	Автореферат был написан П. А. Флоренским для «Энциклопедического слова-
ря Русского библиографического института Гранат». На рукописи автореферата ру-
кой К. П. Флоренского написано: «1924 (?) КФ». Более точная датировка возможна
на основе письма от редакции «Энциклопедического словаря Русского библиогра-
фического института Гранат» к П. А. Флоренскому:
«Многоуважаемый Павел Александрович!
Очень прошу Вас не отказать исполнить следующую просьбу редакции наше-
го Энциклопедического] Словаря.
Мы нигде не можем найти биографических данных о Вас и не можем найти
человека, который взялся бы написать для нас изложение Ваших взглядов. Поэто-
му очень просим Вас прислать нам 1) автобиографию, 2) автореферат.
Будем Вам чрезвычайно признательны.
Очень [слово неразборчиво] с предварительным ответом, хотя бы по телефону.
С искренним уважением
А. Д. [неразборчиво]».
На конверте штемпель отправления: «Москва. 4.II.1925 (?)». Год виден неотчет-
ливо; но это либо 1925 г., либо 1926 г., но не 1924 г. и не 1927 г. Таким образом,
время написания реферата — 1925—1926 гг. Автореферат вышел в сильно сокращен-
ном и несколько видоизмененном виде: «Флоренский Павел Александрович». В кн.:
«Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат»,
изд. 7, т. 44. М., 1927, стб. 143—144.
2	«Троице-Сергиева Лавра и Россия». В кн.: «Троице-Сергиева Лавра». [Сбор-
ник]. Комиссия по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой
Лавры. Сергиев Посад, 1919, с. 3-29. То же. Отрывок. В кн., «Троица Андрея Руб-
лева». Антология (сост. Г. И. Вздорнов). М., 1981, с. 54.
«Храмовое действо как синтез искусств» [Доклад в Комиссии по охране памят-
ников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры].- «Макойец», 1922, № 1,
с. 28-32.
То же,— «Архитектура и строительство Москвы», 1988, № 6, с. 17-20.
«Опись панагий Троице-Сергиевой Лавры XII—XIX вв.» Сергиев, изд. Сергиевского
гос. историко-художественного музея, 1923, 276 с. «Амвросий, троицкий резчик
XV века» Сергиев, изд. Сергиевского историко-художественного музея, 1927,
58 с., 35 илл.
«Моленные иконы Преподобного Сергия». [Доклад в Компссии по охране памят-
ников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры].- «Журнал Московской Патри-
архии», 1969, № 9, с. 80—90.
См.: Трубачева М. С. Из истории охраны памятников в первые годы Советской
власти. Комиссия по охране памятников старины и искусства Троице-Сергиевой
Лавры 1918—1925 годов,— «Музей 5». М., 1984, с. 152—164.
3 Опубликованы следующие части этой книги (порядок библиографии соответ-
ствует плану книги):
«Пути и средоточия»; «Итоги». В кн.: «Эстетические ценности в системе культу-
ры». М., 1986, с. 113-132. Публикация П. В. Флоренского.
«Обратная перспектива». В кн.: «Труды по знаковым системам 3». Тарту, 1967,
с. 381—416 (Ученые записки Тартуского гос. университета. Вып. 198). Публикация
К. П. Флоренского, А. А. Дорогова, В. В. Иванова и Б. А. Успенского.
«Символическое описание». В кн.: «Феникс», кн. 1. М., 1922, с. 80-94.
«Антиномия языка». В кн.: «Studia Slavica Hung», 32/1-4, Akademiai Kiado, Buda-
pest, 1986, c. 123-163. Публикация H. К. Бонецкой, В. А. Никитина, А. С. Труба-
чева, M. С. Трубачевой и К. П. Флоренского.
«Термин». В кн.: «Acta universitatis szegediensis de Attila gozsef nominatue» Disser-
tationes Slavicae. XVIII. Szeged, 1986, c. 233-292. Публикация С. M. Половинкина,
А. С. Трубачева и С. 3. Трубачева.
«Строение слова». В кн.: «Контекст — 72. Литературно-теоретические исследова-
ния». М., 1973, с. 348-369. Публикация К, П. Флоренского, П. В. Флоренского, С. С. Аве-
ринцева и А. А. Санчеса.
117
«Органопроекция».- «Декоративное искусство СССР», 1969, № 12 (145), с. 39-42
Публикация К. П. Флоренского, П. В, Флоренского, М. Т. Палиевского и А. А. Сан-
чеса,
«Макрокосм и микрокосм»,- «Богословские труды», сб. 24. М. Издание Москов-
ской Патриархии, 1983, с. 230-241. Публикация иеромонаха Андроника (Трубачева)
и В. А. Никитина.
«Смысл идеализма. Пропедевтические лекции к ряду чтений из истории плато-
низма, читанных студентам первого курса Московской Духовной Академии». В кн.:
«В память столетия (1814-1914) Имп. Московской Духовной Академии», ч. 2. Сер-
гиев Посад, 1915, с. 41-134.
«Общечеловеческие корни идеализма. Пробная лекция pro venia legendi, читан-
ная в Московской Духовной Академии 17 сент. 1908»,- «Богословский вестник»,
1909, т. 1, № 2, с. 284-297; № 3, с. 409-423.
«Имена» (отрывки).-«Вопросы литературы», 1988, № 1, с. 162-176. Публикация
П. В. Флоренского, А. С. Трубачева и А. П. Мумрикова.
4	Опубликовано с сокращениями: «Иконостас».- «Богословские труды», сб. 9.
М. Издание Московской Патриархии, 1972, с. 83-148. Публикация священника
Анатолия (Просвирнина) и П. В. Флоренского. То же [в сокращении).— «Декоратив-
ное искусство СССР», 1988, № 6(367), с. 26-37. Публикация А. С. Трубачева,
М. С. Трубачевой, П. В. Флоренского и А. Г. Дунаева.
«Из богословского наследия»,- «Богословские труды», сб. 17. М. Издание Москов-
ской Патриархии, 1977, с. 87-248. Публикация А. С. Трубачева.
5	Опубликованы отрывки из этой работы: «Закон иллюзий». В кн.: «Труды по
знаковым системам 5». Тарту, 1971, с. 513-521. (Ученые записки Тартуского гос. уни-
верситета. Вып. 284). Публикация К. П. Флоренского.
«Анализ пространственности в художественно-изобразительных произведениях».-
«Декоративное искусство СССР», 1982, № 1 (290), с. 25—29. Публикация К. П. Фло-
ренского, Д. С. Лихачева и Г. А. Загянской.
«Время и пространство»,- «Социологические исследования», 1988, № 1, с. 100—
114. Публикация А. С. Трубачева, М. С. Трубачевой и О. И. Генисаретского.
«Физическое значение кривизны пространства».— «Математическое образование»,
1928, № 8, с. 331-336.
6	Опубликованы части работы: «Пифагоровы числа». В кн.: «Труды по знако-
вым системам 5», с. 504-512. Публикация К. П. Флоренского.
«Приведение чисел (К математическому обоснованию числовой символики)».—
«Богословский вестник», 1916, т. 2, № 6, с. 292—321.
7	Опубликованы части этой работы: «Пристань и бульвар».- «Прометей — 9».
М., 1972, с. 138-148. Публикация К. П. Флоренского, П. В. Флоренского и
А. А. Санчеса.
«Природа».- «Литературная Грузия», 1985, № 9, с. 76-105; № 10, с, 64-97. Пуб-
ликация П. В. Флоренского и А. С. Трубачева.
«Воспоминания».- «Литературная учеба», 1988, № 2, с. 144-179, Публикация
А. С. Трубачева, С. 3. Трубачева и М. С. Трубачевой.
8	Опубликовано введение к этой работе: Введение к диссертации «Идея пре-
рывности как элемент миросозерцания».— «Историко-математические исследова-
ния». Вып. 30. М., 1986, с. 159-177. Публикация С. С. Демидова и А. Н. Паршина.
9	Опубликована часть этой работы: «Собрание частушек Костромской губернии
Нерехтского уезда». Кострома, Издание Костромской губ. ученой архивной комис-
сии, 1909, 65 с. Издание П. А. Флоренского, С. С. Троицкого, А. К. Хренова и
В. А. Ильинского.
10	Опубликованы следующие материалы к этой работе: Издание работы и
«Предисловие от издателей»: Бухарев А. М. (Феодор, архимандрит). «Исследования
Апокалипсиса».- «Богословский вестник», 1913-1916.
Издание работы: Бухарев А. М. (Архимандрит Феодор). «О Послании к Римля-
нам»,- «Богословский вестник», 1917, № 2/3, 4/5, 10/12.
Издание и примечания: «Письма архимандрита Феодора (А. М. Бухарева) к Вар-
варе Васильевне Любимовой и Антонине Ивановне Дубровиной»,- «Богословский
вестник», 1917, № 2/3, с. 267—304,
118
Издание и примечания: «Письма архимандрита Феодора (А. М. Бухарева) к
о. протоиерею Валериану Викторовичу Лаврскому и супруге его Александре Ива-
новне»,- «Богословский вестник», 1917, № 4/5 - с. 523—618.
41	Опубликованы части этой работы: «К почести вышняго звания. Черты ха-
рактера архимандрита Серапиона Машкина». В кн.: «Вопросы религии». Вып. 1.
М., 1906, с. 143-173.
«Данные к жизнеописанию архимандрита Серапиона (Машкина)».- «Богослов-
ский вестник», 1917, № 2/3, с. 317-354.
42	Опубликованы части этой работы: «Первые шаги философии. Из лекции по
истории философии». Вып. 1. Сергиев Посад, Тип. Свято-Троицкой Сергиевой Лавры,
1917, 75 с.
43	Опубликована часть этой работы: «Symbolarium (Словарь символов)». Под
ред. проф. П. А. Флоренского и проф. А. И. Ларионова. Вып. 1. «Точка». В кн.:
«Памятники культуры. Новые открытия. 1982». Л., 1984, с. 99-115. Публикация
Е. А. Некрасовой.
44	Опубликована часть этой работы: «Диэлектрики и их техническое примене-
ние». Ч. 1. «Общие свойства диэлектриков». М., 1924, 388 с. IV с., илл., чертежи,
диаграммы.
45	Опубликовано частично: «Пористость изоляторного фарфора». М., 1927, 65 с.,
илл.— «Труды Гос. Экспериментального электротехнического института». Вып. 19.
4®	Опубликовано частично: «Физика на службе математики».- «Социалистиче-
ская реконструкция и наука» (СОРЕНА), 1932, вып. 4, с. 43—63.
47 См. примечание4®.
18 Опубликовано частично: «Несколько замечаний об оценке качества продук-
ции».- «Вестник теоретической и экспериментальной электротехники», 1928, № 11,
с. 429-437.
49 Опубликована частично: «Технические условия на изолирующие составы
(компаунды) для заливки муфт кабелей сильного тока низкого и высокого напря-
жения До 11 kv. Разработаны Промышленным отделом Главэлектро и дополнены
МОКЭН [Московским объединенным комитетом электротехнических норм и пра-
вил]».— «Электричество», 1925, № 9, с. 568-569.
29 Жизненный путь П. А. Флоренского наиболее полно и точно изложен в
работе: «Иеродиакон Андроник (Трубачев). К 100-летию со дня рождения священ-
ника Павла Флоренского (1882-1943)».-«Богословские труды», сб. 23. М. Издание
Московской Патриархии, 1982, с. 264—276.
Последние годы жизни П. А. Флоренского описаны так: «В период культа
личности Сталина П. Флоренский явился жертвой нарушений социалистической
законности; 25 февраля 1933 года он был арестован по ложному обвинению,
26 июля 1933 года осужден на 10 лет и отправлен в Сибирь в лагерь «Свободный».
С 1 декабря 1933 года по август 1934 года П. Флоренский работал на Сковородин-
ской мерзлотной научно-исследовательской станции (БАМЛАГ) и получил ценные
результаты при исследовании вечной мерзлоты, которые впоследствии были ис-
пользованы. Осенью 1934 года П. Флоренский был переведен в Соловецкий лагерь.
Но и здесь он не оставлял научных изысканий. На Соловецком заводе йодной
промышленности П. Флоренский занимался вопросами добычи йода и агар-агара из
морских водорослей и сделал ряд научных запатентованных открытий. 25 ноября
1937 года П. Флоренский был вторично осужден особой тройкой УНКВД но Ленин-
градской области. Тогда же прервалась его переписка с семьей, и дальнейшие био-
графические данные о нем приобретают легендарный характер. Соответственно
двум осуждениям П. Флоренский был дважды реабилитирован постановлениями
Московского городского суда от 5 мая 1958 года и Архангельского областного суда
от 5 марта 1959 года. Дата кончины 15 декабря 1943 года («причина смерти -
нет сведений»), указанная Невским загсом Ленинграда 3 ноября 1958 года, в на-
стоящее время должна рассматриваться как условная, гораздо достовернее —
25 ноября 1937 года» (А. С. Трубачев. Предисловие к публикации: П. А. Флорен-
ский. О литературе,- «Вопросы литературы», 1988, № 1, с. 148).
Публикация М. С. Трубачевой, А. С. Трубачева, П. В. Флоренского;
примечания П. В. Флоренского и С. М. Половинкина.
Предисловие к публикации
В списке научных работ Алексея Федоровича Лосева, содержащем около по-
лутысячи наименований, эта статья стоит первой. С нее началось общение ученого
с читателем.
Статья А. Ф. Лосева появилась в 1916 г. в сборнике, посвященном Г. И. Чел-
панову. Работа молодого человека, только что окончившего Московский универси-
тет, неожиданно была замечена знаменитыми философами, и он был на равных
введен в круг тогдашней московской философской элиты. Что заинтересовало пер-
вых читателей А. Ф. Лосева? Видимо то же, что заинтересует и сегодняшнего чи-
тателя: попытка опереться на Платона в решении проблем, которые, казалось бы,
принадлежат исключительно собственной судьбе нашего века. «Жизнь имеет смысл.
Как пережил эту истину Платон?» Сформулировав таким образом ключевой вопрос
своего исследования, А. Ф. Лосев погружается в конкретный анализ платоновской
философии любви и обнаруживает, что перед нами необыкновенно ценный для
современности опыт синтеза, осуществленный Платоном в «трагическую эпоху
Греции». Платон соединяет эпическую и орфическую традиции понимания Эроса с
лирической, т. е. синтезирует космический и индивидуальный аспекты мифа об
Эросе. Сила, преодолевающая разорванность мира, и сила, соединяющая и преоб-
ражающая души, оказываются одним и тем же началом. Но, по мнению автора,
Платон не смог правильно истолковать свое открытие новой, невиданной еще ан-
тичностью, реальности, в чем и заключается трагический надлом его философии.
Эрос Платона и «святой», поскольку соединяет богов и людей в красоте, и «про-
клятый», поскольку осуществляет это соединение через кощунственное самоуправ-
ство человека.
Вспомним, что говорил Порфирий Петрович, большой любитель «первой, юной,
горячей пробы пера», о статьях молодых авторов: «Дым, туман, струна звенит в
тумане». Тумана в этой статье, написанной обладателем двух университетских дип-
ломов, конечно, нет. В пей уже просматриваются характерные черты научного
стиля А. Ф. Лосева: опора на большой эмпирический материал, строгость аргумен-
тации, трезвая аналитичность, критическое отношение к источникам. Но «стру-
на» — есть. В статье отразились интеллектуальные споры начала века, ощущение
огромного исторического поворота, чувство ответственности за духовный выбор,
жажда синтеза, преодолевающего хаос и осмысляющего страдания. И мы видим,
что эти звучащие в работе мотивы соединены в одной умственной страсти учено-
го. Более того, автор не только одержим вопросами, но и в состоянии их решать.
Видимо, поэтому и прозвучало со стороны именитых современников «аксиос!».
А. Ф. Лосев в дальнейшем не воспроизводил концепцию этой статьи. Что-то
вошло в поздние построения, что-то было отброшено (например, «биографиче-
ский» подход Вл. Соловьева) *, более сложными стали представляться автору взаи-
* См. самооценку в кн.: «Очерки античного символизма и мифологии». М.,
1930, с. 692-693.
120
моотношения платонизма и христианства. Но статья остаётся, тем не менее, важ-
ным для понимания творчества А. Ф. Лосева источником. По свидетельству
А. Ф. Лосева, его поиски так были оценены С. Л. Франком: «Новое понимание
платонизма давно носилось в европейском воздухе. Вы его угадали и формулиро-
вали» **. Новые пути в толковании платонизма искали в те годы П. Флоренский,
Вяч. Иванов, П. Блонский. На Западе — П. Наторп, Э. Гуссерль. А. Ф. Лосев ссы-
лается на эти имена и тем самым присоединяет свой путь к известным традици-
ям. Но уникальность его собственного опыта (если не касаться узких историко-
философских проблем) в том, что переосмысление Платона осуществлялось с бес-
прецедентной полнотой, последовательностью и сосредоточенностью.
Осмысление сделанного А. Ф. Лосевым — это задача ближайшего будущего. Но
самые простые и естественные выводы можно сделать и сейчас. В периоды боль-
ших исторических событий классика оказывается порой более необходимым источ-
ником сил и знаний, чем современность, так как классикой она стала именно
потому, что дала общезначимое (но не обязательно при этом общеприемлемое
или общепринятое) решение того или иного трагического противоречия. По-новому
прочесть классику удается лишь тогда, когда на первом месте стоит честное жела-
ние понять мыслителя; желание, лишенное интереса к утилитарной «актуально-
сти» (хотя сам по себе такой интерес не содержит ничего дурного). Видимо,
древняя культура не хочет быть средством ни для чего, и вступает в разговор
только с бескорыстно любящими ее. Наконец, чтобы стать наследником, нужно
быть родственником. Другими словами, необходимо, чтобы духовные коллизии
твоего «сегодня» стали твоими личными проблемами: ведь именно так относился к
своему «сегодня» классик. Может показаться, что эти тезисы противоречат друг
другу. Но статья раннего Лосева — их прекрасное подтверждение: она показывает,
что объективно-научное и жизненно-личное в какой-то таинственной точке должны
оказаться одним и тем же.
А. Л. ДОБРОХОТОВ
*♦ Указ, соч., с. 685.
Эрос у Платона
А. Ф. ЛОСЕВ
Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных;
Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них.
Тютчев
I
Современность возжаждала синтеза более, чем всякая другая эпоха.
Философская мысль расплачивается теперь своей беспомощностью и
тоской по высшему синтезу за слепое самоотдание технике и «откры-
тиям» XIX века, за долгое блуждание в лабиринте гносеологической
схоластики, за безрелигиозность, под знаком которой протекла вся новая
культура. Утомленные, подошли мы к XX веку все с тем же вековечным
вопросом: что есть истина? И одного уже этого достаточно, чтобы оправ-
дать тяготение к древним формам философской мысли, к исследованию
121
взглядов на истину там, где она впервые сознавалась и слышалась из
глубин человеческого духа. Но искание новых форм высшего синтеза
у Платона позволительно базировать не только на современном и, может
быть, временном разброде философской мысли; к Платону тянутся наши
мысли и чувства еще и за чисто жизненным, конкретно-переживатель-
ным успокоением. В жизни человеческой всегда было много трагизма.
Всему, что встречается душе нашей и любится ей, что вскидывает жизнь
перед испытующим и удивленным оком нашим, всему приходит черед
стать обыкновенным, порой блестящим, но часто мучительно-серым по-
крывалом Майи,— блестящим, но всегда захватывающим завоеванную
тайну. В эти дни сумрачных раздумий о судьбах жизни нашей, во дни
поколебленной веры нашей в царство Божие на земле, которому не
суждено исполниться ни в человеческом обществе, преданном кровавым
браням, ни в любви, забывшей об единении родственных душ, в эти
дни,— а о них болел человек во все времена,— и да будет позволено по-
грузиться в эллинские мечты и почерпнуть там животворящей и спаси-
тельной влаги. Не убоимся упрека в безволии, в неспособности претво-
рить жизнь, творчески зажить всеми бурями ее и всеми радостями.
Не убоимся оказаться трусливыми моряками, достигшими твердого бере-
га и победившими море путем отказа от борьбы с ним. Мы найдем
в эллинской мечте ту способность к тонким страданиям и ту закорене-
лую отвагу перед неисповедимой, безликой, безсамостной мировой
Ночью,— наконец, ту надежду и успокоение, что так часто покидает
усталые умы наши и сердца. Мы увидим, как был пережит и выстрадан
Платоном узренный им Эрос, и как душевная драма философа поучает
нас истинной воле и правому действию. Мы увидим, как неуверенная
и неосвященная Светом Истинным мысль философа достигла почти хри-
стианских откровений, и как эта мысль об Эросе не могла удержаться
на высоте достигнутых прозрений. И потому не соблазнимся мы о нашем
обращении к эллинской мечте и не перестанем верить в ее укрепляю-
щую действенность для нас. Она сродни нам, и она тоньше нас.
Итак, я подхожу к Платону не как историк или историко-философ-
ский критик, а всецело лишь как философ. Мы хотим узнать, что дает
учение Платона об Эросе для наших философских чаяний, для нашего
интимного и наиболее глубокого стремления к смыслу жизни. Жизнь
имеет смысл. Как пережил эту истину Платон?
II
Если Канта называют великим эклектиком, то такое слово примени-
мо, кажется, к любому пророку, и прежде всего к Платону. Платонов-
ский Эрос был творческим синтезом элементов, бывших давно до него,
и еще в гесиодовские времена окрылявших эллинские философские гре-
зы. Это был такой же творческий синтез, как и учение Платона об
идеях, примирившее гераклитовский непрерывный поток с элеатским
сплошным бытием; или как было и учение об anamnesis [I] о припоми-
нании виденного до земной жизни, где совместилось сократовское «по-
знай самого себя» с орфической верой в предсуществование душ. Что
примирил Платон в своем учении об Эросе, и что он дал от себя?
Великим и многочисленным правдам, из которых соткана платонов-
ская концепция Эроса, предшествовали две совершенно особых концеп-
ции Эроса, не похожих как одна на другую, так и при сравнении их
с платоновской. Вообще говоря, обе они восходят к Гомеру и к Гесиоду.
Часто приводятся известные слова Геродота, что Гомер и Гесиод со-
здали для греков теогонию и распределили между богами их функции *.
Это утверждение во многих отношениях неверно, и прежде всего в том,
’ Herod., II, 53.
122
что как раз об Эросе нет ничего сколько-нибудь полного ни у Гомера,
ни Гесиода.
У Гомера употребляются два термина, служащие синонимами позд-
нейшего Эроса — himeros [2] и pothos [3] 2. Но Гомер вообще опери-
рует с ними как с понятиями, и яркой концепции любви, а тем более
концепции, схваченной в единстве образа или фигуры, у него не имеется.
У Гесиода Эрос появляется в самом начале космогонического про-
цесса (Theog. 116—122) 3. Он, наряду с Землей, произошел непосредст-
венно из Хаоса, первобытной материи4 * * 7 8; он организует мир. Но это
меньше всего разум, не демиург. Это слепая, не отдающая себе никакого
отчета сила; он и у богов и у людей помрачает ум и освобождает их
от всех забот.
Несколько иную концепцию Эроса дает орфизм. Здесь его называют
как sophon aytodidacton Erota [5]. Это разумное и светлое божество.
По учению орфиков, из первобытной тьмы появилось мировое яйцо, ко-
торое, расколовшись, породило Эроса—Протогона, имевшего голову быка
и сияющие крылья, носящегося по эфиру и двуполого. Из него произо-
шли все люди, и он стал источником света ’. Что эти воззрения были
глубоко древними, показывает пародия Аристофана на этот 6-й орфиче-
ский гимн в «Птицах» в.
Об историческом отношении Гесиода к орфикам трудно сказать что-
нибудь непреложное. Да для нас и не важно это. Может быть, гесио-
дова концепция есть та же орфическая, только выпустившая мировое
яйцо орфиков ’. Мы должны только констатировать то основное и то
общее, в чем сходятся обе эти концепции Эроса. Эрос Гесиода и орфи-
ков есть космическое начало, начало животворящее и всепроникающее.
Оно устрояет мир, и без него ничто не стало быть, что стало быть.
Это не амуры позднейшей греческой и римской поэзии. Это самый ста-
рый бог и самый первый по времени Archaios [6] — этот эпитет сохра-
нялся иногда даже в те времена, когда человечество уже разучилось
верить в Олимп
Однако, греки знали еще и другого Эроса. И если первый Эрос мы
называли космическим, то этот второй был Эросом лирическим, Эросом
индивидуального влечения.
В особенности нежная Сафо воспевает такого Эроса:
Опять, страстно
томима, влачусь без сил!
Язвит жало;
Горька и сладка любовь9.
2 Различие между ними, указанное у Plat. Crat. 419е, равно как и некоторое ука-
зание на него в Conv. 197d (himeroy, pothoy, pater [4]), а также и позднейшие раз-
личения amor и cupido у Serv. Aen. IV, 194 - фактически у Гомера не наблюдаются
Ср.: Homer. IL I, 240; III, 446; V, 740; XIV, 216; XVII, 439. Этимология в Plat. Phaedr.
251с himeros от mere — фантастична.
3 Кроме еще одного места (201), нигде в «Теогонии» нет никаких упоминании
об Эросе.
4 Chaos от cha — (chaind, chased) как phaos от phaind, phao, собственно значит —
то, что зияет, что открыто, пропасть. Но это меньше всего пустое пространство, как
думали многие (ср.: Schoemann. Comparatio theol. Hes. cum. Hom. в Opusc. Acad. II,
29): такая абстракция далека от Гесиода. Хаос бесформенная, воздухо- и тучеподоб-
ная материя (Schoemann. De Cup. cosmog. Op. Acad. II, 67-70).
3 6-й орф. гимн (прославляющий Протогона-Эроса). Из четырех групп орфиче-
ских теогоний, которые принимает Целлер (Zeller. PhiL d. Gt. 1892. I, 1, S. 88f.), для
нас важны третья и четвертая. Впрочем, нам еще важнее общий их смысл, а не
детали.
8 Н. И. Новосадский. Орфич. гимны. Варш. I960, стр. 59 и прил. III, стр. LXIII,
где сопоставлены сходные выражения 6 орфич. гимна и «Птиц», (693 и сл.).
7 Waser в Paulys Realencyclop. IV, 486 (Eros).
8 Напр., Lukian, dial deor. II, L
’ Brg. frg. 42.
123
Он и lusimeles — узорешитель и glycypicros — сладкогорький. Он —
как буря10. Ивин сравнивает Эроса с кузнецом, который ударяет моло-
том по раскаленному железу11. Этот Эрос, столь владеющий сердцем
людей, известен и трагикам. Они тоже боятся его и тоже чтут его. Так,
в «Антигоне» Софокла хор поет целую песнь об этом непобедимом, бе-
зумящем и по морям блуждающем Эросе 12. Еще ярче изображает та-
кого индивидуального Эроса Эврипид, у которого вся трагедия «Иппо-
лит» представляет собою почти непрерывную, томящуюся и мучительно-
сладкую симфонию Эроса. Эврипид боится Эроса:
«О Эрот! Эрот!
На кого ополчился ты,
Тем глаза желанье туманит,
В сердце сладкая нега льется—
Но ко мне не иди, молю тебя,
Ни с бедой, Эрот, ни в ярости...» 13.
Таков Эрос лирический. Если первый Эрос устрояет мир и объемлет
его, то второй Эрос влечет одно существо к другому, разрушает прегра-
ды между ними и сливает их в одном экстазе и восторге.
III
Таким образом, изучая историю Эроса до Платона, мы прежде всего
наталкиваемся на две совершенно различных концепции этого понятия.
История эллинского эротизма (от «Эрос») есть история этих двух кон-
цепций в их различных видах и взаимоотношениях. Одна концепция
наделяет Эроса любовными чарами, притягивающими собою одно чело-
веческое существо к другому; она есть апофеоз и славословие индиви-
дуальных восторгов, переживаемых в акте общения двух индивидуаль-
ностей: Эрос лирики и индивидуального влечения. Другая концепция
рассматривает Эроса в аспекте космогонических и теогонических воз-
зрений. Такой Эрос устрояет мир, живой и неорганизованный, он устро-
яет вселенную и создает людей и богов: Эрос космический и Эрос твор-
чества. Эти две концепции, в которых за наибольшую противоположность
надо считать антитезу индивидуального и космического, а с другой
стороны — созерцателъно-настроителъного и творчески-действенного, эти
две концепции и воспринял Платон, своеобразно переработавши их и
создавши из них свой гениальный синтез, оставшийся бессмертным.
