/
Автор: Нелюбов А.
Теги: страноведение краеведение история казачества странствия и приключения
ISBN: 5-07-002641-0
Год: 1993
Текст
Казацким шляхом
4-6'93
Подписная
популярная
серия
СТРМСШШ
ЙПРШЛЮШЖ
Подписная
популярная
серия
атАнавш
ИПРИКЛЮЧЕНИЯ
4-6/1993 КАЗАЦКИМ ШЛЯХОМ
Издается
с 1992 г.
СОДЕРЖАНИЕ
А.Г.Раскопыт
...И КОНЬ, ОБГОНЯЮЩИЙ ВЕТЕР
(Русский вестерн) 3
Табунщики 3
Доверие Перегата 6
Мужская работа 11
Жестокие поединки 14
Детские горести 18
Казачьи игры 21
Выгодная сделка 24
Конокрады 27
Лыцарство по-русски 32
Ю.П.Супруненко
ИЗ ИСТОРИИ КАЗАЧЕСТВА
Загадки Хортицы 34
Письмо турецкому султану 36
Места Запорожских сечей 37
Сечевое товарищество 38
Как воевали казаки 39
Из архивных глубин 44
ИЗ ПОВЕСТИ Л.Н. ТОЛСТОГО «КАЗАКИ» 46
МОСКВА ИЗДАТЕЛЬСТВО «ЗНАНИЕ» 1993
ББК 26.89
Р24
Редактор А.НЕЛЮБОВ
Р24
Казацким шляхом. — М.: Знание, 1993. —
48 с. — (Серия «Странствия и
приключения»; №4-6).
ISBN 5-07-002641-0
В этом выпуске читайте русский вестерн об удивительных
приключениях российского студента, возвращающегося в XVII веке из
Германии в Московию через казацкие степи, а также интересные
очерки из истории казачества.
18t5t300M
ISBN 5-§7-WJ2641 i
ББК 26.89
©Издательство «Знание», 1993 г.
Популярное издание
Редактор А.Нелюбов
Худож.редактор М.Бабичева
Художник В.Конюхов
Техн. редактор Н.Клецкая
Корректор В.Каночкина
Подписано к печати 20.08.93.
Формат бумаги 70x100 1/16.
Бумага газетная. Гарнитура
«Журнально-рубленая».
Печать офсетная.
Усл. печ. я. 3,90.
Усл. кр.-отт. 8,45.
Уч.-изд. 4,80.
Тираж 26500 экз.
Заказ 1129. С - 44.
Издательство «Знание».
101835, ГСП, Москва, Центр,
проезд Серова, 4.
Индекс заказа 936604-6.
Отпечатано с оригинал-макета
издательства «Знание»
на ордена Трудового Красного
Знамени Чеховском
полиграфическом комбинате
Министерства печати и информации
Российской Федерации,
г. Чехов Московской обл.
Алексей Раскопыт
...И КОНЬ, ОБГОНЯЮЩИЙ ВЕТЕР
(РУССКИЙ ВЕСТЕРН)
ШЛАм*
ТАБУНЩИКИ
Конь наткнулся на человеческий череп
и кости, испуганно шарахнулся. Я
потрепал его по шее, атласная кожа мелко
дрожала. Людские кости часто белели
среди зеленой травы на этом длинном и
печальном пути, и Барс всякий раз
пугался. Не знаю, стоило ли брать этого
великолепного аргамака в край, где каждый
второй погиб, каждый третий — в
татарской неволе, каждый четвертый ушел на
Левобережье под защиту Москвы.
Теперь на правой стороне Украины уцелела
едва ли десятая часть прежнего
населения. Да и то не здесь, а ближе к Днепру.
Солнце пекло нещадно. Было жаркое
лето 1670 года. Последние три года я
жил в Германии, учился в университете
на философском факультете.
...Вдруг Барс тихонько заржал и
пошел быстрее. Я натянул поводья,
насторожился. Ноздри уловили слабый запах
дыма. Прежде чем пустить коня шагом,
я проверил, выдергивается ли пистоль,
поправил саблю, взял штуцер в руку. В
Диком Поле выживает тот, кто готов к
любой встрече.
Когда мы спустились в лощинку, в
двухстах шагах впереди открылся костер.
Возле огня сидели двое. На треножке
висел казанок, из-под крышки выбивался
густой пар, от одного его запаха у меня
закружилась голова. Барс порывался
подойти на полном скаку. Я удерживал его,
подъезжая неторопливо, давая
внимательно осмотреть себя. Земли были
одичавшие, опустошенные бесконечными
войнами и набегами. Я уже двое суток
ничего не ел, вообще не встретил за эти дни
человека, который мог бы поделиться едой.
В стороне от костра щипали траву два
оседланных коня. Паслись свободно:
казацкие кони приучены бежать на свист
хозяина.
Я остановил коня шагах в десяти,
вежливо сказал:
— Люди добрые, можно погреться у
вашего огня?
— Садись. Ты проделал долгий путь, —
отозвался один прокуренным густым
басом.
Его рука будто невзначай легла возле
мушкета. Второй мешал кулеш,
настороженно поглядывал на меня живыми светло-
синими глазами. Ложку он неловко держал
левой рукой, а пальцы правой болтались
над рукоятью пистоля.
— Слезай, — предложил и он. — Коня
уже не видно под пылью. А конь добрый!
У мавров сторговал?
— Немного ближе, — ответил я.
Я спрыгнул и чуть не упал: ноги
занемели. Казаки смотрели молча,
выжидающе, я залюбовался ими. Тут, на
обожженной сражениями и набегами земле,
живут люди, каких вряд ли еще где
встретишь. Никакого смирения, в глазах
дерзость, в сердце удаль. Не все из них
казаки. Но земли вольные, сюда бегут
непокорные из России, Польши,
Белоруссии. Мне подумалось: вдруг наш царь
Алексей Тишайший и другие цари, короли
и султаны сговорились не чинить особых
помех своим смутьянам добираться
сюда. Пусть бегут, поднимают разоренный
край. Такие тут нужнее. А задержи
такого в Москве, пустит красного петуха в
барскую усадьбу, порешит кистенем и
дворовых и барина, а то и новым
Болотниковым объявится. Смирные да
покорные пусть остаются.
Оба казака посматривали на мой
штуцер. Я их понимал, таких ружей на
Украине раз-два и обчелся. Я выиграл его
в карты, будучи в Германии, у
дезертировавшего стрелка королевской
охраны.
Старшим возле костра был высокий
крупный казак. Бритая голова блестела в
лучах заходящего солнца, с макушки
свисал длинный седой оселедец — признак
запорожского братства. На мускулистое
голое тело был надет дорогой, но уже
потертый жупан. В левом ухе блестела
золотая серьга. Руки могучие, как корни
дуба, переплетенные толстыми жилами.
Второй казак намного ниже,
вытянутый, печальный. Он светлоглаз,
светловолос, с россыпью веснушек вокруг
курносого носа. Одет бедно: латаная свитка,
стоптанные сапоги, полотняные штаны.
Вот только пистоль за поясом совсем не
бедный. Чтобы такой купить, надо отдать
десятка два коров.
3
— Зачем поле меряешь? — спросил
запорожец. — Славы шукаешь или от доли
бежишь!
— Домой еду, — ответил я честно, — в
Москву. Из Германии.
— Спудей, значит?
Я кивнул, удивляясь, что он точно
угадал во мне студента. Потом припомнил,
что гетман начал отправлять детей
казачьей старшины учиться за кордон еще
раньше, чем наш Алексей Михайлович.
Только Тишайший боярских детей тронуть
не решился, велел набрать дьяческих
детей и детей мастеров из простонародья.
От огня веяло хорошим теплом.
Усталость набросилась на меня, как будто
только и ждала этого. В тесной Германии
я никогда не уставал так зверски.
— Что ты познавал там? —
поинтересовался запорожец.
— Разное. Больше всего узнавал
философию.
— Что за наука? — подал голос
младший. Голос у него был ломкий, нежный,
как у девушки.
— Мудрость, — ответил я неохотно. —
О том, зачем человек есть, зачем живет,
как прожить верно нашу недолгую жизнь.
— Гм, — произнес запорожец
недоверчиво. — Разве ж в академиях такое
узнаешь? На такое надо отвечать жизнью.
Бога не обманешь.
Младший перемешал кулеш еще раз,
снял казанок с огня. Густой наваристый
кулеш пропах старым салом с чесноком.
Коричневая корка гречневой каши
вздувалась пузырями и лопалась, распространяя
сказочный запах казацкой еды. Он
поставил казанок посредине, глянул на меня
вопросительно. Мол, есть у такого
чудака, который учит философию, ложка.
— Я — Булах-Кадацкий, — назвал он
себя певуче.
— Пан Кадацкий, — перебил его
запорожец и захохотал.
Хлопец покраснел, сказал обиженно:
— Это они так дразнят, все не
придумают нового... А этот толстяк, — указал
молодой на запорожца, — Николай
Низовой. Мы табунщики Перегата. А тебя
как?
— Артем Ковалев, — представился я.
— Присаживайся, пообедай с нами. У
нас еще мясо печется, есть свежий хлеб.
Я вытащил ложку из-за голенища.
Кулеш был такой, что турецкий султан
пошел бы в казаки, только бы работать вот
так ложкой, как я. Аромат старого сала,
душистые травы, чеснок, горячая
гречневая каша — и тело наливалось силой,
усталость постепенно выветривалась, хотя
еда и расслабляла.
Они закончили раньше орудовать
ложками, а я доел остаток кулеша, облизал
ложку, с наслаждением сжевал большой
ломоть мяса. Они посмеивались, видя,
как я жадно ем.
Не успел я проглотить последний
кусок, как донесся конский топот. По
лощине во весь опор неслось пятеро
всадников. Все держали ружья в руках, были
обозленными, угрюмыми и приближались
к нам.
Низовой вытер тыльной стороной
ладони губы, хмуро сказал:
— Это Якуба со своими людьми.
Спудей, стань-ка в сторону.
Всадники придержали коней, едва не
въехав в костер. Все не выпускали
ружей, были усталыми и раздраженными.
Низовой сидел все в той же позе. Он
сказал спокойно:
— Садись, Якуба! Кулеша уже нет, но
чайку нальем.
Якуба на него не глянул. Высокий,
поджарый, с широкими скулами, будто из
татарского корня, он подозрительно
глядел на меня, я стоял в трех шагах по
другую сторону костра. В моих руках лежал
штуцер, длинный ствол тянулся к Якубе.
Будь он подлиннее, уперся бы ему в
переносицу.
— Эй, — крикнул он резко, — я тебя не
знаю.
— Я это переживу, — ответил я.
Он набычился, чуть раскосые глаза
метнули молнию. Возражения он слушать
не привык, видно сразу.
— Мы не жалуем бродяг, — заявил он
громко.
— Это ваше дело, — ответил я.
Штуцер в моих руках по-прежнему смотрел
в том же направлении.
— Слушай, не трать время! Убирайся
отсюда, — приказал он.
— Я еще не поступил к вам на службу, —
ответил я, — а земли тут вольные.
Якуба выругался. Его люди горячили
за его спиной коней, поднимали на дыбы,
но я не обращал внимания на них.
— Если не уберешься, — процедил
Якуба, начиная краснеть — лицо быстро
наливалось гневом, — ты пожалеешь!
Я чуть колыхнул стволом штуцера,
следя за переносицей Якуба. Он глядел
на меня с ненавистью.
— Ну! — сказал я очень спокойно, но
твердо.
Якуба бесился, но пересилил себя,
повернулся к Низовому:
4
— Какого дьявола забрались сюда? Тут
мои земли!
Низовой ответил мирно, все так же
сидя на земле, глядя на Якубу снизу вверх:
— Потерялись лошади. Надо бы
догнать и завернуть обратно.
— Откуда ваши лошади возьмутся в
моих землях? Сроду их тут не было.
— Они могли забраться в эту сторону, —
ответил Низовой осторожно.
— А я говорю, ваших лошадей тут нет, —
отрезал Якуба жестко. — Нет! Понял? И
выметайтесь, быстро!
Низовой не спеша поднялся на ноги,
ответил глухо:
— Нам придется пожаловаться сотнику
или полковнику.
— Хоть гетману! — отрезал Якуба. —
Но чтоб ноги вашей тут не было. Отныне
будем стрелять без предупреждения.
Он повернулся к своим, поднял руку.
Те все горячили коней, бросали сердитые
взгляды. Якуба крикнул, и они понеслись
обратно такой же плотной кучкой. Кони
были бас кие, поджарые. Все пятеро
держались в седлах как свечки, не по-пастушьи,
а как привыкшие к дальним походам
казаки.
Низовой тяжело вздохнул, сказал уныло:
— До гетмана не добраться. Да и где
он теперь? На той стороне. Там закон, а
тут всяк на свою саблю надеется.
Он тяжело вздохнул и опустился на
прежнее место. Булах тревожно глядел
вслед ускакавшим, потом перевел
удивленный взгляд на меня. Я сунул штуцер в
чехол, опустился на корточки возле
догорающего огня.
— Кто они? — спросил я. — Вы их
хорошо знаете?
— Откуда? — вздохнул Низовой. — Вся
земля между Ингулом, Тясмином и
Днепром — сплошное разоренное поле, Дикое
Поле. Руина, как называют еще. Все, кто
приезжают сюда, новые люди, друг друга
не знаем. Заново заселяем земли,
спешим. Казачьи кости и вражеские тоже
белеют почти под каждым кустом. Земля
жирная, кровью пропитана на аршин, но
пахать не решаемся. Вдруг завтра опять
татары, а то и новая война. Вот пасем
коней, их в любой день можно угнать на
Левобережье, москалям продать.
Я сидел, уронив голову. Половина
Украины — сплошная Руина! В разоренный край
первыми приехали самые сильные,
жесткие. Каждый из них уже глядел смерти в
глаза или готов посмотреть без страха.
— А что, — поинтересовался я, —
старшего тут еще нет?
— Верстах в семидесяти к востоку
хутор сотника, — ответил Низовой. —
Хороший казак, строговат, но справедлив.
Сотни не водит, стар, но его знают, суд
его признает.
— Надо возвращаться, — проговорил
Низовой со вздохом. — С Якубой лучше
не связываться, жестокий. Стрельнет,
а суда тут нет. Кто сильнее, тот и
прав.
Я тоже поднялся на ноги. В голове
вертелась мысль: где же я видел
высокого хмурого всадника, который держался
по правую руку Якубы? Вряд ли в здешних
краях, но где-то же сталкивались.
Мы вспрыгнули на коней. Низовой и
Булах завистливо косились на моего
Барса. У них были добрые кони, но мой Барс
как крылатый дракон.
— Из-за чего стычка? — спросил я.
— Теряются лошади, — объяснил
Низовой нехотя. — Слишком часто.
— Табун большой?
— У нас пять табунов. Пропажу даже
не заметили бы, но пришлось отобрать
три сотни двухлеток для короля
Пруссии.
— Ого!
— Не «ого», там знают нашим коням
цену. Мы стали выбирать и увидели, что
как раз молодняка и не хватает.
— Лошадь — дура. Днем так-сяк
пасется в табуне, а ночью может отойти
далеко. Вот я помню...
Низовой нетерпеливо прервал Булаха:
— Расскажешь потом. Чудно, что
теряются только жеребята.
— Что тут чудного? — снова возразил
Булах. — Старые не заблудятся,,
молодняк бредет за хорошей травой, по
сторонам не глядит.
Низовой перехватил мой взгляд,
пояснил, досадливо скривившись:
— Почему-то теряются только нетав-
ренные!
Я присвистнул. Интересно! Старые
носят тавро, таких не спрячешь в чужом
стаде, а молодняк, куда не перегони,
везде свой. Таврят один раз в году по
осени, а в таком огромном хозяйстве,
если верить Низовому, раз в году не
управиться.
...Вдали показались строения. Хутор
был небольшой, но с краю, упираясь в
закрут речки, высилась свежевозведенная
маленькая крепость. Вокруг нее был
насыпан свежий вал, по нему тянулся
крепкий дубовый частокол. В середине крепок
стицы из-за частокола проглядывала
новенькая тесовая крыша.
5
— Ничего себе усадьба, - удивился я. -
Не только от татар, но и от янычар можно
отбиться. А то и войска польского!
— Это наш Перегат выстроил, -
пояснил Низовой.
— Много вас? — поинтересовался я.
— Откуда? Людей нет, хоть криком
кричи. Всяк спешит обзавестись
хозяйством, пока земли пустые, пока по ним
носятся табуны одичавших коней. У нас
только Перегат, мы с Булахом. Вот и все, если
не считать хлопчика Юрася, ему
двенадцать лет, и жену Перегата Марену. Да
еще при каждом табуне по одному
пастуху.
— По одному? - не поверил я. - Как
же управляются?
— Что делать? У других так же.
Я подумал, прикинув время и дорогу.
В карманах у меня пусто, отощал. Барс
тоже просит отдыха. В глазах уже рябит
от непрерывно бегущей под копытами
дороги.
— Можешь сказать хозяину, -
небрежно бросил я, — что мои руки вы
нашли на пару недель. Знаю плотничье
дело, кузнечное, могу пахать. Но вам, как я
вижу, нужны табунщики.
Булах даже подпрыгнул на коне, его
некрасивое лицо осветилось:
— Хорошо! А то хозяйство
рассыпается. Быстро растет, не успеваем держать
вкупе.
Низовой тоже посветлел, по-честному
предупредил:
— У нас неладно, спудей. Не в добрый
час нанимаешься.
— По всей Украине недобрый час, -
ответил я.
гми
ДОВЕРИЕ ПЕРЕГАТА
Подъезжая к усадьбе, я подумал: не
лучше ли беспокойным землякам и
родичам Ковалевым, кому тесно уже в
Москве, перебраться на эти земли? Чернозем -
хоть на хлеб намазывай. Зима мягкая, лето
долгое. К тому же тут руда близко к
поверхности, много угля, кузнецы тут
нарасхват. И край надо восстанавливать,
выводить из руин. Сильные да умелые, у
кого руки растут откуда надо, краю
помогут, сами обогатятся. Обогатятся
трудом праведным — то Бог любит.
Когда мы на полном скаку
приближались к усадьбе, я заметил, что из
отдаленного домика — там наспех поставлены
стены на обгоревшем фундаменте —
выдвинулся низкорослый косматый
мужичонка. Он стал в тень, держа ружье в
руках и наблюдая за нами. Укрылся он
хорошо, заметил его только я.
Штуцер лежал, как обычно, поперек
седла. Рука находится от курка близко,
стрелять можно в любой миг. Мы
подъехали к усадьбе Перегата вплотную,
спрятавшийся мужичонка подался назад,
неслышно скрылся. Я перенес внимание
на массивные дубовые ворота. Сделано
на века: толстые массивные доски
окованы широкими железными полосами, сами
ворота держатся на столбах, готовых
выдержать удары тарана.
Пока ворота отворяли, я убедился, что
схватки здесь были. Тяжелые доски по-
щерблены саблями и топорами, левый
столб снизу почернел от огня.
— Кто там живет? — спросил я
Низового и тихонько указал глазами в сторону
наспех сколоченного домика.
— Сосед, — ответил Низовой
неопределенно. — Неделю назад появился.
Нелюдимый, от всех прячется. А так ничего,
работящий.
Створки ворот без скрипа
раздвинулись. Открылся большой двор, молодой
хлопчина гонял на аркане жеребчика. Тот
дико храпел, выкатывал глаза, прыгал,
кидал задом, вставал на дыбки, хватал
аркан зубами, но хлопец дело знал,
приручал дикаря умело.
Дом был крепостью в крепости.
Добротный, двухповерховый, переходящий в
другие постройки, которые подковой
выгибались к воротам. Не выбегая на
открытый двор, можно переходить в
конюшню, сараи, домашнюю кузню. Даже
колодец с воротом под крышей.
На крыльцо вышел мужчина. Ростом
ниже, чем я, но в плечах широченный, вы-
пуклогрудый. Лет под пятьдесят, хотя у
таких возраст не определишь, к сабле и
пистолю привыкают с детства, с коня не
слезают до последнего дня, а руки в
старости те же, что и в молодости. Я
поприветствовал, заговорил:
— Еду в Москву, домой. Скитался по
свету, куда меня заносил конь.
Я говорил дерзко, потому что Перегат
выглядел человеком, привыкшим к тому,
«
что ему повинуются тут же, не
раздумывая, а я хотел показать, что мы не в
походе. Он смерил меня недобрым взглядом.
Я независимо сидел в седле, готовый тут
же повернуть коня. У костра пообедал
плотно, на Украине уже привык наедаться
про запас, до ночи доберусь до другого
хутора. Не доберусь, заночую в чистом
поле, не впервой.
Низовой вклинился кстати:
— Мы встретились с Якубой! Этот спу-
дей держался хорошо. Он стоял с нами.
Перегат недоверчиво оглядел меня:
— Спудей? Что он может? — голос у
него, Перегата, был низкий и густой.
Я нагнул голову отчужденно, повернул
Барса к воротам.
— Постой, — громыхнуло мне в спину.
Барс вздрогнул, прижал уши. — Конь
притомился, да и ты отдохни. Утром
поедешь.
Внизу, в большой просторной комнате
хлопотала, собирая на стол, молодая
женщина. Я не сразу понял — доводится
ли она Перегату женой или дочерью.
Потом вспомнил, что Низовой упоминал
только жену хозяина. Она цвела:
высокая, подвижная, узкая в поясе, с высокой
грудью, которая выпирала из глубокого
выреза платья. Ее пышные каштановые
волосы падали крупными волнами, глаза
были удивительно зелеными, как майская
трава, и крупными, будто таращила
нарочно, губы напоминали поспевшие
вишни. Если это жена, то зё такой нужен
глаз да глаз.
Во дворе я разделся до пояса, вытряс
одежду, с наслаждением умылся.
Молодой хлопец Юрась бегом принес вышитый
рушник. Вытираясь, я заглянул в осколок
зеркала, укрепленный на глухой стене
над бочкой с водой. Там отражался
крепкий высокий парень с длинным загорелым
лицом, светловолосый, нахмуренный.
Длинная дорога если изменила меня, то к
лучшему, лицо стало строже, а шрам от
пули на виске почти разошелся, стал
незаметен.
На столе лежали яблоки, груши, горка
жареных перепелок, а в середине на
большом блюде — зажаренный кабан.
Женщина стрельнула в меня глазами
раз-другой, потом в сторонке
переговорила вполголоса с Низовым и,
вернувшись к столу, больше интереса ко мне не
проявляла. Оказывается, всего лишь
спудей.
Ужинали молча. Перегат
перекрестился перед едой привычно, жена его
принесла медовуху и больше не
показывалась. Я не жалел. Как только она узнала,
что, несмотря на хорошего коня и
дорогое ружье, я гость незнатный, ее лицо
стало высокомерным.
Укладываясь спать, я спросил у
Низового:
— Кто таков Якуба?
— Прибыл с сыновьями, — буркнул
Низовой из темноты, — но работает
каторжно, из наймитов соки жмет. О нем
мало знают, а о себе он говорить не любит.
— Скота у него много?
— В прошлом году продал
Чигиринскому купцу Трофиму Гетманцу лошадей
табун в пятьсот голов.
— По девять рублей за голову, —
добавил из своего угла Юрась.
— Это не все, — продолжил Низовой
сонным голосом, — тогда же он продал
очаковским купцам партию овец в десять
тысяч голов.
— По два рубля за штуку, — снова
ввернул Юрась.
— Понятно, почему держитесь за эти
земли, — пробормотал я. — Опасно, но
сколотить деньжат можно.
— Еще как, — согласился Юрась с
горячностью.
— Только кто-то нашел еще более
быстрый способ разбогатеть, — возразил
Низовой.
— Полагаете, Якуба? — спросил я.
— Не утверждаю, — ответил Низовой.
Его голос звучал не очень уверенно. —
Слишком быстро он богатеет.
— У него три сына, — подал голос
Юрась. — Каждому надо выделить
хозяйство, денег надо много.
Хлопец был не по годам
рассудительный. Сказал бы Низовой, а то малец,
будто на детских плечиках сидела голова
взрослого.
— Если ехать на запад, там кто-нибудь
живет?
— Там поселился казак Гараджа.
Пришел этой весной. Говорят, семья погибла.
Осталась дочь на выданье.
Низовой добавил с усмешкой:
— Дочь — кровь с молоком. Все
хозяйство на ней держится, работящая.
Правда, он и сам день и ночь трудится. Дом
быстро срубил, скота накупил, лошадей.
— При деньгах, значит?
— Откуда деньги, никто не
спрашивает. В походе ли хорошая доля досталась,
турка ли богатого распотрошил или на
чужом береге пошарил — кто теперь узнает.
— На чужих пусть, — заметил я, —
лишь бы не на своих. Кто же коней вору-
ет? Одного-двух — понятно, но чтобы
сотнями? Может, татары?
Здесь совсем недавно прошла волна
людоловов, которые опустошали села,
уводили в Крым невольников. Оставались
спаленные села, трупы детей и стариков —
уводили молодых. За многие десятилетия
путь в Крым устлан костями несчастных,
скошенных не столько кривыми саблями,
сколько голодом и простудой, — татары
нападали, когда замерзали реки. Если
удавалось настичь людоловов, рубили без
пощады, в полон не брали, но и те знали
потаенные стежки, обходили казацкие
дозоры.
— Не похоже на татар, — раздался
голос Низового. — Они воровства гнушаются.
Грабить — другое дело. А исподтишка — у
них тоже лыцарство есть. Во время войны
я подстреленный нечаянно забрел в их
лагерь, думал — хана. Набежали, а я
набрался духу, говорю: пришел за
помощью. И что вы думаете? Перевязали,
мазями натерли, накормили. Даже
клячонку дали, чтобы назад добрался.
— И я о таких случаях слыхал, —
подтвердил Булах.
— Красть не станут, — заключил
Низовой совсем засыпающим тоном. —
Угнать, так весь табун — за доблесть идет,
а красть втихую — батыром не станешь, а
то и былую славу растеряешь.
Измученный долгой дорогой, я, однако,
заснул не сразу. В моей бурной жизни
часто приходилось работать кулаками, а в
Германии, среди педантичных немцев,
ежечасно работать головой, не щадить
мозги — размышлять, выстраивать
детали, докапываться до первопричины.
На татар не похоже еще и потому, что
им незачем выбирать неклейменных, в
их владения не пойдешь искать пропажу.
Так кто же? Якуба, загадочный сосед?
Кто-то из своих? Откуда пришли
Низовой, Булах?
Засыпая, понял, что подозревать
можно всех, даже самого Перегата и его
жену. Разве что Юрась вне подозрений.
Последняя мысль насторожила, но
додумать не успел, провалился в глубокий
сон.
Утром, когда после завтрака я седлал
Барса, на конюшню зашел Перегат.
Загородив огромным туловищем дверной
проем, он угрюмо глядел из-под мощных
надбровных дуг, прогудел:
— Низовой сказал, ты можешь
поработать табунщиком.
— Мог бы, — ответил я честно, — но
недолго. Только заработать на дорогу.
Хотя бы до кордона с Россией.
— Ты бы здорово выручил нас, спудей.
Рук не хватает, какой-то злодей
пользуется. К тому же в город на продажу надо
гнать стадо, а некому. Торговаться не
стану. Жалованье кладу такое, как и
Низовому с Булахом, а они табунщики
знающие, умелые. Харчи мои.
— А коню? — спросил я.
— Коня накормлю раньше, чем тебя, —
сердито ответил Перегат. — Конь у тебя —
змей крылатый! Такие нынче в редкость.
Ты его пастись пускай к моим кобылам.
— По рукам, — согласился я.
Когда я вышел из конюшни, с крыльца
спускалась Марена. Глаза ее сияли
загадочным светом. Я снова засмотрелся в
ее глаза, такие непривычные. В Германии
нагляделся на голубоглазых немок, на
Украине — сплошь девчата кареглазые, у
татарок и турчанок глаза — чернослив, а
эту зеленоглазку из каких земель привез
Перегат? Как добыл: саблей, золотом,
хитростью?
Марена перехватила мой пристальный
взгляд, нахмурилась и надменно сквозь
зубы произнесла:
— Вернись в конюшню, оседлай мне
белую лошадь.
Я повернулся выполнять ее просьбу,
но тут понял, что это не просьба, а
повеление. Крутнувшись, я ответил как можно
спокойнее:
— Я не ваш челядник.
Она вскинула брови, как крылья
ворона — высокие, красивые дуги, — спросила
так же надменно:
— Вот как! Яков тебя, значит, не нанял?
— Нанял, — ответил я, — но не для
того, чтобы я седлал вам лошадь.
Глаза ее сверкнули. Оказывается, в
ярость приходят быстро. Но то, что
делает других женщин некрасивыми, ее
сделало еще ярче. Молодая женщина
тяжело задышала, высокая грудь стала часто
подниматься, нежные щеки порозовели.
— Оставь свою гордость, москаль, в
Германии, — сказала Марена гневно. —
Наймит теперь ты! Понял? Марш на
конюшню и седлай мне лошадь.
— Я этого не сделаю, — ответил я
твердо.
— Тогда убирайся. Вон со двора
немедленно!
— Я думал, хозяин тут мужчина, —
ответил я мирно. — Если и он скажет так,
что ж — уйду.
8
Она несколько мгновений прожигала
меня гневным взглядом, потом быстро
взбежала по лестнице. Вскоре появился
Юрась, старательно начал седлать белую
красивую лошадь. Потом мальчонка
передал уздечку хозяйке. Она легко
взметнулась в седло, лошадь тут же сорвалась
в стелющийся красивый намет. Они
вылетели стрелой за ворота. Лошадь,
выбрасывая ноги в сторону, свернула к югу.
Чьи там земли? Ага, там свирепствует
Якуба.
Юрась бросился закрывать ворота.
— Артем!
Я вскинул голову. Наверху стоял Пере-
гат. Лицо у него было страдальческое.
Не отрываясь, он глядел вслед Марене.
— Езжай за ней, — попросил он,
почему-то не глядя на меня. — Ездит она
хорошо, но это не женское дело. Да и
опасно в этих краях.
Мне было неловко глядеть на него.
Он тоже упорно смотрел поверх моей
головы. Я быстро вывел Барса, вскочил
в седло.
— Далеко? — поинтересовался Юрась,
снова бросаясь открывать ворота.
— Перегат велел охранять Марену.
— Ничего себе! — возмутился Юрась. —
А как лошадь седлать, так я!
Впереди облачка пыли скакал одинокий
всадник. Он мчался наперерез и, увидев
меня, пришпорил своего коня,
толстоногого чалого жеребца. Я заметил, что
Марена оглянулась, гневно выпрямилась в
седле, напряглась. Я ослабил поводья,
пустил Барса медленнее, давая всаднику
подскакать к Марене первым.
Это был рослый парень, тяжелый, с
редеющими светлыми волосами. Он
подскакал к Марене, прожигая меня
взглядом. Лицо у него было крупное, с
квадратным подбородком. Снова мне
показалось, что я где-то его видел, хотя мог
поклясться, что вижу впервые.
— Кто это с тобой? — спросил он
громко у Марейы.
— Новый наймит, — резко ответила
она. — Из тех бродяг, которые шляются
по дорогам и воруют скот.
— Вот как, — процедил он недобро. —
Эй, холоп, поди-ка сюда!
Я продолжал не спеша приближаться к
ним, будто и не слыша. Их кони
оживленно обнюхивались, игриво кусались. Видно,
встретились не в первый раз.
— Какой гордый, — произнесла сквозь
зубы Марена. — Оглох, что ли?
Барс изволил подойти наконец к ним
поближе, презрительно фыркнул на коней,
которые потянулись к нему нюхаться.
— Ты кто такой? — гаркнул свирепо
белобрысый.
Я глянул на него как на пустое место.
Он побагровел, покосился на Марену,
сильно двинул чалого шпорами, хотя я
был всего в десятке шагов. Барс пошел
грудью, заботливо давая мне позицию
для сабельного удара. Я не шелохнулся,
тогда Барс сам куснул чалого, тот
шарахнулся, едва не сбросив седока.
Мы с Барсом стояли, как высеченные
из камня. Мне белобрысый не нравился,
как и Барсу толстоногий чалый. Барс
считал, что если Бог создал его, то зачем
еще и другие жеребцы, пусть будут
только кобылицы, и я, сравнивая его с
другими жеребцами, соглашался с ним.
— Ах ты холоп!
Белобрысый развернул коня, выхватил
саблю. Я неторопливо вытащил до
половины свою и стал ждать. Белобрысый
взвесил в руке свою сверкающую полосу
стали, крикнул сердито:
— Держись, бродяга!
Марена быстро перевела взгляд с
меня на него и обратно, крикнула:
— Стах, не смей!
— Надо проучить холопа, — процедил
он высокомерно.
— Не связывайся с бродягами. Да и
нельзя нам. Слухи и так разные...
Похоже, она раньше этого Стаха
поняла, что громовой голос и огромная сабля
еще не гарантия легкой победы над
бродягой. Да и бродяги бывают разные.
Белобрысый со стуком бросил саблю
обратно в ножны. Минуту ломал меня
взглядом, я держался спокойно. Плечи у
меня — дай Бог каждому, руки длинные,
рубашка чистая, а сабля дамасская.
— Поехали, — торопила Марена.
Он всхрапнул как конь, они с Мареной
понеслись вскачь к реке. Я пустил Барса
следом. Конь удивленно покосился: стоит
ли? Но повиновался.
Стах оглянулся, увидел меня и так
резко натянул повод, что едва не
разорвал чалому рот. Марена тоже
остановила свою белую кобылку. Стах опять
ухватился за рукоять сабли. Марена
уцепилась за его руку. Меня она ненавидела,
но теперь еще и боялась.
— Что ты прешь за нами? — взревел
белобрысый.
Я подъехал не спеша ближе, молча
поправил саблю, чтобы эфес был под ла-
2 Странствия и приключения № 4—6
9
донью, и, чтобы они видели это, впервые
раскрыл рот:
— Мне поручено сопровождать
хозяйку. Чтобы волки не напали.
— Пся крев! — гаркнул белобрысый. —
Ты же видишь, я тут! Какие волки?
Убирайся, я сам буду охранять.
— Пше прашам пана, — ответил я
холодно, презирая его за чужие словечки, — но
охранять поручено мне.
Он бесился от ярости, ерзал, протирая
седло, но Марена пристально глядела на
меня, его руку не отпускала, не давая
выдернуть саблю.
— Ты что же, — закричал он, — так и
будешь переть за нами?
— Пока хозяйка не вернется.
— Да я тебя!.. — начал он, но Марена
повисла на нем, не позволяя выдернуть
саблю и на волосок.
— Сташа! — закричала она в тревоге. —
Не смей. Он мог нанять убийцу. Ты
погляди в его глаза!
Я всегда был уверен, что у меня
обыкновенные голубые глаза. Только в редкие
минуты ярости становятся темно-синими,
как ни странно. Стах посмотрел в них и
сразу перестал рвать саблю из ножен.
Они с Мареной сникли, поворотили коней,
немного проехали молча, потом он
наклонился, пошептал ей на ухо. Она
кивнула, тоже зашевелила губами.
Некоторое время шептались, бросая на меня
ненавидящие взгляды, потом он резко
повернул коня, ударил шпорами и
понесся обратно.
Когда я въехал во двор, Марены уже
не было. Юрась водил по кругу белую
кобылу. Она фыркала, замученно мотала
мордой, с ее губ срывались клочья пены,
бока ходили ходуном.
Увидев меня, Юрась спросил
удивленно:
— Что с ней? Влетела как
наскипидаренная ведьма. Ох и злющая. И так рано
вернулась.
— Палец прищемила, — ответил я.
От удивления он раскрыл рот:
— В чистом поле?
— Потому и злится.
Я соскочил, набросил повод на крюк
коновязи. Барс с сожалением <
оглядывался на ворота, быстрая скачка ему
понравилась.
— Не задирайся, — посоветовал
Юрась. Оглянувшись на окна, добавил
шепотом: — Злопамятная, зараза!
— Мне терять нечего. Почему Перегат
ей потакает? Что за цаца?
Юрась снова опасливо покосился на
окна:
— Если б только потакал! Все к рукам
прибрала, самого Перегата в кулаке держит. Нас
кормит все хуже. Скоро к свиному корыту
поставит.
— Откуда взялась на нашу голову, —
пробормотал я, чувствуя, что с
зеленоглазой красавицей настоящие стычки
впереди.
— Говорят, раньше к бабам не
подходил, гнушался, а теперь как сказился. Надо
же так позволить из себя веревки вить!
— Артем! Юрась! Поднимайтесь
наверх, вы нужны.
Голос Перегата показался мне
надломленным, страдающим. Встревоженный, я
поспешил наверх. Юрась привязал коней
и побежал за мной.
Наверху в просторной комнате,
помимо Перегата и Марены, находились еще
двое. Маленький сухонький священник с
непомерно длинной седеющей головой и
такой же седой бородой, второй
мужчина был постарше и покрупнее. У него
были косматые седые брови, пышные седые
усы, даже дочерна загорелые руки
казались покрытыми иголочками инея.
Несмотря на возраст, этот казак был
стройным, глаза смотрели живо и остро.
Когда мы с Юрасем примостились,
Перегат поднялся, вышел на середину.
— Хорошо, что вы тут, — заговорил он
глухим голосом, глядя в стену перед
собой. — Время трудное. Вроде с татарами
опять начинается. В наше время не
знаешь, что будет завтра. Вот я и решил
составить тестамент (завещание. — ред.).
В комнате наступила мертвая тишина.
Долго никто не шевелился, потом
недовольно крякнул седоусый, сказал с
досадой:
— Яков, ты сказился? Твоего здоровья
на табун жеребцов хватит. А ты —
тестамент.
— От сабли да пули никакое
здоровье... В общем, для того и покликал
вас.
— Ох, — произнес седоусый
предостерегающе, — плохая примета. Кто о
смерти думает, к тому она и бежит. Не дури,
Яков. Ставь лучше горилку,'поговорим о
конях. Еще лучше — споем! Самое
красивое, что Бог создал на свете, — не бабы,
а верные казацкие кони! Недаром лучшие
песни про коней.
— А это кто? — шепотом спросил я,
указывая на седоусого красавца.
10
— Наш дальний сосед, сотник.
Справный хозяин! У него самые быстрые кони
и самая красивая дочка.
Марена сидела спиной к окну,
неподвижная. Лицо ее было в тени, но глаза
горели жутковатыми зелеными
огоньками, как у хищного зверя. Она полоснула
взглядом сотника, тот крякнул и полез за
люлькой. Тут же Марена всадила взгляд
в затылок Перегата. Тот сразу
заговорил, уже не морщась, как о деле
решенном:
— Кондрат Гордеевич, запиши, а вы
будете свидетелями. Все хозяйство
завещаю своей жене Марене. Детей у нас
нет, потому все стада, постройки, деньги,
утварь переходят к жене. Словом, все,
что у меня есть.
Сотник недовольно проворчал:
— Ты уж совсем того, хоронишь себя.
За ним поставили подписи и мы с Юра-
сем. Священник свернул лист, передал
Перегату, а тот, не глядя, жене. Марена
его почти выхватила, не удержалась в
последний миг, выдала радость победы,
ибо как не верти Перегатом, но
принудить здорового мужика к такому шагу
непросто.
-^^^
МУЖСКАЯ РАБОТА
Солнце поднялось высоко, когда Юрась
повел меня показывать табуны Перегата. В
небе заливались жаворонки, травы чуть
колыхались, на каждой травинке стрекотали
кузнечики. Коники, как их тут называют. В
моем детстве их звали кобылками.
Густая трава прячет многое, но с коня
видишь то белеющие кости, то изоржав-
ленный клинок сабли, то клок попоны или
седла. Видел человеческие черепа,
сквозь глазницы растут невинные
васильки.
Юрась раскраснелся от езды. К
табунам ездит редко, в его годы доверяют
больше работу в усадьбе. Высоким
чистым голосом он запел:
— Ой, у поли, поли сам плужок ходыть.
Во за тым плужком сам господь
ходыть...