Нашей задачей является: проследить зарождение идеи Эроса в душе
Платона, проследить главные фазы ее развития и узнать, чем закончи-
лась у него эта концепция Эроса. Так как у Платона больше, чем у
кого-нибудь философия была жизнью, и так как свои теоретические по-
строения он выстрадал всей своей благородной эллинской душой, и в
конце концов положил за них, может быть, жизнь свою, то мы не име-
ем права исходить из анализа только того, что непосредственно относит-
ся к теме об Эросе. Нам надо выяснить психологические условия зарож-
дения этого Эроса у Платона, и потому грешно пренебрегать тем, что
может быть с той или другой достоверностью предположено о факторах
развития духовного пути Платона.
Бесчисленные авторы, занимавшиеся т. н. платоновским вопросом,
т. е. истолкованием хода и направления его философии, и породившие
трудно обозримую по своему объему литературу, имели, по нашему
мнению, тот одинаковый и громадный недостаток, что им, вообще гово-
ря, недоступен был внутренний, интимный и проникновенный подход к
философу,— недоступен вследствие того, что деревья закрывали самый
10 Brg. frg. 47.
11 Berg. 40 (Вяч. Иванов).
12 Soph. Antig. 781 и сл.
13 Eurip. Hipp. 525 и сл. (Анненский).
124
лес. То привнося в Платона чуждые ему, навеянные уже новейшей фи-
лософией, построения (напр., Наторп), то стремясь вывести Платона
обязательно из какого-нибудь одного принципа (напр., Шлейермахер),
то увлекаясь слишком внешними и отдаленно связанными с внутренним
содержанием философии наблюдениями (статистический метод языка),
критика всегда забывала то, что философия Платона была преисполне-
на жизненности, и что учета этой жизненностп она прежде всего и ждет
от критики. Только Владимир Соловьев14 (и, как русские, мы можем
гордиться им, нашим единственным, но гениальным истолкователем
Платона), кажется, первый из тысячи авторов, писавших о Платоне,
сумел найти в своей душе настоящий контакт с философией Платона и
первый выявил чисто интуитивный и непосредственно-живой подход к
философу. Его воззрениями на платоновский вопрос мы и пользуемся,
как необходимым коррективом к любому подходу к философской дея-
тельности Платона,— философскому, историческому, богословскому
и т. д.
Владимир Соловьев указывает следующие факторы в развитии ду-
ховного пути Платона. Во-первых, это было знакомство с Сократом.
О восторженном отношении к своему учителю Платон оставил неувя-
даемый памятник в «Пире», где в уста Алкивиада вложена целая по-
хвальная речь Сократу15. Знакомство с таким покорителем умов и
сердец определило Платона на всю жизнь. Сначала он всецело покоря-
ется его влиянию. В т. н. сократических диалогах разработаны темы
исключительно сократовские, напр., о тожестве добродетели и знания,
о повиновении законам и т. д. Однако Сократ, этот праведник и мудрец,
не был узнан Афинами. Сограждане казнили его, не понявши его и уви-
девши в нем своего врага. Смерть Сократа, смерть великого праведни-
ка, поразила Платона. Раз в этом мире нет места для Сократа, так, зна-
чит, это мир дурной, мир зла, и должен быть другой мир, мир истин-
ного добра и красоты. Возникает у Платона вместо прежнего
сократовского социального и метафизического оптимизма система отре-
шенного идеализма, проповедь борьбы с плотью и философии как уми-
рания. Возникает два мира. Однако, Платону суждено было пережить и
новые трагедии. Не довольствуясь отрешенным идеализмом, переживши
и передумавши какую-то оставшуюся для потомства неизвестной любовь,
он начинает строить мост между этими двумя мирами, желая своей тео-
рией Эроса, а, с другой стороны,— теорией идеального государства воз-
высить человека до потерянного рая. Но и эта попытка не удается.
Жизнь противоречила его святой и спасающей любви, а земные цари не
хотели признать его идеального государства. Так, под тяжестью лет и
после многих разочарований уходит из этого мира философ, который так
болел за этот мир и так хотел послужить ему. Миру осталась лишь веч-
ным укором эта потрясающая трагедия. «Действительная жизненная
история Платона, увековеченная в совокупности его творений, более
всякого вымысла может быть названа трагедией человечества» 16.
IV
На темы, близкие к Эросу, впервые затрагивается вопрос в диалоге
«Лизис». Более распространенное мнение критиков о раннем появлении
«Лизиса» является и более верным. Были попытки отнести этот диалог
к более позднему времени (Шлейермахер), напр.. к концу девяностых
годов. Однако приводимые здесь аргументы не значительны17; за по-
14 Жизненная драма Платона. Собр. соч. 2-е изд. IX т., стр. 194 и сл., а также
предварительный очерк в Твор. Платона, т. I.
15 Conv. 215е и сл.
16 Вл. Соловьев. Твор. Плат., I, 30 стр.
*7 Так, A. Wirth опирается на близкое родство «Лизиса» с «Пиром», на выпады
против старой и современной Платону философии и на некоторые отношения к «Вос-
125
явление же «Лизиса» еще при жизни Сократа говорит такой решающий
аргумент, как родство с прочими сократическими диалогами по просто-
те композиции, а также и известное сообщение Диогена Лаэрция о том,
как сказал Сократ после прослушания «Лизиса»: «Господи, как навира-
ет на меня этот юнец» 18. Такого же мнения держатся и оба наших
главных переводчика19. В «Лизисе» еще нет почти ничего специфиче-
ски платоновского. Главная тема «Лизиса» — о дружбе — трактуется,
главным образом, на основах сократовской этики, и только в конце но-
вая идея перволюбви {proton philon), по выражению Вл. Соловьева,
«из зеленого садика сократических диалогов уже указывает нам на ту-
манные вершины Платонова идеализма» 20. Однако «Лизис» представля-
ет любопытное явление именно в том отношении, что здесь дана эволю-
ция платоновской мысли из сократических источников в ясно уловимой
и отчетливой — на протяжении всего только одного диалога — последо-
вательности.
Начинается исследование чисто сократически. Здесь Сократ доказы-
вает, что вся суть дружбы заключается в пользе. Дружен тот, кто по-
лезен 2‘. Разумеется, назвать эту мораль утилитарной просто — было бы
грубой ошибкой. Мораль пользы, тождественной с добром, не есть ути-
литаризм просто22. Но, поскольку она так или иначе утилитарна, она
одинакова у Ксенофонта и в «Лизисе» 23. И в этом духе трактуется во-
обще все понятие дружбы. Но эта ксенофонтовская концепция только
начало. Новый шаг начинается с тех пор, как в понятие дружбы вно-
сится у Платона этическое начало. Раньше philia могла иметь своим
предметом и собаку, и лошадь, и всякий вообще предмет. Теперь Пла-
тон вводит с самого начала важный принцип подобия 24, причем оказы-
вается, что дружба может быть только между хорошими людьми, ибо
дурные непостоянны и потому не подобны друг другу 25 *, а равно, друж-
ба может быть только к хорошему и притом у того, что не есть ни доб-
ро, ни зло28. Внимательный глаз чувствует в этих рассуждениях, часто
по-детски наивных и самоуверенных, предвестников грядущих открове-
ний «Пира». Эрос, который имеет своим отцом Богатство, а матерью
Бедность,—уже видится в этих неясных терминах «доброе», «злое»,
«ни добро, ни зло» и пр.
Впрочем, в «Лизисе» дано еще одно, не менее робкое, но все еще бо-
лее близкое к позднейшей концепции Эроса достижение. Именно поня-
тие подобия заменяется в конце диалога понятием своего. В любви мы
всегда чего-нибудь желаем. «Но ведь желающее... желает, полагаю,
того, чего ему недостает, не так ли?» «Стало быть, то, чему недостает
чего-нибудь,— в дружбе с тем, чего ему недостает». «Недостает же того,
что отнято». «Так значит, к своему бывает и любовь, п дружба, и жела-
ние»... «А потому, если вы друзья между собою, то вы свои друг другу
по природе». «Если один другого желает и любит, то это потому, что
один другому свой пр духу, или по какой-нибудь душевной особенности,
поминаниям» Ксенофонта (Platon’s Lysis nach 394 v. Chr. entstanden. Arch. f. Gesch.
d. Philos. 9 Bd. Heft 2 (1896) S. 163L). Однако концепция Эроса в «Пире» так ярка
и своеобразна, выпады против философов в «Лизисе» так обычны и связь с «Воспо-
минаниями» настолько проблематична, что все это нисколько не колеблет обычного
взгляда на хронологию «Лизиса».
18 Heracleis, hos polla moy catapseydetai ho neaniscos. Diog. Laert. Ш, 35.
19 Сочинения Платона, пер. Карпова. СПБ. 1863. IV, 235 стр. Творения Платова,
пер. Вл. Соловьева. М„ 1899, I, 321 и сл.,'332 и сл.
20 Твор. Платона, I, 1, 327 стр.
21 Lys. 2Юс, d.
22 Кн. С. Трубецкой, Мет. в древн. Греции, 1890, стр. 475 и сл.
23 Xen. Mem. II, 4, 6; и всю 4-ю главу этой книги.
24 Цитируется Od. XVII, 21.
23 Lys. 215а — b.
29 Ibid, 216е,
126
по характеру или по складу, а иначе и он не желал бы, и не любил
бы, и не был бы другом» 27. В этих рассуждениях уже ясна тенденция
трактовать любовь как чувство глубинное и философское по преиму-
ществу. И в особенности интересно здесь то, что такая тенденция неза-
метно надстраивается у Платона над сократическим основанием. Платон
всегда был истинным учеником Сократа. Он только развивал его, и даже
не развивал, а может быть, только уяснял и объяснял. В «Лизисе» эта
постепенная градация от Сократа к Платону — и как раз по интересую-
щему нас вопросу — дана в редкостной последовательности.
V
Мы на пороге истинно платоновских откровений. Нас ожидают вдох-
новенные страницы «Федра» и «Пира». Однако «все прекрасное труд-
но» — chalepa ta cala. И все прекрасное, что содержится у Платона,
облечено в такой туман фактичности, такой ужасной афинской фактиче-
ской действительности,— а с другой стороны, все эти откровения плато-
новского духа настолько им еще неосознаны, и настолько глубокая жиз-
ненная трагедия их ждала, что нам придется сначала больше всего го-
ворить о самых, может быть, несущественных элементах изучаемого нами
Эроса, и только потом перейти к положительным формулировкам.
«Федр» — следующий из диалогов, посвященных любви,— как раз
преисполнен всех таких несущественных элементов. Значение его глав-
ным образом чисто отрицательное. Он больше критикует, чем создает
свое. Но здесь Платон уже несомненно в пределах своей собственной
философии — причем, пожалуй, верно предположение Вл. Соловьева о
новом факторе этой философии, вдруг всколыхнувшем живую душу Пла-
тона. Сильно пережитая, глубоко продуманная любовь лучше бы всего
объяснила этот блестящий и вдохновенный полет фантазии, воплотив-
шийся в «Федра» и «Пира». Это ведь два таких произведения, которые
имеют мало схожего с другими диалогами по напряженности и вырази-
тельности поэтической фантазии и по вдохновенной глубинности фило-
софски-настроительных прозрений. Это — взрыв, а не спокойная, хотя бы
и поэтическая, ткань обыкновенного платоновского диалога.
Подобные соображения, между прочим, заставляют отнести «Федра»
к более позднему времени, чем это приурочивает ни на чем не основан-
ная традиция Диогена Лаэртского и Олимпиодора, называющих «Фед-
ра» первым произведением Платона28. Первым «Федр» не мог быть
уже потому, что в те времена настроение Платона волновалось иными
предметами,— учением и жизнью Сократа, а также и смертью его.
Только преодолевши эту трагедию великого праведника,— преодолевши
внутренне и настроительно,— он начал строить свой вожделенный мост
между небом и землей, не удавшийся в самом факте сократовской фи-
лософии и жизни. Платон, вдруг прозревши тайну любви, этого состоя-
ния, которое хоть на время дает общение с чужой душой и через то
воссоединение с потерянным всеединством, этот Платон начинает класть
понятие Эроса в основу всей своей философии. Ему еще раз хочется
попытаться построить мост. И вот он его строит.
27 Ibid., 22id—222а.
28 К тому же в соответствующем месте Диогена: Logos de proton grapsai ayton
ton Phaidron (Diog. Laert. Ill, 35) — общая рукописная традиция дает не logon de,
a logos de, т. e. именит, пад., вследствие чего существенно меняется весь смысл фра-
зы. Именно у Диогена здесь говорится, что отнесение «Федра» к началу деятельно-
сти Платона есть только обычное мнение. Ср.: то же и у Олимпиодора: hoti de toys
dithyramboys ho Platon esccto, delon ec toy Phaidroy toy dialogoy pany pneontos toy
dythyrambodoys characteros, hate toy platonos toyton proton grapsantos dialogon, hos
legetai [7]. Olympiod. v. Plat. c. 3. Usener. Abfassungszeit des Platon. Phaidros. Rhein.
Mus. Neue Folge. 35 Bd. S. 133 и сл.
127.
Мало было нарисовать планы этого моста. Нужно было еще посчи-
таться с суровой действительностью. Ведь не что иное, как ее же надо
было преобразить и осилить. И вот Платон занят преодолением этой
действительности. В «Федре» он пока еще пытается одолеть исключи-
тельно греческую, то есть временную, вот тогда-то и так-то существую-
щую действительность. И только в «Пире» он столкнется с общечелове-
ческими трудностями при осуществлении своего спасающего моста.
Мы сказали, что в «Федре» Платон больше критикует, чем создает
свое. Критиковать было что.
Народ, точно чувствовавший и остро мысливший, мог в то же время
и даже в лице наиболее культурной части общества предаваться тем
ужасам половой жизни, которые и теперь трудно объяснить для
Афин психологически. С Востока, из Персии, греки научились этой
«пестрой Афродите», которой в наши дни отводится солидное место в
психиатрии,— этой однополой любви, которую противно называть ее
общепринятым именем, и которую мы будем называть по-гречески —
paidicos eras, или ta paidica [8]. В диалоге «Федр» как раз один юно-
ша, по имени Федр, читает Сократу речь одного видного оратора, трак-
тующего именно эту любовь, для нас даже трудно представимую.
Нужна большая сила воли и громадное воображение, чтобы понять со-
стояние человека, преданного этим ta paidica. Но поскольку разумеем,
такого Эроса нельзя не считать чудовищем, и поскольку чувствуем,
нельзя не видеть наличия платоновской философии уже в том, что она
решилась порвать связь с этим Эросом, бывшим в афинском обществе
вполне нормальным явлением.
Именно, «Федр» и ценен в том отношении. Здесь проповедь борьбы с
ta paidica. Оратор, речь которого прочел Сократу юноша Федр29, при
всем своем желании убедить и склонить «прекрасного мальчика», по-
строена так софистично и так внутренне бессвязно, что Сократ взамен
этой речи произносит другую речь30, в которой становится на точку
зрения прежней речи, но доводит ее до настоящего логического конца.
Чтобы быть стройным и логичным, Сократ ясно формулирует ее ис-
ходный пункт и дает это софистическое определение Эроса. «Страсть,
чуждая ума, ...страсть, влекущаяся к удовольствию красоты и сильно
укрепляющаяся от соединения с другими, похожими.на нее страстями,
направленными к красоте телесной... эта страсть есть любовь» 31. Такая
ясная формулировка мысли, действовавшей в предыдущей речи почти
бессознательно, приводит к таким выводам, про которые через несколько
страниц оба собеседника, и Сократ и Федр, скажут, что они «бесстыд-
ны» 32. Взамен этого Сократ произносит свою вторую речь, которая и
дает настоящее учение об Эросе.
VI
Прославляя божественное вдохновение, mania —термин, допускаю-
щий двоякий перевод, и «вдохновение» и «исступление»,— Сократ в этой
речи берется доказать, что «исступление дается богами для величайшего
счастья» 33. Чтобы понять это, надо сначала вникнуть в божественную
и человеческую природу души и уразуметь ее бессмертие. Она бессмерт-
на, ибо есть нечто самодвижимое и потому неуничтожимое34. Ее можно
уподобить силе двух коней, из которых один добр, а другой зол, и ко-
торые тянут свою колесницу в противоположные стороны. Великий
29 Phaedr. 230е-234с.
30 Ibid. 237а—241d.
31 Ibid. 238с.
32 Ibid. 243с.
33 Ibid. 245b.
34 Ibid. 245c—246a.
128
вождь небесный Зевс едет первый на своей крылатой колеснице, устрояя
везде порядок и обо всем заботясь. За ним следует воинство богов и
гениев... Все направляются на великий пир, где созерцают все истинно
сущее, усматривают истину, насыщаются и наслаждаются ею. Души
людей, следующие ввысь для созерцания этого истинно-сущего и имею-
щие силу в своих крыльях, чтобы быть в царстве истины, остаются
безопасными при всяких странствиях. Душа же, не имеющая силы сле-
довать за богами, помрачается забвением и злом, роняет крылья и па-
дает на землю...35. Встречая на земле прекрасные формы, мы лучше
всего вспоминаем о тамошнем, которое в них отражается. Но вспоминать
по-здешнему о тамошнем легко не для всякой души. «Остается немного
душ, у которых еще довольно памяти, да и те, видя какое-нибудь подо-
бие тамошнего, так поражаются им, что выходят из себя и, не имея
достаточно «разборчивого чувства, сами не понимают, что значит
страсть их». «Восхитительно было зреть красоту тогда, когда, вместе с
хором духов следуя за Зевсом, а другие за кем-либо другим из богов,
мы наслаждались дивным видением и зрелищем и посвящены были в
тайну, блаженнее которой и назвать невозможно,— когда мы праздно-
вали ее как непорочные и чуждые зла, ожидавшего нас в будущем».
Развратный не стремится туда, к красоте в самой себе, когда на ком-
нибудь здесь видит ее имя. Но только что посвященный, созерцавший
много тамошнего, при взгляде на богообразное лицо, хорошо отпечат-
левшее на себе красоту, сперва приходит в трепет и объемлется каким-
то страхом тамошнего, потом, всматриваясь, чтит его как бога и готов
приносить жертвы. Душа оперяется, и рождение крыльев вызывает му-
чительную сладость и щекотание. «Она неистовствует и, как бешеная,
не может ни спать ночью, ни оставаться на одном месте днем, но бежит
со своей жаждой туда, где думает увидеть обладателя красоты». Это и
есть Эрос 36.
«...Когда возничий, видя любящее лицо, согревшее всю душу его
теплотою чувства, возбуждается тревогами щекотания и страсти,—
один конь, послушный ему и в то время, как всегда, удерживается сты-
дом и умеряет себя, как бы не наскочить на любимца; напротив, другой
не укрощается ни удилами, ни бичом, но, прыгая, насильственно тянет
колесницу и, всячески надоедая как своему товарищу, так и возничему,
понуждает их идти к любимцу и оставить память любовных наслажде-
ний». В душе происходит борьба... Злой конь труслив и часто отступает.
Но бывают моменты, когда он — «насилует, ржет, влечет, заставляет
снова приблизиться к любимцу... сгибается, раскидывает хвост, закусы-
вает удила и рвется с крайним бесстыдством». Но возничий с силою
оттягивает узду и обагряет кровью его злоречивый язык. «Терпя это
часто, лукавый конь, наконец, оставляет свою похотливость, послушно
следует воле возничего и при виде красавца чувствует страх, так что
душа любящего теперь обращается с любимым уже стыдливо и уважи-
тельно» 37 38.
Итак, когда победа остается за «благороднейшими видами души, рас-
полагающими человека к добропорядочному поведению и философии»,
то душа достигает того блаженства, которое не дадут ей ни человече-
ский ум, ни божественный экстаз. Но если победят злые кони — тогда
нет ни любви, ни философии, а есть то, что чернь называет блаженст-
вом. Впрочем, если и в таких душах есть этот экстаз и Эрос, то и они
должны идти к блаженству и во что бы то ни стало вырастить в себе могу-
чие крылья
35 Ibid. 246с—249d.
38 Ibid. 249d—252b.
37 Ibid. 253d—255a.
38 Ibid. 255a - e.
129
VII
Таково платоновское учение об Эросе, как мы находим его в «Фед-
ре». Кратко изложенное, оно не может действовать на душу так, как это
дает греческий подлинник. Но мало и одного греческого подлинника
«Федра». Надо вообразить «Федра» на всем фоне этой волнующейся,
величественной стихии, имя которой философия Платона. Что удалось
увидеть нам, то повествуем; а расслышали мы у Платона благовестие
новой любви, но благовестие слепое и мало осознанное. Чуткая и тонкая
душа великого эллина с болью и радостью вслушивалась в новые со-
звучья, которые рождал в ней этот всемогущий и вездесущий Эрос. Но
она еще не нашла для них настоящего имени, она еще только в пред-
дверии последних человеческих тайн.
Концепция Эроса в «Федре» почти исключительно психологическая.
Ярко и сильно даны описания эмоций и ощущений, когда душа запоет
и зазвучит при виде красоты, и когда вдруг ей вспомнится ее далекая,
небесная родина. Платон еще далек от непосредственного и притом
глубинно-онтологического подхода к этой небесной родине. Он знает и
чувствует этот иной мир; но не видно, где и как вдруг небо сходит на
землю, и душа начинает тосковать и вздыхать о свышнем мире. Такое
схождение уже предполагается; и еще не описано, как же оно происхо-
дит и какова его связь с космосом. Идеи даны здесь еще в очень отвле-
ченной форме.
Но мало того. Все еще нет ни одного слова о женщине, все еще фи-
гурирует «прекрасный мальчик», и с досадой читаем, среди тех самых
слов о крыльях души и о щекотании при росте их эти странные слова.
«Взирая на красоту мальчика... душа увлекается и получает теплоту,
чувствует облегчение от скорби и радуется» 39. В этих словах наглядно
выявлена новая любовь, исповедуемая, однако, все еще в старых формах
ta paidica, хотя и облагороженных исключением телесности. Рос и ши-
рился в душе Платона истинный Эрос, но и в «Федре» он еще не осоз-
нан. Платону все еще кажется, что суть дела именно в ta paidica, в то
время как настроению Платона и всей его бессознательной глубине уже
ясно, что дело вовсе не в однополой любви. То, что сказал Платон в
«Федре» об Эросе, есть такая полнота чувства и устремления человече-
ского естества, что мы можем прямо зачеркнуть этого Досадного маль-
чика и с силой сказать: женщина. Поэтому, не прав Брунс, который,
резюмируя смысл «Федра», говорит, что «любовь между разными пола-
ми при тех данных, которые образуют теорию Платона в «Федре», иг-
норируется совершенно» 40 41. Относительно фактического и словесного
содержания теории Платона — это справедливо, как справедливо и то,
что единственное метафизическое объяснение любви — той, о которой
идет речь в «Федре»,— дано здесь в форме чисто материалистической
дедукции в духе Демокрита Однако по своему настроению Платон
пылал в «Федре» уже особым огнем, и здесь меньше всего как ta pai-
dica, так и всякого материализма.
Таким образом, положительное в «Федре» есть, во-первых, критика
ta paidica, а во-вторых, утверждение абсолютного в любви, существую-
щего в виде восприятия вечного в преходящих формах. Однако первое
есть только критика, а второе — только утверждение. Критика ta pai-
dica не вышла за пределы тех препятствий для истинного Эроса, кото-
рые были в Греции, а утверждение абсолютного в любви отличается от
того же самого в «Лизисе» тем, что дана его яркая психологическая
концепция. Выраставшие отсюда две задачи: 1) анализ действительности
39 Ibid. 251с.
‘° Ivo Bruns. Attische Liebestheorien, S. 125 f. Vortrage und Aufsatze. Mun-
chen, 1905.
41 Phaedr. 251b и сл. Ср.: Bruns, с. о. 122 f.
430
не греческой, а всей вообще,— для преображения ее по законам Эроса,
и 2) глубинно-онтологическая концепция Эроса,— занимали Платона в
«Государстве» и «Пире». И та, и другая задача в их разрешении яви-
лись для Платона целой трагедией всей его философии и жизни.
Обратимся к «Пиру».
VIII
О времени появления «Пира» историко-философская критика расхо-
дится значительно меньше, чем относительно всякого другого диалога.
Блестящая внешность и законченная внутренняя философия этого про-
изведения заставляют раньше всяких других соображений относить его
к эпохе полной философской и художественной зрелости Платона. Это
был наивысший пункт и всей вообще платоновской философии. Для на-
шей цели «Пир» важен тем, что как раз Эрос является его главной и
единственной целью разработки. Если в «Лизисе» тема Эроса только на-
мечалась, а в «Федре» разработана психологически, то в «Пире» она
трактуется на широких уже общефилософских основаниях.
В «Пире» поражает удивительная стройность и ясность построения42.
Но нас это должно интересовать только с точки зрения отношения всего
диалога к главной его части — к речи Сократа. В гостях у Агатона пи-
рующие произносят несколько речей на тему об Эросе. Первые пять ре-
чей имеют лишь пропедевтическое значение. В них верны их принципи-
альные мысли и не верно приложение последних. Шестая речь принад-
лежит Сократу, устами которого здесь говорит, конечно, самая подлин-
ная философская настроенность Платона. И, наконец, седьмая речь,
принадлежащая Алкивиаду и тождественная с шестой по своим основа-
ниям, восхваляет Эроса в его конкретной форме,— так, как он явился
в жизни и учении Сократа. Таким образом, прежде всего возникает во-
прос: что истинного в первых пяти речах, если последние две считать
за конечное выражение мысли самого Платона?
Мы будем кратки. В речи Федра43 Платон хочет выдвинуть идею
древности Эроса. Здесь он ссылается на Гесиода, Акусилая, Парменида.
Эрос был всегда. Однако в дальнейшем Федр с идеей древности связы-
вает его ценность и значение и вообще идею добродетели, что ему не
удается без очевидных уклонов в сторону чувственного и. деспотическо-
го отношения к любимому.
В речи Павсания44, которая, кстати сказать, и начинается с упрека
Федру в смешении двух Эросов, различаются Афродита Небесная и
А.фродита Земная, а вместе с этим и два Эроса. Здесь, стало быть, дана
идея противоположности истинной любви и грубо-чувственной. И как
принцип это есть и конечное мнение Платона, но как фактическая раз-
работка такого принципа, освящающая у Павсания и обычное греческое
ta paidica,— это впоследствии отвергается Платоном, причем остается
совсем неясным из речи Павсания и самое понятие «Эроса богини не-
бесной».
В речи Эриксимаха45 понятие Эроса трактуется на основаниях
натурфилософских. «...Эрос не в одних человеческих душах направляет-
ся к прекрасным; он стремится ко многому и в прочих вещах, как то:
в телах всех животных, в земных растениях, просто сказать — во всех
существах...» 46. Здесь дана идея космичности Эроса. И опять в смысле
проведения такого принципа речь Эриксимаха очень слаба: нет конкрет-
42 Хорошо показана она у Карпова. Соч. Платона^ IV, 121 и сл.
43 Conv. 178b- 180b.
41 Ibid. 180c—185c.
45 Ibid. 186a—188e.
43 Ibid. 186a.
131
ных характеристик таких разнородных Эросов, как Эрос человеческий и
растительный.
В речи Аристофана47 дана чрезвычайно важная идея андрогинизма.
По Аристофану, раньше были андрогины — существа, совмещавшие в
себе особенности того и другого пола. Они были очень сильны и имели
большие замыслы. Чтобы они не замышляли зла против богов. Зевс
разрезал их на половинки. И с тех пор эти половинки ждут одна дру-
гую, стремясь слиться. И это-то стремление и есть Эрос. Мы когда-то
были цельными существами. Теперь мы разделены на части, и нас одо-
левает страсть к утерянной цельности. Такая важная идея андрогинизма
не выдерживается в своей чистоте до конца. Остается не только полный про-
стор для ta paidica, но последние даже необходимо предполагаются48.
Наконец, в речи Агатона49 аналогически содержатся основные при-
знаки Эроса. Это Эрос красоты, молодости, нежности, благообразия; это
Эрос добродетели-, он не обижает и не получает обиды, он умен и рас-
судителен; он добрый поэт. «Он удаляет нас от отчуждения и сближает
друг с другом, устанавливает все подобные нашему собрания и бывает
вождем на праздниках, в хорах, при жертвоприношениях; он распрост-
раняет кротость и изгоняет дикость, с любовью одаряет благоволением и
не любит выражать неблаговоление; он милостив к добрым, доступен
мудрым, любезен богам, вожделен неимеющим его, верен получившим;
он — отец роскоши, неги, удовольствий, прелестей, приманок, пожеланий;
он попечитель добрых и пренебрегатель злых; он — в труде, в страхе,
в желании, в слове — правитель, товарищ, защитник и добрый сберега-
тель; он украшение всех богов и человеков, прекраснейший и добрейший
вождь, которому должен следовать всякий, кто хорошо восхваляет его и
усвояет себе ту прекрасную песнь, которую он поет, услаждая души
всех богов и человеков»50. Справедливо рассуждает по поводу этих
прекрасных слов Карпов'. «„.Найденные аналитически частные свойства
Эроса скучены произвольно, не ручаются за полноту его природы и да-
леко не возводят мысли к идее его существа, долженствующей служить
поверкою того, что наблюдение над ним сделано непогрешительно и что
природа его исчерпана совершенно. Возвесть созерцание Эроса к идее
и из идеи развить все, что должен он заключать в своем существе, т. е.
изложить учение о любви синтетически— оставалось Сократу» 5‘.
Итак, Сократу оставалось синтетически изложить и примирить: идею
древности, идею противоположности грубой чувственности, идею космич-
ности, идею андрогинизма и отдельные черты красоты и добродетели Эро-
са. Это он и пытается сделать в своей знаменитой речи из «Пира».
IX
Если Эрос только стремится к красоте, то, значит, он еще не имеет
ее. Он нуждается в ней 52. Однако нельзя думать, что если Эрос не добр
и не прекрасен, то он обязательно зол и безобразен53. Нет, он —
«среднее между смертным и бессмертным». Он — сила, ведущая челове-
ка к богам, а богов к человекам. Без него невозможны были бы ни
просвещение, ни искусство, ни мистерии, ни гадания 54. Он сын божест-
венного Обилия (Пор) от человеческой Бедности (Пении). И он вечно
разделяет судьбу то своего отца, то матери.
«Во-первых, он всегда беден и далеко не всегда нежен и не прекра-
« Ibid. 189с—193а.
* Ibid. 191d—192а.
49 Ibid. 194е—197е.
« Ibid. 1974 - е.
и Соч. Платона, IV, 133 стр.
“ Ibid. 201b.
53 Ibid. 202b.
“ Ibid. 202e.
сен, каким почитают его многие,— напротив, сух, неопрятен, необут,
бездомен, всегда валяется на земле без постели, ложится на открытом
воздухе, перед дверьми, на дорогах, и, имея природу матери, всегда
терпит нужду. Но по своему отцу он коварен в отношении к прекрас-
ным и добрым, мужествен, дерзок и стремителен, искусный стрелок,
всегда строит какое-нибудь лукавство, любит благоразумие, изобретате-
лен, во всю жизнь философствует, страшный чародей, отравитель и со-
фист. Он обыкновенно ни смертен, ни бессмертен, но в один и тот же
день то цветет и живет, когда у него изобилие, то умирает,—и вдруг,
по природе своего отца, опять оживает» ”. «Всякое желание добра и
счастья для каждого есть величайший и лукавый Эрос» ”. И потому
вот оно название Эроса по его деятельности: это есть рождение в кра-
соте как по телу, так и по душе» ”.
Рождать — дело божественное. Как только наша природа достигает
известного возраста, она хочет рождать и телом и душою. В смертном
существе это залог бессмертия. И потому Эрос есть Эрос не прекрасно-
го, но Эрос рождения и родильного плода в прекрасном. «Рождение,
проявляясь в смертном, бывает вечно и бессмертно; бессмертие же...
необходимо желать вместе с добром, если только Эрос есть желание себе
добра, а отсюда необходимо следует, что Эрос надобно почитать также
Эросом бессмертия» ”.
Родить стремится каждый, любящий прекрасное. Он хочет слиться
с прекрасным, слиться настолько, чтобы породить новое существо,
и чтобы сделать свою любовь тверже той, которая бывает при рожде-
нии обыкновенных детей. И вот рождают души, бременеющие красотой,
прекрасные создания в области художественной, общественной и поли-
тической жизни ”. Платон устанавливает несколько видов этого Эроса.
«Идущий к этому предмету правильно должен с юности начать свое
шествие к прекрасным телам, и притом, если руководитель руководству-
ет верно, сперва любить одно тело и здесь рождать прекрасные речи;
потом сообразить, что прекрасное в каком-нибудь одном теле сродно с
прекрасным в другом, и как скоро надобно преследовать прекрасное ви-
довое, то было бы великое безумие не почитать его одним и тем же во
всех телах. Думая же так, он должен сделаться любителем всех прекрас-
ных тел, а эту сильную любовь к одному, презрев и уничижив, осла-
бить». Это первая форма: Эрос прекрасных тел. «После сего следует
ему прекрасное в душах ценить выше, чем прекрасное в теле, так что
если бы кто, по душе благонравный, лицо имел и мало цветущее,—
этого довольно должно быть ему, чтобы любить его, заботиться о нем и
стараться рождать в нем такие речи, которые делают юношей лучшими.
Таким образом, он опять принужден будет созерцать прекрасное в заня-
тиях и законах, и видеть его, как сродное себе, а красоту телесную
уничижить». Это вторая форма Эроса: Эрос прекрасных душ и их по-
рождений. От тел и душ любовь обращается ко всему миру, во всей его
целости. Здесь она, рождая прекрасные и величественные речи, созерца-
ет все обширное море красоты. Это третья форма. Наконец, telos ton
erdticon, высшая стадия Эроса,— это то первично-прекрасное, которое
ни рождается, ни погибает, ни увеличивается, ни оскудевает. «Если бы
это прекрасное ты увидел, то и не подумал бы сравнивать его ни с зо-
лотом, ни с нарядом, ни с прекрасными мальчиками и юношами, что
видя, теперь поражаешься и готов сам, подобно многим другим, которые
видят своих любезных и всегда обращаются с ними, если возможно, не
есть и не пить, а только смотреть и быть вместе с предметом любимым.
55	Ibid. 203с - е.
56	Ibid. 205d.
57	Ibid. 206b.
58	Ibid. 206e—207a.
59	Ibid. 209c - e.
133
Это красота в себе, не имеющая никаких здешних определений. Узрев-
ший этот запредельный, тамошний мир, живет истинной жизнью и он
любезен богу больше, чем всякий другой смертный» ”,
Таков Эрос.
X
Если бы мы задали теперь себе вопрос о том, что такое Эрос по этой
последней речи Сократа, и каково отношение его к Эросам предшествую-
щих речей, то такой вопрос оказался бы совсем нелегким. Ясно, что наибо-
лее глубинный центр сократовского Эроса — это рождение в красоте. Что
принимает в себя эта формула из предыдущих и что она в них примиряет?
Прежде всего и яснее всего сюда входит идея древности или, лучше
сказать, идея общераспространенности, общезначимости. Все и всюду,
всегда и непреложно имеют этого Эроса. В «Федре» еще силен был от-
тенок трактования Эроса как своего рода болезни. В «Пире» Эрос наи-
более естественное проявление человеческой природы, раз она достигла
известного возраста ”. В формулу «рождения в красоте» идея древности,
таким образом, входит всецело.
Иначе надо оценить идею духовности. Как уже видно из приведен-
ного изложения Платона, последний отнюдь >не отрицает чувственной
любви. Только не читавшие Платона могут постоянно говорить о «плато-
нической» любви, понимая под этим отношения, лишенные всякого фи-
зиологического смысла. Наоборот, Платон не только не отрицает чувст-
венной любви, но признает ее безусловно необходимой. Dei gar — читаем
у Платона,— ton orthos ionta epi toyto to pragma archesthai men neon
onta epi ta cala somata, и т. д., т. е. для правильного развития
Эроса необходимо с юности начать шествие к прекрасным телам*1. Весь
пафос платонизма не в простой духовности любви,— такую он, если и
утверждал когда-нибудь, то только в глубокой старости, а именно в
своих «Законах», где, как будет ниже сказано, уже нет ничего платони-
ческого ”,— не в простой духовности, то в некоей духовной телесности,
которую он, несомненно чувствуя и предвидя, не формулировал, однако,
ясным образом для себя и для нас. Считая чувственность необходимой
опорой своего Эроса, тем, без чего невозможны никакие другие стадии
Эроса, Платон, однако, как-то устраняет ее на этих стадиях, почерпая
все же психологическое описание из тех же чисто чувственных анало-
гий. В конце концов, Платон употребляет даже выражение: henos de to
sphodra toyto chalasai cataphronesanta cai smicron egesamenon... t. e.
надо любовь к одному телу презреть и уничтожить (во второй форме
Эроса) 6‘, а высшая красота, достигаемая в четвертой формуле Эроса,
считается me anapleon sarcon — незаполненной никакой плотью ”.
Следовательно, вопрос осложняется.
Не лишено оснований соображение С. Boetticher’a относительно того,
что четыре ступени Эроса у Платона нельзя понимать в смысле четырех
стадий. Это по существу один и тот же Эрос; он только имеет разную
оболочку с формальной стороны ”. Однако аргументация С. Boetticher’a
сомнительна: Платон, несомненно, говорит о различных стадиях. И при-
водимый тут текст60 * * 63 64 65 66 67 несомненно свидетельствует о том, что Платон
60 О формах Эроса, 210а—212а.
81 206с: cyoysi gar... pantes anthropoi... capeidan en Uni elikia genontai, tictein, ept-
thymei hemon he physis [9].
82 Ibid. 210a. О том же to orthos epi ta erotica ienai [10] - 211c.
63 Leges VIII, 837a - d.
64 Ibid. 210c.
65 Ibid. 211c.
66 C. Boetticher. Eros und Erkenntnis bei Plato. Progr. Berlin, 1894. S. 10.
67 211c: toyto gar de esti, to orthos epi ta erotica ienai he hyp'alloy agesthai, ar-
chomenon apo tonde ton colon eceinoy heneca toy caloy aei epanienai hosper epana-
bathmois chromenon, apo enos epi dyo cai apo dyein epi panta ta cala somata
[11]... etc.
134
говорил именно об epanabathmoi, о стадиях Эроса. Но, если нельзя до-
казать, что Платон не говорил о различных стадиях Эроса, то не лише-
но оснований, как сказано, предположение, что Платон бессознательно
чувствовал эти «стадии» как элементы одного и того же Эроса. На это
указывает его основное понимание Эроса как рождения в красоте.
В самом деле, Эрос всегда и везде один и тот же. Он всегда есть
рождение в красоте и рождение для бессмертия. Платон не говорит о
многих Эросах. Он у него всегда один — для красоты и для бессмертия.
К тому же Платон не воспользовался другими греческими словами для
выражения понятия любви; он взял именно слово Эрос, которое чаще
всего обозначало именно физиологические, чувственные элементы люб-
ви. И если взято именно такое название, то ясно, что Платон хотел
говорить прежде всего о телесности и вообще сохранить эту телесность
в своем понятии любви. Да и вдумавшись в яркую психологию Эроса в
«Федре», никак нельзя отвлечься от его телесности. Такой Эрос может
быть только при сильном физиологическом возбуждении. И в таком
Эросе и надо искать центра. Он всегда у Платона.
Но сказать, что это просто телесность, было бы издевательством над
Платоном. О какой телесности он говорит? Неужели о той животной,
ординарной, слепой и неудержимой? Нет, не о ней. Платон чувствует
какую-то особую телесность, какую-то духовную, преображенную телес-
ность. Его Эрос есть любовь до тех границ, когда две души уже пере-
стают существовать в отдельности, а «обобщаются в детях прекрасней-
ших и бессмертнейших» 66. Было бы грубой ошибкой сказать, что Пла-
тон проповедует одну лишь голую духовную любовь, но было бы еще
грубее утверждать, что Платон проповедует одну лишь чувственную
любовь. Он берет последнюю во всей ее экстатичности и самозабвении,
во всей ее взрывности и мучительности,— он берет ее. Но он хочет пре-
образить ее. Он хочет сделать ее такой, чтобы в конце были дети не те,
смертные и больные, но бессмертные и прекрасные. Если бы Платон
трактовал просто духовную любовь, то земная, чувственная любовь
оказалась бы заключенной в скобки; перед ней нужно было бы просто
закрывать глаза и оставлять такой, как она есть. Платой смело смотрит
ей в глаза, называет обычным именем и преображает ее, одухотворяет.
Платон хочет такого преображения мира, в котором плоть была бы чис-
той и плотью именно духа, а не злым началом.
Так вот это истинное откровение платоновского духа и осталось для
него самого неосознанным, а для нас мучительным и неясным намеком
на иную, блаженную и преображенную, стадию мировой жизни. И мы
видим, как колеблется мысль Платона. То он говорит о необходимости
начинать с «прекрасного тела», то говорит об «уничижении» плоти.
Да, надо начинать с прекрасного тела, ибо не что иное, как это тело,
эту злую и косную материю надо преобразить, сделавши ее бессмертной;
но надо и уничижать плоть, ибо не оживет, аще не умрет. Совместить
и понять это можно только при предположении скрытой идеи духовной
и воскресшей от смерти телесности. Платон еще не знал, что это путь
не человеческий, а богочеловеческий, и у него не хватило зрения, чтобы
увидеть и назвать предмет до конца... Еще не наступило время просто-
ты галилейских рыбаков, и еще не знал мир о Слове Божием. Воскресе-
ния мертвых чаял он только бессознательно.
Недоговоренными и не до конца осознанными являются и две другие
основные идеи «платонического» Эроса: идея космичности и андроги-
низма. Что Эрос всеобщ, и что им одержима вся природа,— Платон,
как ясно из речи Эриксимаха и из самого Сократа68 69, признает это за
необходимую истину. Но почуявши то, что Эрос для человеческого есте-
68 Ibid. 209с.
89 Ibid. 207а - Ь.
135
ства является началом единения его с небом и, следовательно, преобра-
жения, он не пошел дальше и не высказал того, что и вся природа,
злая и разъединенная, тоже часть своего Эроса, тоже ждет воссоедине-
ния в утраченном единстве. Между тем космический характер Эроса
ясен, раз он хочет рождения в красоте и бессмертия. Равным образом
недоговорена и идея андрогинизма. Платон знает такое воссоединение в
любви, когда одна половина находит свою другую, и когда из соединения
их получается уже новая и единая индивидуальность, прекрасная и бес-
смертная. Обе души перестают существовать отдельно. Они находят одна
другую и преображаются: из них возникает новое существо... Да, Пла-
тон знает это преображение и чает его. Но он не может найти ему наз-
вания. Он еще не осознал его до конца. И на высшей стадии своего
Эроса он — вопреки твердо установленной, волюнтаристической и преоб-
ражения чающей формуле «рождения в красоте»,— опять возвращается
к бездейственному созерцанию вечных идей, неподвижно-интеллектуаль-
ному и язычески-греческому. Христианство первое внесло в философию
этический и метафизический волюнтаризм, и в этом его бытийственное
отличие от эллинской философии. Платон прозрел эту истину, но, как
язычник он не узнал ее до конца, и на самых высших ступенях своего
Эроса, когда именно и должно происходить творческое взаимопроникно-
вение душ ради божественного всеединства, он проповедует вдруг пас-
сивное и отъединенное созерцание... Так сильно он был опутан интел-
лектуализмом и созерцательностью родного народа. Действенная
genesis [12] уступает содержательной theoria [13] 70 71.
XI
Свет, осенивший душу Платона в «Федре» и «Пире», был настолько
же ярким, насколько и мгновенным. Локализируя эти оба произведения
на общем фоне платоновской философии, мы получаем впечатление
фейерверка. Так вдруг сразу все осветилось... На протяжении всего не-
скольких страниц захвачена была такая глубина философии, что все са-
мые отдаленные ее уголки, сознательно или бессознательно, были приня-
ты во внимание и пережиты. Кроме указанного, хотя и бессознательного,
синтеза основных идей Эроса, требует нашего признания еще и синтез
гносеологии с Эросом. Опять-таки бессознательно, но Платон и здесь су-
мел согласовать с Эросом свою теорию познания, так что последняя по-
лучает в «Пире» уже особый и новый смысл. Достаточно привести сле-
дующие деления ”.
1)	Объекты познания (eph’o estin he dynamis).
а)	Низшие (oraton genos): eicones, somata [14];
b)	Высшие (noeton genos): mathematica, ideai [15].
2)	Способы познания (ho apergadzetai ё dynamis).
а)	Низшие (docsa): eicasia, pistis [16];
b)	Высшие (noesis): dianeia, episteme [17].
3)	Объекты Эроса (hoy estin ho Eros ayto einai. Symp. 206a) .
а)	Низшие: cala somata, cale psyche [18];
b)	Высшие: to poly calon, to eides toy caloy [19].
4)	Форма Эроса (ё pracsis toy Erdtos. Symp. 206b).
а)	Низшие (erotica, ha ton teleon kai epopticon eneca estin. Symp.
210a): tictein en somasi [20]. Symp. 208e. tictein athanaton kleos kai
тпёшёп. Symp. 209d.
” О различных смыслах понятий «рождение» и «бессмертие» на различных ста-
диях Эроса см. у М. Koch. Die Rede des Sokrates im Platons Symposion. d. Problem dec
Erotik. Progr. Berlin, 1886, S. 15.
71 На основании сличения «Пира» с «Государством» (VI, 509b и сл. VII, 5331
и сл.). Boetticher. Cit. op., S. 13 и сл.
136
Ь)	Высшие (ta telea cai epoptica ton eroticon): tictein dianoemata en
philosophia aphthono. Symp. 210e. tictein oyc eidola aretes, all’ alethe
[21]. Symp. 212a.
Этот ослепительный синтез имел один недостаток: он не был осознан.
Платон не замечал, что в «Пире» он занят общечеловеческими трудно-
стями, лежащими на дороге к истинному Эросу. И он не преодолел их.
«Он не связал их вместе», пишет Вл. Соловьев (т. е. свои принципы
андрогинизма, духовной телесности и богочеловечности), «и не положил
в реальное начало высшего жизненного пути, а потому и конец этого
пути — воскрешение мертвой природы для вечной жизни — остался для
него сокрытым, хотя логически вытекал из его собственных мыслей. Он
подошел в понятии к творческому делу Эроса, понял его как жизненную
задачу,— «рождение в красоте»,— но не определил окончательного содер-
жания этой задачи, не говоря уже об ее исполнении» 72 73 74. «Для древней
Греции Божество должно было оставаться только идеей; соответственно
с этим и царство Божие здесь быть только философским умозрительным
царством. Платон сказал миру вещее слово. Но это слово не могло перей-
ти в дело, стать плотью и вочеловечиться, по той простой причине, что
оно не было Богом. Божество-идея не могло сойти на землю, ни поднять
ее до себя. Оно должно было оставаться вне области генезиса, т. е., ина-
че говоря, не могло родиться в мир» ”.
В этом главная трагедия Платона. Не понявши своего Эроса как жи-
вую, бытийственную, богочеловеческую связь, и понявши его лишь очень
отвлеченно, он не дал ни Эроса, ни того, что Эрос рождает. В «Государ-
стве» он постулирует общность жен и детей, изгоняет поэтов и делает
все, но только не для Эроса в его высшем смысле. А в «Законах», где
явно заметен упадок веры в добро, где признается другая, злая душа
мира, мы можем констатировать только полное отчаяние философа в сво-
их силах и разочарование во всей своей жизненной задаче. Сюда же
надо присоединить и горечь после трех неудачных поездок к сицилийским
тиранам, предпринятых с целью проведения начал «идеального» госу-
дарства.
Так трагично закончилась судьба престарелого философа, переживше-
го и обаяние своего праведника-учителя, и его ужасную смерть, и отре-
шенный пессимизм с проповедью отречения от мира, и новый прилив
надежд, эпоху Эроса и идеального государства, и, наконец, опять вернув-
шиеся, уже окончательные и страшные разочарования и в смысле жиз-
ни, и в смысле своей философии...
Вот что такое Эрос Платона и вот какое место его в мироощущении
философа.
В каком же отношении находится Эрос Платона к тем двум грече-
ским Эросам, о которых мы говорили вначале?
Лирический Эрос подарил Платону два богатства. Первое из них за-
ключается, с одной стороны, в абсолютном предании цельной личности
эротическому восторгу, в абсолютном самоотдании, в абсолютном само-
пожертвовании. С другой стороны, тот же лирический Эрос ознаменован
у Платона через восприятие чужой индивидуальности, которая назнача-
ется для интимного взаимодействия душ. «Тут забываются», пишет Пла-
тон, «и матери, и братья, и друзья; тут нет нужды, что через нерадение
гибнет имущество...» ’4. Но вместе со всем этим Платон воспринял и об-
щий дионисизм этого Эроса,— что есть второе богатство,— т. е., во-пер-
вых, общую лирическую настроенность души, а, во-вторых, растворен-
ность в эротическом восторге чисто философских постижений. Зуд, щеко-
тание, как говорит Платон, и в то же время познание истинно-сущего.
72 Собр. соч. IX т., 235 стр.
73 Кн. Е. Трубецкой. Социальная утопия Платона. М., 1908, стр. 105.
74 Phaedr. 252а.
137
Менее сознательна в Платоне струя космического Эроса. Последним
мыслится Платоном слишком отвлеченно. Но как всеобщая и животворя-
щая сила, как сила, преображающая мир,— она все-таки известна,—
так или иначе — и ему.
Таким образом, можно сказать, что оба эллинских Эроса были вос-
приняты Платоном в своих наиболее существенных частях: лирический
Эрос как творческая диффузия душ, космический — как миропреобра-
жение. И чем соединил Платон обе эти концепции? Все тем же, святым
и проклятым, воззрением на Эроса как на рождение в красоте. Платон
чувствовал все зло и разъединенность человеческого естества и своим
Эросом хотел победить преграды между отдельными душами и преобра-
зить косную и злую телесность. Этим он дал синтез лирического и кос-
мического Эросов. Но мы уже видели, что Платон хотел не этого лириче-
ского Эроса, которого можно назвать отвлеченно-теургическим. Он жаж-
дал Эроса конкретно-теургического, т. е. богочеловеческого.
Мир жаждет искупления. Человеку не по силам побороть злую ма-
терию с ее разоренным на куски пространством и временем. Это искуп-
ление по силам только Богу, который в извечной любви своей сойдет с
небес и, вочеловечившись, преобразит смертное естество человеческое.
Это есть истинный Эрос, единящий сначала две души, а потом все че-
ловечество для вселенского всеединства. Мы сказали, что у Платона
святой Эрос: Платон чуял это всеединство, ибо у него Эрос — Эрос еди-
нящий богов и людей и Эрос рождения в красоте для бессмертия. Но мы
сказали, что у Платона проклятый Эрсс: философ захотел создать его
своими руками, а не благодатью Просвещения, и захотел осуществить его
в государстве, в людях.
Эту дерзость мы себе не позволим. Мы знаем, что царство Божие,
при настоящей мировой действительности, только внутри нас. Мы только
вслушиваемся в затаенную мглу мироздания, взыскующего красоты,
и ждем того конца времен, когда все и всё едино будет, когда
«Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них».
До тех пор Эрос есть только наше теургическое томление. При виде
красоты, иногда при одном мимолетном ее взоре, мы томимся и ждем
будущего века. Наш Эрос, Эрос истинно и жизненно человеческий, есть
Эрос подвига и — одиночества, ибо трудна работа Господня, и не суж-
дено ничтожной пыли дышать божественным огнем. В одиночестве
приять Эроса и под его сенью понять и выстрадать всю гнусность бы-
тия,— в этом последнее религиозное оправдание Эроса.
ПРИМЕЧАНИЯ
Ниже даются переводы древнегреческих текстов, цитируемых в статье
А. Ф. Лосева только на языке оригинала. Тексты из сочинений Платона и Диоге-
на Лаэртского приведены по следующим русским изданиям: Платон. Сочинения
в 3-х томах. М., 1968—1972; Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изрече-
ниях знаменитых философов. Перевод М. Л. Гаспарова. М., 1979.
1.	Воспоминание, припоминание.
2.	Желание, влечение, страсть.
3.	Томление, тоска, любовная страсть.
4.	Отец страстей и желаний.
5.	Первоначально, сам по себе мудрый Эрот.
6.	Древний, первозданный.
7.	«Что же касается дифирамбических опытов Платона, то относительно диа-
лога Федр ясно, по его полностью дифирамбическому характеру, что он был пер-
вым диалогом, написанным Платоном, как говорят»,
138,
8.	Влечение, страсть к мальчикам, педерастия.
9.	Дело в том, что... все люди, когда они достигают определенного возраста...
их природа требует разрешения от бремени.
10.	Вот каким путем нужно идти к любви.
И. Вот каким путем следует идти к любви — самому или под чьим-либо ру-
ководством: начав с отдельных проявлений прекрасного, надо все время, словно бы
по ступенькам, подниматься ради самого прекрасного вверх - от одного пре-
красного тела к двум, от двух - ко всем.
12.	Рождение, порождение, творение.
13.	Умосозерцание, созерцание.
14.	(Зримые виды): изображения, тела.
15.	(Умопостигаемые виды): математика, идеи (образы).
16.	(Мнения): предположение, вера.
17.	(Мышление): (достоверное) знание.
18.	Красивые тела, красивая душа.
19.	Прекрасное, идея прекрасного.
20.	Итак, эротика есть высшая ступень созерцания; рождать в теле; (чтобы
на вечные времена) стяжать себе бессмертную славу.
21.	(Высшее созерцание эротического): обильно рождать мысли к мудрости;
рождать не призраки добродетели, а добродетель истинную,
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
Предисловие к публикации
М. Финокьяро — известный американский специалист по философии и истории
науки, автор двух монографий: «История науки как объяснение»1 и «Галилей и
искусство рассуждения»2, а также большого количества статей по этой пробле-
матике.
Вторая книга Финокьяро отличается от первой прежде всего углублением его
интереса к исторической проблематике и к обстоятельному изучению конкретных
событий в истории науки. В условиях второй половины XX в., после кризиса по-
зитивистской методологии науки и ее истории, когда очевидным стал крен в сто-
рону историзации философии и логики науки, книга Финокьяро о Галилее инте-
ресна именно тем, что в ней автор стремится органически соединить историческое
исследование с разработкой целого ряда логических понятий, без которых трудно
обойтись при философском анализе науки.
Лейтмотивом большинства рассуждений Финокьяро служит стремление избе-
жать жесткой привязанности к каким-нибудь универсальным правилам, скорее он
считает необходимым уметь балансировать, пользуясь здравым смыслом, между
такими противоположностями, как размышление и наблюдение, количественный
анализ и качественные соображения, причинное объяснение и феноменологиче-
ское описание, антиавторитаризм и традиционализм, обоснование практикой и
философское размышление. Здравый смысл, суждение включаются в концепцию
Финокьяро, в цепочку его собственных рассуждений главным образом через интер-
претацию им Галилея как феномена многогранного, многоаспектного: научного, мето-
дологического, философского, логического, риторического, теологического, религиоз-
ного, литературного. Определенное сочетание всех этих аспектов делает явление Га-
лилея конкретным, единственным в своем роде, а тем самым затрудняет применение
к нему общих логических правил и выработку такого рода правил на базе большого
количества фактов, формирующих этот исторически уникальный эпизод.
Уже после публикации книги о Галилее Финокьяро продолжал работу по изу-
чению научного наследия Галилея в двух основных направлениях: работая в ар-
хивах и тщательно изучая всю посвященную Галилею литературу, особенно в той
ее части, которая касается суда над Галилеем, а с другой стороны, продолжая ана-
лизировать особенности логики и происходящие с ней трансформации при ее при-
менении к конкретно-историческим событиям. Примером исследований в первом
1 См.: Finocchiaro М. A History of Science as Explanation. Detroit, 1973.
2 Cm.: Finocchiaro M.A. Galileo and the Art of Reasoning. Dordrecht, 1980.
140
направлении могут служить такие его статьи, как «Методологическое осмыслеше
суда над Галилеем» 3 и «К философской реинтерпретации дела Галилея» *, а так-
же доклад Финокьяро на VIII Международном конгрессе по логике, методологии
и философии науки в Москве (1987) «Наука и религия: к взаимодействию разных
точек зрения» 5. Публикуемая ниже статья свидетельствует о неослабевающем ин-
тересе ее автора к разработке логических понятий на базе историко-научных ис-
следований.