Табуны Перегата мы объезжали два
дня. Настоящее богатство, которое на
привольном выпасе каждый год
увеличивается вдвое. Правда, сейчас не вдвое,
зато в чьем-то табуне за счет краденых
жеребят этот прирост еще выше.
Табуны Якубы остались на севере,
владения сотника были на западе, за
болотом. На запад тянулись и земли Гараджи:
что он там делает, чем занимается, сам
Бог ведает, а тут, куда ни падал взгляд: на
жеребца, вола, овцу — все несло заметное
издали тавро Перегата: крест в круге.
Когда подъезжали к последнему,
самому дальнему табуну, навстречу нам
галопом ринулся на низкорослом
мохнатом тарпане, полудикой лошаденке,
пастушонок, которому по возрасту гусей бы
пасти или коз.
— Юрась! Три чужака забрали
шестерку лучших коней!
Я насторожился:
— Кто? Ты их знаешь?
Пастушонок исподлобья глядел на
меня, но Юрась тоже глядел на меня
с надеждой, и пастушонок
срывающимся от возмущения голоском
выкрикнул:
— Бродяги! Пешком пришли,
оборванные. Меня побили, сели на коней и еще
троих заарканили в запас.
— Каких коней? — спросил я
взволнованно, — неклейменных?
— Выбирали получше, на клейма
внимания не обращали. Во-он туда погнали, —
указал пастушонок на темневший в степи
раскидистый дуб.
Наши кони понеслись рысью. Конь
Юрася уступал Барсу, но Юрась
мальчишка, почти ничего не весит, поэтому
мы шли ноздря в ноздрю. Догнали
быстро. Они остановились на привал. Горел
костер, из казанка поднимался пар. Двое
лежали у огня, третий помешивал
угольки, добавляя жару.
— Вы ошиблись лошадьми, — сказал я.
Оба мужика глянули на шрамолицего.
Тот смотрел на меня прямо, не боясь, в
глазах сверкнул недобрый огонек.
Возможно, — ответил он. — Но раз уж
взяли, то оставим себе. Нас трое. А
этого, который с тобой, я знаю.
Два мужика, его сообщники,
подбодрились, на их губах заиграли улыбки. Я
понял, что это были обыкновенные воры,
только шрамолицый чего-то стоил в
схватке. Эти двое готовы попятиться,
только шрамолицый держит их в кулаке.
Барс понял меня, сделал несколько шагов
11
вперед. Я остановился прямо перед шра-
молицым.
— Нас не двое, — негромко сказал я. —
Ты один и я один, и этот вопрос рлы решим
между собой.
Краем глаза я видел, что оба вора
облегченно вздохнули. Шрамолицый
коротко оглянулся на них, искоса посмотрел на
меня. Он что-то высчитывал.
— Да, — сказал я утвердительно. — Ты
знаешь Юрася, знаешь, на что он годен.
Ты знаешь своих воров, но ты не знаешь
меня.
— Кто ты? — потребовал он.
Я растянул губы в зловещей улыбке.
Мы глядели друг другу в глаза, я
нагнетал в нем неуверенность.
— Да-да! — повторил я. — От чужака
не знаешь, чего ожидать, Это совсем не
то, что по пьянке дать по морде соседу!
Юрась нервно гарцевал в сторонке, в
его руках был мушкет. Я знал, что он
скорее умрет, чем вернедся без
лошадей. Бог над нами, конь под нами...
Шрамолицый впился в мое лицо глазами и
держал его как на мушке.
— Но и ты меня не знаешь, — ответил
он.
— Это да, — подтвердил я, — но я
проделал долгий путь и встречался с такими
же, как ты.
Он ответил спокойно-напряженным
тоном:
— Чтобы встречать чужаков, не
обязательно скитаться по свету, как голь
перекатная. Чужаки сами сюда прут.
Конь Юрася нервно переступал с ноги
на ногу. В мертвой тишине оглушительно
громко треснул сучок под копытом.
Шрамолицый рывком вскинул мушкет. Я
резко качнулся в сторону, чтобы пропустить
пулю, и дернул спусковой крючок.
Шрамолицый выстрелить не успел. Моя пуля
ударила его в лоб. Его отшвырнуло,
мушкет полетел в сторону. Он грохнулся
навзничь, дернул раза два ногами и замер.
— Юрась, — приказал я, — забери
коней. А вы, шакалы, закопайте его, и
поглубже! Чтоб зверье не растаскивало.
Юрась спешился, пошарил по
карманам убитого, подобрал мушкет. Воры
стояли как заледеневшие, пока мы не
отъехали от костра.
— Ты думаешь закопают? — спросил
мальчишка.
— Должны, — ответил я. — Барс
пугается человеческих костей.
— А не шелохнулся, когда ты
выстрелил у него над ухом!
— Это другое дело.
Уже подъезжая к усадьбе Перегата,
Юрась не вытерпел, сказал с
мальчишеским жаром и восторгом:
— Ты хоть знаешь, кого ты сразил? Это
был сам Пинтос!
Мне это имя ни о чем не говорило.
— Поезжай домой, скажи Перегату: я
приеду позже.
Еще два дня я объезжал байраки,
заглядывая в гаи, присматривался к следам.
В полдень, когда солнце накалило голову,
я отвел Барса под дерево, развел костер.
Заварил чай из трав, одним глазом
посматривал на Барса, который пасся
неподалеку. Он был нервным конем,
чувствительным. Слышит лучше, чем я. Вот
фыркнул, вскинул голову. Острые уши насто-
бурчились, изящно вырезанные ноздри
расширились. Я тут же взял штуцер,
проверил пистоль, отступил за дерево.
Всегда избегаю неприятностей, но когда они
приходят, стараюсь быть к ним готовым.
Из-за пригорка показались двое. Они
скакали на гнедых лошадях. Больше
оглядывались назад, чем по сторонам, я
выступил им навстречу. Барс презрительно
фыркнул, глядя на их коней, оба всадника
резко повернулись к нам.
— Куда путь держите, хлопцы? —
спросил я.
Дуло моего штуцера смотрело прямо
на них. Оба угрюмые, заросшие,
лохматые, в старой грязной одежде, молчали.
Лошади были хороши, не в пример
хозяевам. Так хороши, что я обошел их по
малой дуге, не опуская штуцера. Тавро на
обоих было две восьмерки.
— Хорошее тавро, — проговорил я. —
Окончательное! Дальше уж менять
некуда?
Старший мрачно спросил:
— Парубок, ты на что намекаешь?
— Любой дурак умеет изменить ноль
или шестерку в восьмерку. А так как с
нулем тут никого нет, то остается
шестерка. Чтобы ее сделать восьмеркой,
надо только кусок раскаленного железа.
Оба в один голос спросили:
— Ты говоришь, что мы воры?
Я шевельнул штуцером, и их руки
отодвинулись от поясов. Я сказал почти
весело:
— Похоже, вас скоро повесят, хлопцы.
— Кто это сделает? — спросил тот, что
помоложе, — ты?
— Упаси Бог, — ответил я. — Вы
слышали про казака Якубу?
Оба переглянулись. Который
постарше, спросил:
12
— Это тот, что водил отряды на
турецкий берег? Знаем.
— Так вот его табуны носят тавро две
шестерки. Его усадьба неподалеку, а с
ним десяток головорезов из его куреня.
Вы взяли хороших лошадей, но самых
быстрых Якуба держит под седлом для себя
и своих людей. Если я правильно понял
его характер, то сейчас он уже выезжает
из двора, и не один.
Оба побелели. Один взволнованно
сказал другому:
— Вот почему пастушок отдал коней
без драки.
— Хлопцы, — сказал я, опуская
штуцер. — Вы тут новые, здешних порядков
не знаете. Тут не тратят время на суд.
Стегайте коней, молитесь на скаку,
потому что, скорее всего, слезть с них вам
не удастся.
Они вихрем сорвались с места. Я
вернулся к своему костру, съел хлеб с
салом, запил чаем и уже собирался
вернуться к Барсу, как услышал грохот
множества копыт.
Впереди мчался Якуба, мощный, уже
седеющий, оселедец развевался по
ветру. Мужик был огромен, тяжел, но это
были мышцы, наросшие в тяжелой
работе и жестоких схватках. За ним скакали
пятеро казаков. Кони у всех были как
летающие змеи.
Они окружили нас, быстро осмотрели
Барса, погарцевали вокруг, разглядывая
следы.
— Эй, — крикнул Якуба резко, — ты
видел двух на моих конях?
— Я не обязан знать твоих коней, —
ответил я сдержанно.
Он выпятил челюсть, подъехал ко мне
ближе. Он был теперь не в походе, он
работал, работал крепко, но в нем жила
жестокость походов. Он не терпел
споров, держался так, словно был
по-прежнему куренным или даже кошевым
атаманом. Я слышал, он повесил двух воров,
прихватил их на горячем. Его хвалили за
это, но хвалили сдержанно. Якуба был
слишком жесток даже для этого
жестокого времени.
— Отвечай! — приказал грубо. — Я
думаю, ты и есть один из воров. Что
скажешь в свою защиту?
— Ничего, — ответил я. — Ты дурак,
Якуба. Ты так не думаешь, и все это
понимают.
Его рука дернулась к пистолю, но я
тут же вскинул штуцер, целясь ему в
лицо.
— Всем стоять на местах! — гаркнул я. —
Кто шевельнется, сразу этому толстому
дураку конец.
Якуба яростно глядел на меня, потом
его губы скривились в злой гримасе:
— Хлопцы, застрелите этого вора,
берите его лошадь и поехали дальше. У нас
много дела.
Я похолодел, потому что не мог
уследить за всеми. Но они не двигались. Один
нерешительно сказал:
— Хозяин, это новый работник Перега-
та. Это он поймал Пинтоса.
Якуба подался в седле чуть назад,
будто его ударили между глаз. Все так
же яростно, но уже внимательнее
оглядел меня с ног до головы.
— Все вы знаете следы своих коней, —
проворчал я, — а это следы моего коня.
Так кого ты хочешь надурить, Якуба?
Он начал поворачивать коня на дорогу,
а мне крикнул:
— Слушай, наймит! Теперь поберегись.
Ты мне очень не понравился.
— Я поберегусь, — ответил я с
достоинством,— Но если захочешь увидеть
меня в следующий раз, возьми побольше
людей.
Он так рванул бедного коня за узду,
что тот взвился на дыбы, заржал
жалобно.
— Бродяга! Мне не нужны помощники,
я сам разделаюсь с тобой.
— Так в чем же дело? — спросил я
насмешливо. — Я вот.
Якуба начал слезать с седла. Двое
казаков подскочили к нему, один чуть ли не
закричал в ухо ему:
— Хозяин! Это Артем, работник Пере-
гата. Он всегда тут, а воры могут уйти.
Якуба бросил на меня запоминающий
взгляд, пустил коня в галоп. За ним
помчались пятеро его людей. Якуба мне не
простит. Я унизил его, показал перед
работниками, что не такой он уж и дракон,
каким старается быть. Такое не прощают.
Что ж, у меня много врагов. Одним
больше, какая разница. С другой
стороны, такая беспокойная жизнь дала мне и
немало друзей. Вряд ли заимел бы и тех
и других, если б сидел в норке.
о
^
ЖЕСТОКИЕ ПОЕДИНКИ
Еда кончилась, конь притомился. Меня
самого едва ли не качало в седле. Я уже
собирался заночевать в поле, как увидел
вдалеке крышу дома. Барс ожил, пошел
быстрее, почуяв пищу и отдых.
Остановившись в полуверсте, я долго изучал
дом, пристройки, конюшню. Барс
жалобно косился на меня карим глазом, и я
сказал ему:
— Едем. Если что случится, виноват ты.
Кольца на уздечке звякнули, и мы
вскоре подъехали к воротам. Я слез,
открыл ворота, впустил Барса, закрыл на
запоры. У коновязи стояли три лошади,
жевали овес в подвешенных к мордам
мешкам.
Я постучал в двери, спросил хозяина.
Долго не открывали, потом дверь
распахнулась, на пороге в свете свечи возник
мужской силуэт.
— Ехал мимо, — объяснил я, — и конь
заплакал, когда хотел я проехать.
Мужчина шевельнулся, на миг свет
упал на его лицо. Я увидел черную
бороду, мохнатые брови и крючковатый нос.
— Поставь лошадь к нашим, —
проговорил он сипло. — И заходи. Похоже,
лошадь тебя пожалела.
Я пристроил Барса, положил ему овса
и вернулся в дом. В коридоре встретил
молоденькую девушку. Она зарделась,
шмыгнула мимо. Переступив порог,
увидел трех мужчин: крупный немолодой с
черной бородой, явно хозяин, выходил
мне открывать; второй сгорбленный, с
бегающими глазками; третий — чисто
выбритый, хорошо одетый, широкоплечий. Он
сидел в дальнем углу, курил трубку и
холодно смотрел на меня. Жизнь научила сразу
отличать опасных людей, и я ощутил, что
из всей тройки этот наиболее опасен.
— Я устал как собака, — признался я. —
И я, и конь.
Хозяин сказал все так же сипло:
— Сейчас моя дочь принесет еды. Я —
Гараджа Яким, а вот этот Захар Варяни-
ца, вон тот казаче, — указал на
сидевшего в углу, - Олесь Постовой. Я тут
третий год хозяйствую.
— Слышал, — ответил я. — Говорят,
хороший хозяин. Табуны добрые, стада
несчитанные...
Гараджа кивнул, довольный. Его дочь
принесла большую миску с гречневой
кашей. Я подумал, что не зря украинцев
зовут гречкосеями: не было еще дня,
чтобы я не ел супа с гречкой, гречневой
каши или гречневой бабки.
— Артем, — назвал я себя. — Я нанялся
к одному хозяину. Там, далеко за гаем.
Дочь Гараджи поставила передо мной
кувшин молока и большую чашку.
Сбегала на кухню и принесла прямо на скво-
родке шипящий на сале кусок мяса. Я
поблагодарил. Окружающие молча глядели,
как я резал своим ножом ломоть,
быстро и с голодным удовольствием ел.
Когда я покончил с мясом, Гараджа сказал:
— Чуть погоди. После горячего мяса да
сразу молоко из погреба. Зубы полетят.
В нем чувствовался заботливый хозяин.
Ни один работник в здравом уме не даст
после горячей похлебки даже свиньям
холодной воды, зубы тут же трескаются,
крошатся.
В тишине раздался новый голос,
заговорил казак с трубкой:
— Далеко за гаем усадьбы Якуба,
Москаля, Перегата. Ты работаешь у кого?
Я снова ощутил исходящую от него
опасность. Он смотрел в упор, сидел
спокойно, голос его был почти мягкий, чуть ли
не мурлыкающий. Но я чувствовал, что это
мягкость и спокойствие пантеры.
— Я работаю у Перегата, — ответил я,
глядя ему в глаза.
Ничто не изменилось в его лице.
Потом по его губам скользнула улыбка, он
выпустил облачко дыма.
Гараджа поглядел на меня, потом на'
него, нахмурился:
— Пора спать, хлопцы. Ты, Артем,
ложись в задней комнате, там постель. К
утру твой конь отдохнет, тогда и
поедешь.
— Как хорошо, — ответил я, — что
даже в наше волчье время не разучились
гостеприимству.
Гараджа усмехнулся, но лицо его
оставалось встревоженным.
Его дочь пришла с чистой простыней и
толстым одеялом, я пошел за ней.
Постелив мне, она сказала тихо:
— Не задирайся с Олесем Постовым.
Он злой и нехороший.
— Хорошо, — поблагодарил я. — Зато
ты добрая и милая. Как насчет того, чтоб
я когда-нибудь приехал к тебе?
14
Малявка, лет четырнадцати, а ответила
важно, по-взрослому.
— Я замуж выйду за человека,
который не ездит по ночам.
— Когда я женюсь, я не буду ездить
по ночам, — засмеялся я.
— Сначала перестань, — парировала
она. — Иначе кто пойдет за бродягу?
Она ушла. В комнате с мужчиной долго
находиться нельзя. Я сел на лежанку,
разулся, с шумом бросил на пол сапоги. У двери
было тихо. Потом послышались голоса, но
слов не разобрать, стены толстые.
Неслышно обувшись, прокрался к окну, как можно
тише открыл, потихоньку вылез.
Свет горел в доме. Я прокрался под
стеной, затаился у окна. Они втроем
оставались все там же. Гараджа сидел за
столом, угрюмый и недовольный, Варяни-
ца — у печи, а Олесь ходил взад-вперед
по комнате.
Я услышал его голос:
— Готов черту душу отдать, это тот
самый наймит, который заставил старого
Якубу отступить, а потом осрамил его
Стаха! Если так, то Якуба хорошо
заплатит тому, кто уберет его с дороги.
Гараджа возразил:
— Это не наше дело, Олесь. У Якубы
свои счеты, у нас своих забот выше
головы. Я не собираюсь помогать Якубе.
Олесь повернулся к нему быстро и
бесшумно:
— Это в наших интересах. Такой
наймит для нас тоже помеха. Не знаю, как он
умеет работать, но уж очень хорошо висят
на нем пистоль и сабля. И ружье у него
такое, что и у гетмана не встретишь. Надо
послать за Якубой, пусть приедет, возьмет
его тепленького в постельке.
— Мне это не нравится, — прогудел
Гараджа как в бочку.
— Мы с Захаром и сами управимся, —
сказал Олесь. — Захар съездит к Якубе,
расскажет, а я пока посторожу. Он
завалится спать, до утра пушкой не
разбудишь. Заплатит мне Якуба или нет,
заберу его ружье и коня. Конь у него просто
необыкновенный!
— Конь хороший, — согласился
Гараджа, — решайте сами. Я не запрещаю, но
и не помогаю. Мое дело сторона.
Он опустил голову. Его огромные
ладони беспокойно задвигались по
поверхности стола, грубым дубовым доскам.
Олесь и Захар Варяница переглянулись,
Захар пошел к выходу. Я отпрянул в тень.
Я ударом ноги распахнул дверь, в два
прыжка пересек коридор, ворвался в
комнату. Гараджа поднял голову. Олесь
вскочил, его рука была на рукояти
пистоля. Дуло штуцера смотрело ему прямо в
живот.
— Гараджа, — сказал я быстро, не
отрывая глаз от Постового, — оставайся в
стороне, как ты и собирался. А я решу
дела с этой сволочью, которая
собиралась продать меня Якубе.
Постовой сверлил меня глазами, не
шевелился. Он видел мой палец на
спусковом крючке.
— Как ты собираешься решать? —
спросил он, бледнея.
— Любым способом, — ответил я.
Он растянул губы в зловещей улыбке,
все так же осматривая меня. Голос был
задумчивым:
— Как насчет сабель?
— Согласен, — ответил я.
Он медленно отстегнул пояс, держа
руку подальше от рукояти пистоля, чтобы
у меня не было возможности истолковать
его движения иначе и влепить заряд из
штуцера.
Когда он бросил пояс с пистолем в
угол комнаты, я отложил штуцер. Олесь
улыбнулся, краем глаза я увидел
встревоженные лица х Гараджи и его дочери.
Она подавала ему какие-то знаки.
-В следующий миг Олесь Постовой с
диким визгом ринулся на меня. Блеснула
сабля, я едва успел отбить удар. Страшный
вопль должен был ошеломить, потрясти. Я
не ожидал такого трюка здесь, на
Украине, а Постовой был похож на запорожца.
Но я знал этот и многие другие трюки.
Я дрался на саблях, ятаганах, владел
шпагой. Постовой побледнел, когда я почти
сразу начал его теснить, когда увидел, что
я оказался более умелым бойцом. Я
торопился, потому что за спиной оставался
Гараджа. Кто знает, что может прийти ему в
голову, да и Захар погнал коня к Якубе.
— Держись в стороне! — предостерег
я, когда мне показалось, что Гараджа
поднялся из-за стола.
Постовой начал отступать в угол, куда
он бросил пистоль. Я дал ему нагнуться,
его пальцы мгновенно схватили рукоять
пистоля...
В тусклом свете свечи ярко блеснуло
лезвие. Колени Постового подогнулись,
он упал, а на его шее была рваная рана.
Я быстро оглянулся. Гараджа был у
самой двери той комнаты, где
предполагалось ночевать мне, но не пытался
убежать. За дверью слышался тонкий
девичий голосок, она умоляла отца впустить
ее.
15
— Батя прав! — крикнул я громко. —
Это не для женских глаз, а то мертвяки
будут сниться.
Я шагнул к выходу, на пороге
обернулся:
— Гараджа, выбирай людей лучше. Тут
все спешат разбогатеть, но надо знать
меру и выбирать способы.
Я вышел в ночь, оседлал Барса. Он
понял, что опять придется скакать всю ночь,
нехс»тя двинулся.
Уже рассвело, когда я подъехал к
усадьбе Перегата. Заспанный Юрась
принял Барса, увел его под навес. Шатаясь, я
едва взобрался по ступенькам. В доме
началось оживление, Булах начал
разогревать кашу, жарить яичницу.
Управившись с конем, Юрась сбегал наверх,
вскоре оттуда спустился Перегат. Он
был в нательной рубашке, на выпуклой
волосатой груди тускло блестел крестик
на тонкой цепочке.
— Артем, какие новости? — спросил
он.
— Знакомлюсь с краем, — ответил я,
кашляя простуженно. Булах поставил
передо мной парующую кашу, рядом
большую сковородку с еще шипящей и
потрескивающей яичницей. — Особенных
новостей нет. Якуба полагает, что в воровстве
замешаны мы. Он даже пробовал нажать
на меня.
Перегат остро глянул на меня:
— Якуба — жестокий казак.
— И работников подобрал один к
одному, — согласился я. — Не знаю как насчет
работы, но с такими только грабить
турецкие берега.
— Якуба был не один?
— Да, с ним ехало пятеро.
Перегат недоверчиво смотрел на меня:
— И вы разошлись мирно?
— Вполне, — ответил я. — Правда,
сперва Якуба хотел меня повесить, как
вора, но потом передумал.
— Почему?
— Дуло штуцера разглядывало его
зубы.
Перегат хотел еще что-то спросить,
но я с таким воодушевлением ел яичницу,
что он помолчал, только нетерпеливо
следил, как я поддеваю горячие ломтики.
— Ты ехал прямо сюда?
— Заехал по дороге к Гарадже.
— Как он там? Я его не знаю как
следует.
— Человек неплохой, но без Бога в
душе, без царя в голове. Спешит
разбогатеть. Набрал таких работников, что
доведут его до греха, если не до разора.
Перегат задумчиво кивнул:
— Да, я видел одного. Оторви и
выбрось. Говорят, его в Варшаве
приговорили к виселице, в Москве — к
колесованию, турки поклялись сварить живьем.
Отчаянный разбойник! Олесь Постовой...
Я доел яичницу, отодвинул
сковородку:
— Постовой надул их, никому не
попадется.
Перегат подозрительно глядел на
меня. Я нехотя объяснил:
— Мы дрались на саблях, Гараджа
свидетель. Все было честно.
Видя, что я замолчал, он спросил
отрывисто:
— Где теперь Постовой?
Я долго молчал, обдумывая ответ,
потом заговорил:
— Не знаю. Был бы он немцем, попал
бы в дружину Одина. Там таких любят.
Если его вправду обрезали турки, как
болтают, то уже шалит с гуриями. Но
если остался христианином, то сейчас
Вельзевул держит в кулаке его грешную
душу и решает: в котел ли с кипящей
смолой, на вертел или на горячие угли?
Перегат пристально глядел на меня.
За моей спиной тихонько прыснул Юрась.
— Все было честно, — повторил я. — У
него был выбор. Гараджа свидетель.
— Из-за чего столкнулись? — спросил
Перегат.
— Он узнал, что Якуба горит синим
пламенем, только бы мне отомстить.
Якуба богат, может заплатить тому, кто
отыщет меня и убьет. Я решил не
затруднять поисками ни Постового, ни его
коня. К тому же мне не хотелось, чтобы
он подстерег меня в момент, когда я
сплю, или чиню забор, или колю дрова.
Перегат хладнокровно глядел мне в
глаза и не верил:
— Постовой был чистый дьявол с
саблей. Он был лучшим в отряде Забаштан-
ного.
— Значит, у Забаштанного был очень
маленький отряд. Лучше бы он подыскал
себе другое занятие и, главное, не
старался бы разбогатеть так быстро.
Наступило утро. Я спал без задних
ног, когда сквозь сон услышал голоса.
Они звучали чересчур громко. Я вскочил,
еще не проснувшись как следует, но
штуцер уже был в моей руке.
На крыльце стоял Перегат, в руках у
него было ружье. Рядом с ним на полша-
и
га позади стояли Юрась и Булах с
ружьями. Во дворе гарцевало с десяток
всадников. Перед крыльцом сидел на огромном
коне неподвижный, как скала, Якуба и
походил на разъяренного быка.
— Я не говорю, что имено он крал
моих лошадей, — говорил Якуба свирепо, —
но он точно имел дело с этими ворами!
Они могли красть вместе, потом этот
бродяга нанялся к тебе.
— Якуба, — ответил Перегат угрюмо, —
я не выдам тебе Артема. Так можно
сказать на любого. Ты везде видишь воров.
Разве что сотник или куренной тебе не
воры.
— Оставь шуточки, Перегат! — сказал
Якуба с угрозой. — Я приехал за твоим
наймитом, и я без него не уеду.
— Я не выдам Артема, — ответил
Перегат упрямо.
Якуба обернулся к своим казакам.
Они взяли в руки пистоли, ружья,
некоторые вытащили сабли. Я сосчитал, их было
десять без Якубы, а он сам стоит трех,
если не пятерых.
Перегат отступил на шаг, поднял
ружье. Юрась и Булах тоже подняли
ружья, начали суетливо целиться в
казаков. Те пустили коней шагом, рассыпаясь
по всему двору, выбирая позицию.
— Перегат, — предупредил Якуба, —
нас одиннадцать человек, а вас трое.
Я выступил вперед, отодвинул Перега-
та:
— Якуба, вас не одиннадцать, а их не
трое. Нас всего двое: ты и я. Или ты не
считаешь себя казаком? Так надень юбку.
Я спустился по ступенькам во двор.
Конь под Якубой гарцевал, пена летела,
удила разрывали в кровь ему губы. Я не
люблю людей, которые так обращаются
с лощадьми.
— Лайдак! — закричал он в ярости. —
Байстрюк!
— Якуба, — сказал я громко, —
заткнись. Ты пришел за мной. Но если ты
всем рассказываешь, какой ты герой,
какой боец, то постарайся взять меня сам.
Якуба смерил меня взглядом,
внезапно легко прыгнул на землю. Один из его
всадников ухватил за узду его коня.
Якуба, не торопясь, начал приближаться ко
мне, широко расставив руки.
Перегат сказал с крыльца громко:
— Первому, кто приблизится к ним, я
пущу пулю между глаз.
Юрась крикнул высоким срывающимся
голоском:
— А я второму!
Якуба отстегнул тяжелый пояс с
пистолетом и кинжалом, отшвырнул в
сторону. Я сделал то же самое. Якуба
приближался не спеша, изучал меня. Он был
чуть ниже, но намного тяжелее. Тяжелая
работа вытопила из его огромного тела
жир, и теперь Якуба был будто
сплетенным из толстых жил.
Я приблизился к нему на расстояние
вытянутой руки, а руки у меня были
длинные. Якуба внезапно сделал нырок,
страшный удар в живот потряс меня,
вторым ударом Якуба сбил меня на землю.
Он мгновенно оказался рядом, ударил
ногой по ребрам, я перекатился,
задыхаясь от боли. Он догнал и ударил еще
несколько раз, но я подставил спину. Якуба
старался угодить носком тяжелого
ботинка в голову.
Сквозь шум в голове и боль я слышал
радостные вопли казаков Якубы.
Мелькнуло напряженное лицо Перегата,
бледные лица Низового и Булаха. Страшным
усилием я перекувырнулся и стал на ноги,
увернулся от кулака Якубы. Он встретил
прямым ударом в зубы, уж очень спешил
Якуба добить меня. Мы кружили друг
возле друга. Теперь я был испуган. Мне
очень не хотелось второй раз валяться у
него под ногами... Кем бы ни был он
раньше, но он не был трусом и драться
умел.
Якуба опять бросился вперед,
наклонив голову. Я увернулся, ударил сбоку,
отскочил, снова ударил. Он был сильнее,
чем быки из его стада, и самое опасное —
быстр. Я надеялся на свою скорость, но
Якуба был гораздо быстрее, чем я
предполагал.
Я начал отскакивать, наносить удары
издалека. Якуба бросался вперед, его
короткие толстые руки мелькали как
молнии, я старался больше не попадаться под
его огромные кулаки. Дважды он попадал
мне по голове — как обухом. Я теперь был
осторожен, бил прицельно. У Якубы была
рассечена левая бровь, и кровь начала
заливать левый глаз. Я начал методично
заходить слева, удары получались
неожиданными. Я разбил ему бровь еще сильнее,
затем рассек до самой кости скулу.
Казаки примолкли, напряженно
следили за схваткой. Слышалось только наше
хриплое дыхание, тяжелые удары. Лицо
Якубы превратилось в кровавую маску,
на мне висела разорванная рубаха, тело
сочилось кровью.
17
Якуба хрипел, шатался, часто смахивал
кровь, заливающую глаз. Я тремя сильными
ударами разбил ему правую бровь,
рассадил губы, последним ударом вышиб зубы.
Он остановился, зашатался. Его руки
поднялись к лицу. Я сцепил ладони, широко
размахнулся и обрушил тяжелый удар ему на
голову. Он рухнул как спиленное дерево.
Я постоял над ним, сжимая и
разжимая ладони. Якуба не шевелился. Застыли
на конях и его казаки. Один очнулся,
спрыгнул с коня. Подошел еще один,
подняли Якубу, вытерли ему кровь с лица.
От глаз остались узкие щелочки, будто
на него напал разъяренный рой пчел.
На крыльце расплылся в улыбке
Юрась. Он представил себе, во что
превратится лицо Якубы к вечеру. Казаки
помогли Якубе взобраться на коня. Он
шатался, его поддерживали, но он сумел
отыскать заплывающимися кровью
глазами меня, прохрипел:
— Теперь ты от меня никуда не уйдешь.
Я тебя отыщу хоть на дне морском.
— В любое время, — ответил я. —
Приезжай еще.
Они гурьбой выехали со двора, от
ворот один из казаков крикнул:
— Артем! В следующий раз мы
приедем все!
— Ласково просим! — ответил я. —
Угостили Якубу, угостим и других.
Они уехали, Перегат опустил ружье.
Лицо его было угрюмым. Юрась
приплясывал, но Булах тоже помрачнел,
сгорбился. Ружье он забросил за спину,
вернулся в дом, по-стариковки шаркая.
Юрась сбежал с крыльца ко мне.
— Артем, я сам залатаю тебе
рубашку. Хочешь, отдам свою?
Я коснулся своего саднящего лица, крови
нет, но несколько раз Якуба съездил так,
что в голове, кажется, мозги слиплись.
— Я позавтракаю, — сказал я Перега-
ту, — и поеду по байракам. Надо
спешить. Если не найти воров, тут все
перегрызутся. И так друг на друга
бросаемся, как звери.
Я:
ДЕТСКИЕ ГОРЕСТИ
На этот раз я поехал проверять гаи, хотя
хотелось упасть на землю и лежать, лежать до
бесконечности, пока не утихнет
гудящий звон в голове.
Я искал хоть какие-то следы, но
красивый гай был безлюдным. Под могучим
раскидистым дубом никто не отдыхал,
целая роща райских яблонь густо
пламенела ярко-красными яблочками. Они
падали, разбивались о землю, разбрызгивая
медовый сок. С жужжанием носились
пчелы.
Мрачный, я подозрительно шарил
взглядом, был готов ко всему, но
меньше всего ожидал услышать детское
пение. Где-то поблизости два тоненьких
голоска старательно распевали псалом. Я
выехал на поляну и остолбенел. Мальчик
и девочка стояли на коленях возле
неглубокой могилки и, подняв к небу
заплаканные лица, пели. Возле могилы лежал
худой мужчина. Его волосы слиплись от
крови, но лицо было чисто. Руки были
скрещены на груди.
Увидев меня, дети замерли. Девочке
было лет десять, брат был поменьше.
Руки у них были вымазаны землей по локти,
у девочки сочилась кровь из-под
сорванных ногтей. Я с ужасом понял, что они
рыли могилу голыми руками.
— Кто это его? — спросил я, спрыгивая
на землю.
— Не знаем, — ответила девочка. Она
настороженно глядела на меня
исподлобья. — Мы от кого-то прятались. Когда
проезжали тут, отец сильно стегнул
лошадь, приказал ехать дальше, сам
спрыгнул с воза и пошел обратно. Потом мы
остановились, долго ждали тятьку. Мы не
знали, куда ехать. Потом повернули коня
обратно. Тут и нашли его.
Говорила она с сильным рязанским
акцентом в отличие от привычной
украинской речи с обилием напевных звуков.
Я перенес худое тело переселенца в
могилу. Дети встали на колени у края
могилы и следили за мной серьезными
недетскими глазами. Пальцы у них были в
ссадинах, распухли. У девочки все еще
18
кзпала кровь с указательного пальца
правой руки.
— Вы были только с отцом?
— Да, — подхватила девочка — Наша
мама с прошлого лета глядит на нас с
небес! Она любит нас. Теперь к ней пошел
тятя, им будет хорошо.
У меня закипали слезы. Жалкий с виду
переселенец пошел навстречу
разбойникам, только бы не видели дети, как будут
убивать их отца. Наверняка даже не
оборонялся, такие не умеют, с
врожденным русским терпением несут
тяжелую ношу, но свой последний час
встретил по-мужски.
Уложив переселенца в могилу, я
торопливо прочел над ним заупокойную.
Дети бросили по горстке земли, и я стал
быстро забрасывать могилу. Дети
присоединились ко мне. Крестьянские дети
привыкли всегда что-то делать. Даже
сейчас они не могли стоять неподвижно,
пока я обломками веток, которыми они
рыли могилу, загребал ее землей.
Я набросал холмик, сказал детям:
— Завтра я вернусь и сделаю крест.
Поедем. Вам нужно поесть и долго
спать.
Младший, обессилев от слез, не мог
вскарабкаться на телегу. Я усадил его
рядом с сестрой на сено. Барса привязал к
задку телеги на длинном поводу.
Лошаденка переселенца поплелась еле-еле, я
попробовал стегать ее, но ходу она не
прибавила. Да и нельзя хлестать сильнее —
упадет. Острые ребра торчат из-под худой
кожи. Лошаденка жалкая, как и сам
переселенец, который бежал из
центральной России в поисках свободной жизни и
незанятой земли...
Юрась выбежал навстречу, распахнул
ворота. Измученные дети спали, тесно
прижавшись. Я остановил подводу перед
крыльцом. Юрась помчался наверх.
Вскоре оттуда выскочил Низовой, за ним
Перегат и Марена.
Я рассказал о случившемся, Перегат с
Мареной забрали спящих детей из
подводы, унесли наверх, в комнату. Низовой
глядел на меня удивленно, с болью в
глазах:
— Ко всему притерпелся, но чтобы
детей вот так...
— Да, им сюда еще рано, необжитый
край, — согласился я.
Я расседлал Барса, подоспел Юрась,
взял его в повод, сказал:
— Артем, темнеет. Иди мойся,
принесу поесть.
— А Марена?
— Она готовит редко. Когда меня нет
дома.
Я долго плескался возле бочки с
водой, смывая усталость и горечь.
Быстро темнело. Я насухо вытерся,
вернулся в комнату. Там уже горела
толстая свеча, по стенам метнулась моя
угловатая тень. Когда опустился на лавку,
тень прыгнула через окно, в тот же миг
вдалеке грохнул выстрел.
В наличник глухо тюкнуло. Я был у
стены, видел, как расщепило планочку.
Кто-то стрелял по моему силуэту в окне,
но издалека. Для надежности надо бы
подойти ближе, но, видимо, неизвестный
хотел прежде всего держать нас,
особенно меня, в доме. Не давать выйти.
Я быстро застегнул пояс, подхватил
штуцер. В коридоре столкнулся с Юра-
сем, тот нес большой чугунок, из-под
крышки вырывались возбуждающе
вкусные запахи.
— Накрой чем-нибудь, — попросил я. —
Скоро вернусь.
В конце коридора я, погасив свечку,
осторожно выполз из задней двери.
Прислушался, прокрался за ограду, держась
в тени. Луна часто пряталась за облачка,
я двигался короткими перебежками. В
детстве мы часто подбирались так друг к
дружке: я был не последним в таких играх.
Описав большой полукруг, на цыпочках
перебегая от дерева к дереву, добрался
до места, откуда увидел огонек. Костер
был в низине. Это разумно — огонь не
увидишь и с десяти шагов. У костра
сидели трое, на углях жарился большой кусок
мяса. Двое полулежали, готовясь
заснуть, третий сидел, помешивая угли. Все
трое глядели в пляшущее пламя. Ясно,
жили в городе. Ни один степняк не ляжет
у костра, где он виден как на ладони. И
ни один не станет так смотреть в огонь,
ослепляя себя.
Я вышел из темноты неслышо. Они не
замечали меня, пока я не оказался перед
ними. Перепрыгнув костер, я пинком
опрокинул тяжелый казанок с кипящей ка-,
шей одному на живот, второму врезал
прикладом в зубы. Третий успел вскочить
на ноги, его рука дернулась к пистолю, я
саданул его по голове прикладом, сбив
на горящие угли. Разбойники, которые
стреляют из темноты в жилой дом,
жалости не заслуживают.
Первый катался, покрытый паром,
верещал, сбрасывая ладонями горячую
кашу. Я ударил его ногой в живот, он
содрогнулся, но с визгом оборонялся от
каши, не от меня.
1?
Я отступил на шаг, дуло штуцера
смотрело им в лица. Один лежал
навзничь, кровь бежала из разбитой
головы. Второй приподнялся на колени, его
ладони были у разбитого рта.
— Шелохнись — пристрелю! — сказал
я. — Зот что, хлопцы, вы стали на
поганую дорогу. Тут вольные земли, закона
еще нет, и можно начинать честно жить.
Я подобрал их ружья, не сводя с них
взгляда, и не убирал штуцер. Третий
застонал, перевернулся на бок, начал
ощупывать голову. Я шагнул к нему, забрал
из-за пояса пистоль.
— Коней вам оставлю, — сказал я. —
Дорога направо ведет на Левобережье,
но там вас повесят, там гетманщина,
закон. Дорога налево приведет в Польшу,
там колесуют. Если прямо, попадете к
туркам, те посадят на кол. Вон по той
стежке — к татарам. Если не убьют
сразу, продадут османам на галеры. У вас
один путь: оставаться на этой земле. Но
помните, я запомнил ваши поганые хари
еще с того раза, когда вы украли коней у
Якубы. Вы ничему не научились и никаких
не сделали выводов. Еще встречу за
подлым делом, убью, Бог свидетель.
Я отступил в темноту. Пошел не
прямо, сделал крюк. Если вздумают
прокрасться следом... И лишь потом вышел к
усадьбе.
Встревоженный Юрась выбежал
навстречу:
— Уха еще теплая? — спросил я.
— Рушником накрыл, чтоб не
выхолаживалась.
— Тащи! Я голодный, как волк.
Юрась не шевелился, удивленно
глядел на ружья, пистоли и сабли в моих
руках.
Утром Булах запряг коней в повозку,
постелил сена. Низовой вывел детей
переселенца, положил им в торбу харчей.
Марена не захотела оставить детей в
доме, как ни уговаривал ее Перегат.
Решили, что надо отправить их. К обеду
доберутся до сотника, а там, Бог даст, их
переправят в город. Юрась, глядя на
меня влюбленными глазами, оседлал Барса,
и я помчался на восток. Там был
последний табун Перегата, в прошлый раз
мы с Юрасем миновали его, табунщик
там, по его словам, всем табунщикам
табунщик.
В чистом поле я отдыхал даже при
галопе, напрягался лишь, когда Барс несся
мимо раскидистого дуба или сквозь
зеленый гаек. Среди ветвей степного
богатыря схоронится целая шайка, а в мирном
лесочке могут сшибить пулей.
Когда дорогу преградила речушка, я
не стал искать брод, пустил Барса вниз.