Общая направленность размышлений Финокьяро соответствует господствующей
сейчас в методологии историко-научных реконструкций тенденции анализировать
конкретные события в истории науки как особенные и невоспроизводимые, при
этом соответствующим образом неизбежно меняется точка зрения и на смысл и
значение логических правил и понятий. Уже сама по себе постановка этих вопро-
сов, в целом ряде случаев оригинальная и своеобразная, в контексте реконструк-
ции отдельных исторических эпизодов представляет несомненный интерес, и мы
надеемся, что читатель сам в этом убедится.
Позиция Финокьяро, при всей ее специфике и своеобразии, выражает доста-
точно широко распространенные точки зрения на судьбы логики и рационально-
сти в их традиционном понимании методологами и историками науки. И главное
в том, что статья наводит на размышления по поводу «болевых» точек современ-
ных философских, методологических исследований науки, и в этом большая заслу-
га ее автора.
Л. А МАРКОВА
* См.: Finocchiaro М. A. The Methodological Background to Galileo’s Trial.
«Studies in Philosophy and the History of Philosophy», 1986, v. 15, p. 241—272.
4 Cm.: Finocchiaro M. A. Toward a Philosophical Reinterpretation of the Galileo
Affair. «Annali di storia della scienza», 1986. Anno 1. Fasc 1, p. 189—202.
5 Cm.: Finocchiaro M. A Science and Religion: toward an Interactionist View.
«Abstracts 8th International Congress of LMPS», 1987, v. 4. Part 1, p. 192-195.
Эмпиризм, суждение и аргумент:
к вопросу о неформальной логике науки
М. А. ФИНОКЬЯРО
Понятию аргумента всегда придавалось первостепенное значение в философии
науки. Так было даже в пору расцвета логического эмпиризма, логический компо-
нент которого, по сути, свидетельствовал о большом внимании, уделявшемся кон-
кретному понятию аргумента, будь то формальное, математическое, дедуктивное,
доказательное или логистическое понятие. Впоследствии логический эмпиризм
уступил господствующее положение другим подходам, но было бы неверно думать,
что тем самым аргумент утратил свое значение, подобно тому, как ошибочно пред-
положение, что эмпирический компонент логического эмпиризма действительно под-
разумевал эмпиризм в такой мере, которая была бы неприемлема для сторонни-
ков других подходов. Напротив, понятие аргумента стало еще более значимым, по-
скольку нелогистическая концепция аргумента оказалась весьма полезной при
анализе тех характерных черт науки, особую важность которых показали недав-
ние историко-эмпирические исследования, например, явлений изменения в науке
или научных разногласий *. Так, правильная оценка роли аргумента в науке тре- 1
1 См.: Pera М. Apologia del Metodo. Laterza, Bari, 1982.
141
бует правильной оценки нелогистической, обосновывающей концепции аргумента,
так же как осознание того, что закат логического позитивизма не означает отре-
чения от любой роли эмпирических соображений в пауке, еще не означает, что
эмпиризм надо принимать как нечто само собой разумеющееся.
В дальнейшем я хотел бы проанализировать, как базирующаяся на обоснова-
нии концепция аргумента сочетается с правильным пониманием эмпирического
идеала и в чем заключается их связь. Будет показано, что ключевым звеном здесь
является понятие, которое может быть названо суждением.
1.	Эмпиризм и априоризм
Наиболее известным случаем эмпиризма в истории науки, пожалуй, является
невозможность для Галилея принять коперниканскую космологию до того, как в
результате наблюдений с помощью телескопа были получены необходимые дока-
зательства. Признание самого Галилея в этом весьма красноречиво, хотя, как ни
странно, оно часто вырывается из контекста и неправильно толкуется как свиде-
тельство априоризма. Чтобы должным образом оценить методологию этой ситуации,
необходим небольшой экскурс в историю.
В 1543 г. Коперник опубликовал свою книгу «О вращениях небесных сфер»,
где объяснил видимое движение планет на основе гипотезы о годичном движении
Земли вокруг Солнца. Это предположение высказывалось не впервые, его можно
найти у греков Аристарха и Пифагора, но впервые гелиоцентрическая теория была
разработана так подробно. Основной заслугой Коперника было оригинальное объ-
яснение старых данных наблюдения с помощью старой, ранее отвергнутой идеи.
Идея движения Земли была рассмотрена и отвергнута в эпоху античности и сред-
невековья под тяжестью многих возражений философского, религиозного и научного
характера. Среди последних были теоретические аргументы, основанные на извест-
ных законах физики: например, говорилось, что, если бы Земля вращалась вокруг
своей оси, она распалась бы на части и также, что на вращающуюся Землю тела
не могли бы падать вертикально. Были также возражения в большей степени эм-
пирические: наиболее сильным доводом было то, что если бы Земля совершала
годичное движение вокруг Солнца, то расстояние до двух ближайших планет —
Венеры и Марса - периодически изменялось бы, причем максимальное расстояние
в 6-8 раз превышало бы минимальное, а это, в свою очередь, привело бы к ко-
лебаниям в кажущейся яркости и размерах порядка квадрата .этих чисел. Однако
наблюдения не обнаруживают никаких колебаний в размерах и значительно мень-
шие колебания в яркости. Для ответа на эти возражения нужны были новые за-
коны движения и качественно новые астрономические факты. Работа Галилея, по-
священная основаниям науки механики, способствовала первому; его открытия,
сделанные с помощью телескопа, помогли второму. Именно поэтому Галилей лишь
в «Письмах о солнечных пятнах» в 1613 г. заявил о своей приверженности ко-
перниканской системе, лишь после того, как к 1609 г., по существу, завершил
свою работу по механике и начал пользоваться телескопом. Этот прибор позволил
наблюдать такие явления, как лунные горы и спутники Юпитера, а также перио-
дические колебания в появлении Венеры и Марса, вытекающие из гипотезы о
движении Земли. В 1632 г. в «Диалоге» Галилей признает, что без эмпирических
данных, полученных с помощью телескопа, он не смог бы согласиться с этой ги-
потезой 2.
Однако я не ставлю перед собой задачу показать, что Галилей был эмпири-
ком, но только что он действовал и говорил как таковой в данном конкретном
случае. Сейчас же я хочу предложить еще один классический пример, но уже
априоризма. Этот случай касается закона падающих тел. Вопрос о том, зависит ли
скорость падения от веса и в какой мере. Последователи Аристотеля отвечают,
что более тяжелые тела падают быстрее, а некоторые уточняют, что изменение
прямо пропорционально весу. Галилей, напротив, считал, что при идеальных ус-
2 См.: Galileo Galilei. Dialogue Concerning the Two Chief World Systems. Ber-
keley, 1967, p. 327-328; Finocchiaro M. A. Galileo and the Art of Reasoning. Dord-
recht, 1980, p. 128-129.
142
ловиях, «г. е. без учета сопротивления воздуха, все тела падают с одинаковой
скоростью независимо от веса. Интересно, что Галилей утверждал: для опроверже-
ния аристотелевского закона в данном конкретном случае даже не нужно прово-
дить эксперимент. Однозначный эксперимент в заданных идеальных условиях был
проведен в 1969 г. первыми космонавтами, высадившимися на Луну, но даже от-
кровенным эмпирикам не нужно было ждать так долго. Аргумент Галилея - это,
по сути, жемчужина аргументации «reductio ad absurdum» (сведенная к абсурду).
Он берет тела из одного и того же материала. Отсюда очевидно, что, чем больше
тело, тем оно тяжелее. Аргумент Галилея можно реконструировать следующим об-
разом: если более тяжелые тела падают быстрее, то из двух тел большее будет
падать быстрее, чем меньшее, но если одно тело должно падать быстрее, чем дру-
гое, и если их связать вместе, то составное тело будет двигаться медленнее, чем
более быстрое, и быстрее, чем более медленное, так как движение одного тела
будет замедляться другим, а движение второго тела будет ускоряться первым; по-
этому если более тяжелые тела падают быстрее, то два тела различной величины,
связанные вместе, будут падать медленнее, чем одно более тяжелое тело, но свя-
занные вместе два тела составляют тело более тяжелое, чем каждое из двух
исходных; поэтому если более тяжелые тела падают быстрее, то два тела раз-
личной величины, связанные вместе, падают быстрее, чем более тяжелое тело,
падающее самостоятельно; таким образом, суждение - более тяжелые тела падают
быстрее - содержит противоречие, подразумевая, что два тела, связанные вместе,
падают одновременно и быстрее, и медленнее, чем одно более тяжелое тело3.
Пример таких на вид противоположных методологий можно привести в отно-
шении большинства общеизвестных дихотомий4.
Противопоставление одного другому, скорее, кажущееся, чем реальное. Если
вернуться к примерам эмпиризма и априоризма, то это противоречие возникает в
сознании философа, необдуманно формулирующего свои методологические выводы 5 6.
Это имело бы место, если бы он из примера с телескопом и коперпиканством
должен был бы сделать вывод или о том, что все научные теории следует отвер-
гать, коль скоро они сталкиваются с прямым эмпирическим контрдоказательством,
или о том, что Галилей выступает в защиту этого принципа и применяет его на
практике. В равной степени было бы неразумным из случая, касающегося закона
падения тел, вывести возможность для Галилея или для нас самих считать, что
научные исследования могут или должны проводиться чисто умозрительно, без
наблюдения. Вместо того, чтобы формулировать методологические выводы как уни-
версальные обобщения или даже как типичные обобщения, мы должны формули-
ровать их как экзистенциальные. То есть в двух рассматриваемых случаях пра-
вильным выводом будет, что иногда не следует признавать теорию, явно противо-
речащую наблюдению, и что иногда не нужен эксперимент для проверки правиль-
ности предлагаемого закона. Точнее, мы должны исходить из эмпиризма в случаях,
аналогичных случаю с Галилеем и системой Коперника, и должны придерживать-
ся установки априоризма в случаях, аналогичных случаю с аристотелевским зако-
ном падающих тел. Можно даже добавить, что решение о том, когда обращаться
к эмпиризму, а когда к априоризму, должно быть предоставлено самому ученому,
а не диктоваться научным сообществоме. Но я не думаю, что мы можем идти
много дальше такого рода заключения.
Точку зрения, которую я развиваю, более отчетливо, пожалуй, можно выра-
зить в философской или, я бы сказал, метафилософской терминологии. Согласно
распространенному представлению о философском исследовании, философия — это
изучение универсалий и/или общих понятий. В этом плане эмпиризм не может
3 См.: Galileo Galilei. Two New Sciences. Madison, 1974, p. 66—67.
4 Finocchiaro M. A. Galileo and the Art of Reasoning, p. 103—104, 145—150,
157—164; McMullin E. The Conception of Science in Galileo’s Work. In: «New Per-
spectives on Galileo». Dordrecht, 1978, p. 209—257.
5 Cm.: Losee J. An Historial Introduction to the Philosophy of Science. N. Y., 1980.
p. 51-60.
6 Cm.: Bechler Z. What Have They Done to Kuhn? An Ideological Introduction
to Chiaroscuro. In: «Proceedings of the 1978 Pisa Conference on the History and Philo-
sophy of Science», v. 1. Dordrecht, 1978.
143
быть предметом философской дискуссии. Одинаково плохо быть ориентированным
только на эмпиризм или только на априоризм. Не боясь ошибиться, можно ска-
зать, что научное исследование во всех случаях должно быть здравомыслящим,
что приводит нас к понятию суждения, причем мы используем этот термин в
значении, которое соотносит его с здравомыслием. Таким образом, для философа
науки понятие суждения представляется более плодотворным предметом исследо-
вания, чем значение эмпиризма. Как же следует изучать значение и структуру
суждения и его роль в научном исследовании? Я полагаю, разумный путь здесь
включает два момента: во-первых, анализ существенных и очевидных случаев об-
ращения к суждению, которые мы фактически находим у ученых, и, во-вторых,
исследование других философий науки, где это понятие выполняет важную мета-
научную функцию. В действительности имеются даже мнимые эмпирики и явные
антиэмпирики, в творчестве которых присутствует сильный элемент здравого
смысла. В качестве эмпирика prima facie (на первый взгляд) я имею в виду Поля
Фейерабенда, мнимых эмпириков — Дадли Шейпира и Гарольда Брауна, а иллю-
стративным примером среди ученых могут быть (помимо Галилея) Гюйгенс, Больц-
ман и Эйнштейн. То, что я называю суждением, оказывается сходным с мнимым
оппортунизмом Эйнштейна, плюрализмом Больцмана, эклектизмом Гюйгенса, так
называемым анархизмом Фейерабенда, объяснением научной рациональности Брау-
на и средним курсом между платонизмом и релятивизмом у Шейпира.
2.	Оппортунизм, плюрализм и эклектизм
Наиболее самоосознанным выражением здравомыслия в современной науке,
пожалуй, является признание Эйнштейна в том, что он называет оппортунизмом.
Это признание можно найти в его высказывании, считающемся методологически
наиболее взвешенным и зрелым, среди комментариев к различным статьям, вклю-
ченным в изданный Шилном эйнштейновский сборник Библиотеки современных
философов’. Поводом для замечаний, на которых я хотел бы остановиться, стали
статья Ленцена «Теория познания Эйнштейна»7 8 9 * и статья Нортропа «Концепция
науки Эйнштейна» ’.
Чтобы пояснить признание Эйнштейна в оппортунизме, заметим прежде всего,
что он является автором еще одного очень известного и часто цитируемого афо-
ризма: «Если вы хотите узнать у физиков-теоретиков что-нибудь о методах, кото-
рыми они пользуются, я советую вам строго придерживаться одного правила:
не обращайте внимания на их слова, сосредоточьтесь на их ‘ делах» *°. Таким об-
разом, должны ли мы пренебречь советом Эйнштейна, когда он говорит, что хоро-
ший физик - оппортунист в эпистемологии? Полагаю, нет, как, впрочем, и только
что приведенным афоризмом. Скорее, в трактовке подобных высказываний мы
должны исходить из здравого смысла. Например, чтобы избежать соблазна отнести
этот афоризм на счет автора, его следует, пожалуй, трактовать следующим обра-
зом: эпистемолог должен сосредоточиться на делах ученого, одновременно прислу-
шиваясь к его словам. На самом деле нет необходимости чересчур механически
применять этот принцип в новой его интерпретации. Следовательно, я могу сейчас
позволить себе уделить больше внимания словам Эйнштейна, поскольку соответ-
ствующие дела других ученых тоже находятся в сфере моих интересов: так, пред-
метом моих исследований в данном аспекте уже была деятельность Галилея, и я
готов продолжить ее изучение.
Позиция Эйнштейна в вопросе об оппортунизме несколько ослабляется тем,
что оппортунизм у него ассоциируется с беспринципностью, более того, последова-
тельному эпистемологу она может показаться апологетической. Однако это заявле-
7 См. «Albert Einstein, Philosopher — Scientist». «Library of Living Philosophers».
Evanston, 1951, p. 683—684.
8 Cm. i b i d. p. 355-384.
9 Cm. ibid. p. 385—408.
‘° Цитируется no: Northrop F. S. C. Einstein’s Conception of Science. In.: «Al-
bert Einstein, Philosopher — Scientist», p. 388; Einstein A. On the Method of Theo-
retleal Physics. In; «The World As I See It». N. Y., 1934, p. 30.
144
пне можно выразить более конструктивно , и позитивно, если рассматривать его
в смысле прилагательного «подходящий». Действительно, если выражение «оп-
портунизм» вызывает негативную смысловую ассоциацию, особенно в английском
языке и особенно в политике, то слово «подходящий» имеет почти полностью по-
ложительную коннотацию. Как этимологически, так и по своей сути оппортунизм
означает линию поведения, когда человек делает то, что считает подходящим в
имеющихся обстоятельствах, не слишком придерживаясь строгих принципов. «Под-
ходящий» здесь означает просто «уместный» или «благоприятный». Таким образом,
следует быть эмпириком, когда уместно одно, или сторонником априоризма, когда
уместно другое, и т. д.
Конечно, можно возразить, что совет Эйнштейна не слишком информативен,
что он не дает ответа на вопрос, когда уместно быть эмпириком, а когда априо-
ристом. Выше я уже отмечал, когда этот вопрос возникал при обсуждении Гали-
лея, что имеется еще нечто, о чем Эйнштейн мог бы сказать. Он мог бы привести
из своей практики хотя бы один пример уместности эмпиризма и хотя бы один
пример уместного априоризма. Дальнейшее уже зависело бы от индивидуальной
точки зрения на эпистемологическую деятельность. Пожалуй, именно в этом пунк-
те имплицитная метафилософская позиция Эйнштейна и может подвергнуться кри-
тике за приверженность конкретной концепции философии науки. Эйнштейн по-
нимает, что оппортунистически настроенный ученый может показаться бесприн-
ципным эпистемологу, который стремится к системности и объяснению научной
практики в терминах единой метанаучной концепции. Здесь в кантианскую фор-
мулировку Эйнштейна о взаимосвязи между наукой и эпистемологией следует вне-
сти одну поправку. Эйнштейн утверждает, по сути, что эпистемология без науки
пуста, а наука без эпистемологии слепа. Наша же поправка заключается в сле-
дующем: наука, сопровождаемая догматической и претенциозной эпистемологией,
рискует быть вдвойне слепой, а эпистемология, которой сопутствует фанатичная
наука, рискует быть и слепой, и пустой “.
Другими словами, если и поскольку научная практика оппортунистична, оче-
видно, нет оснований отказывать в этом философии науки. Почему, например, фи-
лософ должен следовать идеалу системности более односторонне и догматически,
чем сами ученые11 12 13?
Рассмотрим теперь вкратце, была ли научная деятельность самого Эйнштейна
такой же оппортунистической, какой, как он утверждает, является наука вообще.
Ибо когда я говорил ранее, что хочу в данном контексте обратить больше внима-
ния на его слова, я имел в виду скорее относительный, чем абсолютный акцент.
В свете детерминистического идеала Эйнштейн, с одной стороны, внес незауряд-
ный вклад в недетерминистические основания квантовой теории, объяснив фото-
электрический эффект и разработав квантовую статистическую термодинамику;
с другой стороны,, он решительно полагал, что индетерминизм квантовой теории
является признаком ее незавершенности и неудовлетворительности. В то же время
его открытия, с одной стороны, были тесно связаны с некоторыми наиболее аб-
страктными разделами математики, применявшимися в науке того времени, как,
например, тензорное исчисление, с другой стороны, некоторые его открытия допу-
скают качественный способ выражения без большой утраты значения **; здесь
достаточно упомянуть открытый им принцип, что скорость света является универ-
сальной константой и что законы физики инвариантны во всех инерциальных си-
стемах отсчета. Или, что в большей степени соответствует нашей теме, реляти-
вистскую физику Эйнштейна можно рассматривать, с одной стороны, как результат
строгого эмпиризма, основанного на эксперименте Майкельсона-Морли, с другой
стороны, ее можно считать извлечением выводов из анализа таких понятий, как
одновременность, пространство и время.
11 См.: A g a z z i Е. What Have The History and Philosophy of Science to Do for
One Another? In.: «Proceedings of the 1978 Pisa Conference on the History and Philo-
sophy of Science», v. 2, p. 248.
12 Cm.: Shapere D. Reason and the Search for Knowledge. Dordrecht, 1984, p. 235.
13 Cm.: Einstein A. and I nf e 1 d L. Evolution of Physics. N. Y., 1938.
6 Вопросы философии, JMS 12
145
Наконец, весьма проблематичным представляется поиск Эйнштейном единой
теорий поля. По-видимому, этот поиск связан с абсолютной приверженностью идеа-
лу всесторонней системности, которую проявляют многие философы науки в по-
иске всеобъемлющей эпистемологической теории. Можно возразить, что Эйнштейн
делает это в области физики сил, а, вероятно, в такой области, как философия
научных Методов, это нежелательно. Вспомним, однако, что мы сами, а не Эйн-
штейн развивали выше тезис о нежелательности нёоппортунистической эпистемо-
логий; действительно, отметив, что Эйнштейн, видимо, не возражает против того,
чтобы философы придерживались подхода, которому не следуют физики, мы кри-
тиковали его за это. Таким образом, Эйнштейн был по крайней мере последовате-
лен, считая унифйКацйонйзм, характерный для значительной части эпистемологии,
в такой же Мере оправданным, как и унифйкацйонизм, который он применял в
теории поля. Здесь наш радикальный оппортунизм, с точки зрения которого фи-
лософия науки должна быть Оппортунистической, Поскольку оппортунизм харак-
терен для самой науки, сталкивается с затруднением: на первый взгляд кажется,
что уннфйкациоНйзм Эйнштейна в теории поля ему противоречит. Можно дать
два ответа на это возражение. Во-первых, достаточно сказать, что оппортунизм
характерен для науки, и это правило, очевидно, допускает исключения, т. е. уни-
фикационизм Эйнштейна Можно рассматривать именно как такое исключение. Во-
вторых, следует отметить, что поиск единой теорий поля фактически не увенчался
успехом, следовательно, эту попытку можно назвать неподходящей, и в первом
Приближении, вероятно, можно сказать, что она находится вне научной практики.
В качестве второго примера обращения к зДравому смыслу в науке я хотел
бы привести Деятельность физика Людвига Больцмана Однако так же, Как в
случае с Эйнштейном, этот пример не будет рассматриваться чисто иллюстративно.
Ибо, если благодаря Эйнштейну концепция здравого смысла обогатилась понятием
оппортунизма, благодаря Больцману к Ней добавится понятие плюрализма. Хотя
по достоинству творчество Больцмана было оценено лишь после его смерти, он
пользовался достаточным признанием й при жизни. Несмотря на это, Больцмана
мучила все возрастающая нервная депрессия, было несколько попыток самоубийст-
ва, и в 1906 г. он покончил с собой.
Среди разноречивых суждений относительно причины самоубийства существует
стойкое мнение, что оно было результатом Депрессий, вызванной ТОЙ критикой,
которой в научном сообществе подвергся труд всей его жизни — атомная теория
материи*5. Действительно, олицетворением эмпиризма в То время были такие уче-
ные, как Эрнст Мах, Густав Кирхгоф, Вильгельм Оствальд, Генрих Герц, Георг
Гельм И Пьер Дюгем. Эта многочисленная группа настойчиво проповедовала чисто
описательный и индуктивный подход, основанный На Наблюдении только Макро-
скопических величин, который обычно называют феноменологической термодина-
микой; этот подход был также Известен под названием энергетической школы,
знаменуя тот факт, Что его приверженцы хотели ограничить физику исследовани-
ем измеримых превращений энергий”. При таких эмпирических установках они,
естественно, выступали против атомизма, поскольку атомы Нельзя было наблюдать
Непосредственно и, значит, можно было обойтись без допущения их существования.
Ответная Критика Больцманом эмпиризма физиков феноменологического направ-
ления опиралась не на априоризм - в центре ее скорее стоял плюрализм. Напри-
мер, комментируя подход ГёрЦа К Механике, Больцман пишет: «Я полностью при-
знаю Достоинства картины, которую Предлагает Герц, но исходя из того принципа,
что возможно и желательно создать несколько картин для одной и той же группы
“ См.: Hiebert Е. N. Boltzmann’s Conception of Theory Construction: The Pro-
motion of Pluralism, Provisionalism and Pragmatic Realism. In.: «Proceedings of the
1978 Pisa Conference on the History and Philosophy of Science», v. 2; F e u e г L. S. Ein-
stein and the Generations of Science. N. Y., 1974, p. 335—341; Brush S. G. «Introduc-
tion» to Bolzmann. Berkley, 1964; idem. The Kind of Motion We Call Heat: A History
of the Kinematic Theory of Cases, v. 1. N. Y., 1976, p. 231—248.
” Cm.: Brush S. G. The Kind of Motion We Call Heat™, p. 247; Fener L. S. Ein-
stein and the Generations of Science, p. 335 —341.
*• Cm.: Boltzmann L. Lectures on Gas Theory, p. 13,
146
явлений, я пвлагаю, что наряду с картиной Герца моя все же имеет свое значе-
ние, обладая по сравнению с ней некоторыми преимуществами»1Т.
Плюрализм Больцмана не вызывает сомнения. Хотя сам Больцман не употреб-
ляет это выражение явно, оно довольно хорошо характеризует его позицию и
вполне естественно для философа и историка* 18 19. Его собственным любимым вы-
ражением было постараться «не взять дальше цели», не переборщить ”. Тем са-
мым на передний план выходит элемент здравомыслия, поскольку стремление из-
бежать крайностей является существенным для понятия здравого смысла.
Пример Гюйгенса представляется вдвойне поучительным, в том смысле, что он
связан с вопросом о здравом смысле как на уровне научной практики, так и на
уровне эпистемологического рассуждения. Начав с последнего, сошлюсь на широко
распространенную точку зрения, согласно которой Гюйгенс был рационалистом
картезианского толка и что Присущие ему в этом вопросе крайности помешали
ему открыть закон всемирного тяготения20. Гюйгенс якобы мог к этому прийти,
сделав еще один небольшой шаг после того, как блестяще сформулировал законы
центробежной силы. Но такое толкование само по себе неразумная крайность21.
Гюйгенс был великим эклектиком, и его эклектизм можно рассматривать как одну
из форм здравого смысла.
Жизненный путь Гюйгенса является наглядным примером гармоничного соче-
тания различных видов деятельности, интересов, влияний, подходов и т. д., в чем
и проявляется его эклектизм. Во-первых, Гюйгенс был одновременно и выдающим-
ся теоретиком, и выдающимся экспериментатором; здесь я имею в виду нечто
большее, чем просто способность правильно оценивать значение данных наблюде-
ния и умозрительных идей, что можно найти даже у таких чистых теоретиков,
как Эйнштейн, т. е. у тех, кто не делает вид, что проводит эксперименты и само-
стоятельно собирает данные; Гюйгенс не просто непосредственно занимался эмпи-
рическими исследованиями, часто он создавал, изобретал, совершенствовал и кон-
струировал приборы, которыми пользовался, конечно, давая при этом и теоретиче-
ское объяснение. Во-вторых, Гюйгенсу были свойственны как познавательные, так
и практические интересы и мотивы: можно привести убедительные доводы в поль-
зу того, что вся научная деятельность Гюйгенса берет начало от проблемы изме-
рения времени и долготы на море22, и не случайно его наиболее выдающееся
произведение, в котором рассматриваются законы кругового движения, озаглавлено
«Маятниковые часы» (Horologium Oscillatorium).. В-третьих, его интуиция в физи-
ке была столь же блестящей, сколь и способности к математическому анализу.
Неверно, что Гюйгенс был картезианцем крайнего толка: скорее он был и после-
дователем, и критиком Декарта, частично признавая мировоззрение Декарта и ча-
стично отвергая его.
Аналогичным было отношение Гюйгенса к Ньютону: не будучи просто против-
ником Ньютона, Гюйгенс отвергал одни идеи Ньютона и признавал другие; в наи-
более известном случае расхождение во взглядах касалось закона гравитационного тя-
готения, который Гюйгенс не мог принять ни как очевидный факт, ни как действие
силы на расстоянии. Однако и в критике Гюйгенс высоко оценил многие результаты,
полученные Ньютоном, объединив их со своими собственными идеями и применив
для решения задач, интересных ему самому или им самим предложенных23.
Конечно, выражение «эклектизм» имеет существенную негативную окраску так
же, как и «оппортунизм». Более того, обе эти ориентации могут принять нежела-
тельную форму, выливаясь в поверхностный подход, беспринципную бездеятель-
а Boltzmann L. Theoretical Physics and Philosophical Problems: Selected Wri-
tings. Dordrecht, 1974, p. Ill; Hie be г t E. N. Boltzmann’s Conception of Theory Con-
struction: The Promotion of Pluralism, Provisionalism and Pragmatic Realism, p. i93.
18 См., например: Hiebert E. N. Boltzmann’s Conception of Theory Construction...
19 Cm. ibid., p. 191, 195.
28 См.: Ко у re A. Newtonian Studies. London, 1965, p. 116; D i j k s te r h ui-sE. J.
The Mechanization of the World Picture. Oxford, 1961, p. 463.