Повезло, не пришлось сползать с седла,
плыть рядом. Барс отыскивал мель,
забирал то вправо, то влево, я лишь
поджимал ноги, и мы перебрались на другую
сторону.
Не слезая, вылил воду из правого
сапога. Тут же, шумно хлопая крыльями,
из-под коня вылетели гуси. Я крутнулся,
выстрелил навскидку. С гуся полетели
перья, он перекувыркнулся и камнем
пошел вниз.
Гусь оказался молодой, жирный. Я
приторочил его сзади к седлу, пустил
коня шагом. Впереди был раскидистый
явор, разбросавший в стороны ветви с
крупными узорными листьями. За
толстым стволом я заметил наспех
сплетенную хижину. Кто там — друг или враг?
Если верить Перегату, тут его земли.
Я проверил пистоль и штуцер, пустил
Барса шагом. Через десяток шагов слева
всхрапнуло, из травы стала подниматься
темная туша. Я бешено крутнулся,
готовый палить из штуцера и пистоля, и едва не
расхохотался, хотя сердце с перепугу
колотилось, как у пойманного зайца. Из травы
поднялся дремавший конь и глядел
подозрительно, будто собирался броситься на нас с
криком «караул!», предупреждая хозяина.
Я погрозил ему кулаком, спрыгнул и
стал подкрадываться к хижине на
цыпочках. Хижина сплетена кое-как, хотя и
умелыми руками. Судя по толщине
веток, плел сильный мужчина, одинокий и
неприхотливый. Мне на удобства
наплевать, но даже я сплел бы попросторнее.
Зайдя сбоку, я резко заглянул в дыру,
служащую входом, и был готов
выстрелить через переплетение веток. В хижине
пусто, если не считать помятую
посудину: не то уродливую чашку, не то чайник.
В изголовье валялось тряпье. Вошел,
пригнувшись, пнул ногой. Тряпье такое, что
не всякий голодранец возьмет в руки.
Выйдя из хижины, я начал обходить ее,
изучал следы. Сзади вдруг раздался
суровый голос:
— Замри! Вот так. Роняй мушкет.
Роняй, а то стрельну!
Похолодев, я разжал пальцы, штуцер
упал на землю. По акценту
чувствовалось, что голос принадлежит татарину,
может, турку.
— Теперь и пистоль брось на землю. И
без резких движений!
Я повиновался. Голос продолжал:
20
— Пять шагов вперед! И подальше от
пистоля. Теперь поворачивайся, и не
торопись, без резкостей.
Я медленно повернулся. Передо мной
стоял обнаженный до пояса мужчина.
Дочерна загорелый, среднего роста, крепко
сбитый, гибкий, с горбатым носом. Усы
были залихватские и черные как смоль.
На темной коже отчетливо проступали
белые сабельные шрамы.
— Я тебя не знаю, - заявил он.
— Это еще не повод, чтобы тыкать в
меня пистолем, — ответил я.
— Из Московии свалился что ли? Как
раз повод, - ответил он, усмехаясь.
Зубы у него были желтые, прокуренные, но
сверкнули молнией на смуглом лице. -
Ты кто?
— Артем Ковалев. Недавно нанялся к
Перегату, всего несколько дней назад.
Ты Хасан, верно? Лучший табунщик,
говорят. Перегат послал меня узнать, почему
кражи?
Улыбка сошла со смуглого лица.
Шрамы белели на лбу, щеке, но лица не
портили.
— Кто ворует - я не знаю. И так все
соседи друг на друга волками глядят, за
ножи хватаются, - проговорил Хасан, и
недоверчиво измерил меня взглядом,
ловко сунул пистоль за пояс и сделал
ладонью приглашающий жест: - Заходи.
Есть кофе, угощу.
г*
КАЗАЧЬИ ИГРЫ
Топот послышался под утро. Я
посмотрел из кустов, опасности не увидел, стал
пробираться к реке. Солнце еще не
выплеснулось из-за горизонта, воздух был
чистым и острым как бритва. На другой
стороне речушки трое всадников гнали
маленький табунок жеребят. Я мог даже
не оглядываться на наш табун, никакой
хозяин не станет отделять молодняк,
зачем?
Воры заметили меня, двое подскакали
к третьему. Все глядели,
жестикулировали. Между нами река, но выше по
течению есть брод, там они и переправили
молодняк. Третий, видимо, старший,
досадливо махнул рукой: дескать, пусть
живет недотепа. Свидетель никудышный. С
того берега лиц не рассмотреть, а про
кражу дознаются и без него.
Я плюхнулся на живот, прицелился из
штуцера. Вожак рассмеялся, увидев
такого дурня. Кто ж станет тратить заряд,
палить с такой дали? Совсем потерял
голову, дуралей.
Конь под вожаком крутился, нервно
дергался, и я перенес прицел на второго:
огромного, толстого, на тяжелом, как
холм, коне. Когда голова попала в прицел,
я взял чуть ниже, плавно нажал курок.
Выстрел грянул неожиданно громко
среди утренней тишины. С того берега
ветром донесло вскрик. Толстяк
качнулся, завалился на шею лошади. Его друзья,
занятые табуном, долго не замечали его,
потом вожак подскакал, гаркнул что-то,
хлестнул толстяка по спине плетью. Тот
наклонился еще больше, тяжело рухнул
на землю.
Подскакал второй. Соскочив с коней,
оба растерянно тормошили упавшего,
оглядываясь, но тот не поднимался Я уже
сидел за другим кустом, нервно
перезаряжал штуцер. Я узнал их - это были
мои старые знакомые, и это была наша
третья встреча. Я простил им кражу
коней у Якубы, серьезно предупредил за
выстрел из темноты по окну.. Но весь
урок для них был в том, чтобы не
извлекать никаких уроков. Сраженного
толстяка взвалили на седло, привязали. Я забил
заряд, поймал на мушку второго. Бог
любит правду. Второй подпрыгнул на седле,
упал, а лощадь, зачуяв кровь, помчалась
галопом, волоча его за ногу, застрявшую
в стремени.
Третий в панике заметался. Я поднялся
из кустов, прицелился из пустого
штуцера. Он успел схватить лошадь толстяка за
поводья, ударил своего коня в бока
шпорами, они понеслись вихрем.
...Я рассказал о ночном приключении,
опуская подробности, что и третьего
вора узнал. Хасан слушал внимательно.
Когда я закончил, он ругнулся, спрыгнул
с седла.
- Второго не нашел? - спросил он.
- Его унесла лошадь, а третий
поскакал в том же направлении.
Хасан разделся, переплыл на другую
сторону реки. Я вскочил на Барса, с
седла хорошо было видно, как Хасан изучал
следы. Он даже прошелся по следам
испуганной лошади, которая волочила
упавшего.
21
...Когда показалась усадьба, мы
заметили, как с другой стороны приближалась
подвода. Телега шла шагом, ее вел под
уздцы человек. Он держал голову
опущенной, мы сразу узнали Булаха. За
телегой шла еще лошадь, огромный
вороной жеребец, оседланный, с походной
торбой.
К воротам мы подъехали
одновременно. Булах, лицо его было вытянутое и
обвисшее, кивнул нам, указывал на телегу.
Среди охапок сена лежал на спине
крупный мужчина. Блеклый до синевы, на лбу
и на правой скуле кровавые ссадины. Он
не двигался, даже не колыхался при
толчках телеги. Крупные жилистые руки были
вытянуты вдоль туловища. Это было так
непохоже на Перегата, что я узнал его с
трудом.
Навстречу выбежал Юрась, быстро
распахнул ворота. Булах вел телегу,
обходя рытвины, ногой отбрасывая камешки.
Хасан птицей слетел с коня, пошел
рядом с телегой, бережно поддерживая
голову Перегата. Я вопросительно глядел
на Булаха.
— Скалечен, — ответил он тихо. — Все
отнялось. Руки-ноги, даже язык. Куда там
шевельнуться, говорить не может.
Юрась бестолково бегал вокруг
телеги. Глаза его наполнились слезами. Я
заметил на костяшках пальцев Перегата
крупные ссадины.
С крыльца сбежал Низовой, на ходу
застегивая пояс. Появилась Марена. Я
следил за выражением ее лица. Заметил,
как за непритворным испугом проступила
тщательно скрываемая радость.
— Где ты его нашел? — спросил я
Булаха.
Тот отмахулся. Вместе с Низовым и
Юрасем они приподнимали хозяина. Мы с
Хасаном встали с другой стороны,
бережно вынули обмякшее тело из телеги,
понесли в дом.
Перегат побледнел еще больше, лицо
его было покрыто крупными градинами
пота.
Оставив остальных хлопотать возле
Перегата, устраивать в постели, я
вытащил Булаха во двор, спросил строго:
— Выкладывай, где нашел его?
— Уже на телеге, — ответил он хмуро. —
Лошадь по шляху брела сама.
Ночью приезжал казак, знающий
лекарства. Хасан часто поднимался к Пере-
гату. Ночевали с ним Низовой и Юрась.
Мы с Булахом дважды ночью слышали на
лестнице легкие шаги Марены.
Рано утром я поднялся наверх. Дверь
толкнул, заранее ощетинившись, но
Марены не увидел. В глубине светлицы
высилась дубовая кровать с резной спинкой,
которая закрывала лежащего, рядом на
табуретке сидел Юрась. Я подошел.
Перегат лежал, вытянувшись все так же,
длинные жилистые руки не шевелились.
Он исхудал, скулы выпирали, богатырский
костяк просматривался во всей мощи,
глаза запали и глядели в одну точку.
Когда я появился, глазные яблоки дрогнули,
силясь повернуться в мою сторону, но
так и застыли. Я передвинулся, чтобы он
видел меня хорошо.
— Доброе утро, Яков Семенович, —
сказал я, ожидая ответа.
Юрась тихо произнес:
— Ты говори, хозяин все слышит, только
говорить не может, — сказал Юрась. —
Хозяин, когда соглашается, закрывает
глаза.
Перегат слушал мой рассказ, не
мигая.
— И вообще, — сказал я горячо, — с
сегодняшнего дня займусь конокрадами.
Во дворе я повстречался с Мареной.
Она быстро шла к дому от конюшни.
Новенькие сапожки были в грязи. Увидев
меня, злобно сверкнула глазищами, я
вежливо поклонился. За всю жизнь не
встречал таких огромных зеленых глаз.
...Молчаливый Булах, ничего не
спрашивая, распахнул ворота. Барс заржал,
чувствуя простор, пошел галопом. Все-
таки хорошо, что взял его сюда.
Простор, веет началом жизни, свежестью и
дикостью, а Барс немножко дикарь, да и
я тоже, несмотря на университет.
Я обучался философии, но самая ли
нужная это наука сейчас?
Правда, именно в Германии и
трудиться научился. Дома любой труд был в
радость, в удовольствие — отец так вел
хозяйство, чтобы дети постоянно что-то
делали, хоть гусей да пасли, помогали
матери по хозяйству. В Германии понял
настоящий труд, когда дни и месяцы
тратишь на скучнейшую работу, от которой
никакой радости, и лишь позже
проступают результаты. Взгляд на педантичных
немцев, у которых ничто не пропадает
даром, помог устыдиться, пересмотреть
привычки, вырастить в себе непривычную
для русского внутреннюю дисциплину.
Часами рубился на саблях, не знал
усталости, тяжелый пистоль выхватывал, как
перышко. У солдата-дизертира купил
штуцер — удивительное оружие. Штуцер —
ружье нарезное, бьет на большое расстоя-
22
ние и метко. Скорострельность
сказочная. Перезарядить можно за минуту.
Мушкеты и даже новые кремневые
гладкостволки перед ним — игрушки.
Конь мне достался от богатого мавра.
Его семья при въезде в городок попала в
крайне неприятное положение, и я помог с
риском для своей шкуры. И они мне
оставили молодого жеребчика, который
заболел на чужой земле. Я сумел выходить
Барса, теперь это был мой друг и
помощник.
...Барс нес меня над землей как
ласточка перед дождем.
Полуобгоревший остов водяной
мельницы вырастал, приближался. Основание
из огромных серых валунов, стены из
вековых дубов. Какими были лопасти,
колесо, крыша — я мог только догадываться.
Я соскочил на землю, привязал Барса
к торчащему гвоздю. Пожар шел сверху,
крыша сгорела начисто, стены почернели
от копоти.
Я полез вниз. Под ногами скрипели
угли, взвилось облачко пыли. Потрескивали
черные прогоревшие половицы. Слева
тянуло прохладой, справа слышался плеск
воды.
Опустившись еще на этаж ниже,
отыскал бревна, огнем не тронутые. Сыро,
плескалась вода, пахнуло затхлостью,
вверху завывал ветер. В поле я его не
слышал, но тут, как в колодце, все
слышно особенно отчетливо. Я метнулся в
сторону, услышав посторонний звук,
но запоздал, в лоб ударило как
молотом.
Я полетел вниз, выронил штуцер,
проломив прогнившие доски. Упал на
мокрое, в полубеспамятстве отполз,
ощупывая руками покрытые плесенью доски.
Левый локоть провалился в пустоту,
скрылся там. Гнилой край обломился, я
пролетел несколько саженей, застрял на
скопище жердей. Те тоже обломились по
гнилости, я упал на склизкие доски,
пробил трухлявую гниль и, пролетев еще
сажени две, плюхнулся в воду.
Стараясь не плескать, я пошел вперед,
вытянув руки, ощупывая дно. Ниже
только преисподняя, но хоть не бултыхнусь в
яму. Пальцы наткнулись на плесень, под
нею камни. Подвал, склад или
водоотстойник, я не знаток мельниц. К тому же
голова трещит, кровь течет по лбу и
заливает глаз. Сверху послышался далекий
голос:
— Куды он делся? Сюды не выбегал. А
с твоей стороны?
— Наверное, утоп, — решил первый.
... Наконец я выбрался в кустарник.
Рухнул, полежал, борясь со слабостью. В
голове звенело, кровь на лбу присохла. С
каждой минутой ко мне возвращалась
сила, с нею стыд и злость. Надо было
вовремя почувствовать опасность. Хорошо,
хоть успел дернуться, а то бы получил
пулю. Будет дураку наука, если
уцелеет.
...Всадник несся во весь опор. Конь
блестел под солнцем, оранжевая
шерстка ярко сверкала золотом. Всадник
показался мелковатым. Если подманить
поближе, достал бы в прыжке, а там Бог
даст победу правому. Конь резко
остановился в трех шагах, а всадник чистым
нежным голосом спросил удивленно:
— Что с вами?
Я молчал, не в силах оторвать взгляд
от всадницы. Юная, одетая богато,
нарядно, она раскраснелась от быстрой
езды, глаза блестели. Кунтуш новенький, за
расшитым поясом торчат два пистоля и
богато украшенный кинжал.
— Кто вы? — повторила она строже. Ее
маленькая рука легла на рукоять пистоля.
Привычно легла, легко.
— Я работник Перегата, —
преодолевая хрипоту, ответил я. — На мельнице на
меня напали, еле выбрался.
— Через болото? — спросила она, в
упор глядя на меня, и заметила: —
Счастливый! — все еще не снимая нежных
пальчиков с оружия. Вдруг глаза ее
заблестели сочувственно: — У вас волосы в крови!
— Кошка поцарапала.
Ее как паутинку сдуло с седла. Кожу
приятно защипало, когда она начала
осматривать рану. Приговаривая «потерпи»,
она распутала слипшиеся волосы,
приложила белый платочек, убрала сгусток
крови с грязью. Пальцы были прохладные
и нежные, а стояла так близко, что я
даже пожалел, что кровь остановилась.
Глаза у девушки были ярко-синие, как
васильки:
— Если б царапнула чуть ниже!.. Не
увидел бы солнца. Мой конь унесет
двоих. Садись на круп, довезу до хутора.,
— Лучше я спереди, — промямлил я
нерешительно.
— Нет, — оборвала она и вспорхнула в
седло, не дав мне помочь.
Конь удивился, когда я взгромоздился
позади его хозяйки, но спорить не стал,
понес. Так ездить мне не приходилось,
батя сажал спереди, теперь я терял рав-
23
новесие, когда хватался за девушку,
бросало в жар. Наступит момент, когда не
смогу оторваться. Она словно
почувствовала мое состояние, пустила коня шагом.
Голос был тихий и печальный:
— Не в добрый час ты нанялся.
При смене аллюра я ткнулся губами в
ее розовое ушко. Оно порозовело еще
сильнее. Я ответил, как Низовому
несколько дней назад:
— Над всей Украиной недобрый час.
— Верно, — вздохнула она, добавила
просто: — Я Гордяна, мы соседи. Наше
хозяйство во-он показалось!
— Сотникова дочь? При пистолях, с
кинжалом...
— Отец хотел сына. Я стала ему сыном.
Я промолчал, потому что более
женственного существа не видел. Нежное
лицо, маленькие красивые руки, точеная
фигурка. Всевышний в хорошем
настроении сотворил ее, да и то, наверное, для
небес, а она по чьему-то недосмотру
оказалась на земле, рядом с вылезшим
из болота бродягой, от которого несет
раздавленными пиявками, протухшей
лягушачьей икрой.
Когда выехали на шлях, я тронул Гор-
дяну за плечо:
— Стой! Дальше я пешком.
— Зачем? — спросила она и вдруг
покраснела, поняв.
— Смеяться будут, — ответил я.
Я соскочил, конь довольно отбежал,
но Гордяна развернула его ко мне.
Поколебавшись, смущенно предложила:
— Иди на седло, я сяду сзади.
Сердце сладко заныло. Скакать — и
милая девушка будет волей-неволей
прижиматься ко мне. Пущу коня шагом,чтоб
не трясло, самым медленным шагом.
Никогда, ни с одной женщиной не было так
светло, тепло, чисто, сразу от сердца к
сердцу!
— Нет, — ответил я, делая над собой
усилие. — Потерял коня, ружье, сам еле
уцелел. Нельзя так возвращаться.
— Что ты хочешь?
Обеспокоенный тон сладко кольнул.
— Побываю сперва в корчме. На том
шляху, да?
Гордяна спрыгнула с коня легкая как
снежинка. Суетясь и краснея, она
выхватила пистоль, другой рукой протянула
повод коня:
— Бери. Без коня и оружия тебе нельзя.
— Смелая ты, — поразился я. —
Прости, Гордяна, коня не возьму. Не позорь
меня, а то если еще и твоего коня
отнимут...
— Чем я позорю? — крикнула она
обиженно.
Я молча протянул руку, и Гордяна,
послушно опершись, прыгнула в седло.
Я поскреб засохшую кровь на лбу. Да
не совсем легко отделался. Для казака
добрый конь и сабля — половина души, а
я потерял еще немецкий штуцер, какого
тут и в глаза не видели.
Обернувшись, увидел вдалеке
золотого коника и тоненькую фигурку на нем.
Гордяна ехала не спеша, оглядываясь.
ВЫГОДНАЯ СДЕЛКА
Вдоль кромки воды добрел до
пристани. В ожидании парома сидел худой
мужик, угрюмо глядел на противоположный
берег. Мужик не казак, и казаком
никогда не был — у тех плечи врозь, вид
гордый, даже перед Богом спину гнут
нехотя. Словом, казака видно и в
лохмотьях, а это мужик. Худой и почерневший, с
голодными глазами.
Вступая на пристань, я поздоровался.
— Давно идешь?
— С утра, — ответил он затравленно.
— И почему же молчишь?
Я сложил ладони у рта, закричал,
призывая паромщика. Заорал хорошо, там
сразу появилась темная фигура. Я
показал кулак. Человек стал нехотя
спускаться к парому.
К нашему берегу неспешно подползал
небольшой паром. Канат тянул огромный,
голый до пояса здоровенный мужчина.
Глядел угрюмо, тело было в синих
шрамах, на руке не хватало двух пальцев.
Вдоль живота шел вздутый багровый
шрам, мышцы срослись буграми.
Мужичок засуетился, торопливо
выудил из лохмотьев медную монету.
Паромщик скривился, монета исчезла в его
широкой ладони. Повернувшись ко мне,
измерил с ног до головы, оценил одежду,
заметил слипшиеся волосы надо лбом,
ухмыльнулся, кивнул, разрешая пройти на
паром бесплатно.