21 Finocchiaro M. A. Galileo and the Art of Reasoning, p. 193—196.
22 Cm.: Mahoney M. S. Christiaan Huygens: The Measurement of Time and- Lon-
gitude at Sea. In.: «Studies on Christiaan Huygens». Lisse, 198, p. 234-70.
28 Finocchiaro M. A. Galileo and the Art of Reasoning, jl 205—213.
6*	147
ность, путаницу, беспечность и т. д. Но я полагаю, эклектизму свойственна и по-
ложительная сторона, и он может быть здравомыслящим. Очевидно, Гюйгенс, как
бы сильно он ни был увлечен какой-либо сферой деятельности, никогда не забы-
вал о существовании других областей и интересов, т. е. Гюйгенса нельзя назвать
ограниченным или односторонним. Разумный эклектизм, таким образом, предпола-
гает стремление избежать ограниченности и односторонности.
Подводя итоги, можно сказать, что я пытался обогатить понятие здравого
смысла эмпирическим содержанием, а это, в свою очередь, приводит к необходи-
мости дальнейшей теоретической разработки этого понятия, т. е. я занялся эмпи-
ризмом, изучая некоторые особенности творчества Эйнштейна, Больцмана и Гюй-
генса. Но поскольку мой выбор был обусловлен соответственно их оппортунизмом,
плюрализмом и эклектизмом и поскольку эти понятия имеют очевидную связь с
понятием здравого смысла, поэтому то, что я здесь излагаю, не просто эмпирично,
но несет в себе элементы суждения, оценки, что равносильно здравомыслящему
априоризму. Возникают три концептуальных положения, которые могут стать пред-
метом дальнейшего исследования. Во-первых, оппортунизм предполагает здравомыс-
лящий подход к определенным исследуемым проблемам или задачам: это можно
назвать конкретностью, и следовательно, сказать, что оппортунизм означает здраво-
мыслящую конкретность. Во-вторых, здравомыслие плюрализма предполагает
стремление избежать крайностей и перегибов, и если это назвать умеренностью,
то можно сказать, что быть плюралистом значит быть разумно умеренным.
В-третьих, элементом здравого смысла в эклектизме является стремление избежать од-
носторонности и предвзятости, таким образом, быть эклектиком значит быть разумно
многосторонним. Сейчас же, не вдаваясь в дальнейший концептуальный анализ и
теоретические тонкости, я хотел бы рассмотреть другие философские теории.
3.	Анархизм, рациональность и изменение в науке
В своих теориях философы не уделяют понятию суждения того внимания, ко-
торое оно получает в практике ученых. Тем не менее некоторые философы зани-
мались этой проблемой и все большее их число обращается к ней. Один из наи-
более известных — Фейерабенд. Фактически предписание «быть здравомыслящим»
для меня соответствует здравой и конструктивной части его лозунга «все подхо-
дит» 24. В другой работе25 я уже объяснял, в чем состоит сходство и различие
наших точек зрения, и сейчас не буду останавливаться на этом вопросе. Отмечу
только, что считаю Фейерабенда псевдоиррационалистом и, следовательно, науч-
ную практику в общем, а творчество Галилея в частности, рациональными.
На мой взгляд, научная рациональность в конечном счете сводится к рассуждению
в смысле искусства рассуждения, т. е. рассуждение или аргументация составляют
глубинную или микроскопическую структуру научной рациональности, в то время
как ее поверхность или макроскопическую структуру - разумное и гармоничное
сочетание методологических правил; тогда формальная логика становится некоей
теорией рассуждения, которая имеет свое место, но в определенной степени утра-
чивает здравый смысл, когда осуществляется или понимается обычным образом.
Если приверженность Фейерабенда суждению имплицитна в указанном выше
смысле, то Гарольд Браун высказывается по этому поводу весьма недвусмыслен-
но. Конечно, следует поставить ему в заслугу категоричность такого его заявления:
«Я предлагаю считать примером ситуации, в которой необходим разум, тот случай,
когда мы должны полагаться на суждение»26. Трудно также переоценить важ-
ность попытки Брауна соединить понятие суждения с аристотелевской идеей
справедливости и практической мудрости. Однако я уже комментировал его точку
зрения в другой книге27 и здесь не хочу повторяться. Единственное замечание,
которое представляется мне сейчас уместным,- критическое.
24 См.: Feyerabend Р. К. Against Method. London, 1975.
25 См.: Finocchiaro М. A. Galileo and the Art of Reasoning, p. 157—201.
26 Brown H. 1. Perception, Theory and Commitment: The New Philosophy of Sci-
ence. Chicago, 1977, p. 148.
27 Cm.: Finocchiaro M. A. Review of Brown’s «Perseption, Theory and Commit-
ment».— «Isis», 1978, v. 69, p. 602—604.
148
Мне кажется, что в конечном счете философия Брауна имеет нежелательную,
действительно неблагоразумную тенденцию к априоризму. Например, в вводной
главе его книги, посвященной «новой философии науки», мы находим самую выра-
зительную и ясную формулировку априоризма, которую только можно встретить
в литературе последних лет: «...большая часть научного исследования заключает-
ся... в постоянной попытке объяснить природу в терминах заданной теоретической
конструкции. Эта конструкция играет фундаментальную роль...»23. Далее в книге
Браун приводит следующие доводы в пользу этих априористских положений: лю-
бое наблюдение теоретически нагружено, даже эмпирическое опровержение теории
зависит от теории; значение научных терминов изменяется с изменением теорети-
ческой конструкции. Как признает сам Браун, это, конечно, вариант теории Куна,
но я не вижу в книге Брауна того скрытого эмпиризма, который характеризует
априоризм Куна* 29. Вместо эмпирической природы кризисов и происхождения ре-
волюций но Куну у Брауна мы находим лишь положение о том, что изменение
в науке диалектично в том смысле, что последующие парадигмы вырастают из
трудностей предшествующих. Здесь я хочу только упрекнуть Брауна в чрезмер-
ном априоризме, оставив в стороне иные критические замечания, которые может
вызвать такой тезис30.
Возможно, полезно сопоставить подход Брауна с историко-эмпирическим ме-
тодом Куна на метауровне или с тем подходом, которого я придерживаюсь в дан-
ном исследовании. Я стараюсь выводить свои идеи из эмпирических фактов, пред-
ставляющих собой исторические эпизоды научной практики. В то же время мой
эмпирический подход не является эмпиризмом, поскольку я руководствуюсь поняти-
ями суждения и аргумента.
Обратимся теперь к взглядам Дадли Шейпира на изменение в науке. В своей
недавней работе31 он очень недвусмысленно заявляет, что стремится достичь сред-
ней позиции между тем, что он называет платонизмом, или предпосылочностью,
характерным для логического эмпиризма, и релятивизмом, характерным для неко-
торых работ в рамках новой традиции исторической ориентации философии науки.
Я считаю эту общую программу образцовым примером использования здравого
смысла на философском метауровне. Точнее, попытка примирить крайности и
стремление избежать их чрезмерных проявлений являются типичным случаем
здравомыслия в духе Больцмана, как было показано выше. Конечно, корни этих
поисков, в особенности в философии, можно найти в аристотелевской этической
теории золотой середины, но это уже другой вопрос. Более того, я также согласен
с Шейпиром в том, что те две точки зрения и два подхода, которые он пытается
примирить, действительно не вызывают доверия и являются непродуктивными
крайностями.
В более общем плане Шейпир отстаивает положения, которые в свете моего
подхода можно рассматривать как оригинальные формулировки оппортунизма и
плюрализма. Так, он утверждает, что поиск знания никогда не определялся каким-
либо одним способом, например, верифицируемостью, фальсифицируемостью и
наблюдаемостью32.
Программа Шейпира по преимуществу эмпирична. Он просто отмечает ”, что
в последние десятилетия историко-научные исследования продвинулись далеко впе-
ред не только количественно, путем накопления большого объема новых данных,
но и качественно, избавившись от предубеждений и необоснованности предшест-
вующих работ по истории науки. Шейпир делает вывод, что эти достижения сви-
детельствуют о возможности изучать историю науки без необходимости извлекать
заранее предполагаемые философские выводы как непременное условие. Сомнение
у меня вызывает не этот конечный вывод о возможности избежать порочного
2’ Brown Н. I. Perception, Theory and Commitment..., p. 10.
29 См.: Kuh n T. S. Copernican Revolution. Cambridge, 1957; idem. The Structure
of Scientific Revolutions. Chicago, 1970.
39 См., например: Hacking I. Representing and Intervening. Cambridge, 1983.
31 Cm.: Shapere D. Reason and the Search for Knowledge. Dordrecht, 1984.
32 Cm. ibid., p. 218.
43 Cm. ib idnp. 198-199.
149
движения по кругу и не промежуточное утверждение о больших успехах, достиг-
нутых в последние годы историей науки. Я скорее возражаю против чересчур
позитивной картины, которую Шейпир рисует в этой области. Напротив, я утверж-
даю94 95, что, во-первых, прогресс в истории науки подобно прогрессу в самой науке,
как убедительно доказывает Шейпир, бесконечен; во-вторых, хотя историно-науч-
ные исследования, по сути, не требуют в качестве предварительного условия фи-
лософских теорий науки, они существенно зависят от историографических принци-
пов исследования; в-третьих, хотя прежние либеральные крайности почти исчезли,
появились другие, не последней из которых стало злоупотребление профессиона-
лизмом. Наконец, если быть более конкретным, то все еще неясной остается про-
блема причин научной революции; исследования эпохальных открытий Лавуазье
содержат очевидные недостатки; работы Койре, широко признанного основополож-
ника этой области в ее современном виде, содержат многочисленные ошибки в рас-
суждении, фактах, методе, толковании и допускают перегибы по существу; исто-
рические исследования, посвященные Галилею, страдают не только такими возвы-
шенными недостатками, как идеологическая и методологическая необъективность,
но и такими прозаическими оплошностями, как неправильный перевод, неправиль-
ное цитирование, отрыв от контекста, междисциплинарная путаница в терминоло-
гии. Это означает, что философ должен стать историком для самого себя, не игно-
рируя ничего, что важно в работе профессионального историка науки.
Если обратиться теперь к эволюционной гипотезе, то я принимаю тезис Шей-
пира ", что произошла значительная эволюция не только в сущностных научных
убеждениях, но и в методологических принципах и так называемых метанаучных
понятиях. Это утверждение имеет решающее значение, поскольку лежит в основе
опровержения любого платонического подхода. Оно мне кажется также в большой
степени приемлемым и хорошо аргументированным. Единственная моя поправка
касается одного конкретного метанаучного понятия, и я хочу посмотреть, не явля-
ется ли данное обобщение преувеличением, выходящим за рамки здравого смысла.
Я имею в виду понятие аргумента. Я утверждаю, что каким бы ни было поло-
жение с другими метанаучными понятиями, нет доказательств того, что это поня-
тие эволюционировало, и много доказательств обратного.
4.	Аргументация в науке
Начнем с ряда предварительных пояснений. Во-первых, термин «аргумент» яв-
ляется лишь частью группы терминов, в которой близкими по смыслу являются
такие слова, как аргументация, рассуждение, умозаключение, обоснование, посыл-
ка, вывод и т. д. Во-вторых, я понимаю его довольно широко, скорее в плане так
называемой неформальной логики", а не в смысле формальной или математиче-
ской логики, т. е. я придаю термину «аргумент» значение, в известной мере ана-
логичное метафилософскому, причем основное различие заключается в том
социолингвистическом факте, что в философских дискуссиях это понятие является
их обязательным, непременным элементом, в научном же исследовании оно менее
эксплицитно; короче, я понимаю аргумент как ряд высказываний, одно из кото-
рых является посылкой для другого. Далее, если правомерность анализа этого по-
нятия на метанаучном уровне вызывает сомнения, то я должен буду признать,
что философы науки использовали его значительно реже (по крайней мере экс-
плицитно), чем такие понятия, как объяснение, теория, наблюдение, измерение и
даже суждение, и это невнимание достойно сожаления. В-четвертых, допуская, что
описательно-аналитическое понятие аргумента, если толковать его безоценочно,
возможно, и не претерпело эволюции, тем не менее некоторые утверждают, что
94 См.: Finocchiaro М. A. History of Science as Explanation. Detroit, 1973;
idem. Essay - Review of Lakatos’s «Criticism and the Growth of Knowledge».— «Stu-
dies in History and Philosophy of Science», 1973, v. 3, p. 357—372.
95 Cm.: Shapere D. Reason and the Search for Knowledge, p. 183—188, 208—211.
99 Cm.: Johnson R. H. and Blair J. A. Informal Logic: The Past Five Years
1978—1983.— «American Philosophical Quarterly», v. 22, p. 181—196.
150
принципы оценки аргументов или правила убедительной аргументации все же эво-
люционировали.
Я, конечно, признаю это различие, но не думаю, что доказательство исчерпы-
вается тем неоспоримым фактом, что расширился круг аргументов, которые можно
сформулировать в науке: многие аргументы более поздних периодов в истории, воз«
можно, были бы непонятны в предшествующие эпохи; решающе важным пред-
ставляется доказательство эволюции моделей рассуждения, при этом понятие мо-
дели рассматривается в чисто формальном смысле, лишенном сущностного содер-
жания. Но именно этого не доказал никто. Напротив, можно утверждать, что
такие понятия, как аргумент, правила рассуждения, модели умозаключения, пре-
обладавшие в коперниканской дискуссии XVI в., существенно не отличались от
этих же понятий современной или предшествующих эпох; позволю себе повторить,
что эти понятия тем не менее должны быть богаче, например, символико-логиче-
ских сравнений аргумента с упорядоченным набором предложений, ибо те же сви-
детельства показывают, что последнее понятие в прошлом было так же мало при-
менимо к аргументации в естественных языках (включая науку), как и сегодня.
Эти абстрактные рассуждения общего характера можно проиллюстрировать,
переведя на язык теории аргумента пример с Галилеем, ранее рассмотренный с
точки зрения эмпиризма, априоризма и суждения. Невозможность для Галилея
признать систему Коперника до того, как с помощью телескопа были получены
доказательства, была представлена как пример эмпиризма, но эмпиризма рассуди-
тельного свойства, а следовательно, как особый случай суждения в противополож-
ность обычным вариантам философского эмпиризма. С точки зрения неформаль-
ной логики, аргумент, о котором идет речь, имеет следующий вид: (1а) если бы
Земля вращалась вокруг Солнца, то яркость и видимая величина Венеры и Марса
изменялись бы при коэффициенте порядка 36 и 64; (16) но такие колебания не
наблюдаются; (1в) следовательно, Земля не вращается вокруг Солнца. Легче всего
эту ситуацию можно было бы объяснить тем, что Галилей отверг возможность
годичного движения Земли, полагая, что отрицание такого движения закономерно
вытекает из правильных посылок. Таким образом, Галилей действует в соответст-
вии с вечно живым правилом рассуждения. Впоследствии, получив с помощью
телескопа необходимые доказательства, Галилей убедился в том, что малая посыл-
ка отрицания следствия в данном случае уже не верна. Тогда он мог предложить
следующее: (2а) если бы Земля вращалась вокруг Солнца, то происходили бы ко-
лебания в яркости и величине Венеры и Марса с коэффициентом порядка 36 и 64;
(26) такие колебания действительно наблюдаются; (2в) эти наблюдения нельзя
объяснить иначе, чем гипотезой о годичном движении Земли; (2г) следовательно,
Земля, вероятно, вращается вокруг Солнца. Принцип рассуждения, свойственный
этой аргументации, не нов, его можно назвать индуктивным правилом подтверж-
дения следствия (что необходимо, конечно, отличать от дедуктивной ошибки в под-
тверждении следствия).
Здесь следует упомянуть еще один аргумент. Как известно, даже с помощью
телескопа Галилей не мог наблюдать звездный параллакс, вызванный годичным
движением Земли. Действительно, это явление удалось обнаружить лишь в XIX в.
Однако это не стало поводом для отрицания идеи Коперника. Почему? Нарушил
ли тем самым Галилей правило отрицания следствия? Анализ текста 37 свидетель-
ствует, что теперь Галилей рассуждал следующим образом: (За) если Земля вра-
щается вокруг Солнца, то должны возникать различные явления звездного парал-
лакса; (36) но звездный параллакс до сих пор не был обнаружен; (Зв) этот факт
лучше объяснить не тем, что это явление не существует, но тем, что никто не
пытался наблюдать его достаточно серьезно и систематически или с помощью со-
ответствующих приборов или достаточно квалифицированно; (Зг) следовательно,
Земля может вращаться вокруг Солнца. Здесь Галилей снова поступает в соответ-
ствии с индуктивным правилом подтверждения следствия.
37 См.: Galileo Galilei. Dialogue Concerning the Two Chief World Systems,
p. 383—387; Finocchiaro M. A. Galileo and the Art of Reasoning.
151
Рассмотрим теперь априорное отрицание Галилеем аристотелевского закона
падения. Как мы видели ранее, это был своеобразный априоризм, поддерживав-
ший не философию априоризма, а философию суждения. Выразив выше свою
мысль в терминах аргумента reductio ad absurdum, сейчас я могу быть более крат-
ким. В своем рассуждении Галилей исходит из правила, что следует отвергать те
утверждения, которые приводят к противоречиям или к отрицанию самих себя.
Используемая здесь модель известна еще со времен Древней Греции.
Именно такого рода исторические факты и убедили меня, что на рассмотрен-
ном уровне неформальной логики научная мысль, по-видимому, обладает единой,
неэволюционирующей структурой. Это отнюдь не отрицает законности анализа на
методологическом уровне, охватывающем более общие макроскопические свойства,
или же возможность эволюции на методологическом уровне. Точно так же я не
намерен в принципе ставить под сомнение законность анализа на более утончен-
ных уровнях по сравнению с микроструктурным уровнем аргументации, каким
является, например, уровень чистой дедукции, хотя полезность и эффективность
такого формально-дедуктивного анализа еще должна быть доказана на практике.
Конечно, возникает ряд интересных вопросов о взаимоотношении между этими
уровнями, в особенности между неформально логическим уровнем аргументации и
теоретизированием и наблюдением на методолого-эпистемологическом уровне. Од-
ним из наиболее интересных вопросов является соотношение понятий суждения
и аргумента. Является ли аргументация лишь частным случаем суждения? Но этот'
и другие аналогичные вопросы здесь рассмотрены не будут. Достаточно обозначить
следующую связь: критика дихотомии науки и металауки, коренящаяся в эволю-
ционной гипотезе, может впасть в неблагоразумную крайность чрезмерного обоб-
щения, приписав эволюцию всем метанаучным понятиям. Как мы видим, понятие
аргумента может быть исключением, подтверждающим правило.
Что такое постсовременность?
А. В. ГУЛЫГА
В конце 1987 г. мне была предоставлена исследовательская стипендия библио-
теки имени герцога Августа в Вольфенбюттеле (ФРГ). Возникшая в XVII в., эта
библиотека являет собой сегодня единственный в своем роде международный центр
по изучению европейской культуры. Три месяца, проведенные здесь, не только
обогатили мои специальные знания как германиста, но расширили общий кругозор,
помогли по-новому взглянуть на то, чем мы живем сегодня. Некоторые аспекты
здешних споров перекликаются с нашими духовными поисками. Такова, в част-
ности, и проблема постсовременности — проблема нового отношения к культурной
традиции, к прошлому вообще, о которой пойдет речь ниже.
« *
*
Отмечу сразу: термин неудачен. «Post» ознает «после», а после современности
возникает новая современность, ничего другого быть не может. Современность, по-
нимаемая как настоящее, представляет собой момент перехода от будущего к прош-
лому, превзойти ее невозможно. Иное дело трактовка современности как соответ-
ствие запросам века (или дня), здесь на первом плане оценка, и она может
усиливаться или ослабевать. В этом плане можно быть более (или менее) совре-
менным. Здесь можно образовать и превосходную степень - высшая современность,
сверхсовременность. Если бы мне довелось создавать терминологию, я остановился
бы на этом термине. Но термин уже получил распространение, и моя задача ра-
зобраться в его содержании.
Задача усложняется тем, что термином Postmodern обозначаются две различ-
ные тенденции нынешней культуры. Чтобы их не спутать, приходится воспользо-
ваться двумя возможностями русского перевода — «постмодернизм» и «постсовре-
менность».
Генеалогия термина «постмодерн» восходит к 1917 г. Впервые его употребил
немецкий философ Рудольф Панвиц в работе «Кризис европейской культуры».
Речь шла о новом человеке, призванном преодолеть упадок. Это был всего лишь
парафраз ницшеанской идеи «сверхчеловека».
Если отвлечься от дальнейших спорадических употреблений термина, то сле-
дующей вехой, непосредственно ведущей к современным спорам, была литературо-
ведческая дискуссия шестидесятых годов в США. Первоначально в ходе ее «пост-
модерн» указывал на кризисное состояние авангардистской литературы. Затем, од-
нако, в термин вложили положительный смысл, обозначив им надежды на преодо-
ление кризиса, в частности, разрыва между элитарной и массовой культурой.
В семидесятые годы появились новые веяния в архитектуре. Называют даже
точную дату - 15 июля 1973 г. В этот день в американском городе Сент-Луисе был
153
взорван квартал новых благоустроенных домов, отмеченный в пятидесятые годы
премией как образец воплощения самых прогрессивных строительных идеалов,
в котором теперь никто не хотел жить: слишком стерильно и монотонно выгляде-
ло все. В опустевших домах стал гнездиться преступный элемент, и от «образцо-
вого» квартала решили избавиться.
Образец новейшей архитектуры - здание художественной галереи в Штутгар-
те, выстроенное по проекту английского архитектора Дж. Стерлинга. Здесь сочета-
ются элементы самых различных архитектурных стилей и эпох. Фасад украшен
разноцветными светильниками в виде длинных труб, идущих по всему контуру
здания,- возникает ассоциация с промышленным строительством, где раскраска
труб преследует сугубо утилитарные цели. Внутри здания светлые залы, стекло
и сталь, и вдруг наталкиваешься на колонны, как бы заимствованные из египет-
ского храма. Внутренний дворик выполнен под «античные руины», увитые плю-
щом; здесь древние статуи, а несколько плит навалены друг на друга — как бы
«археологические раскопки». Подобную архитектуру, в которой отразились недо-
вольство безликой рациональностью и тяга к прошлому, к традиции, у нас приня-
то называть постмодернизмом. В данном случае перевод термина неточен, ибо под
стилем «модерн» мы привыкли понимать архитектурные принципы конца прош-
лого - начала нынешнего века, когда господствовала избыточная вычурность форм.
Эти принципы преодолела «современная», функционалистская архитектура, обна-
жившая конструкции, устранившая «излишества», подчинившая форму функции.
Поэтому новейшую архитектуру, пришедшую ей на смену, призванную удовлетво-
рить тягу человека к зрелищности, уместнее именовать «постсовременной».
В 1977 г. вышла книга английского архитектора Чарлза Дженкса «Язык пост-
современной архитектуры», содержащая программу нового зодчества. Я процитирую,
однако, не Дженкса, а популярное изложение его идей в московском журнале
«Гутен таг»: «Времена радикальной перестройки городских структур канули в
прошлое, жилищные потребности населения полностью удовлетворены. Отвечаю-
щий нуждам автотранспорта город давно перестал быть главной целью градострои-
телей. Начался период переоценки ценностей: новая городская архитектура пере-
стает черпать творческие силы в футуристических видениях. Напротив, в своих
помыслах она обращается к непреходящему — к истории» *.
Оставив на совести автора утверждение, что «жилищные потребности населе-
ния полностью удовлетворены» (эта проблема не столько архитектурная, сколько
социальная), мы должны вместе с тем признать, что архитектура действительно
обращается к истории. Хорошо или плохо - это другое дело. Иногда - удачно,
иногда - эклектично, порой - безвкусно. Всегда ли серьезно? На первых порах, как
бы смеясь над собой, архитекторы позволяли себе пародировать формы прошлого.
В упомянутой выше Штуттгартской картинной галерее была, например, винтовая
лестница - никуда не ведущая, упирающаяся в потолок,- насмешка над здравым
смыслом и ретроспекцией. Теперь эту лестницу убрали. Утверждает себя серьез-
ное отношение к традиции. При том, что все достижения функционализма - но-
вые строительные материалы, обилие света и воздуха в постсовременной архитек-
туре остаются незыблемыми.
В новейшей западной живописи и скульптуре также возникло ощущение ту-
пика (из которого путь один — назад), но в отличие от архитектуры ситуация
здесь безрадостная. «Впервые понятие авангарда стало бесполезным»,- констати-
ровал бюллетень «Dokumenta-Press», выходивший на последней международной
выставке изобразительного искусства в Касселе (август 1987 г.). Мне довелось пови-
дать эту выставку, и впечатление от нее осталось удручающее — как будто побы-
вал на кладбище: искусство умерло. Здесь тоже говорили о «постмодерне», но де-
монстрировались лишь различные вариации модернизма, который привел искус-
ство к самоистреблению.
Противостояние постсовременности и постмодернизма (как жизни и смерти
культуры) особенно заметно в философии, где оно возникло в самое последнее
время. Сначала поведаю о философском постмодернизме. Еще в прошлом году мне
1 «Гутен таг», 1987, № 4, с. 16.
154
пикто толком не мог объяснить, что это такое. Ныне я сижу, обложенный книж-
ными новинками, газетными и журнальными статьями, стараясь читать только са-
мое существенное.
Первыми «э» сказали французы. Франсуа Льотар выступил с концепцией пост-
модернистского знания. В двух словах ее суть - «война целому» (именно так за-
канчивается его статья «Ответ на вопрос, что такое постмодернизм») 2. Гегель ког-
да-то провозгласил: истина — это целое. Для постмодернистов дело обстоит наобо-
рот: целое — опасное заблуждение мысли, идея тотальности ведет к тоталитаризму,
а там и до террора рукой подать. Истина плюралистична.
Французы дали только имя тому, что немцам в ФРГ давно было известно. Одо
Марквард назвал свою последнюю книгу «Апология случайного». Здесь опять-таки
эскапада против Гегеля: великий диалектин считал, что философия должна устра-
нить все случайное. Это значит,— восклицает Марквард,— философия без филосо-
фов, без живых людей! Он считает себя «южуалистом» (от английского слова usu-
al—обычный), философом обыденной жизни, которая полна случайностей. Чело-
век - чаще случай, чем выбор. Тут уже выпад против тех разновидностей
индивидуализма, которые делают ставку на свободную личность, сознательно из-
бирающую свою судьбу. В постмодернизме исчезает понятие субъекта, наделенного
сознательными целеполаганием и волей. На первый план выходят бессознательные
компоненты духовной жизни. Отсюда живой интерес к мифу как панацее от ра-
ционалистических бед нашего времени. Но миф опять-таки рассматривается как
форма утверждения неповторимого, не как способ объединить людей: мономифоло-
гизм, по Маркварду, столь же вреден, как и монотеизм.
«Хвала политеизму» - провозглашает Марквард (так озаглавлена его статья в
сборнике под выразительным названием «Прощание с принципиальным»). Пример
современного мономифологизма - «миф французской революции» как единственно
возможного варианта истории Франции; история многовариантна, и опасен взгляд,
утверждающий противоположное. Марквард ратует за плюрализм повсюду, в пер-
вую очередь в философии. Он - противник «правомыслящего монологоса», ориенти-
рованного на единственность разума и запрет всего иного: «Мне кажется, хорошо
бы вернуть терпимое отношение к правомыслию, которое Марк Твен рекомендо-
вал по отношению к правописанию, когда говорил: я жалею того, у кого не хватает
фантазии писать слово то так, то этак. Печальна участь философии, если она не
позволяет думать о вещах то так, то этак; думать и передумывать одним одно,
другим другое. В этом смысле даже внезапное озарение подозрительно, да здравст-
вует то, что приходит в голову много раз»3. Когда-то Лютер сказал:'я здесь стою
и не могу иначе. Марквард: я здесь стою, а могу, как угодно. Конечно, все это
утверждается «со щепоткой соли». Но нет шутки, за которой не скрывалась бы
позиция.
Как президент философского общества ФРГ, Марквард открывал XIV конгресс
этого общества в Гиссене (сентябрь 1987 г.), посвященный теме «Единство и мно-
жество». В своем докладе он говорил о двух тенденциях нашего времени - стан-
дартизации и плюрализации. Ни одна из предшествующих эпох не отличалась та-
ким стремлением унифицировать все на свете и ни одна эпоха не способствовала
такому бесчисленному множеству индивидуальных противостояний этому — в лич-
ной жизни, в искусстве, в науке. Симпатии докладчика - на стороне плюрализма.