Втроем налегли на канат. Паром
побежал шибче, волны били в бока парома,
24
рассыпаясь мелкой водяной пылью. Река
сердилась, но мы с мужиком тревожно
посматривали не на течение, а на берег,
где на дощатом причале, ожидая нас,
появилось пятеро оборванных мужиков
разбойничьего вида.
— Нас ждут неприятности, — сказал я
вполголоса. — Приготовься.
Он судорожно сглотнул слюну,
запуганно огляделся. Вокруг вода, быстрое
течение, а паром подходит к
бревенчатому причалу; можно даже не тянуть,
разогнался хорошо. Я нагнулся, вроде бы
случайно подобрал тонкий шест, почти прут.
Таким и собаке не перебьешь спину, но
один конец обреза наискось, с такой
палкой меня учил обращаться один
шотландский студент.
Паром ударился о бревна, брызнула
желтая вода. Паромщик остался, а мы
сошли на причал. Все пятеро на берегу
держались полукругом, загородив
дорогу. В середине стоял высокий бородач,
голый до пояса, за штанами торчал
пистоль. Он быстро оглядел нас, нет ли
оружия.
— Добро пожаловать, панове, — сказал
бородач густым басом. Мы поделимся с
вами, что имеем, а вы с нами.
— Пропустите нас.
Четверка поодаль стояла плотно.
Оборваннные, грязные, хотя вода рядом.
От них несло немытыми телами. Рожи
разбойничьи и стараются быть видом еще
пострашнее. Так легче без драки
грабить, но их беда в том, что они поверили
в свою отвагу, воровскую удачу.
Бородач уперся могучими кулаками в
бока, раздул и без того широкую, как у
быка, грудь, рявкнул издевательски:
— Нехорошо! Не по-христиански
отказываться.
Толстый конец прута я поставил на
ногу. Боец на шестах никогда не делает
широкого замаха, он протыкает концом — в
живот, горло, глаза.
— Пропустите нас! — взмолился
москаль неожиданно тонким слезным
голосом. — Люди добрые. Не губите, мы ж
православные.
— Поделитесь своим добром, —
гаркнул бородач.
Он широко размахнулся огромным
кулаком, размером с телячью голову.
Москаль все еще жалобно кривился,
выжимая слезу, руку у него словно бы
выстрелило вперед. Хрустнули кости...
Двое кинулись на меня, прут ударил в
горло одного. Он захрипел, я шагнул в
сторону, подставил ножку второму,
быстро выдернул прут, который погрузился в
тело на ладонь, не меньше.
Мой мужичок дико ударил, скрестив
пальцы, согнувшегося бородача по
затылку, одновременно саданув навстречу
коленом в лицо. Снова отвратительно
хрустнули кости. Господи, что за костолом
под деревенской личиной мужичонки?!
Освободив прут, я перехватил его
обеими руками, с силой ударил
вскочившего после подножки на ноги в лицо
острым концом.
Схватка кончилась.
Вместе с москалем быстро дошагали
до развилки, оттуда я нацелился идти к
корчме.
На этой земле все свободны. Но
абсолютная свобода пьянит слабые души. От
барской плети ушли, сами обуздывать
себя не умеем. Не эта ли пятерка
участвовала в кражах молодняка? Нет, это
сброд, отребье. Кошельки отнимать —
ума не надо, а там работа с размахом.
Усталый, покрытый пылью, я заметил
небольшой домик с просторными
хозяйственными пристройками.
Я вошел во двор, передвигаясь не
спеша, давая себя осмотреть. На крыльцо
никто не вышел навстречу, и я сам
поднялся по ветхим ступенькам, постучал. В
доме слышались голоса, но на стук не
вышли, не откликнулись.
Толкнув дверь, я оказался в небольших
сенях. Пучки лечебных трав на стенах, с
краю — сухая мята в торбочке на гвозде,
вокруг чисто и сухо. Две двери: одна
явно ведет в кладовку, вторая в погреб, а
вот из-за третьей в конце сеней
доносятся отчетливые голоса. Я поднял руку,
чтобы постучать, прислушался.
Отчаянный женский голос умолял:
— Вы же обещали! Вы должны
отогнать скот в город, продать, а из этих
денег я бы и заплатила.
Густой мужской голос прервал:
— Мы передумали. Деньги на бочку!
Время такое, ненадежное.
— Но откуда я возьму деньги, у нас их нет.
— Не наше дело. Плати сейчас, а то
заберем скотину без всякой платы.
Он разговаривал нагло, уверенно. Так
не разговаривают с женщиной, когда в
доме есть мужчина.
— Это нечестно! — закричала женщина.
Я распахнул дверь, ступил через
порог. Посреди комнаты по-хозяйски стояли
три мужчины, заросшие, угрюмые. За
поясами — ножи, у одного из-за плеча
выглядывал мушкет. Пищаль, как его называют
у нас в России. Две женщины держались у
25
стены, почти в углу. Одна сидела,
бессильно уронив голову на руки, плакала;
вторая стояла гордо выпрямленная, со
скорбным выражением на лице.
Я поприветствовал всех, извинился:
— Стучал, но никто не ответил. Можно
воды напиться?
Лохматый мужик с мушкетом,
которого для себя я окрестил Цыганом, резко
сказал:
— Убирайся! Мы не жалуем бродяг.
«Тоже мне, — подумал я, — дворянин,
хотя и двор чужой». Я повернулся к
женщинам, вежливо поклонился:
— Как я понял, вы хозяева. К тому же
собираетесь гнать скот в город на
продажу. Мой хозяин тоже собирался отогнать
стадо коров. Если хотите, я куплю у вас.
— Нет, — крикнул Цыган.
— Да, — торопливо ответила женщина.
В ее глазах засветилась отчаянная
надежда. — Я продаю!
— По семь рублей за голову? —
уточнил я. — У вас упитанные коровы, но мы
берем все расходы за перегон.
— Согласна, согласна!
Я повернулся к трем мужикам,
которых, впрочем, и так не упускал из поля
зрения:
— Ваша работа закончена, вы уволены.
Сколько они должны получить?
Женщина сказала:
— По двадцать пять рублей в месяц.
Они проработали неделю.
Я вытащил кошель, эта сумма по
карману даже мне, с Перегата потом слупим.
Отсчитал двадцать пять рублей, бросил на
стол:
— Берите и выметайтесь.
Все трое бросились на меня. Я ждал —
литая рукоять пистоля с хрустом
вломилась в лошадиные зубы Цыгана. Второму
подставил ногу, он с грохотом врезался в
стену. Третий вовремя отскочил.
— Вы, двое! Забирайте это чучело.
Чтоб я вас больше не видел. Запомните,
в другой раз так легко не отделаетесь. Я
не очень ласковый.
Они схватили Цыгана под руки,
поволокли из комнаты. У двери один оставил
вожака, подбежал к столу, воровато
сгреб деньги, улыбнулся щербатым ртом —
кто-то выбил раньше меня. Через минуту я
видел в окно, как Цыгана уложили поперек
седла и уехали.
— У меня нет с собой денег, — сказал
я женщинам, — чтоб оплатить весь скот.
Вам надо поехать со мной к хозяину. Но
если вы собираетесь ехать на край света
в город, то до нас рукой подать.
...Хасан выскочил на крыльцо, в окне
наверху мелькало лицо Юрася. Он часто
оборачивался в глубь комнаты, губы
шевелились. Я пригласил женщин наверх,
Хасана послал вперед, пусть предупредят
Перегата. Марены не встретил, сразу
полегчало. Я понял, что сам готовился к
неприятной стычке.
Юрась что-то нашептывал Перегату на
ухо. Увидев нас входящими, он чинно сел
на табуретку у постели. Перегат лежал
желтый, неподвижный, но глаза глядели
живо.
— Хозяин, — сказал я почтительно. — Я
купил от твоего имени стадо коров по
семь рублей за голову. Коровы в теле,
нагулянные.
— Семь рублев за голову? —
недоверчиво переспросил Юрась.
Лицо Перегата не изменилось, но в
его глазах я прочел понимание. Что-то
прижало женщин, кто бы продал так
дешево? Спудей не промах. Вот и говори,
что в Москве лаптем щи хлебают!
Юрась снова пошептал хозяину на ухо,
Перегат дважды опустил веки. Юрась
добежал до иконы, вытащил из-за нее маленький
сундучок. Женщины напряженно смотрели,
как он старательно отсчитывает деньги.
В комнату заглянул Низовой, снова
как-то странно посмотрел на меня, исчез.
Старшая женщина пересчитала деньги,
аккуратно завязала в узелок.
— Спасибо, что купили, — сказала
старшая женщина. Лицо ее было серым,
глаза глубоко запали. — Те хотели даром
забрать. Нам пора ехать. Скоро
стемнеет, а до темноты мы хотели бы уехать
подальше.
Младшая женщина спросила почти
шепотом:
— Вы Артем Ковалев?
Я подтвердил.
Старшая женщина судорожно
вздохнула. Младшая обняла ее за плечи. Я
глядел на них, ничего не понимая. Младшая
подняла глаза:
— Спасибо вам, Артем, — и вышла.
Через окно я видел, как она помогла
старшей сесть в повозку, взяла вожжи.
Булах открыл ворота. Мы все еще стояли
молча. Юрась переводил взгляд то на
Хасана, то на меня.
— Что происходит! — взмолился я. —
Объясните?
Хасан тяжело вздохнул, оглянулся на
Перегата. Лица обоих были одинаково
мрачными.
— Такая жизнь, Артем, — сказал
Хасан. — Это были мать и жена Пинтоса.
26
КОНОКРАДЫ
Рано утром, плотно позавтракав, я
снова поднялся к Перегату. Юрась сидел
у изголовья. Перегат лежал восково-
бледный, глаза закрыты.
— Забылся, — ответил Юрась на мой
вопросительный взгляд. — Он теперь
почти не приходит в себя.
— Я поеду к корчме, — сказал я,
обращаясь одновременно и к Перегату. —
Потом проверю буераки на той стороне.
Юрась нерешительно сказал:
— Артем, ты и так много сделал. Не
рискуй головой, а? Тебя нанимали только
табунщиком.
— Люди озверели, — ответил я. - Всяк
ищет легкую добычу, всяк стремится
разбогатеть за день. Хотят урвать и бежать
отсюда. Но ворует один-два, а
перегрызлись все. Уж и честные люди не верят
друг другу. Клянусь, я сегодня найду вора!
Вчера бы нашел, но связался с этим
стадом.
— Хорошее стадо! — воскликнул
Юрась с энтузиазмом. — Ты правильно
сделал.
— Эх, Юрась, потом поймешь, что не
в коровах счастье.
— Ну да, — пробормотал он, отводя
глаза, — лыцарский гонор, казацкая
честь, побратимство.
Я с порога обернулся, сказал громко,
обращаясь к Перегату:
— Я найду и покараю вора.
Оседлав крепкого вороного жеребца,
погнал к корчме. Во мне бурлили злость
и унижение. Найду и расквитаюсь за Пе-
регата, за свару между соседями, за
убитого переселенца, несчастных сирот,
за моего Барса и штуцер.
К корчме я пустил коня шагом,
оглядывая ее издали. Постоялого двора нет,
есть маленькая пристройка для жилья, но
там явно живет корчмарь. Во дворе
никого. На столбе коновязи *- пустые крючья.
Жаль, не с кем будет перемолвиться.
Привязав коня, прошел через двор.
Шагнув через порог, очутился в
большой комнате с низким потолком, двумя
длинными столами. По обеим сторонам
каждого — массивные дубовые лавки.
Такую не всякий силач поднимет, а драться
такими тем более не с руки. В корчме
пусто, на стук двери возник из кухни
испуганный низкорослый человечек в
ермолке, лапсердаке, с длинными
кудрявыми пейсами. Длинный ус почти касался
верхней губы, а нижняя была выпячена,
как у мавра.
— Что угодно вельможному пану лыца-
рю? — спросил корчмарь, приближаясь ко
мне с опаской.
— Перекусить что-нибудь.
— Айн момент, ясновельможный пан
лыцарь. Мы тут для себя готовили мясо,
но, чтобы не задерживать пана лыцаря,
сейчас подадим.
— Неси, — разрешил я. — Бекицер!
Я знал немецкий, немного
французский, а общаясь в альма матер с
евреями, усвоил несколько слов на
древнееврейском и на новом, который мало чем
отличается от одного из немецких
диалектов.
— И горилку ясновельможному пану
лыцарю?
— Оставь для других.
Он вздохнул сдержанно, чтобы не раз-
гневить «ясновельможного пана лыцаря».
Вернулся с огромным парующим куском
мяса. Я жестом указал на лавку рядом.
Мясо было сочным, а долгая скачка
нагнала аппетит.
Он присел на краешек, лицо было
напряженным и заискивающим.
— Люди заходят? Прибыль есть? —
спросил я.
— Откуда, — ответил он, и я не понял:
хитрит, принимая меня за грабителя, или
говорит правду. — Еле сводим концы с
концами, едва не умираем с голоду с
женой и тремя детьми.
Я ответил раздраженно:
— Так какого дьявола торгашествуешь?
Пахал бы, выращивал хлеб! Так нет же,
обираешь пьяных казаков.
Он молчал, тоскливо глядел на меня.
Я быстро ел, прислушивался. Конь стоял
спокойно, не фыркал, значит, не чуял
приближения других коней. Корчмарь
проговорил нерешительно:
— Разве ясновельможный пан не знает,
что нам запрещено покупать землю? Я
бы с радостью копал огороды, ухаживал
за землей.
— Как запрещено? — не понял я.
— Везде и всеми. Королями, царями,
султанами, магараджами, шейхами. В
России, на Украине, во Франции, Германии -
27
везде, где был я, мои родственники,
друзья и знакомые. Если у вас накопятся
деньги, вы можете их вложить в землю,
дома, даже дворцы, а мы только в то,
что можем унести на себе...
Он запнулся, опустил голову. Я бросил
ложку в пустую миску.
— Верю. Было бы у тебя золото и
драгоценности, сюда бы не сунулся. Ничего,
проворным боги помогают. И наш
православный, и ваш сарацинский.
— Мы все в руке одного Бога, —
ответил корчмарь, поднимаясь.
Я остался сидеть, спросил
требовательно:
— Сегодня кто-нибудь заезжал?
— Нет, яснрвельможный пан лыцарь.
— Вчера?
— Только казаки с хутора за целый
день. Нет, еще двое заезжали к вечеру.
— Кто эти двое? Добрые казаки или
разбойники?
По его взгляду я понял, что добрые
казаки — те же разбойники, но ответил
он уклончиво:
— Не ведаю, ясновельможный пан
лыцарь. Может, добрые казаки. Заплатили
хорошо, щедро. Правда, кувшин горилки
изволили прихватить, уже с неделю сюда
наезжают.
— Место подыскивают, чтобы
поселиться?
— Все может быть, — согласился он. —
С виду казаки крепкие. Один очень
сильный, такой будто только и дерется
кулаками, а саблей редко, а другой —
помоложе. Два пистоля за поясом. Нет за
поясом один, второй под рубашкой. Этому
вроде бы больше по душе палить из
пистоля, очень уж подвижный.
— Кажется, младшего узнаю. Сын Ста-
ровойта? Говорят, хорошо стреляет и на
кулаках дерется умело.
Корчмарь затряс головой:
— Нет, ясновельможный пан, он
никогда не стреляет в людей.
Я про многих знаю. Кулак — да, к
тому же пистоль он носит только один.
Конь фыркнул, потом заржал.
Я встал из-за стола. Корчмарь снова
заговорил, и в его голосе чувствовалось
сожаление:
— Хоть вина пан лыцарь? Вы не
поверите, какое у нас хорошее вино!
— Нельзя, — отрубил я. — Считай, я в
походе. Если казак выпьет в дороге —
смертная кара.
Через окно я заметил двух всадников,
которые скакали к корчме.
Корчмарь, увидев их, тоже повеселел:
— Вон те двое, что приезжали вчера.
Они, как я говорил, неделю уже
приезжают сюда на ужин. Который слева —
постарше. Видите, мрачный? Ни с кем не
разговаривает, только с напарником. А
тот разговорчивый, всегда обо всем
расспрашивает. Мне кажется, оба кого-то
ищут. У них тут встреча должна быть,
что ли...
Всадники въехали во двор, привязали
коней. Один был высокий, сильный,
двигался быстро. В зубах торчала
обкуренная люлька. Еще у него был серый от
пыли брыль, за спиной висело кремневое
ружье, а на поясе темнел нож в
узорчатом чехле. Под полой свитки, как мне
показалось, прятался пистоль. Лицо у него
было красивое, с тонкими чертами, с
нездоровой желтизной.
Второй был узкоглазым. Скулы
высокие, волосы короткие, такие же висячие
короткие усы. Татарин, надо полагать, но
с татарами перемирие, с саблей не
бросишься.
— Вот что, — проговорил я, не глядя на
корчмаря, — вернись на кухню и ляг на
пол.
Он изумленно посмотрел на меня:
— На пол? Ясновельможный пан, они
охотятся за вами?
Приезжие привязали коней к коновязи,
я ответил негромко:
— Все может быть. Высокого звать
Секачом, он не расстается с пистолем, а
второй, татаристый, как ворон, Шпак.
Они могут шутя застрелить тебя и твою
семью.
Я вышел через заднюю дверь, быстро
обогнул корчму, стараясь не шуметь.
Было жарко, жгло спину, а им должно
светить в глаза. Они были на пороге
корчмы, когда я громко сказал:
— О, Секач! И Шпак тут!
Они быстро повернулись, уставились
на меня.
— Давненько не виделись, —
продолжал я. — Помните, мы были в набеге на
южное побережье?
— Это ты, Артем! — воскликнул
удивленно Секач.
— А кого вы ждали, султана
турецкого?
Мы стояли в трех шагах друг против
друга. Не промахнуться. Шпак небрежно
тянулся рукой к пистолю, вроде бы
совсем незаметно.
— Шпак, — сказал я
предостерегающе, — не нужно этого делать. Скажи,
зачем приехали? Зачем стреляли в меня
на мельнице?
21
Секач, хмурясь, помял в зубах
люльку, я слышал хруст, проговорил:
— Мы не знали, что это был ты. Ждали
какого-то верхового с хутора Перегата.
— Это был я.
— Там было темно, — буркнул Секач, —
мы тебя не узнали.
С пистолем он обращаться умел, это
я знал. Но также хорошо им владел и
Шпак, даже лучше. А меня они помнили
неуклюжим подростком, который
уговорил взять в набег на турецкий берег.
Понимают ли, что с того времени я
многому научился?
— Он заплатил тебе достаточно,
Секач? — спросил я горько.
— Мы же не знали, что то был ты!
Сказал, что надо убрать одну гадюку.
Если бы знали, привели б его сюда.
— Краденое продавал Якубе?
— Кой черт! — грубо сказал Шпак. Он
же пришел в себя, узкие глаза сузились
еще больше. — Гоняли за реку к татарве
на продажу.
— Почему сам атаман не явился, он
далеко?
— Рядом, в байраке, который за гаем.
Они оба напряглись, я висел на лезвии
ножа. Оба глядели хмуро и злобно, я их
понимал. Секач, маскируясь,
расслабленно вздохнул:
— Мы взяли эти проклятые деньги и
обещали все сделать.
— Вы можете вернуть их назад.
— Сто цехинов? Истратили почти все.
Здесь такая горилка — осталась пара
дукатов. У Шпака вряд ли больше...
— Я смогу дать вам несколько
дублонов, — предложил я с отчаянием в
голосе. — Глядите, я их достаю...
Я двинул правую руку к пистолю, но,
когда они выхватили свои, я уже
выстрелил. Пуля ударила Секача в переносицу.
Шпак был быстрым, но я бросил пистоль
ему в лицо, он невольно отшатнулся,
пуля чирикнула меня по волосам, а я уже
выдернул нож Секача, ударил Шпака
ногой в живот и тут же ножом.
Он опрокинулся на дверь, медленно
съехал вниз. Пистоль выпал из мертвых
пальцев, лязгнул о камни. Секач лежал
лицом вниз, уткнувшись в лужу темной
крови. Ноги Шпака наконец подломились,
он повалился боком. Руки его погребли
пыль и застыли.