Он напомнил афоризм: сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек. И пе-
реиначил его по-своему: со сколькими философами ты ведешь диалог, столько раз
ты философ. Постмодернизм (и другие виды «прощания с принципиальным») он
вывел из давней традиции — античного скептицизма, софистики, исторического ре-
лятивизма нового времени, «философии жизни».
Возражал Маркварду Юрген Хабермас, известный социолог, ведущий предста-
витель второго поколения Франкфуртской школы, противник постмодернизма в
философии, оппонент Льотара. Свой доклад он назвал «Единство разума и его
многоголосие», в котором отстаивал привычную рационалистическую позицию.
2 «Tumult», 1982, Heft 4, S. 142.
3 MarquardO. Abschied vom Prinzipiellen. Stuttgart, 1987, S. 110.
155
«Устрашение единым, аффективные выпады против всеобщего, хвала множествен-,
ности, иному, различию затемняют диалектическую связь между тем и другим».'
Эти слова Хабермаса вызвали одобрительную реакцию аудитории.
Когда говорил Марквард, зал был полон, когда выступал Хабермас — битком
набит, стулья стояли в проходах и на подиуме вокруг докладчика. Внимание к
Хабермасу — неприятие постмодернизма. (Проблемы постсовременности, речь о ко-
торой будет идти ниже, Хабермас не касался.)
Я не собираюсь вдаваться ни в подробный разбор постмодернистской филосо-
фии, ни в споры вокруг нее. Она призвана обосновать постмодернистские новации
в искусстве, оправдать его самоистребление, но неспособна истолковать более серь-
езные позитивные явления нынешней духовной жизни, хотя бы ту же архитекту-
ру. Постмодернизм ведет борьбу с целым, а для зодчего его творение всегда высту-
пает как целое. Плюрализм, за который ратует постмодернизм, хорош, но в меру.
Мы живем в эпоху сосуществования различных политических, экономических, куль-
турных систем, образов мысли и жизни, но ощущаем себя единым целым — чело-
вечеством, решающим общую для всех задачу выживания.
В постмодернистской философии остается без внимания важнейшая категория
нового мышления — время. Именно поэтому неудачной выглядит попытка постмо-
дернистов опереться на Хайдеггера - «последнего из могикан» великой немецкой
философии. Он велик как философ культуры, предчувствовавший тот рубеж, кото-
рого культура ныне достигла. Стрелка на циферблате истории подошла к цифре 12,
как бы отодвинуть ее назад! Этот образ владеет ныне умами ученых и политиков.
А философ давно говорил о времени как об исполненном, как о некой целостности,
в которой будущее, настоящее и прошлое сливаются воедино.
Вот знаменитое место из книги «Бытие и время», шокирующее рационалисти-
чески-механическое мышление: «Времяпроявление не означает «смены» экстатиче-
ских состояний. Будущее не позднее бывшего, а последнее не ранее настоящего.
Времяположенность обнаруживает себя как будущее, пребывающее в прошлом и
настоящем» 4.
Интересно, что к такому же пониманию времени как исполненного, завершен-
ного целого пришел Павел Флоренский. Для него это была очевидность, овладевшая
им еще в детские годы: «Четвертая координата — времени — стала настолько жи-
вой, что время утратило свой характер дурной бесконечности, сделалось уютным
и замкнутым, приблизилось к вечности. Я привык видеть корни вещей. Эта при-
вычка зрения проросла потом все мышление и определила основной характер
его - стремление двигаться по вертикали и малую заинтересованность в горизон-
тали» 5.
Речь, разумеется, идет не о физическом, а о социально-культурном времени,
о том времени, которое К. Маркс характеризовал как «пространство человеческо-
го развития»в. Это время, подобно пространству, можно охватить единым взором,
в нем можно «передвигаться», используя тот или иной накопленный человечеством
опыт. Здесь возможно осуществить мечту Фауста — остановить мгновение и мечту
Н. Федорова — вернуть исчезнувшее.
Разумеется, все это метафора, но столь плодотворная, что даже строгая фило-
софия не игнорирует ее. Сошлюсь на работу безвременно скончавшегося нашего
философа Н. Н. Трубникова, который ставит вопрос о возможном рассмотрении
времени человеческого бытия в его завершенности. «Понятие осуществления выво-
дит нас за пределы простой длительности существования... Структуры осуществле-
‘ Heidegger М. Sein und Zeit. Tiibingen, 1977, S. 350. Книга M. Хайдеггера
вышла в 1927 г. и продолжает определяющим образом влиять на современное фи-
лософствование. В тридцатые годы над проблемой начал работать Жан Гебзер, труд
которого «Истоки и настоящее время» привлекает всевозрастающее внимание. «На-
стоящее время это не просто теперь, сегодня, в данный момент. Это не часть време-
ни, а целостное свершение. Кто попытается истоки и настоящее время свести к це-
лому в действии и действительности, тот преодолеет начало и конец» (G е b s е г J.
Ursprung und Gegenwart. 1. Teil. Munchen, 1973, S. 15).
5 Флоренский П. Природа.—«Литературная Грузия», 1985, № 10, с. 79. Вос-
поминания о своем детстве Флоренский писал в 1923 г.
 М арке К. и Энгельс Ф. Соч., т. 16, с. 147.
156
ния задают структурам существования иное временное определение и раскрывают
возможность не одного только претерпевания времени, но и созидания времени,
возможность исполнения времени... Человеческое осуществление жизни, т. е. нечто
сугубо историческое в своей основе, сугубо социальное по своей сущности, сугубо
личное по форме обнаруживает сверхисторический, сверхиндивидуальный, сверх-
личный характер» ’. Трубников завершает этими рассуждениями свою книгу; они
остаются, к сожалению, неразвернутыми и сами по себе неясны. Но поставленные
в контекст нынешних споров они обретают четкий смысл.
Споры идут вокруг нового отношения к прошлому, к истории. Постмодернизм,
выступая против идеи целого, разрывая «связь времен», не в состоянии проник-
нуть в суть проблемы, он просто игнорирует ее. Решить проблему призвана кон-
цепция постсовременности как высшего типа современности. Современность озна-
чает противостояние несовременному, устаревшему. Прошлое при этом рассмат-
ривается как предпосылка настоящего, как низшая ступень, «снятая» последующим
развитием. Постсовременность отличается от современности тем, что видит в прош-
лом не просто предпосылку, а свою неотъемлемую составную часть; это слияние
того, что есть, и того, что было. И другой важный момент - поиск в прошлом того,
что утеряно в настоящем. Речь, разумеется, идет о культурных достижениях. Пост-
современность сводит их воедино.
Понятие современности - завоевание Нового времени как эпохи, противопоста-
вившей себя предшествующим периодам развития общества. Именно тогда возник
историзм — требование рассматривать явления в конкретных условиях его возник-
новения и в свете общего движения вперед. Осознание настоящего как постсовре-
менности возникло в наши дни, оно предполагает не отмену, а углубление прин-
ципа историзма. Причинное объяснение остается, но оно дополняется непосредст-
венным соотнесением достигнутого в прошлом результата с нынешней ситуацией,
признанием эталонного, образцового характера этого результата. Так я понимаю
смысл термина «сверхисторический», к которому прибегает Трубников.
Наиболее яркий пример сверхисторизма и постсовременности — судьба филосо-
фии. Кант, отмечая безграничный прогресс научного знания, вместе с тем призна-
вал возможность полного изложения метафизики (т. е. философии). С тех пор не
раз на разные лады шла речь о конце философии. Не в том смысле, что она по-
теряла свое значение, что без нее можно обойтись, но только в том, что ей не
подняться выше достигнутых вершин, что философы не в состоянии изобрести
что-то принципиально новое, они могут только обрести уже открытое. В дальней-
шем возможно уточнение деталей, частичное движение вперед, но все основное
сказано, и задача состоит в том, чтобы правильно понять достигнутое, усвоить,
сделать его всеобщим достоянием. Не надо сетовать на то, что философия не знает
того взрывоподобного взлета, которым отмечен прогресс естествознания. У нее дру-
гая судьба. Философия сегодня - это прежде всего история философии.
Принцип историзма требует от историка философии рассмотрения возникшего
в прошлом учения в контексте породившей его эпохи и личной судьбы мыслителя.
Это необходимое условие исторического анализа. Но анализа мало, необходим ис-
торико-философский синтез, сверхисторическое рассмотрение, когда отбрасывается
все случайное, личное, второстепенное; а главное, плодотворное, имеющее значение
сегодня, сочетается с таким же главным, плодотворным, рожденным в учении дру-
гого мыслителя, и выносится непосредственно в наши дни. При этом, конечно, воз-
никает опасность эклектического смешения разнородных элементов. Но волков
бояться - в лес не ходить! Эклектика сегодня — завтра может превратиться в орга-
ническое единство.
Идея постсовременности как сверхсовременности особенно важна для нового
политического мышления. Человечество подошло к опасному рубежу, за которым
ничего нет, «конец истории» - ядерная вспышка и самоистребление. Единственно
возможный разумный путь — назад, к «нулевому варианту», к уничтожению и за-
прещению атомного оружия. Идеальное состояние — в прошлом, когда мир не знал
средств самоубийства, будущее возможно только как прошлое. Конечно же, это не
’ Трубниковы. Н. Время человеческого бытия. М., 1987, с. 247.
157
будет простое его повторение, будут свои модификации, прежде всего новое пони-
мание опасности бесконтрольного движения вперед, новый уровень науки и техни-
ки, целиком обращенных на благо людей.
Вее эти соображения возникли у меня, в ходе гиссенского конгресса, участники
которого (как это обычно бывает на встречах философов) демонстрировали высо-
кий класс историко-философской эрудиции, но отнюдь не претендовали на обна-
ружение каких-либо неизвестных дотоле истин. Я присутствовал на конгрессе как
частное лицо (хотя конгресс носил международный характер и некоторые из со-
циалистических стран были представлены официальными делегациями, нашей не
было), я слушал доклады, принимал участие в прениях и однажды в разговоре
с профессором Ф. Герхардом из Мюнстера изложил свою концепцию постсовре-
менноети. Тот нашел ее достойной внимания. «Это хорошая идея толковать пост-
современность как «высшую современность», трудность, однако, состоит в том, что-
бы найти в ней действительно продуктивное»,- писал он мне потом в Вольфен-
бюттель.
Вскоре мне представилась возможность вынести свои соображения на суд ши-
рокой общественности. Архив Лейбница в Ганновере пригласил меня выступить е
публичной лекцией по теме исследовательской работы, которую я вел в библио-
теке имени герцога Августа. «Кант как теоретик мира» назвал я свой доклад,
который затем повторил в Штуттгарте. Актуальность обращения к Канту я обо-
сновал своим пониманием постсовременности как высшего состояния общественного
сознания, ищущего опору в истории культуры. Кант первым увидел возможность
самоубийства человечества и указал на средства предотвратить его — договор меж-
ду государствами.
В Ганновере и в Штуттгарте доклад встречен был положительно, в том числе
и в печати. «Stuttgarter Zeitung» опубликовала отчет о нем под заголовком «Как
постсовременность препятствует войне». В статье говорилось: «Постсовременность,
которую Гулыга понимает в самом положительном смысле, рассматривает прошлое
не как предпосылку настоящего, а как свою составную часть. Оценивая под этим
углом зрения мирную программу Канта, советский философ подчеркнул ее актуаль-
ное значение. ...Кант был первым, кто обосновал «неотвратимую неизбежность
вечного мира на Земле» и превратил эту мысль в часть своей философской систе-
мы. По Канту, война преодолевает себя сама, поскольку становится разорительной
в хозяйственном отношении и угрожает уничтожением человечества. Задача состоит
в том, чтобы путем договора преодолеть эгоистические устремления и создать
свободу, которая бы не вступала в противоречие со свободой других. Кант произ-
нес волшебное слово «гласность», которое должно отнять у власти имущих их раз-
рушительную силу— Социализм или варварство? Так вопрос сегодня не ставится.
Приоритет для советского профессора имеет моральный фундамент выживания. Он
видит в этом постсовременность».
В Ганновере и в Штуттгарте доклад сопровождался оживленной дискуссией.
Одни мне возражали, уверяя, что прогресс всюду бесконечен и накопление ядерно-
го вооружения якобы стабилизирует мир: не будь атомной бомбы, давно бушевала
бы третья мировая война. Другие соглашались со мной и взывали к новому мыш-
лению. Меня спрашивали, насколько популярен в Советском Союзе Кант, издан ли
по-русски трактат «К вечному миру», читал ли его М. С. Горбачев? Я отвечал, что
Кант у нас переживает своего рода ренессанс; мирный его трактат в последние
годы издавался дважды и готовится новое издание.
В Ганновере после моего доклада о Канте ко мне подошел молодой человек,
уже профессор истории, и попросил о встрече. На следующий день он приехал в
Вольфенбюттель. Здесь он был в первый раз, и я показывал ему местные досто-
примечательности — замок, музей Лессинга, главное здание библиотеки, где в цен-
тральном зале все стены уставлены фолиантами, некогда принадлежавшими герцо-
гу Августу; под стеклом лежат уникумы - рукописные книги IX в., первые печат-
158
ные издания, в том числе французские — их выставили к приезду недавно побы-
вавшего здесь президента Миттерана.
Когда историк говорит с философом, разговор неизменно заходит либо об исто-
рии философии, либо о философии истории. Мы беседовали о том и о другом.
Встал вопрос и о постсовременности. История, рассматриваемая как изучение про-
шлого, говорил я, должна ответить на три вопроса. Самый древний из них (извест-
ный еще Лукиану): «Как было дело?» Это не пустое любопытство, а своего рода
жизненный императив - стремление знать все обо всем из того, что довелось пере-
жить народу и человечеству. Человек, лишенный памяти, не знающий, откуда он
родом, что было с ним в детстве, как стал он взрослым, не личность. Так и на-
род, утративший знания о своих истоках,— не органическая общность, а скопище
людей, толпа. Жизненно важным является и другой вопрос: «Почему так произо-
шло?» Здесь, как и при ответе на первый вопрос, хитрить нельзя. Радость исто-
рии — знание правды. Человек не успокоится, пока не получит ее. «Подправлен-
ная» история не может служить целям воспитания и культуры, скорее это путь
к растлению личности, цинизму и лицемерию; не спасает и «формула умолчания»:
если человеку что-то недоговаривают, у него появляется желание узнать всю прав-
ду и вывести на чистую воду тех, кто его дурачит. Но важнее всех третий вопрос:
«Что делать?» Здесь история выходит за свои непосредственные пределы, обраща-
ется к будущему, становится сверхисторией, осуществляя синтез знания и пове-
дения, переход в практику. Если современность теряет при этом сознание своего
превосходства над предшествующими эпохами, идет на выучку к прошлому, ее
можно похвально назвать постсовременностью — это мудрая, самая высокая совре-
менность.
Мой собеседник — социал-демократ. В бога он не верит, он верит в историю.
Еще в Канта, Гете и Маркса. Немецкий народ спасовал перед лицом фашизма,
ну что же, на ошибках надо учиться - для того существует история. Постсо-
временность возродила идею родины. Человечество - семья народов, а нормальная
жизнь семьи возможна только тогда, когда каждый ощущает себя достойным ее
членом. Мой собеседник привез мне последний выпуск философского журнала
«Widerspruch» («Противоречие»), целиком посвященный проблеме родины. Я бла-
годарю его. Я с ним согласен. Мы расстаемся друзьями. Над всеми нами висит да-
моклов меч самоуничтожения; у нас общая цель - спастись.
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Studien zur Philosophic der Aufklarung: Aufklarung - Gesellschaft - Kritik (1, 1985,
462 S.); Aufklarung - Geschichte - Revolution (II, 1986, 520 S.). Berlin, Akademie-
Verlag.
Исследование по философии Просвещения. I том: «Просвещение — общество - кри-
тика*, 1985; II том: «Просвещение - история - революция», 1986.
Этот двухтомный коллективный труд
вышел в издаваемой Академией наук
ГДР серии «Труды по философии и ее
истории» под редакцией М. Бура и
В. Фёрстера. Сама тематика статей, при-
надлежащих перу ученых из ГДР, ФРГ,
Франции, Италии, ЧССР, СССР и других
стран, большой объем труда — все это
говорит о том, что перед нами одно из
самых фундаментальных исследований
последних лет, посвященных философ-
скому наследию века Просвещения. В то
же время общий замысел рецензируемой
работы достаточно конкретен: он на-
правлен на ликвидацию многочисленных
«белых пятен» в наших представлениях
о веке Просвещения.
Первый том открывается статьей В. Ба-
нера (ГДР), непосредственно посвящен-
ной общим характеристикам понятия
«Просвещение» как периода в истории
идеологии. Если в своей начальной ста-
дии, считает автор, оно было связано
преимущественно с задачами просвеще-
ния разума, высвобождением от мешаю-
щих его «естественному свету» предрас-
судков, заблуждений, то со второй поло-
вины XVIII в. с понятием «Просвеще-
ние» все более начинают связываться
требования активной социальной борьбы
и общественного прогресса, коренных
экономических и социальных преобразо-
ваний.
Такая эволюция имела место во мно-
гих странах, однако в каждой из них
она принимала специфический характер.
Так, отмечает В. Банер, в процессе эво-
люции просветительской идеологии во
Франции на первое место все более вы-
двигалась задача «политизации разума»,
что во многом способствовало подготовке
революционных событий 1798 г. В Гер-
мании же эта эволюция сводилась пре-
имущественно ко все большему распрост-
ранению идеи примата практического
разума над теоретическим, к расцвету
так называемой «популярной филосо-
фии», разного рода педагогических и
нравственно-религиозных концепций и
попыткам их практического воплощения
в многочисленных воспитательных заве-
дениях, специальных школах и т. д.
Аналогичный характер эволюции пред-
революционного просветительского дви-
жения в Англии XVII в. обнаруживает
X. Кленнер (ГДР), анализируя наследие
Т. Гоббса, Д. Мильтона, Дж. Уинстенли,
Д. Харрингтона, А. Сиднея и других
мыслителей.
В статье И. Штрайзанда «Нидерланд-
ская революция в образе истории немец-
кой классики» проводится мысль о том,
что характер эволюции просветительской
и революционной идеологии определен-
ным образом сказывался и на характере
ее отношения к предшествующему на-
следию. Автор иллюстрирует эту мысль
на примере восприятия идейно-теорети-
ческого наследия Нидерландской револю-
ции в немецкой просветительской исто-
рической мысли и гегелевской филосо-
фии истории.
160
Следует отметить, что сравнительному
анализу национальных особенностей про-
светительского движения и идеологии,
их конкретных проявлений, как и вопро-
су о их взаимозависимости и влиянии
друг па друга, в книге уделяется боль-
шое внимание. Это относится, например,
к статьям У. Гольденбаум (ГДР) и
Д. Петцольда (Голландия), в которых
прослеживаются связи и опосредования,
имевшие место между государственно-
правовыми концепциями Гоббса, Спино-
зы и французских материалистов, а так-
же между Спинозой и Лессингом. Цен-
ный сравнительно-аналитический мате-
риал содержится в статьях, посвящен-
ных просветительскому наследию в от-
дельных странах и их связи с общеевро-
пейским и немецким Просвещением.
Таковы статьи Т. Мюнца и Е. Вароссовой
(ЧССР) о словацком Просвещении и со-
ветских авторов 3. В. Смирновой и 3. А.
Каменского о Просвещении в России.
В статье X. Шрёпфера (ГДР) «Начало
историко-философских исследований в
немецком и французском Просвещении»
рассматривается отношение философов
Нового времени и века Просвещения к
философской традиции, а также процесс
зарождения и формирования историко-
философских исследований в этот пери-
од. Автор отмечает первые попытки пе-
риодизации истории философии на ан-
тичность, средневековье и Новое время,
формулировки идеи непрерывного и
прогрессирующего характера развития
философской мысли, трактовки ее исто-
рии как необходимой предпосылки для
систематического философствования.
М. Науманн (ГДР) в статье «Гольбах
и проблема материализма во француз-
ском Просвещении» подробно анализиру-
ет жизнь и творчество мыслителя, исто-
рию создания «Системы природы», став-
шей классическим произведением фран-
цузского материализма. Следует отметить,
что в статье получает своеобразное под-
тверждение и развитие тема предшест-
вующей ей статьи Й. Шлобаха (ФРГ),
где рассматриваются специфические раз-
личия в тех образах «философа», кото-
рые сложились во Франции и Германии
в XVIII в. Если в Гермапии этот образ
ассоциировался прежде всего с абстракт-
ным мыслителем, далеким от жизни
мудрецом, строящим умозрительные ме-
тафизические конструкции, то во Фран-
ции понятие «философ» связывалось с
образом социально активной личности,
пытающейся осуществить в своей жизни
и научить других принципам разумного
мышления и нравственного поведения,
служащих благу и пользе общества.
В статье Г. Бесса (Франция) о фило-
софии Руссо отмечаются элементы диа-
лектики, имевшие место в разработке им
таких проблем, как соотношение индиви-
да и рода, человеческой личности и об-
щества, свободы и принуждения, право-
вого равенства и власти, социальной
справедливости и отчуждения и т. д.
Однако эти идеи присутствуют у Руссо,
так сказать, объективно, в их предмет-
ной, реальной данности или в сращенно-
сти с непосредственным содержанием
рассматриваемых проблем. Самим же
термином «диалектика» Руссо пользуется
крайне редко и, как правило, не прида-
ет ему позитивного значения.
Ценным качеством статьи Г.-М. Герла-
ха (ГДР) о Хр. Вольфе является то, что
анализ его места в становлении и разви-
тии немецкой философской и просвети-
тельской мысли тесно связывается с вы-
явлением общеевропейского значения на-
следия Вольфа. Особенно интересен ана-
лиз его философии как одной из первых
и вместе с тем наиболее всесторонне
разработанных концепций, игравшей
роль универсального философско-просве-
тительского мировоззрения, своеобразной
энциклопедии и кодекса буржуазного
мышления века Просвещения.
Сложному процессу формирования
принципа историзма посвящена значи-
тельная часть второго тома труда, при-
давая ему определенную проблемно-те-
матическую целостность. Том открыва-
ется статьей М. Бура и С. Дича (ГДР)
«Природа истории», которая в извест-
ном смысле может считаться программ-
ной и обобщающей по отношению ко
всем статьям книги, посвященным про-
блеме историзма. Прослеживая процесс
формирования «классического буржуаз-
ного мышления» начиная с Бэкона, Бо-
дэна, Боссюэ, Вико, Вольтера и др., авто-
ры считают основными его признаками
эмансипацию понятия человеческого ра-
зума от теологических пут и выдвиже-
ние на первый план идеи активности и
самостоятельности субъекта, его способ-
ности к деятельному и критическому от-
ношению к бытию, прежде всего к су-
ществующим общественным отноше-
ниям.
Вместе с тем, касаясь вопроса о прин-
ципиальной ограниченности — как мето-
дологической, так и мировоззренческой —
просветительского понимания активно-
сти разума и принципа историзма, авто-
ры связывают начало радикального по-
ворота в понимании и решении этих во-
просов с трансцендентальной филосо-
фией Канта. Одной из главных особен-
ностей последней они считают «попытку
проникновения в историчность позна-
ния», что проявилось как в кантовской
критике традиционной метафизики, так
и во введении в процедуру познания,
в акт синтеза чувственности и рассудка
понятия времени, трансцендентального
схематизма воображения. Тем самым,
считают авторы, Кант осуществил «тем-
порализацию опыта», поставил вопрос
как о происхождении и возможности
роста знания, его историческом генезисе
и производстве, так и о его включенно-
сти в процесс исторического развития об-
щества. В заключительной части статьи
авторы рассматривают процесс проник-
новения принципа историзма в естест-
венные науки и философию, в разработ-
ку онтологических, натурфилософских,
161
гносеологических и методологических
проблем.
Однако этому этапу разработки прин-
ципа историзма в немецкой классической
философии предшествовал длительный
период мучительных и внутренне проти-
воречивых исканий философско-просве-
тительской мысли. Это показывается,
например, в статье К. Трэгера (ГДР)
«Критицизм Лессинга и история», в ко-
торой рассматриваются особенности ста-
новления принципа историзма у выдаю-
щегося немецкого просветителя. В его
концепции, считает автор, особый инте-
рес представляет попытка применения
своеобразного индивидуализирующего
метода изучения истории, согласно кото-
рому необходимо выявить позицию, ак-
тивное отношение исторической лич-
ности к конкретной социальной действи-
тельности, ее способность самостоятель-
но влиять на ход событий. Тем самым
история оказывалась у Лессинга подчи-
ненной поведению человека, а послед-
нее — его стремлению к разумному и
нравственному самоопределению, «дея-
тельно-индивидуальной полноте», что со-
ставляет и конечную цель истории.
В постановке этих вопросов Лессинг
был не одинок. Достоинством книги,
и особенно блока статей, посвященных
проблемам историзма в немецком Про-
свещении, является то, что в ней просле-
живаются различные линии и различные
этапы эволюции исторической мысли, ее
полная драматизма борьба, причем борь-
ба по поводу отнюдь не абстрактных во-
просов об отношении знания к вере,
освобождении разума от предрассудков
и оков религиозного сознания, объясне-
ния и обоснования его способности к по-
знанию и преобразованию природы и об-
щественной жизни, к историческому
творчеству.
С этой точки зрения, представляется
весьма уместной статья В. Фёрстера
(ГДР), посвященная критике религии в
немецком Просвещении второй половины
XVIII в. В ней показывается постепен-
ный переход от абстрактной критики ре-
лигии, сводящейся к противопоставле-
нию «естественной религии», основанной
на разуме и принципах морали, и рели-
гии откровения, к исторической критике
христианства.
Гердеровское понимание истории и его
отношение к революции рассматривается
в статье В. Верры (Италия). Для Гер-
дера, указывает автор, было характерно
рассмотрение истории человеческого об-
щества как составной части истории не-
живой и органической природы, а также
попытка трактовать социальные револю-
ции по аналогии с нарушением «естест-
венного» эволюционного развития при-
роды. При этом Гердер не отождествлял
революцию с насильственным наруше-
нием порядка вещей, приводящим лишь
к беззаконию, хаосу и т. д. Он признавал
относительную правомерность, «гипоте-
тическую императивность» революции в
тех случаях, когда эволюция встречает
на своем пути препятствия и не может
осуществляться разумно и своевременно.
Философско-исторические идеи Фр.
Шиллера носят более конкретный и ра-
дикальный характер, отмечает в своей
статье М. Керн (ГДР). Достижение иде-
ального общественного устройства, при
котором интересы государства будут
приведены в соответствие с благом ин-
дивида и задачами совершенствования
человеческого рода, Шиллер связывал с
решением задачи национального объеди-
нения Германии, низвержением феодаль-
ных отношений и провозглашением
гражданских свобод как основным пока-
зателем разумного общественного уст-
ройства.
Дальнейшее развитие тема историзма
получает в группе статей, посвященных
«встрече Просвещения с революцией»
(такой заголовок носит работа Г. Шееля,
ГДР). В этих статьях рассматриваются
малоизвестные факты из истории рас-
пространения влияния Великой фран-
цузской революции на просветительское
движение в разных странах Европы.
Рецензируемое «Исследование по фи-
лософии Просвещения».завершается ско-
рее выходом на важную и принципиаль-
ную историко-философскую проблему,
теоретическую задачу, нежели какими-
либо обобщающими выводами и оценка-
ми наследия века Просвещения. Такой
итог следует считать не недостатком,
а достоинством книги, ее несомненным
вкладом в процесс дальнейшего исследо-
вания истории Просвещения.
В. А. ЖУЧКОВ, М. Ф. БЫКОВА.
В. С. МАЛАХОВ
Н. С. КИР АБАЕВ. Социальная философия мусульманского Востока (эпоха
средневековья). М, иэд-во Университета дружбы народов, 1987, 175 с.
Построение книги, ее основные сюжет-
ные линии, хронологические рамки ис-
следования отражают общий замысел
автора: анализ взглядов виднейших
мыслителей мусульманского Востока
эпохи средневековья (VII—XV вв.) с
целью выявления того образа человека
и той модели общежития, которые соста-
VS2.
вили смысловое ядро исламской культур-
ной традиции, ее нерв, пульсирующий и
в сегодняшней идейной борьбе.
В нашей литературе обсуждение про-
блемы связи цивилизационного и форма-
ционного аспектов развития находится
на начальной стадии. Очевидно, что ци-
вилизации не беспредельно пластичны
для формационных преобразований
(хотя различные цивилизации в разной
мере пластичны по отношению к форма-
ционным изменениям того или иного
типа), и в то же время формационные
признаки выступают не только на «фаса-
де» цивилизаций, но проникают глубоко
в их ткань и влияют на ее строение. Но
как конкретно проявилась связь циви-
лизационного и формационного аспектов
развития в арабо-мусульманском обще-
стве рассматриваемого в книге периода?
Современное состояние дискуссий вокруг
концепции «восточного феодализма»
(и ее теоретических конкурентов) свиде-
тельствует о том, что ясного ответа на
такой вопрос пока нет.
Из этого неизбежно вытекают трудно-
сти, связанные с выделением и определе-
нием предмета исследования. Как явст-
вует из названия книги, речь идет о со-
циальной философии средневекового му-
сульманского Востока. Если понятие
«мусульманский» способно передавать
определенные цивилизационные характе-
ристики изучаемых духовных явлений,
то термин «средневековый» вне европей-
ского контекста, в котором он связан с
представлением о феодализме, специ-
фическим формационным значением не
обладает.
На наш взгляд, социально-философское
знание — это не просто сумма политоло-
гии, этики, теории права, социологии и
других наук об общественной жизни.
Это — дисциплинарно определенное зна-
ние, имеющее свой предмет и свой ра-
курс рассмотрения действительности. Оно
строится вокруг понимания человека как
субъекта исторической деятельности, рас-
крытия всех общественных структур как
соответствующих форм ее объективации,
исходит из точки зрения на социальную
жизнь как на саморазвитие человека и
мира человека. В этом смысле историко-
философский анализ может и должен ис-
следовать существовавшее в этом обще-
стве знание о человеке — во всем мно-
гообразии его форм — под углом зрения
социальной философии.
Проделанный автором обстоятельный
анализ различных компонентов и аспек-
тов этого комплекса обществоведческого
знания позволяет, на наш взгляд, поста-
вить обобщающий вопрос о его главных
структурных и функциональных особен-
ностях по сравнению с тем, что дал ев-
ропейский опыт научного развития. Ка-
ким же может быть ответ на этот вопрос,
если исходить из того исследования исто-
рии социальной мысли средневекового
мусульманского Востока, которое изло-
жено в книге Н. С. Кирабаева?
Отправляясь от европейского опыта,
естественно попытаться представить рас-
сматриваемый комплекс обществоведче-
ского знания прежде всего как совокуп-
ность наук, определенных с точки зрения
их предметов и соответствующих методов
исследования. Действительно, в духов-
ной жизни средневекового мусульманско-
го Востока без труда обнаруживаются
воззрения политические, правовые, эти-
ческие, теологические, философские
и т. д. Значит ли это, что сложившееся в
Европе Нового времени понимание нау-
ки и связи между науками применимо
и к предмету нашего внимания?
Возьмем, к примеру, фикх, определяе-
мый как теоретическое исламское право-
ведение. При внимательном рассмотре-
нии обнаруживается, что по существу он
представляет собой «синтез знаний о
всех основных сторонах общественной
жизни», что его предмет «включает воп-
росы не только права, но также филосо-
фии и религии, политики и морали, логи-
ки и лингвистики...» (с. 14).
Основными структурными элементами
рассматриваемого комплекса общество-
ведческого знания выступают не науки
(в европейском смысле), в рамках каж-
дой из которых развиваются соответст-
вующие школы и направления, а именно
идеологические течения, причем практи-
чески любое из них стремится дать свою
интерпретацию всех основных сторон об-
щественной жизни. Эти течения исходят
из некоторой общей основы. Эту основу
можно ассоциировать с шариатом (памя-
туя о разной смысловой нагрузке, прида-
ваемой ему различными течениями и тео-
ретиками), ибо «первичная функция ша-
риата,— как отмечает Н. С. Кирабаев,—
классификация всех аспектов человече-
ского бытия в терминах религиозных
норм добра и зла» (с. 51). В сущности,
такой основой является некоторая сово-
купность оценок и представлений, отно-
сящихся к «последним основаниям» бы-
тия человека в мире, его связей с уни-
версумом и его собственной природы,
отраженных исламским мировоззрением.
И в этом пункте необходимо одно уточ-
нение концепции обществоведческого
знания, сложившегося на средневековом
мусульманском Востоке,' которая изложе-
на в книге Н. С. Кирабаева.
Дело в том, что вместо предметной спе-
циализации различных отраслей знания
здесь происходит то, что можно назвать
«функциональным выражением» относи-
тельно целостных теоретико-идеологиче-
ских комплексов, сложившихся в руслах
тех или иных течений, применительно к
определенным проблемам общественной
жизни. Можно сказать, что все основные
течения средневековой мусульманской
общественной мысли, не связывая себя
ни с одним специфическим предметом
познания, по отношению к политическим
проблемам выступают как политические
теории, к правовым — как юридические,
к нравственным — как этические и т. д.
и т. п.
Чем объяснить эти особенности? Не-
сомненно, развернутый ответ требует
учета целого ряда различных факторов.
Однако наибольшее внимание привлека-
ет обычно специфика самого ислама.
Речь идет о том, что ислам является не
только религиозной доктриной, особой,
хотя бы и доминирующей, формой обще-
ственного сознания, но и «образом жиз-
163
ни», составной частью социально-эконо-
мических и политических институтов.
При этом ислам не институционализиро-
вался в смысле создания особой церков-
ной организации, не создавал особого
«града божьего», противопоставленного
«граду земному», пусть и сопряженного
с последним, «что размывало,- как верно
отмечает Н. С. Кирабаев,— границы меж-
ду религиозной и другими сферами дея-
тельности» (с. 9).
Указанные проблемы далеко не исчер-
пывают содержания обсуждаемой книги.
Но в ней можно обнаружить и уязвимые
места. В частности, одномерным пред-
ставляется изображение такого глубоко-
го и неоднозначного мыслителя, как Ибн
Таймийя. Картина эволюции социальной
мысли средневекового мусульманского
Востока несколько обедняется вследствие
беглого освещения взглядов таких мас-
штабных теоретиков, как аль-Багдади и
Ибн Джамаа. Но в итоге хочется отме-
тить главное: после прочтения последней
страницы в голове остается не арифме-
тика плюсов и минусов, а осознание при-
частности к напряженному поиску, ре-
зультаты которого оправдывают усилия
и автора, и читателя.
Б. Г. КАПУСТИН
Новые книги
Маркс. Философия. Современность. Под общей редакцией Т. И. Ойзермана. М..
Политиздат, 1988, 414 с.
Философские проблемы развития социализма (Сост. М. Б. Сапунов). М., «Мысль»,
1988, 204 с.
Н. Н. МОИСЕЕВ. Социализм и информатика. М., Политиздат, 1988, 285 с.
Совершенствование национальных отношений в СССР в свете решений
XXVII съезда КПСС. М„ «Наука», 1988, 317 с.
В. С. ГОРСКИЙ. Философские идеи в культуре Киевской Руси XI - начала XII в.
Киев, «Наукова думка», 1988, 381 с.
Б. Н. КОЗЛОВ. Возникновение и развитие технических наук. Опыт историко-тео-
ретического исследования. М.. «Наука», 1988, 247 с.
Т. ГОНЧАРОВА. Эпикур. М., «Молодая гвардия», 1988, 304 с. (ЖЗЛ).
Н. В. РЕВУНЕНКОВА. Ренессансное свободомыслие и идеология Реформации. М.,
«Мысль», 1988, 207 с.
Н. М. АЗАРКИН. Монтескье. М., «Юридическая литература», 1988, 128 с.
Современная западная социология науки. Критический анализ. М., «Наука», 1988,
177 с.
3. А. СОКУЛЕР. Проблема обоснования знания. Гносеологические концепции
Л. Витгенштейна и К. Поппера. М., «Наука», 1988, 177 с.
Е. ПЛИМАК. Политическое завещание В. И. Ленина: истоки, сущность, выполне-
ние. М., Политиздат, 1988, 142 с.
А.	П. БУТЕНКО. Власть народа посредством самого народа: о социалистическом
самоуправлении. М., «Мысль», 1988, 205 с.
В.	И. КУРАЕВ, Ф. В. ЛАЗАРЕВ. Точность, истина и рост знания. М., «Наука»,
1988, 238 с.
Н. Ф. ОВЧИННИКОВ. Тенденция к единству науки: познание и природа. М.,
«Наука», 1988, 268 с.
Диалектика познания сложных систем. Под ред. В. С. Тюхтина. М., «Мысль»,
1988, 317 с.
В.	Ж. КЕЛЛЕ. Наука как компонент социальной системы. М., «Наука», 1988,
200 с.
Искусствознание и психология художественного творчества. Отв. ред. А. Я. Зись,
М. Г. Ярошевский. М., «Наука», 1988, 352 с.
История философии в СССР. В 5-и томах, т. 5, кн. 2. М., «Наука», 1988, 576 с.
К. Г. ПАВЛОВА. Психология спора. Логико-психологические аспекты. Владиво-
сток, изд-во Дальневосточного ун-та, 1988, 207 с.
Христианство и Русь. Сб. статей (под общей ред. А. Белова). Мп «Наука», 1988,
136 с.
А. Ф. ЛОСЕВ. История античной эстетики. Последние века. Кн. 1. 414 с. Кн. 2.
448 с. М.. «Искусство», 1988.
П. КУУСИ. Этот человеческий мир. Пер. с англ. М.. «Прогресс», 1988, 363 с.
Д. ЛОКК. Сочинения. В 3-х томах, т. 3. Пер. с англ., латин. Ред., сост. А. Л. Суб-
ботин. М., «Мысль». 1988. 669 с. («Философское наследие»),
Ф. И. ЩЕРБАТСКОЙ. Избранные труды по буддизму. Пер. с англ. М., «Наука»,
1988, 426 с.
Н. А. ТАЛИПОВ. Общественная мыель в Иране в ХТХ - начале XX в. М, «Наука»,
1988. 293 с.
Й. ХЕЙЗИНГА. Осень средневековья. Исследование форм жизненного уклада и
форм мышления в XIV и XV вв. во Франции и Нидерландах. Пер. М., «Наука», 1988,
540 с. («Памятники исторической мысли»).
Указатель статей, помещенных в журнале
«Вопросы философии» за 1988 год
Передовые и редакционные
№№ Стр.
Диалектика современности: приоритеты и проблемы................... 1	3
Повышать культуру философского мышления ..........................10	3
К 100-летию со дня рождения Н. И. Бухарина
Предисловие к публикации..........................................10	65
БУХАРИН Н. И.— Учение Маркса и его историческое значение (Опыт
теоретической характеристики).....................................10	67
ЯРОШЕВСКИЙ М. Г, — Проблемы теории науки и искусства в работах
Н. И. Бухарина....................................................10	83
К 125-летию со дня рождения В. И. Вернадского
КУЗНЕЦОВ М. А.— Учение В. И. Вернадского о ноосфере: перспективы
развития человечества............................................. 3	39
К 200-летию со дня рождения А. Шопенгауэра
ЧАНЫШЕВ А. А.— Этика Шопенгауэра: теоретический и мировоззренче-
ский аспекты...................................................... 2	142
О новом учебнике по философии
ФРОЛОВ И. Т„ СТЕПИН В. С., ЛЕКТОРСКИЙ В. А., КЕЛЛЕ В. Ж.- О за-
мысле книги	«Введение в	философию»............................. 9	3
«Введение в философию».	Предисловие............................... 9	12
Заключение........................................................ 9	18
Оглавление........................................................ 9	24
Комплексные исследования человека
БРОМЛЕЙ Ю. В.— Человек в этнической (национальной) системе . . . Q 7 J 16
ВЕЛИХОВ Е. П„ ЗИНЧЕНКО В. П„ ЛЕКТОРСКИЙ В. А.-Сознание:
опыт междисциплинарного подхода.................................('ll	)	3
ИВАНОВА А. А., ПУХЛИКОВ В. К.— Проблема человеческого существо-
вания в романе А. Рыбакова «Дети Арбата».......................... 1	97
КАЗНАЧЕЕВ В. П., СПИРИН Е. А,— Феномен человека: комплекс социо-
природных свойств................................................. 7	29
КАРПИНСКАЯ Р. С.— Человек и природа — проблемы коэволюции	...	7	37
ОЙЗЕРМАН Т. И.— Homo sapiens преодолевает свою видовую ограничен-
ность ............................................................ 4	3
СУВОРОВ А. В.— Мужество сознания (Э. В. Ильенков о тифлосурдопеда-
гогике)...............................................................68
V СУЛЕЙМЕНОВ О. О.—Народная культура — летопись мира...............^8) 106
165
№№ Стр.
К итогам Всесоюзное квяферсиции «Проблемы комплексного изучения
человека»
СОБКИН В. С., ФИЛИППОВА Е. В.—Перестройка — человек — науки о
человеке......................................................... 7	46
Рекомендации конференции............................................  7	63
ДИАЛЕКТИКА, ЛОГИКА, ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ, ФИЛОСОФИЯ НАУКИ
V АРОНОВ Р. А., ТЕРЕНТЬЕВ В. В. — Существуют ли нефизические формы
пространства и времени?...........................................( 1)	71
БАЖЕНОВ Л. Б. — Обладает ли наука особым эпистемологическим стату-
том............................................................... 7	105
БАЛАШОВ Ю. В.— «Антропные аргументы» в современной космологии 7	117
БИБЛ ЕР В. С.— К философской логике парадокса...........................28
V ГОРСКИЙ Д. П.— О критериях истины (К диалектике теоретического 4—
знания и общественной практики)...................................... 2	28
ГРЕЧКО П. К.— Философия в доказательстве и доказательство в фило-
софии (К постановке проблемы)..................................... 6	14
ДАВЫДОВА Г. А,—О мировоззренческой природе философского знания 2	40
КРУГЛИКОВ Р. И,— О методологии исследования молекулярных основ
, обучения и памяти.................................................. 7	81
v МАМАРДАШВИЛИ М. К,— Проблема сознания и философское призва- {
РОГОВИН М. С.— Метод наблюдения и деятельность	наблюдателя ...	7	93
у/ САЧКОВ ТО. В.— Конструктивная роль случая......................... 5	82
ТУРСУНОВ Акбар - Мирозданья тугие узлы (Новейшая космология в
философской перспективе).......................................... 2	69
К итогам VIII Международного конгресса по логике,
методологии и философии науки
АЛЕШИН А. И., АРШИНОВ В. И., ВЕЛИЧКОВСКИЙ Б. М., ГОРОДЕЦ-
КИЙ Б. Ю.— Философско-методологические проблемы специальных
наук (физика, биология, психология и когнитивная наука, лингвисти-
ка) .............................................................. 6;
АНТОНОВ А. Н., ВИНОКУРОВ В. В., Г AM АН О. В., ЧУМАКОВ А. Н.—
Глобальные проблемы современности и моральная ответственность
ученых............................................................
АРТЕМОВ С. Н., СМИРНОВ В. А.—Логическая наука и ее перспективы \6^..!
Выступление академика И. Т. Фролова на церемонии официального за-
крытия конгресса............................................. 3
ЗУЕВ К. А. — Методологические и социальные проблемы компьютериза-
ции..............................................................(5|
КАЗЮТИНСКИЙ В. В., СТЕПИН В. С.— Междисциплинарный синтез и // у
развитие современной научной картины мира........................
КАЗЮТИНСКИЙ В. В., СТЕПИН В. С.— Социокультурные факторы дина-
мики научного знания.............................................. 7
КАРЦЕВА Т. Б., РЕБЕКО Т. А,— Человек как предмет комплексного ис-
следования ....................................................... 7
ЛОСЬ В. А,— Глобальные проблемы в контексте развития современного
научного знания.................................................. 5
МОИСЕЕВ Н. Н.— Оправдание единства (Комментарии к учению о ноо- >
сфере)...........................................................Ц'
ПОРУС В. Н.— Тенденция развития общей методологии и философии нау-
ки................................................................(6
48
78
40
24
43
31
65
74
32
18
26
СОЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ
БУЛАНОВ А. И., КРЫЛОВА И. А.—Соотношение политики и ядерной
войны (Аналитический обзор литературы: 1955—1987)................. 5	НО
БУТЕНКО А. П,— О диалектике производительных сил и производствен-
ных отношений..................................................... 6	3
ГААЗЕ-РАПОПОРТ М. Г,— Некоторые социальные и социально-психологи-
ческие проблемы компьютеризации................................... 7	141
ГВИШИАНИ Д. М,—Системная природа перестройки....................... 7	3
ГРУШИН Б. А,— Возможность и перспективы свободы (10 полемических
вопросов и ответов) .............................................. 5	3
166
№№ Стр.
ГУД07КНИК Г. С,— Материальные основы многообразия цивилизаций
ГУРЕВИЧ А. Я.— Историческая наука и историческая антропология
ЗАМОШКИН Ю. А.— Идеал ядерного разоружения и проблема его реа-
лизации (Философские и психологические аспекты)..................
ИЛЮШЕЧКИН В. П,— О соотношении и взаимосвязи теории обществен-
ных формаций и политической экономии...........................
МШВЕНИЕРАДЗЕ В. В,— Перестройка и политическая наука ....
НЕРСЕСЯНЦ В. С.— Право и закон; их различение и соотношение . . .
НИКОЛЬСКИЙ С. А.— Административно-бюрократическая система и кол-
лективизация ....................................................
’ИДОРИНА Е. В,— «Каменная летопись» эпохи........................
СТОЛЯРОВ В. И.— Философско-культурологический анализ физической
культуры.......................................................
ФЕДОРЕНКО Н. П., ПЕРЛАМУТРОВ В. Л,— К теории ведения общест-
венного хозяйства при социализме ..............................
ФЕДОСЕЕВ П. Н,—Социалистический гуманизм: актуальные проблемы
теории и практики .............................................
ФИЛАТОВ В. IL— Новое мышление и общественный динамизм ....
ФИЛАТОВ В. П.— Об истоках лысенковской «агробиологии» (Опыт со-
циально-философского анализа) ...................................
4	43
1	56
1	85
4	54
12	85
12	96
4	78
3	26
3	3
2	16
8	3
Об итогах Всесоюзного совещания по философским и
социальным проблемам науки и техники
АХУНДОВ М. Д., САЧКОВ Ю. В., СВИРСКИЙ Я. И,- Философия и естест-
вознание 80-х годов: новые диалоги и синтезы.................... 3	123
БАРАБАШЕВ А. Г.— Взаимодействие общественных, естественных и тех-
нических наук в условиях ускорения социально-экономического раз-
вития ................................................................ 3	116
ГОРОХОВ В. Г., СИМОНЕНКО О. Д,— Социальные и методологические
проблемы новой техники и технологии................................... 1	48
КРЫЛОВА И. А,—'.Глобальные проблемы и	судьбы цивилизации ...	2	120
ЛОЩАКОВ Д. Г.—‘'Методологические и социалБВб:эТИчеСкйё~'проблемы
комплексного изучения человека.................................
МИКЕШИН М. И.— Методология науки: проблемы и решения .... < Q 120
ШВЫРЕВ В. С.— Критика современных немарксистских концепций сущ-
ности науки и ее роли в жизни общества..............................Q.	lj 43
Рекомендации Всесоюзного совещания по философским и социальным
проблемам науки и техники......................................... 3	128
МИРОВОЕ ФИЛОСОФСКОЕ И КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ:
ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ
АВТОНОМОВА Н. С., КАРАУЛОВ Ю. Н., МУРАВЬЕВ Ю. А,- Культура,
история, память (О некоторых тенденциях новейшей французской
историко-методологической мысли)................................<_3>
ГЕЛЕРШТЕЙН С. Г.- Предисловие к публикации ....................... 8
ПАСТЕРНАК Б. Л.— О предмете и методе психологии................... 8
КАЛИНИЧЕНКО В. В., ОГУРЦОВ А. П.— Методология гуманитарных
наук в трудах Вильгельма Дильтея (Предисловие к публикации) [ 4Y)
ДИЛЬТЕЙ В.— Наброски к критике исторического разума...............( 4.//
КАМЕНСКИЙ 3. А.— Неопубликованные статьи П. Я. Чаадаева .... ''б'
ЧААДАЕВ П. Я.— Несколько слов о польском вопросе.— Письмо из Арда-
това в Париж,— 1851.— К статье Киреевского в «Московском сборни-
ке» ........................................................... 6
КЕРИМОВ В. И.— Философия истории А. С. Хомякова (По страницам од-
ной полузабытой работы).............................................. 6
КОГАН Л. А,— Пушкин и идея творческой свободы (О философском зна-
чении «Из Пиндемонти»)............................................... 5
ЛЕЙБИН В. М,— Вера или разум? (Предисловие к публикации) ...	8
ФРЕЙД 3.— Будущее одной иллюзии..................................
ЛЕЙБИН В. М.— Из истории возникновения психоанализа (Письма
3. Фрейда В. Флиссу)................................................. 4
ЛОСЕВ А. Ф - Эрос у Платона (Предисловие А. Л. Доброхотова) . . , 12
МЕДУШЕВСКИИ А. Н,— Гегель и государственная школа русской исто-
риографии ........................................................... 3
МИТЮШИН А. А.— Творчество Г. Шпета и проблема истолкования дей-
ствительности .......................................................11
Приложение. А. Бачинский. В	Академию наук СССР..................... 11
МУДРАГЕЙ Н. С,- Знание и вера: Абеляр и Бернар..................  10
71
96
97
128
135
104
108
88
95
126
132
104
120
103
93
104
133
167
№№ Стр.
ПАСТЕРНАК Е. В.— Памяти Густава Густавовича Шпета......11
ШПЕТ Г. Г.— Театр как искусство........................11
РАШКОВСКИЙ Е. Б.— Вл. Соловьев о судьбах и смысле философии 8
СОЛОВЬЕВ В. С.—Исторические дела философии............. 8
РУТКЕВИЧ А. М.— К. Г. Юнг об архетипах коллективного бессознатель- ,
норо^-. . . . т-—.—т—:—т—г—". ". ;—.—;
ЮЙГ'К. Г,— Об архетипах коллективного бессознательного.Q,
ТУРГЕНЕВ А. И. и ШЕЛЛИНГ (По неизданным материалам. Публика-
ция, предисловие и примечания К. М. Азадовского и А. Л. Осповата) 7
ФЛОРЕНСКИЙ П. А.- Автореферат (Публикация М. С. Трубачевой,
А. С. Трубачева, П. В. Флоренского; примечания П. В. Флоренско-
го и С. М. Половинкина).........................................12
АБРАМОВ А. И,- Предисловие к публикации «Автореферата П. А. Фло-
ренского» ............................................................12
ФРАНК С. Л.— Пушкин об отношении между Россией и Европой ...	10
СЕНОКОСОВ Ю. П,— «Самобытность» и «превосходство» (Послесловие к
публикации).......................................................... 10
ФУРМАН Д. Е.— Выбор князя Владимира................................. 6
ЯКОВЛЕВ А. А.— Назначение	философа ................................ 5
РАССЕЛ Б.— Человечество в	опасности.................................СЙ
Шаги к миру......................................................... 5
72
77
112
118
124
133
118
152
ИЗ
108
147
156
90
125
131
133
Из истории советской философской науки
МОТРОШИЛОВА Н. В. - Памяти Профессора (Предисловие к публика-
ции) ............................................................ 6	67
АСМУС В. Ф,—В. С. Соловьев: опыт философской биографии................70
КЕДРОВ Б. М.— Как создавался наш журнал  .......................ТТ*	92Г
ИЛЬЕНКОВ Э. В,— Маркс и западный мир............................р0)	99
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
АХУНДОВ М. Д., БАЖЕНОВ Л. Б., ИГНАТЬЕВ В. Н.— Естествознание и
философия в СССР глазами американского ученого...................10	161
БЕЛКИНА Г. Л.— Компьютеризация и общество........................ 6	132
БЛИНОВ А. Л., ПЕТРОВ В. В.— Д. Дэвидсон. Современная аналитическая
философия в США.................................................. 3	138
ГУЛЫГА А. В.- Что такое постсовременность?.......................Л2	153
КАСАВИН И. Т. — Знание и его социальное содержание: к современным	"
дискуссиям на Западе..............................................130
КЛИМЕНКОВА Т. А, — Философские проблемы неофеминизма 70-х годов	5	148
ЛОПУХОВ Б. Р.— Философия и политика в трудах Бенедетто -Кроче	11	148
Международный журнал по логике................................ 10	174
РУТКЕВИЧ А. М,— Хайдеггер и нацизм............................... 11	157
ФИНОКЬЯРО М. А. Эмпиризм, суждение и аргумент: к вопросу о нефор-
мальной логике науки (Предисловие Л. А. Марковой).......... 12	140
ФЛОРЕНСКИЙ П. В.— Заметки о симпозиуме в Бергамо................. 10	169
ХРОНСКИ И. (ВНР) — Сложность человеческой экологии в ее культур- Х*\
ной и технической перспективе....................................(2J	151
ЮЛИНА Н. С.— Проблемы женщин: философские аспекты (Феминист-
ская мысль в США)................................................ 5	137
ЯКОВЛЕВА Л. Е,— Хосе Абельан о «специфике» испанской философии 6	123
ИДЕЙНАЯ БОРЬБА: УРОКИ ПРОШЛОГО И СОВРЕМЕННОСТЬ
ГАЛКИН А. А. — Фашистский идейный синдром: генезис германского ва-
рианта ........................................................... 11	124
КИН Ц. И.— Начало итальянского фашизма: Бенито Муссолини, социаль-
но-психологический портрет........................................ 11	108
КОНОНОВ В. И.— Новые правые в	ФРГ:	некоторые	особенности развития 11	135
ФРЕНКИН А. А.— ФРГ: повороты	неоконсерватизма..................... 10	122
НАШИ ИНТЕРВЬЮ
Интервью с Л. Шпэтом, премьер-министром земли Баден-Вюртемберг,
заместителем председателя Христианско-демократического союза ФРГ 10	117
Интервью с Ф.-Й. Штраусам, премьер-министром земли Бавария, предсе-
дателем Христианско-социального союза ФРГ......................... 10	113
РАЗЛОГОВ К. Э., ХРАПАЧЕВ В. Ю,— Музыка в звукозрительном синтезе
(Теория и практика: интервью с композиторами Э. Артемьевым, .
Г. Канчели, И. Шварцем и А. Шнитке)	.	2	132
168
№№ Стр.
ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ
АРТЫКОВ Т. А., МОЛЧАНОВ Ю. Б.- О всеобщем и универсальном харак-
тере времени...................................................... 7	134
ВОИШВИЛЛО Е. К., МАРКИН В. И.- Философское и методологическое
значение логики................................................... 2	89
ДАВЫДОВ Ю. Н,- Раздумья о	философской культуре................. 2	85
ДУБРОВСКИЙ Д. И.— Категория идеального и ее соотношение с понятия-
ми индивидуального и общественного сознания.................... 1	15
ЗОТОВ А. Ф., ХОЛМЯНСКИЙ М. М.- Так есть ли две науки?	.	.	.	.	"5	56
НОВИКОВ А. А,— О содержании и статусе категории идеального в марк-
систской философии.......................................... 3	49
НУЙКИН А. А.- Истинностная и ценностная компоненты познания	.	.	5	68
РОЗОВ М. А.— Философия без сообщества?......................... 8	23
СУББОТИН А. Л.- Органон содержательного мышления............... 2	85
ШИНКАРУК В. И.- К вопросу о философских взглядах В. И. Вернадско-
го (По поводу статьи Р. А. Аронова и В. В. Терентьева «Существуют
ли нефизические формы пространства и времени?»)................ 7	128
Философия и жизнь (Материалы совещания философской общественно-
сти). Выступления А. Г. Мысливченко, А. Д. Урсула, В. И. Керимова,
В. В. Савчук, М. В. Романенко и Л. В. Киреевой.................... 1	113
Выступления А. П. Бутенко, Н. В. Мотрошиловой, Л. П. Буевой, В. Г. Бу-
рова, В. И. Купцова, С. Т. Мелюхина, М. С. Козловой............... 2	95
ГРАНИН Ю. Д., ЗИМИН А. И., ЧУВАЕВ В. В.- Философия и жизнь (Об-
зор выступлений и откликов на материалы совещания) ....	2	110
Ответы на анкету «Вопросов философии» ...........................1,2	121,
117
Проблемы разработки концепции современного социализма
Выступления Ф. М. Бурлацкого, А. П. Бутенко, Е. А. Амбарцумова,
А. С Ципко, В. Т. Логинова, Л. А. Гордона, Р. А. Фесенко, Л. А. Ни-
китича, В. Г. Бурова, Н. А. Симония, М. П. Павловой-Сильванской,
С. А. Мндоянца, Г. С. Худокормова, В. П. Терина, С. Б. Радкевича,
Д. А. Силичева....................................................11	31
«Круглые етолы» «Вопросов философии»
Аналитическая философия XX в. Материалы «круглого стола». (Выступ-
ления В. А. Лекторского, Н. С. Юлиной, В. Н. Садовского, В. А. Смир-
нова, И. С. Нарского, А. А. Яковлева, А. Ф. Грязнова, Г. А. Зайченко,
Г. П. Григоряна, Л. А. Бобровой, С. Г. Секунданта, Т. Н. Панченко,
Р. И. Павилениса, А. Дегутиса, А. Ф. Бегиашвили, В. И. Шамшури- /'“х.