Я стоял неподвижно. Из пистолей
вились горькие дымки. В окне корчмы
появилось бледное лицо ребенка, мелькнули
женские руки, и все исчезло.
Я зарядил пистоль, заткнул за пояс.
Дверь приоткрылась, появился
бледный как смерть корчмарь.
— А вот теперь, — велел я, — принеси
вина.
Корчмарь лязгнул зубами. Глаза были
выпученные, ошалелые.
— Поживешь год-два тут, ко всему
привыкнешь.
— О, эохен вей! — воскликнул он. —
Разве к этому можно привыкнуть?
— Человек ко всему привыкает, к
великому сожалению.
— Ой, лучше бы не привыкал!
Он метнулся в дом, вернулся с
бутылкой мозельского. Я покачал головой. Вот
это в самом деле неожиданность!
Я сделал два глотка, потом позволил
еще один. Вино доброе, чувствуется в
нем солнце и виноград, но увлекаться
нельзя. Я еще не отыскал главного. Эти
стреляли в меня, но Перегата искалечил
другой.
— Возьми деньги из их карманов, —
распорядился я. — Это поможет тебе
протянуть зиму. Коней тоже забери и
сбрую. Пистоли и сабли тоже стоят денег —
забери, продашь.
— А с ними что делать?
— Закопай где-нибуь. Поставь два
креста, все-таки христиане. На одном
напиши: Секач, а этот татаристый — Ворон
или Шпак, как его тут называли.
Покинув корчму, я спустился к реке и
пошел через лощину, стараясь идти под
навесом густых, близко посаженных
яворов. Послышался шумный всплеск, будто
в воду обрушилось бревно. Великанская
щука ухватила глупую крякву или сом
охотится?
Вот почему, размышлял я, брали
только неклейменных! Иначе бы сразу все
поняли, что угоняет чужой, прошлись бы
облавой по байракам и буеракам,
поймали бы, привязали бы по казацкому
обычаю к двум коням за ноги пустили
вскачь...И так все грешат друг на друга,
злобу копят. И татары каковы: краденое
скупают! Правда, Ворон обмолвился,
будто те не знают, что краденое.
Я шел бесшумно, ведя коня за собой и
скрадываясь от дерева к дереву.
Замирал, прислушивался. В верховьях
крохотного ручейка темнеют густые заросли,
ноги понесли меня к ним. Слишком гус;
тые! Так не должно быть. Это был не
шалаш, как я предположил вначале, а
землянка. Укрыта хорошо, в другое время
пошел бы по ней сверху, не заметил.
Вход под огромным выворотнем, на
29
дверь навалены ветки орешника. Листья
свежие, даже не привяли.
Донеслось тихое ржанье. За кустами
мелькнуло темное, между ветками
показалась морда моего Барса. Он умно
поглядел на меня. Понятно, привязан, иначе
был бы рядом. Я поднял и опустил руку.
Барс не понял, зачем это, но послушно
бухнулся на колени, потом лег.
Я вытащил пистоль из-за пояса,
нащупал сквозь ветви деревянную дверь. В
землянке вроде бы слышались голоса.
Из-за двери донесся слабый женский
вскрик. Кричали от боли, стыда,
отвращения. Это не был крик о помощи — кто
сюда придет? Кричали от отчаяния и
безнадежности. Я ударил дверь ногой,
ворвался, держа пистоль у пояса. Землянка, что
комната, стены из бревен, пол дощатый.
Стол, ложе из жердей, накрытое
одеялами, а рядом стояла на коленях
прикрученная к нему со связанными руками Гор-
дяна. Бледная, с распухшими губами,
кровь в уголке рта. Рубашка разорвана
до пояса, левая грудь обнажена.
Спиной ко мне стоял Кабан, все такой
же тяжелый в плечах.
Услышав грохот, рывком повернулся и
замер. В правой руке блестел длинный
изогнутый нож, но дуло моего пистоля
смотрело ему в лицо. Кабан постарел, поугрюмел,
но звериную мощь еще не потерял.
Гордяна смотрела
удивленно-радостно, потом ее измученное лицо залила
краска стыда. Она опустила глаза на
свою обнаженную грудь, дернула
плечом, безуспешно пыталась укрыться
разорванной рубашкой.
Мы стояли с Кабаном друг против
друга. Горячая кровь нагнеталась в мои
мышцы, они становились раскаленными и
твердыми. Вот он, герой взятия
Дюнкерка, отважный лыцарь войска
Запорожского. Воруешь девушек своего народа,
насилуешь и продаешь в неволю, в турецкие
гаремы? Когда началось твое падение?
Ты был одним из немногих, кто
отказался признать воссоединение Украины с
Россией. Полковник Богун, знаменитый
герой войны, тоже не признал
Переяславской рады, увел свои войска, но через
два месяца смирил гордое сердце,
признал необходимость соединения двух
народов И другие герои, проведя не одну
ночь в мучительных раздумьях о судьбах
нации, признали нужность
соединения... А ты? Ушел предлагать саблю
королю французскому, султану
турецкому, королю шведскому, хану
крымскому.
Сколько лет прошло? Оторванные от
родины, не живущие ее болью. Сперва
начали грабить французов: мол, чужие,
Бог простит, потом грабили своих...
Золото, проклятое золото наемников!
— Артем? — шевельнулись губы
Кабана. — Ковалев?
— Узнал? Где же твоя любовь к
Украине, о которой так много кричал?
Он угрюмо смерил меня взглядом,
процедил:
— Все-таки я свободный, а ты — холоп
проклятого царя.
— Свободный? От совести, от родины?
Я покачал головой:
— Я делю людей на хороших и плохих.
На тех, кто обрабатывает землю, и на
тех, кто грабит этих людей.
Кабан оскалил зубы в нехорошей
усмешке:
— Легко оскорблять, когда в руке
пистоль. Стреляй, казацкая доля такая.
Сегодня ты, завтра тебя. Попался бы в
чистом поле, я бы тебя голыми руками...
Стреляй!
Он отшвырнул нож в угол. Грудь его
была широка, он смело и вызывающе
глядел мне в глаза. Я опустил дуло.
Помедлил, потом осторожно, не сводя с Кабана
глаз, положил пистоль на лавку:
— Знаю, ты бы выстрелил.
Замычала и забилась Гордяна, в ее
глазах был ужас. Кабан насторожился,
недоверчиво сжал рот. Да, я тоже
раздался в плечах, но он был признанным
бойцом, а в сабельных схватках ему не
было равных.
Я шагнул к нему, он пригнулся и
растопырил руки. Плечи его вздулись, на руках
вспухли удавы мускулов. Плотные пластины
грудных мышц блестели от пота.
— Ты покойник, — сказал Кабан и
бросился на меня.
Я легко увернулся, он это знал
заранее, и тоже легко увернулся от моих
пробных ударов. Я сделал выпад, он
замахнулся левой, делая вид, что готовит
удар справа, а сам резко и сильно ударил
ногой, целя в пах.
С трудом, но я успел подставить
бедро, ожгла боль ногу: на сапогах были
острые шпоры. Он ухмыльнулся, заметив на
моем лице гримасу боли.
Мы покачивались на полусогнутых,
следя друг за другом. Лишь теперь
каждый из нас видел по-настоящему силу
противника. Малейший просчет вел к
гибели. Мелкими шажками стал обходить
сбоку, за спиной Кабана опрокинутая
лавка вверх ребром: если прыгнуть, упасть с
30
ним так, чтобы он попал спиной... Какая
спина ни крепкая, но под двумя тяжелыми
телами, да еще с размаха — редкий
хребет выдержит.
Нет, Кабан сам кружит, готовит атаку.
Вдруг он страшно взвизгнул, стараясь
отвлечь внимание, но я был готов к этому и
вовремя ушел от кулака, сам достал
носком по голени. Юн изменился в лице,
удар болевой, но я поторопился добить,
ошибся — и ребром ладони, словно тупой
саблей, меня ударили в плечо.
Сквозь страшную боль я услышал
злобно-торжествующее:
— Сопляк! В благородство играет. Пе-
регат был крепче.
От второго удара я упал на колени.
Он рубанул снова, но второпях
промахнулся, ладонь скользнула. Боль дернула
плечо, но я уже поднимался, заученно
закрываясь от страшного удара ногой в
живот, но второй удар послал меня через
всю землянку. Я ударился головой и
плечом в стену, отшатнулся в сторону. Кабан
люто саданул ногой в бревна. Я отступал,
но в-голове полыхали молнии, все плавало
в красном тумане. Выплыло
ухмыляющееся лицо Кабана. Моя рука дернулась
резко, достала его щеку ногтями, разорвав ее.
Кабан яростно матюгнулся, ринулся на
меня как бык. Кулаки были как
булыжники, он нависал надо мной как скала. Спина
моя уперлась в бревна. Жестокие глаза
как лезвия ятаганов кололи меня. Кабан в
ярости замахнулся кулаком, стараясь
нанести последний смертельный удар. И тут на
меня нахлынуло спасительное бешенство,
которое я не мог разжечь в себе вначале.
Он убьет меня, убьет и Гордяну, пойдет и
дальше грабить и поганить землю?!
Я плюнул в его безумно
вытаращенные глаза. Он отшатнулся,
зажмурившись, — это был непростительный
промах. Я ударил страшно, Кабан шатнулся,
стараясь не упасть, я повторял удары,
кровь пропитывала рубашку, стекала по
штанам в сапоги, брызгала на стены.
Он рухнул как горный обвал. У меня
дрожали ноги, перед глазами плыло.
Шатаясь, я выдернул кляп изо рта Гордяны.
Она смотрела с отвращением:
— Звери! И ты тоже... Господи, что за
жизнь? Неужели мы не заслужили лучшей!
Я кое-как разрезал веревку. Гордяна
застывшими пальцами ухватилась за края
своей рубашки, пытаясь свести половинки
вместе, покраснела.
— Как ты попала сюда?
— Решила проехать по байракам: не там
ли теряется скот? Вот и наткнулась, — она
глянула на меня, вдруг смутилась: — Не
думай, я бы ему не далась! Он и так
обманом схватил. Сказал, что видел жеребят,
довел сюда, набросился сзади, связал. Я
грозила отцом, а он сказал, что завтра
продаст татарам вместе с жеребятами.
— Пошли отсюда, — сказал я
отчужденно.
Ее глаза гневно задрожали, маленькие
кулачки сжались:
— Ничего не понимаю. Ты не хочешь
его смерти?
— Это трудно объяснить, —
проговорил я, с трудом двигая разбитыми
губами, — он не всегда был подлым, Гордяна.
Дадим ему шанс.
Мы вышли из землянки, я плотно
затворил дверь, закрыл ее ветками. Я не
мог объяснить, почему не добил Кабана,
но смутно чувствовал — поступил верно.
Он обвинял меня в забвении устоев, но я
не стал грабителем, даже не смог
стрелять в безоружного, а нынешний Кабан
выстрелил бы. Я удержался на этой
стороне закона и правды, Кабан — нет. Так
кто же из нас настоящий украинец, хотя я
рожден в Москве?
По дороге мы отыскали привязанного в
зарослях коня Гордяны, она пересела, мы
понеслись через степь напрямик, держа
вороного в поводу. Корчма осталась в
стороне, под копытами шелестела высокая
трава, чиркая о сапоги.
Гордяна держалась в седле прямо, как
тополек, и, лишь когда кони решили
выяснить, кто быстрее, она пригнулась,
сливаясь со своей золотой лошадкой в единое
целое. Барс несся, как стрела. Коник
Гордяны скоро начал ронять пену,
косился на моего аргамака, который ничуть не
запалился и был свеж и рвался вперед.
Сделав крюк, выехали к хутору
сотника. Гордяна протянула руку. Ее глаза
были умоляющими.
— Зайдешь? Я расскажу отцу, как ты
меня спас!
— Может, промолчать, чтобы не
беспокоился? А мне надо спешить, Гордяна.
У меня плохое предчувствие. Прощай!
31
ЛЫЦАРСТВО ПО-РУССКИ
У ворот усадьбы я почуял неладное.
Во дворе пусто, никто не гонял по кругу
лошадей, не слышно привычного шума,
ругани Марены, суматохи. На стук копыт
из конюшни вышел Николай Низовой,
хмуро уставился на мое распухшее лицо.
— Перегат умер, — сообщил Низовой
надтреснутым печальным голосом.
Я спрыгнул на землю.
— Выпить хочешь? — предложил Низовой.
— Нет, — ответил я, облизывая сухие
губы, но тут же согласился: — Впрочем, давай!
Отхлебнув вина, я пошел через двор,
удивляясь безлюдью, тяжело поднялся по
ступенькам наверх. Обращаясь к Перега-
ту, я сказал с горечью:
— Я нашел их, Яков Семенович. Теперь
спи спокойно.
Юрась поднял заплаканное лицо.
— Что будет с нами?
Хотел бы я знать, подумалось мне, но
ответил вопросом:
— Где Марена?
— Умчалась к молодому Якубе.
Вдоль забора промчался молодой
казак. На полном скаку завернул в
распахнутые ворота, закричал:
— Эй вы там! Всех к сотнику.
— Зачем? — устало отозвался я.
Раз сотник требует, собирайтесь! -
отрезал нарочный.
Низовой хмуро пробасил:
— Сейчас поедем.
— Может, пошлем его к бисовой
матери? - предложил я. - Ясно же, что теста-
мент зачитают. Мы его и так знаем. При
нас составляли.
— Надо идти, — вздохнул Низовой. — Такая
злая судьбина, что на старости приходится
многое терпеть. Не дал Бог славной лыцар-
ской смерти в бою с татарами, не дал и на
турецком берегу, да и с поляками мог бы.
Прибежал Булах, волоча злого как
черт Хасана. Впятером мы вскочили на
коней и, ведомые нарочным, поскакали к
усадьбе сотника. Всю дорогу угрюмо
молчали, тошно было каждому.
Подъезжая к усадьбе, увидели
скачущих навстречу казаков. Их было впятеро
больше. Впереди на баских конях неслись
Марена и белобрысый Стах Якуба, с
которым у меня едва не дошло до схватки.
Марена от скачки раскраснелась, глаза
ее не просто блестели, а сияли.
Я заметил, как Низовой и Хасан
положили руки на пистоли. Булах положил
мушкет поперек седла, его пальцы были на
спусковом крючке. Я быстро разглядывал
казаков Стаха, примериваясь. Стах глядел
на меня с победной ненавистью. Когда
привязывали лошадей, во двор въехала еще
одна группа богато одетых всадников.
Впереди был старший Якуба. Лицо его
оставалось обезображенным, губы
раздулись, как оладьи. На коне сидел криво.
Один из сопровождавших его
запорожцев помог слезть Якубе, и тот,
сопровождаемый десятками пар глаз,
прихрамывая, подошел ко мне.
— Гордяна уже рассказала, — сказал он
угрюмо. — Ты того, не попомни зла.
Спасибо, что моего дурака Евсташку тогда не
тронул. Он еще дурак, хоть и с версту
ростом, жареный петух еще не клевал.
— Еще клюнет, — утешил я его.
Якуба переступил с ноги на ногу,
дернулся, чуть побледнел.
— Там эта, зеленоглазая, будет
заправлять, — произнес он мрачно. — Ты
того, хошь ко мне главным табунщиком?
— Мне надо домой, в Москву.
— Тогда дукатов насыпем в дорогу, —
решил Якуба. — Ты всех освободил от
заразы. Перегрызлись как собаки, забыли,
что мы все-таки люди.
— За дукаты спасибо. Не успел взять
жалованье, Перегат был плох.
Якуба с пониманием кивнул, начал
трудный подъем на крыльцо. Я отвел
глаза. Что теперь делать, так уж
получилось.
В большой светлой комнате, очень
нарядной — дело рук Гордяны, — нас уже ждали:
тот же маленький сухонький священник,
сотник, несколько незнакомых мне казаков.
Священник поднялся, важно оглядел
собравшихся. В руках появился свиток,
скрепленный висячей печатью.
— Дети мои, — сказал священник
кротким заячьим голосом, — мы собрались,
чтобы услышать последнюю волю в бозе
почившего раба Якова Семеновича Перегата...
Священник прокашлялся, поднес
бумагу близко к глазам и, почти водя по ней
носом, начал читать все тем же
жалобно-заячьим голосом:
— «Тестамент раба божьего Якова
Перегата, сделанный утром девятого июля
тысяча шестьсот семидесятого года...»
32
Я слушал краем уха, больше думал о
дальней дороге, но внезапная тишина
заставила поднять голову. На священника
глядели с раскрытыми ртами. Наконец я
сообразил, что девятое июля — это сегодня!
Священник продолжал прокарабкивать-
ся сквозь свои же каракули:
— «В присутствии двух свидетелей:
казака васютинского куреня Сапрыкина Романа и
Захара Корауна, а также абиштового
сотника Неустроя Каминского, находясь в
здравом уме и доброй памяти, велю уничтожить
предыдущий тестамент и считать
действительным новый, который следует ниже...»
Марена поднялась белая как мел.
Глаза ее сверкали яростью.
— Это ложь! — взвизгнула она
пронзительным голосом. — Он не то что
говорить, пальцем не мог шевельнуть!
Подложный тестамент!
Священник растерянно отодвинул свиток
от глаз. Потом лицо его побагровело,
глаза налились кровью. Он стал выше ростом,
голос неожиданно грянул громом, властно:
— Не гневи бога, женщина!
Свидетелей тестамента знают все — это славные
лыцари, а кто знает тебя? Господь своей
милостью перед смертью отпустил рабу
своему грехи его тяжкие, взял душу, не
обремененную мирскими заботами.
В сторонке послышались хлюпающие
звуки. Пожилой грузный казак вытирал
ладонью глаза. Толстое брюхо колыхалось.
— Добрый казак был! — заявил он
почтительно. — Как пришел в себя, сразу
попросил люльку. Сам и набил. Чую,
говорит, стоит безносая с косой, кличет:
пора, казак, пора! Зови батюшку скорее...
Я и послал Юрася. Вот Киричок тоже
пришел прощаться... Только составили
тестамент, мы подписались, как он докурил
люльку и отошел. Светло так отошел.
Священник недовольно кашлянул,
продолжал:
— «...находясь в здравом уме...». Ага,
вот: «Хасану, который был верным
помощником, завещаю тысячу рублей
деньгами и саблю с яхонтами. Низовому
Николаю — пятьсот рублей и мой пистоль.
Булаху-Кадацкому — триста рублей и
моего коня. Юрасю — сто рублей и мой
кожаный пояс. Артему Ковалеву, который
взял на себя заботы о зимовнике, отыскал
и покарал конокрадов, оставляю усадьбу,
имущество, табуны лошадей, стада овец и
коров, пастбища, неводы, все челны...»
Взгляды скрестились на мне.
Священник продолжал перечислять мое
имущество, завещанное Перегатом. Я поднялся,
оглянулся на Марену. Она сделала шаг от
стены, приблизившись к священнику,
остановилась напряженная и побелевшая.
— «... моей жене Марене я оставляю
одежду, которая в момент зачтения
тестамента находится на ней».
В горнице стояла мертвая тишина. Все
застыли в тех позах, в которых их застали
последние слова священника. Сотник
поднес трубку к губам, да так и замер,
раскрыв рот и вытянув губы. Низовой
приподнялся, явно намерившись уйти, теперь
стоял на полусогнутых, выпучив глаза.
Первым заулыбался Юрась. Лица
казаков зажглись как от искры, даже застывшее
лицо Булаха-Кадацкого подтаяло, губы
полезли вширь, растягивая лицо так, что
можно было хохотать до упаду, глядя на него.
Марена, смертельно бледная,
покачнулась, Низовой протянул руку, но она
справилась и быстро пошла к выходу,
глядя в пол. Пошла, сразу постарев,
ссутулившись, оплыв как свеча, потеряв свой
железный стержень, на котором
держалось ее молодое тело.
Низовой крякнул, бухнул меня по
спине пудовым кулачищем:
— Ну, Перегат, удивил!
— Господь просветил раба божьего, —
сказал священник наставительно.
— Молодец господь, — одобрил
Низовой. — Долго терпел, но уж засветил так
засветил!
— Не богохульствуй, — скривился
священник мученически.
— А что? — удивился Низовой и развел
руками, призывая нас в свидетели. —
Хоть наш господь и тугодум, но как
говорится в святых книгах: медленно мелет
мельница бога, но верно мелет!