на, В. В. Петрова, М. С. Козловой, Е. А. Баллаевой. Н. А. Циркуна, /
3. А. Сокулер, В. Г. Кузнецова, В. М. Лейбина, Я. Я. Вейша) . . ./ 8	48
Диалектика точного и неточного в современном научном познаний. Ма-*
териалы «круглого стола». (Выступления Д. П. Горского, К. А. Свась- X...
яна, Д. И. Дубровского, Ю. А. Шрейдера, И. В. Блауберга, И. Б. Но-
вика, Т. И. Ойзермана, Б. В. Бирюкова, М. С. Бургина и В. И. Кузне-
цова, М. В. Арапова, В. А. Смирнова, В. С. Автономовой, В. Г. Кузне-
цова, М. С. Роговина, Л. А. Радзиховского, А. В. Брушлинского,
С. Д. Смирнова, Р. М. Фрумкина, А. А. Гурштейна)..................12	3
Проблемы изучения истории русской философии и культуры. Материалы
«круглого стола». (Выступления Л. В. Полякова, Е. Б. Рашковского,
И. М. Клямкина, В. Ф. Пустарнакова, Л. А. Когана, В. И. Гусева,
А. А. Нуйкина, В. Д. Оскоцкого, А. В. Гулыги. Е. Г. Плимака,
В. А. Твардовской, Ю. В. Манна, 3. А. Каменского, В. И. Керимова,
Г. К. Вагнера, В. В. Ерофеева, Ал. В. Михайлова, Т. Б. Любимовой,
Э. Ю. Соловьева, В. К. Кантора, В. Г, Хороса, С. Л. Кравца, О. А. Прос-
курина, А. Н. Архангельского, А. И. Володина, 3. В. Смирновой,.
Б. М. Шахматова)............................................  .	9	92
Феноменология и ее роль в современной философии. Материалы «круг- 
лого стола». (Выступили: Н. В. Мотрошилова, А. А. Михайлов,
А. В. Михайлов, В. П. Филатов, М. К. Мамардашвили, Ю. П. Сеноко-
сов, В. В. Калиниченко, В. И. Молчанов, В. А. Подорога, А. Рубенис,
М. А. Рубене, Р. Р. Кулис, Ю. И. Розенвалд. Т. М. Тузова, В. Л. Коше-
лева, В. М. Лейбин, Э. А. Буцениеце, М. X. Кулэ, А. В. Чернявский,
Т. Содейка, А. Г. Вашестов)..........................................12	43
Философия и историческая наука. Материалы «круглого стола» (Выступ- ----------
ления А. Ф. Зотова, А. Я. Гуревича, В. М. Межуева, В. Ж. Келле,
Е. Г. Плимака, М. Я. Ковальзона, Н. С. Злобина, JO. Н. Давыдова,
П. В. Волобуева, Э. Н. Лооне, Л. И. Новиковой, Г. С. Арефьевой,
Л. В. Даниловой, Ж. М. Абдильдина, К. В. Хвостовой, Е. Б. Рашков-
ского, Л. А. Марковой, А, А, Порка, Я, Г, Шемякина)...............10	18
169
Ж№ Стр.
Философские проблемы теории и практики национальных отношений при
социализме. Материалы «круглого стола». (Выступления М. Т. Сте-
панянц, Л. М. Дробижевой, С. Т. Калтахчяна, Ю. В. Бромлея,
В. Ж. Келле, А. А. Празаускаса, В. А. Лазутки, П. Е. Канделя,
П. Э. Ярве, Э. В. Тадевосяна, А. Ф. Дашдамирова, Ф. Т. Константи-
нова, М. Я. Ковальзона, И. С. Кона, М. В. Иордана, К. С. Халлик,
А. И. Дороиченкова, Е. С. Троицкого, Д. Е. Фурмана, Р. Я. Мирского,
М. С. Джунусова, М. И. Исаева, В. А. Гайдиса, Г. Б. Агабекова,
IL Н. Шихирева, Ж. М. Абдильдина, Э. А. Ваграмова)................ 9	28
ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ ПОЧТЫ
ИВАНОВА Татьяна — Нефилософские вопросы?.......................... 3	157
КАРАСЕВ Л. В.- Литература, критика, жизпь......................... 6	141
МЕДВЕДЕВ Р. А,— О соотношении цели и средств в социалистической
революции ..................................................... 8	166
| ПАНКЕВИЧ Г. И. | — Некоторые вопросы взаимоотношения искусства,
науки и техники.................................................   3	141
Письма читателей.................................................. 6	147
ПОДОЛЬНЫЙ Р. Г,— Письмо в редакцию................................ 2	171
ТОЛСТЫХ В. И.- Возвращаясь к теме Вл. Высоцкого (Диалог с читате-
лями) ..................................................... . .	2	54
ШУПЕР В. А.— Наука и демократия................................... 8	161
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
БЫСТРОВ П. И.— Неклассические логики и их применения к информати-
ке и анализу естественных языков.................................. 3	151
ГОРОХОВСКАЯ Е. А,—Чтения памяти академика Б. М. Кедрова ... 1 155
ГРАНИН Ю. Д.— Человеческий фактор развития советского общества 3 145
ЗОННЕМАН Рольф, СОРМС Бернхард (ГДР) — Методологические проб-
лемы и история техники и технических паук ..................... 1	159
ФИЛИППОВА Е. В.- Первое заседание Научного совета по комплексному
изучению проблем человека .  ..................................... 1	162
ФРОЛОВ В. В.— Право и философия................................... 3	149
VII Всесоюзная школа молодых философов «Философские и социальные
проблемы научно-технического прогресса»........................... 2	154
Всесоюзный симпозиум «Методологические и социальные проблемы ин-
форматики» ................................................. ...	3	156
Всесоюзная конференция «Научно-технический прогресс, духовное произ-
водство, духовная культура»......................................  3	156
Коммюнике XIX Международного совещания главных редакторов фило-
софских и социологических журналов социалистических стран (Вар-
шава — 1 июня 1988 г.)................................................ 9	170
Обсуждение проекта устава Философского общества СССР............ 1	153
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
АБУЛЬХАНОВА-СЛАВСКАЯ К. А.— Н. Н. Трубников. Время человеческо-
го бытия......................................................... 4	153
АГАЕВ С. Л.— Ленинская теория революции и наше время (Размышле-
ния о книге Ю. А, Красина «Ленин и проблемы социальной револю-
ции современности»).......................................... 2	156
БАСАНЕЦ В. Л.— Научно-технический прогресс. Словарь	6	161
БАЖАНОВ В. А. (Казань) — Природа научного открытия.............. 2	161
БУЕВА Л. П., ШУДРЯ Е. П. (Киев) - С. А. Завадский, Л. И. Новикова.
Искусство и цивилизация. Искусство на пути к коммунистической
цивилизации.................................................. 5	158
БУРГИН М. С„ КУЗНЕЦОВ В. И. (Киев), ДУБОВСКИЙ С. В.- А. И. Яб-
лонский. Математические модели в исследовании науки.............. 1	171
БУРГИН М. С., КУЗНЕЦОВ В. И. (Киев) — Б. Г. Юдин. Методологиче-
ский анализ как направление изучения науки....................... 6	163
170
Огр.
ВЕЛИЧКОВСКИЙ Б. М.- Л. Штрибинг и К. Ценкер. С головой и компью-
тером: мировоззренческие вопросы развития вычислительной тех-
ники ............................................................ 9
ВЕРЕВИЧЕВ И. И., САФАРОВ Н. С. (Баку) — Взаимодействие общества
и природы (Философско-методологические аспекты экологической
проблемы)............................................................ 2	f66
ГОГОТИШВИЛИ Л. А,— Новая технократическая волна на Западе . .	5	161
ДАВИДОВИЧ В. Е. (Ростов-на-Дону) - Философия и культура. XVII
Всемирный философский конгресс: проблемы, дискуссии, суждения 1	165
ЖУЧКОВ В. А., БЫКОВА М. Ф., МАЛАХОВ В. С.- Исследование фило-
софии Просвещения....................................................12	160
КАПУСТИН Б. Г. - Н. С. Кирабаев. Социальная философия мусуль-
/ майского Востока (эпоха средневековья).............................12	162
' КАРАСЕВ Л. В,— Я. Э. Голосовкер. Логика мифа....................... 9	162
КАТАСОНОВ В. Н,—Идеалистическая диалектика в XX столетии ...	7	165
КЕРИМОВ В. И,— П. В. Волобуев. Выбор путей общественного развития:
теория, история, современность.......................................11	167
КИСЕЛЕВА М. С,— Культура, человек и картина мира..................... 6	159
КРУГЛИКОВ Р. И.— П. В. Симонов. Мотивированный мозг. Высшая нерв-
ная деятельность и естественнонаучные основы общей психологии	5	167
КУЗНЕЦОВ В. Г.— В. С. Меськов. Очерки по логике квантовой механики	2	164
КУЛИКОВ В. Б., ЛЮБУТИН К. Н. (Свердловск) — Буржуазная философ-
ская антропология XX века............................................ 5	159
КУТАСОВА И. М.— Ю. М. Каграманов. Метаморфозы нигилизма: о «но-
вых философах» и «новых правых». Л. Г. Никитина. «Новая филосо-
фия» для старого мира................................................ 6	167
ЛЮБУТИН К. Н., ПЕРЦЕВ А. В.- Историко-философский ежегодник - 86
Историко-философский ежегодник - 87..............................11	168
МАМЧУР Е. А., ФИЛАТОВ В. П,— В. И. Кузнецов. Проблема «универса-
лий» в физическом познании........................................... 9	166
МИТРОХИН Л. Н.—Техника - культура — человек (Размышления о но-
вой книге и жанре, ею представленном)................................ 3	161
МИХАЙЛОВ Ф. Т.— В. Д. Тополянский, М. В. Струковская. Психопати-
ческие расстройства.................................................. 4	159
ОГАНЕСЯН А. К.- А. Ю. Мельвиль. США - сдвиг вправо? Консерватизм
в идейно-политической жизни США в 80-х годах......................... 4	165
ПОЛЯКОВ Л. В.— А. Ф. Замалеев. Философская мысль в средневековой
Руси (XI-XVI вв.).................................................... 5	164
РАМИШВИЛИ Г. 3.- Э. А. Орлова. Современная городская культура и
человек.............................................................. 3	169
СЕМЕНЮК Э. П. (Львов) — Д. А. Урсул, Т. А. Урсул. Эволюция, космос,
человек (Общие законы развития и концепция антропокосмизма) 6	165
СОКОЛОВА Е. Е.— Жуков Н. И. Проблема сознания.................• . •	7	167
СУББОТИН Ю. К,- Г. И. Царегородцев, В. Г. Ерохин. Диалектический
материализм и теоретические основы медицины.......................... 3	170
ТАВРИЗЯН Г. М.— Э. А. Араб-Оглы. Обозримое будущее. Социальные по-
следствия НТР: год 2000 ............................................. 4	155
ТИТАРЕНКО А. И., СОГОМОНОВ Ю. В. (Владимир) - Ф. Н. Щербак.
Мораль как духовно-практическое отношение. Методологический ас-
пект ............................................................ 2	167
ТИЩЕНКО В. И,— И. 3. Налетов. Конкретность философского знания 6	166
ФУРМАН Д. Е.— Е. М. Неелов. Волшебно-сказочные корни научной фан-
тастики ............................................................. 4	162
ШВАРЦМАН К. А., ДЕМЕНЧОНОК Э. В.-Л. В. Коновалова. Растерян-
ное общество. Критика современной буржуазной социологии и пси-
хологии морали....................................................... 3	171
ШИНКАРУК В. И. (Киев)	—	Философия Гегеля: проблемы диалектики 3	167
ШИМИНА А. Н. (Воронеж) — В. В. Давыдов. Проблемы развивающего
обучения............................................................. 1	167
ШУЛЬГИН Н. Н,- Если	по	совести................................. 11	170
Коротко о книгах
БАРЯКИН В. Н. (Запорожье), ХУЛЬ Збигнев (ПНР) - Ю. Г. Марков.
Социальная экология.................................................. 6	170
БЛАУБЕРГ И. И,— Т. М. Тузова. Ответственность личности за свое бытие
в мире. Критика концепций французского экзистенциализма ...	9	169
ГЛИНСКИЙ Б. А,— Д. М. Ханин. Искусство как деятельность в эстетике
Аристотеля........................................................... 6	171
ГОЛУБЕВА Л. Н. (Андропов) — Природа моделей и модели природы 6	168
171
№Xs Стр.
КЕРИМОВ В. И,- В. Ю. Борев, А. В. Коваленко. Культура и массовая
коммуникация........................................................ 5	171
КРАМНИК В. В. (Ленинград) — Г. Г. Дилигенский. В поисках смысла и
цели. Проблемы массового сознания современного капиталистическо-
го общества........................................................  5	169
НОВИКОВА Л. И., ВЕРНИКОВА И. И.— Е. С. Громов. Природа художест-
венного творчества.................................................. 6	169
ОКУЛОВ А. Ф.- Д. М. Угринович. Психология религии . ................ 6	169
ПЕТЯКШЕВА Н. И.— В. Г. Аладьин. Проблема человека и общества в
философии Аргентины................................................. 5	172
ХАЛИЛОВ С. С. (Баку) — Ю. Б. Татаринов. Проблемы оценки эффектив-
ности фундаментальных исследований: логико-методологические ас-
пекты .............................................................. 5	170
ШЕВЦОВ Е. В.— А. Я. Зись. Философское мышление и художественное
творчество........................................................   9	168
Новые книги.....................................................4,12	167,
164
Вниманию читателей.................................................. 6	173
К сведению авторов.................................................. 2	155
Новый философский журнал............................................10	174
Советский национальный комитет по истории и философии науки и тех-
ники ................................................................ 4	168
Об итогах конкурса молодых ученых................................... 4	169
О проведении VII Всесоюзного конкурса молодых ученых................ 4	169
От Института философии АН СССР.....................................4,7	169,
172
К сведению занимающихся в системе политического просвещения по
курсу «Марксистско-ленинская философия и социальный прогресс» 12	172
Некролог| Владимир Андреевич Звегинцев|...........................
Некролог | Алексей Федорович Лосев [ ................................
Некролог [Виктор Степанович Тюхтин
Некролог [Борис Александрович Чагин|
7	170
9	172
И	171
4	171
К сведению занимающихся в системе политического просвещения по
курсу «Марксистско-ленинская философия и социальный прогресс»
Для изучения темы Xs 1 «Марксистско-ленинская философия и ее роль в науч-
ном познании и преобразовании социальной действительности» рекомендуется ма-
териал «О новом учебнике по философии» («Вопросы философии», 1988, № 9).
Для изучения темы № 2 и № 3 - передовая «Повышать культуру философского
мышления» (1988, № 10), а также выступления Ф. М. Бурлацкого, А. П. Бутенко,
Е. А. Амбарцумова и А. С. Ципко по проблемам разработки концепции современного
социализма (1988, № 11).
SUMMARIES
The Dialectics of the Exact and the Inexact in Present-Day Scientific Cognition (Mate-
rials of the Round Table Conference)
The Round Table Conference was attended by philosophers, psychologists, philolo-
gist:’, representatives of natural sciences. Over the past few years the problem of the
exactness and inexactness of human knowledge has acquired a philosophical character.
Until recently the problem was based on the division of sciences into exact and inexact.
But due to the rapid shaping of the new ideal of rationality in philosophy and science the
problems of the definite and the indefinite in scientific cognition, of their interrelations,
of understanding rigour in natural sciences and the humanities have assumed great to-
picality. Some new phenomena in cognition and culture have been revealed. Exact me-
thods have been extended to sciences of man. This explains the growing interest in the
unambiguous and the ambiguous of scientific notions, in determining the boundaries
between them, in the interaction of everyday and specialized languages in natural scien-
ces and sciences of man, in the dialectics of the exact and the inexact in the interaction
of fundamental and applied sciences. All these problems have been discussed at the Con-
ference.
Phenomenology and Its Role in Contemporary Philosophy
(Materials of the Round Table Conference)
The participants’ attention was focussed on the specific features of phenomenology
as a method of philosophizing and as a method of analysis, on its place amidst other
approaches and methods in 20th-century philosophy. Some speakers considered the prob-
lems of spontaneity, of the personal-individual character, the subjectivity of phenomeno-
logical philosophizing. Others maintained that the peculiarity of phenomenology consists
in the intersection of individual-personal and general, intuitive-contemplative and con-
ceptual-analytical, spontaneous-creative and structural-system elements.
The specific features of phenomenological description - a major procedure of the
phenomenological method — were considered too.
Some speakers tried to expand and deepen the understanding of the problems of con-
sciousness in phenomenology. New interesting interpretation of intentionality were put
forward. Attempts were made to go beyond the limits of intentionality and, in general,
beyond phenomenological perspective and horizons. All participants in the discussion re-
jected the claims to the universality of theoretical-methodological principles of pheno-
menology.
The conference discussed the phenomenological concept of history, culture, man and
ethics — humanistic problems — through the interpretation of which “new humanism” of
contemporary phenomenology is being shaped. Problems of the historical-philosophical
comprehension of phenomenology in the overall context of its intensive interactions with
other philosophical trends of the 20th century were also discussed.
S. A. NIKOLSKY. The Administrative-Bureaucratic System
and the Collectivization of Agriculture
An attempt is made to give a socio-philosophical analysis of some aspects of the
theory and practice of placing agriculture under strict state control, in particular, the
replacement of the system of cooperative self-government of the 1920s by administrative-
bureaucratic regulation. Such replacement was carried out during the Stalinist collecti-
vization of individual peasants’ farms which had already been cooperated (up to 55 per
cent). In the author’s opinion such collectivization, being fully opposed to the ideas of
Lenin’s cooperative plan, was one of the main ways of setting up the administrative-bu-
reaucratic system of controlling state, social and economic life.
Considerable attention is given to analysis of empirical material: documents from
archives, publications in the press of those years, recollections of witnesses to the events.
He believes that in its methods the collectivization was nothing but administrative-econo-
mic and military-repressive compulsion carried out against the background of class
struggle inspired from above to eliminate agrarian overcrowding and to establish labour
armies needed by the state for implementing Stalin’s military-bureaucratic model of so-
cialism.
173
Ye. V. SIDORINA. The "Stone Chronicle” of flreEpoCh
Analyzing the main concepts of shaping the housing environment in Soviet architec-
ture of the latter 1940s and of the 1950s, the author considers the fate of architecture in
the conditions of its rigid ideological determination. The analysis of the radical concep-
tual reorientation of architecture in the mid-1950s is given in the context of a more gene-
ral problem: architecture and forms of its determination and deformation.
Maurice A. FINOCCHIARO. (USA). Empiricism, Judgment and Argument: Toward an
Informal Logic of Science
In an attempt to explore the role of argumentation in scientific inquiry, the author
explores the conception of argument that appears fruitful in the light of the recent trends
in the philosophy of science, away from logical empiricism, and toward a greater empha-
sis on change, disagreement, and history. He begins by contrasting typical instances of
philosophers theories of both empiricism and apriorism, with typical instances of scien-
tists uses of these two attitudes, suggesting that such practice snows a judiciousness lac-
king in epistemological theory. Then the author examines at some length three important
versions of scientific judgment, namely Einstein’s opportunism, Boltzmann’s pluralism,
and Huygens’ eclecticism. He goes on to discuss some recent work in the philosophy of
science, exploring connections between the notion of judgment and Feyerabend’s anar-
chism, Harold Brown’s view of rationality, and Dudley Shapere’s analysis of scientific
change. All of this suggests a notion of argument in the sense of informal logic, and the
author examines some aspects of Galileo’s work in its terms.
CONTENTS
THE DIALECTICS OF THE EXACT AND THE INEXACT IN PRESENT-DAY SCIEN-
TIFIC COGNITION (Materials of the Round Table Conference). PHENOMENOLOGY AND
ITS ROLE IN CONTEMPORARY PHILOSOPHY (Materials of the Round Table Confe-
rence) S. A. NIKOLSKY. The Administrative-Bureaucratic System and the Collectiviza-
tion of Agriculture. Ye. V. SIDORINA. The “Stone Chronicle” of the Epoch. A. I. ABRA-
MOV. Preface to the Publication of P. A. Florensky’s A Self-Characterization. P. A. FLO-
RENSKY. A Self-Characterization. A. F. LOSEV. The Eros by Plato. M. A. FINOCCHIARO
(USA). Empiricism, Judgment, Argument: Toward an Informal Logic of Science.
A. V. GULYGA. What is Post-Modernity? BOOK REVIEWS; ENGLISH SUMMARIES.
SOMMAIRE
LA DIALECTIQUE DE L’EXACT ET DE L’INEXACT DANS LA CONNAISSANCE
SCIENTIFIQUE MODERNE. Les materiaux de table ronde. PHENOMENOLOGIE ET SON
ROLE DANS LA PHILOSOPHIE MODERNE. Les materiaux de table ronde. S. S. NIKOL-
SKI. Le systeme administratif et bureaucratique et la collectivisation de 1’agriculture.
E. V. SIDORINA. «Annales en pierre» de I’epoque. A. I. ABRAMOV. Preface a 1’auto-carac-
terisation de P. A. Florenski. P. A. FLORENSKI. Auto-caracterisation. A. F. LOSSEV. L’Eros
chez Platon. M. A. FINOCCHIARO (USA). Empirisme, jugement et argument: sur la ques-
tion de la logique non-formelle de la science. A. V. GOULYGA. Qu’est-ce que c’est le
postmodernisme. NOTES CRITIQUES; RESUME EN ANGLAIS.
INHALT
DIALEKTIK DES EXAKTEN UND DES INEXAKTEN IN DER GEGENWARTIGEN
WISSENSCHAFTLICHEN ERKENNTNIS (Materialien einer Rundtischdiskussion). PHA.-
NOMENOLOGIE UND IHRE ROLLE IN DER GEGENWARTIGEN PHILOSOPHIE. (Mate-
rialien einer Rundtischdiskussion). S. A. NIKOLSKI J. Administrativ-biirokratisches Sy-
stem und die Kollektivierung der Landwirtschaft. Je. W. SIDORINA. Die «Steinchro-
nik» der Epoche. A. I. ABRAMOW. Vorwort zur Veroffentlichung P. A. Florenskijs «Selbst-
charakterisierung». P. A. FLORENSKIJ. Selbstcharakterisierung. A. F. LOSSEW. Eros
bei Platon. M. A. FINOCCHIARO (Vereinigte Staaten). Empirismus, Urteil und Argu-
ment: zu einer nicht-formalen Logik der Wissenschaft. A. W. GULYGA/Was ist Postmo-
dernitat? REZENSIONEN; ENGLISCHE KURZFASSUNGEN.
SUMARIO
LA DIALECTICA DEL EXACTO Y DEL INEXACTO EN LA COGNICION CIENTIFI-
CA CONTEMPORANEA (Materiales de la discusion a la mesa redonda). FENOMENOLO-
GIA Y SU PAPEL EN LA FILOSOFIA CONTEMPORANEA (Materiales de la discusion
a la mesa redonda). S. A. NIKOLSKI. El sistema administrativo-burocratico у la colecti-
vizacion de la agricultura. E. V. SIDORINA. «Anales de piedra» de la ёроса. A. I. ABRA-
MOV. Prefacio para publication de la «Autocaracterizacion» de P. A. Florenski. P. A. FLO-
RENSKI. Autocaracterizacion. A. F. LOSEV. El Eros en las obras de Platon. M. A. FI-
NOCCHIARO (Estados Unidos). Empirismo, juicio у argumento: sobre la cuestion de una
logica de ciencia no formal. A. V. GULYGA. dQue es postmodernismo? CRITICA Y BIB-
L1OGRAFIA; RESUMEN EN INGLES.
Наши авторы
НИКОЛЬСКИЙ
Сергеи Анатольевич
СИДОРИНА
Елена Викторовна
АБРАМОВ
Александр Иванович
ФИНОКЬЯРО
Морис А.
ГУЛЫГА
Арсений Владимирович
-	кандидат философских наук, старший научный сотруд-
ник Института философии АН СССР
—	кандидат искусствоведения, старший научный сотруд-
ник ВНИИ технической эстетики
—	кандидат философских наук, научный сотрудник Ин-
ститута философии АН СССР
—	профессор университета штата Невада, Лас-Вегас
-	доктор философских наук, ведущий научный сотрудник
Института философии АН СССР
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В. А, Лекторский (главный редактор), Г. С. Арефьева, А. И. Володин, П. П. Гайден-
ко. Б. Т. Григорьян, В. П. Зинченко, А. Ф. Зотов, В. Ж. Келле, Л. Н. Митрохин,
Н. Н. Моисеев, II. В. Мотрошилова, В. И. Мудрагей (заместитель главного редакто-
ра), Т. И. Ойзерман, В. А. Смирнов, В. С. Степин, В. С. Швырев, А. А. Яковлев (от-
ветственный секретарь).
Технический редактор 3. П. Кузнецова
Адрес редакции: 121002, Москва, Г-2, Смоленский бульвар, 20.	Телефон 201-56-86.
Сдано в набор 01.11.88.	Подписано к печати 06.12.88.	Формат 70Х1081/,,-
Высокая печать. Усл. печ. л. 15,40. Усл. кр.-отт. 15,75. Учетно-изд. л. 17,31.
Тираж 26 000 экз,	Заказ 2194
2-я типография издательства «Наука». 121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 6.
Цена 80 коп.
Индекс 70156
КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА *НАУКА»
предлагает магазин № 3
«Хинеа — почтой»
«Академкнига» г. Москвы:
Ашрафян К. 3. Дели: история и культура.
1987. 263 с/1 р. 30 к.
Батур ин Ю. М. Право и политика в компью-
терном круге. Буржуазная «демократия» и электрон-
ная диктатура. 1987. 1.11 с. 40 к.
Гоголь и мировая литература. 1988. 318 с. 2 р. 80 к.
Ж а к Д е л иль. Сады /Литературные памят-
ники/. 1987. 228 с. 1 р. 90 к.
Критика современных немарксистских концепций
философии науки. 1987. 236 с. 2 р. 20 к.
Логика научного познаийя /Актуальные пробле-
мы/. 1987. 271 с. 2 р. 50 к. Ш,-
Лунин М. С. Письма из (^бйрн /Литератур-
ные памятники/. 1988. 492 с. 5р. 8В к;
Психологические проблемы автоматизации науч-
ио-исследовательски хработ. 1987.238 с. I р. 20 к.
Системные исследования. Методологические
проблемы. Ежегодник. 1986/1987. 443 с. 3 р.
Социальная сфера. Преобразование условий тру-
да й быта* 1988. 336 с: 2 р. 90 к.	t /'
- США /глазамиамериканских социологрв:Поли-
тика, идеология, массовое сознанИе. 1988. 248 с. 2 р.
Философия Канта и современный идеализм.1987.
269 с. Гр. 80 к '	< . /Ж . '	;
Заказы направляйте по адресу: 117192, Москва, Ми*
чуринский; проспект; 12. Магазин ^ 3 «Книга —
почтой» «Академкнига».
Книги высылаются наложенным платежом /бел. задатка/. .
Вопросы философии, 1988, № 12, 1—176.