Меня окружили, хлопали по спине,
поздравляли. Гурьбой мы вывалились на
двор, туда уже вкатывали с улицы
бочонок медовухи, за ним еще и еще,
мелькнули пейсы корчмаря. Незнакомые казаки
хлопали меня по плечам, поздравляли,
лезли целоваться. Гордяна наверняка
успела рассказать всем, что конокрады
пришли издалека, тут все свои, в грехе
не замешаны, в предательстве не
запятнаны.
На другой день рано утром я вызвал к
себе Хасана наверх в горницу. К себе —
это в горницу, где были хозяйские покои.
Теперь тут было убрано, лишь остался
легкий запах терпких польских духов Марены.
— Придется нам, дружище, меняться.
Тащи свою долю червонцев и забирай
хозяйство.
— Зачем? У тебя добра на сотни тысяч!
33
— Зачем? У тебя добра на сотни тысяч!
— Я поеду дальше. Мне ли сейчас
обзаводиться хозяйством?
— Что плохого в хозяйстве? —
пробормотал Хасан. — На хорошем хозяине мир
держится.
— Мне рано, я еще учебу не закончил.
Хасан поднял ладони кверху, прерывая
меня на полуслове:
— Надо ехать, так надо — кто спорит?
Но усадьба твоя. Езжай спокойно. Укажи
адрес, будем высылать деньги.
Я подумал, почувствовал, как моя
решимость слабеет. Разозлился на себя.
— Дружище Хасан! Мне всю жизнь
везет, я постоянно встречаю хороших
людей. Но мне нельзя иметь запасную нору.
Я ленив, Хасан. Как все русские, я
просыпаюсь, только когда дом горит. Да так,
чтобы начало жечь бока. Знаешь сказку
про Ивана, который спит, а у него сперли
невесту? Вот тогда он просыпается,
схватывается и быстренько бьет змеев-
горынычей, кащеев, выручает невесту и
снова ложится спать-дремать,
жить-поживать да добра наживать. Я должен
быть прижат к стене, чтобы жить и
шевелиться.
Хасан слушал внимательно. В комнату
поднялись Низовой Николай, Булах-Кадац-
кий, Юрась.
— А что ты делаешь, когда прижмет к
стене? — спросил Низовой.
— Ищу выход. Как жить достойно, не
унижаясь, не теряя лыцарский гонор? Как
выжить в мире, где признают только силу?
Где найти силу над силой, власть над
властью?
Они помолчали, потом Юрась спросил
с надеждой:
— А если найдешь, вернешься?
— Если найду, пойду кричать истину по
городам и весям. Нас для того и послали
учиться, чтоб искали. Сколько нас! Все
ищем, дорого платим.
Они разложили мне золотые монеты в
специально сшитый пояс.
Мы обнялись, я вскочил на Барса. Надо
бы переписать усадьбу на Хасана, но
струсил, представив печальные глаза Гор*
дяны, обиженный взгляд сотника. Булах-
Кадацкий, Низовой Николай и Юрась
свидетели, этого хватит.
— Прощайте, не поминайте лихом!
Барс боком вынес за ворота, пошел
галопом, все ускоряя бег. Степь понеслась
под копыта, усадьба Перегата, а ныне
Хасана вскоре превратилась в игрушечный
домик, потом стала едва заметной
светлой точкой.
Юрий Супруненио
ИЗ ИСТОРИИ КАЗАЧЕСТВА
ЗАГАДКИ ХОРТИЦЫ
Тарас Бульба с сыновьями, как
известно по Гоголю, после продолжительной
езды по Дикому полю прибыл в Запорожье.
«Казаки сошли с коней своих, взошли на
паром и через три часа плавания были
уже у берега острова Хортицы, где была
тогда Сечь, так часто переменявшая свое
жилище».
Многие из местных жителей берутся
совершено определенно указать, где
именно состоялась схватка Тараса Бульбы
с татарами и поляками. Причем мест
таких наберется немало...
Такова уж особенность народной
молвы. И наверное, не случайно выбор
Гоголя пал на этот примечательный остров на
Днепре. Ведь писатель серьезно
занимался историей, в частности, историей
запорожского казачества.
О Тарасе Бульбе и его потомках
можно писать очень много. Сейчас же
хотелось бы рассказать о том, как привязан
литературный герой к местам
запорожской вольницы.
Там, где стоит 49-й бетонный бык
плотины Днепрогэса, издавна была известна
скала Тараса. По легенде, Бульба сидел
тут на гранитном уступе. Здесь у острова
Хортицы произошла схватка между шлях-
тичами-реестровцами и сечевиками.
Вероятно, здесь и погиб знаменитый
реально существовавший казацкий атаман
Тарас Федорович по прозвищу Трясило.
Это был энергичный и талантливый
предводитель народного восстания 1630—1631
годов на Украине. Он одержал ряд
блестящих побед над польской шляхтой. Его
имя воспето народом в песнях и
легендах. Героической борьбе казаков во
главе с Трясилом посвятил Т.Г.Шевченко
свою поэму «Тарасова ыч».
Так или иначе, легенда возникла не на
пустом месте. Некоторые исследователи
полагают, что прототипом гоголевского
Тараса Бульбы и послужил Тарас Трясило.
Есть в Приднепровье, на правом берегу,
между Запорожьем и Никополем, еще
село Тарасовка. Считают, оно возникло в
середине XVII века и, очевидно, имеет
отношение к прославленному казачьему
вожаку.
Но главное место прописки Бульбы —
конечно, Хортица. Остров — выдающийся
памятник природы, удачное сочетание
различных ландшафтов. Здесь
сосредоточились и тенистые дубравы, и
сохранившиеся участки степи, и днепровские
плавни. Но особенно привлекательны скалы.
Они поражают своей дикой красотой,
неприступностью. Гранитные утесы возвы-
шаюся на 20—30 метров над зеркалом
старого речища. Но кое-где каменные
стены прерываются и уступают место
песчаным наносам с уютными пляжами,
бухточками, балками, подступающими к
берегу кустарниками. Эти скалы, как и
похороненные под водой знаменитые
днепровские пороги, представляют выход
горных пород украинского
кристаллического массива.
У острова есть и свои спутники —
скалы, выступающие из воды. Они носят
поэтические названия: «Два брата», «Охи —
вздохи», «Кресло Екатерины». Это как бы
сохранившиеся воспоминания о
затопленных порогах.
Но была ли Сечь на Хортице? Для
ответа надо последовать на островок рядом —
Малую Хортицу. Она интересна тем, что,
по свидетельству историков, здесь
находилось одно из первых известных в истории
укреплений украинского казачества. Не
только в художественной, но и частично
даже в исторической литературе без
каких-либо оснований, а просто по традиции
утверждалось, что окоп, заложенный
литовским князем Дмитрием Вишневецким,
именуемым иногда Байдой, имел вид
каменного рыцарского замка, и что это
укрепление было возведено им в
днепровском протоке Речище на небольшой Кан-
церовской скале. Ошибочно ее стали
принимать за Малую Хортицу — в
действительности она находилась в районе
нынешнего небольшого островка имени Ленина,
расположенного чуть выше плотины
Днепрогэса на водохранилище имени Ленина.
Для того чтобы прийти к такому
заключению и разгадать старую загадку,
краеведам пришлось изучить
значительное количество мемуарных,
картографических и архивных источников. Только
после этой кропотливой работы установили
истинное нахождение и окопа Вишневец-
кого и самой Малой Хортицы. Уяснить
это необходимо было как для понимания
сложных событий начала борьбы
запорожского казачества с попытками
подчинения его власти Польско-Литовского
королевства, так и для освещения
стремлений Московского государства,
Литвы и Крыма закрепиться за порогами
Днепра.
Но каким бы ни было ценным истори-
ко-географическое уточнение, интересно
отметить, что островок-спутник Хортицы
в народе настоятельно связывают с
Байдой. И тут, видимо, уже никакие самые
авторитетные разъяснения не помогут.
Имя Байды очень популярно на
Украине по широко известной народной песне.
...К славному казаку присылает
турецкий царь своего посланца и предлагает в
невесты ему свою дочку. Байда с
издевкой отказывается от такой чести. Но со
временем попадает в полон. Следует
жестокая расправа — он подвешен за ребро
за крюк. Смирившись, Байда мог бы
избавиться от страшных мук. Но вместо
этого казак каким-то легендарным
образом достает лук со стрелами,
расправляется с мучителями...
Песня с ее боевой мелодией
импонировала запорожцам. Она известна в
многочисленных вариантах. Возможно, Байди-
ной славе способствовал и спор вокруг
этого имени.
Более четырех веков назад на Хортицу
приехал Дмитрий Вишневецкий.
Расположился на Малой Хортице основательно —
прибывшие вместе с ним казаки
построили здесь укрепления.
Место было не только живописное, но
и важное в стратегическом отношении.
Татар, конечно, такое соседство не
устраивало, и крымский хан скоро об этом
дал знать. В 1557 году он с
многочисленным отрядом окружил хортицкую засеку.
Дело было зимой, в январские морозы,
но татарам пришлось жарко. Двадцать
четыре дня штурмовали они казацкий
городок, но, так ничего не добившись,
вернулись восвояси. Но по-видимому, как
кость в горле, стояла им эта засека. И
летом того же года осада повторилась. На
этот раз уже со значительной подмогою
турок и валахов. Казакам удалось
избежать плена. Видимо, сказалось и удобное
расположение острова и знание места.
Дмитрию Вишневецкому не сиделось
на месте в своих княжеских апартаментах
на Волыни. Он принял присягу на вечную
службу Ивану Грозному, возглавил
русские войска во время похода в Крым,
постом на Кавказ, ввязался в междоусобицу
молдавских господарей и угодил туркам в
плен. Султан не мог простить ему
дерзостных наскоков и предал жесуокой каре.
По описаниям польских хроник турки
зацепили его крюком за ребро, и он висел
так три дня. За злословие янычары вроде
бы добили его стрелами, не стерпев
оскорблений.
35
Такая общая кончина у князя и у
казака Байды и дала повод некоторым
историкам предполагать в нем прототип и
песенного героя. Складывалось и мнение о
том, что он являлся фундатором —
основателем Запорожской Сечи на Хортице.
...Против острова Хортицы (ее когда-
то называли Большой в отличие от Малой)
на левом берегу Днепра есть
живописные скалы. У одной из них — Средней —
находилось углубление для сидения или,
скорее, лежания, так как это место
называлось Лижком Сагайдака.
Кто этот Сагайдак, которому выпала
честь лежать на таком не совсем
удобном ложе? По некоторым источникам
обитал в этих краях гайдамацкий атаман.
За ним как за бунтовщиком охотились
власти, и он, окруженный солдатами, был
сожжен в одиноко стоящей хате. Но
более достоверно историки связывают лиж-
ко с гетманом Сагайдачным. Зто с тем
самым, который по широко известной
украинской песне променял жинку на табак
и люльку...
Петр Конашевич Сагайдачный(по
преданию, он получил это прозвище за
особое умение пользоваться луком —
сагайдаком) — довольно противоречивая
фигура в истории казачества. С одной
стороны, он нередко шел на компромиссы с
польской шляхтой, предпринимая походы
на Москву, допускал жестокости с
казаками и этим вызвал недовольство
запорожского воинства. Но с другой — Сагай-
дачный был талантливым полководцем и
видным государственным деятелем. Он
отличался личной храбростью, был
предводителем дерзких походов в Крым и
Турцию.
Вот как характеризует его известный
украинский историк XIX века Д.Н.Бантыш-
Каменский: «...велик духом, ума
чрезвычайного, добрый, проворный,
малоречивый, враг роскоши, нрава жестокого,
неистовый, проливающий кровь за
малейшее преступление, неумеренный в
чувстве наслаждения».
ПИСЬМО ТУРЕЦКОМУ СУЛТАНУ
Когда речь заходит о запорожском
казачестве даже со случайным
собеседником, почти всегда поминается «Письмо
турецкому султану». Оно вошло в
присловье, известно как выверенный
временем хрестоматийный анекдот. Причем не
только в пределах Украины, но и не
побоимся сказать, далеко по белу свету.
Такой славе поспособствовали и Н.В.Гоголь
со своей знаменитой повестью, и
И.Е.Репин с его немеркнущей картиной,
излучающей, пожалуй, как ни одно полотно,
животворящее смех информационное
биополе. И кто хоть раз присмотрелся даже
не к оригиналу в Эрмитаже, а к
репродукции, тот надолго запомнил этих
колоритных весельчаков, хохмачей, собранных
Репиным в такую нескучную компанию.
Подбор прототипов для нее оказался
непростым делом. Ездил он для этого по
местам бывших Запорожских Сечей,
выискивал натуру среди потомков.
Возможно, Репин и не предполагал изображать
Тараса Бульбу в этой компании. Но его
богатырь-сечевик в белой папахе и
красном жупане так смахивает на
гоголевского героя, что трудно было отказаться от
этой мысли. Именно таким и
представляется многим Бульба — хохочущим от
того, что предоставилась возможность
насолить и приперчить зазнавшегося
самонадеянного султана. В этом
простодушном казерлюге, да как, впрочем, и в его
сотоварищах смех, что называется, от
души взрывается.
Но вернемся к письму, которое
произвело такое неотразимое впечатление на
Репина. (Кроме эмоциональности
художника, возможно, сказалось и взросление
его в казацких краях на Украине.)
Вероятно, слышал о таком послании и раньше:
оно ходило в списках, переписывалось
простыми сельскими грамотеями.
Читавшие и слушавшие восхищались лукавой
насмешкой, убийственной иронией.
Отдельные строчки из текста становились
крылатыми афоризмами, поговорками.
Это были отголоски свободолюбивой
запорожской вольницы. Письмо возникло
не от досужего вымысла или
беспричинного повода, а писалось как бы в ответ
на султанские угрозы, в которых не
было недостатка в исторической
действительности. Как всякий спесивый тиран,
стамбульский деспот обладал при этом,
конечно, целым набором званий и
титулов. Ну казаки и подчеркнули его
могущество:
«Вавилонский ты кухар, македонский
колесник, ерусалимский броварник,
александрийский козолуп, Великого и Малого
Египта свинарь, армянская свиня,
татарский сагайдак, каменецкий катподолян-
ский злодюга, самого гаспида внук и
всего свету и подсвету блазень (шут), а
нашего Бога дурень, свиняча морда, кобы-
ляча срака, резницкая собака, некрещен-
ный лоб, хай бы взял тебя черт!
и
Ты — шайтан турецкий, проклятого
черта брат и товарищ, а самого люципе-
ря секретарь!»
И деликатное пожелание в
заключение: «Числа не знаем, бо календаря не
маем, месяц у небе, год у кнызи, а день
такий у нас, як и у вас, поцилуй за те ось
куда нас!..»
Словесность, конечно, не самая
изящная, но и без излишней ругани, без
матерщины. Дипломатический этикет
обязывал!
Письмо запорожцев к турецкому
султану переводилось на различные языки.
Один из первых вариантов был помещен в
своеобразной писаной русской газете
«Куранты» еще в 1621 году. В
последующее время публиковались
многочисленные списки и варианты с различными
деталями. Но был ли оригинал, первооснова
этой дипломатической переписки,
историки не могли точно сказать. Возник даже
надолго затянувшийся спор о том, писали
казаки, действительно, такое письмо или
нет.
Знаменитое «Письмо турецкому
султану» написано в стиле и традициях
тогдашнего народного творчества. Из
публикаций не трудно убедиться, что речь идет
не о дипломатическом документе, а о
вольном творчестве казацких писарей.
Их пародии на тогдашнюю
дипломатическую переписку, в частности, на письма
турецких султанов и крымских ханов,
были подхвачены народом. Что придало
нескольким десяткам слов,просто и
грубовато сказанным, такую жизненную силу,
такой общественный резонанс, такое
звучание? Может, то, что выражены они
крепко приправленным перцем языком
казаков. Может, частично и это, только
есть здесь и другое: патриотизм,
народность, эмоционально зрелый юмор,
любовь к родной земле, уважение к
собственному достоинству — все то, что
постоянно живет в сердце честного, смелого
человека.
Многие из вариантов письма
подписаны: «Кошевой атаман Иван Сирко со всем
коштом запорожским». Ну кто такой
Сирко, известно, то одна из наиболее
ярких фигур сечевого казачества. Он
провел более 5 походов и ни разу не
потерпел поражения. Восемь раз избирали его
кошевым атаманом войска
запорожского. И как уж повелось для талантливых
людей, отведал «милости» и от царского
правительства: в 1672 году был схвачен и
сослан в Сибирь. Но вскоре для
отражения татаро-турецкой агрессии
понадобился его полководческий опыт, и его
вернули из ссылки. Могила Сирко находится на
берегу Днепра недалеко от Никополя, и к
ней ныне совершаются паломничества.
Кое-кто был склонен считать, что на
картине Репина красножупанный казарлю-
га не Тарас Бульба, а именно Сирко.
Даже не очень звучная его фамилия на
Украине толковалась по-своему. Сирками
обычно называли собак. Так вот
летописец-хронист сообщал, что прозвище у
него богоданное: он был поставлен богом
как пес на страже христианских овечек,
чтоб защитить их от волчьих зубов.
Словом, человек вполне достойный для
подписи под таким ответственным письмом.
МЕСТА ЗАПОРОЖСКИХ СЕЧЕЙ
...Сколько дум, былей и небылиц,
легенд и достоверных исторических фактов
воскрешают они. Среди историков и до
сих пор нет единого мнения, какое же
количество этих сечей было — Томаков-
ская, Базавлукская, Микитинская, Новая
... Любознательные паломники, бывая в
этих местах, нередко спрашивают о
запорожцах: «А почему у них не было таких
крепостей, как, скажем, средневековые
замки на Западе?» Как бы предвидя этот
вопрос потомков, дед Россолода,
помнивший еще сечевиков, по этому поводу
говорил так: «Вони так жили, що ничого не
боялись».
Его ответ можно дополнить. Казаков
защищала и сама природа — пороги,
острова, степь. На постройку
фундаментальных сооружений часто не хватало
времени, да и надобности особой не было.
Запорожцы не любили отсиживаться за
стенами, а гуляли походами по морю
или по степи.
Были, конечно, и свои сечевые городки
с куренями, пушкарнями, корчмой,
церковью. Хотя и без кирпичных высоких
стен, но зато по-своему неприступных.
Бывало, возникали и рвы, и валы, и даже
каналы.
Чертомлык — название довольно
громкое в истории казачества. На этом
правом притоке Днепра и располагалась
Сечь — Чертомлыкская. С чертом связь
довольно относительная. По записям XVI
века этот приток Днепра назывался Кар-
тамлык. С тюркского переводится как
«старина». Известный своим описанием
Украины французский инженер Боплан
сообщал, что на высоком острове в устье
речки Чертомлык находились развалины
37
каких-то древних сооружений. Они,
вероятно, и послужили основанием для такого
наименования.
Непонятное тюркское «картамлык»,
как это нередко бывало, не устраивало
новых поселенцев днепровского низа.
Они переиначили название на свой лад.
Со временем в народе нашлось и
легендарное объяснение. В одном из преданий
утверждается, что «черт мелькнул» в
речку от выстрела самого атамана Сирко.
Но черти чертями, а что касается
гидротехнических работ на Сечи, то дело
здесь не ограничивается только
легендами. Как свидетельствует известный
историк Д.И.Яворницкий, запорожцами возле
сечевого городка был прорыт ров и
пущена с Чертом лыка вода. Течение пошло
не в речку Скарбную, как было до этого,
а в прорытый своеобразный канал. Не
удивительно, что казаки были водных дел
мастерами. Ведь они располагались
среди целой системы речек, озер и проток
Великого Луга.
Самые загадочные названия толкуются
людьми по-своему. Так заведено во
многих местах. Кроме старинных преданий,
возникают невероятные домыслы. Здесь,
на Запорожье, народная фантазия в
отношении наименований особенно щедра и
крылата. Речки, холмы, камни, балки,
села — почти все связано с легендарными
атаманами и славным лыцарством-товари-
ством.
До поселка Городище добраться
можно и катером и автобусом, а то при
желании и пешком — километров 15 от
Никополя.
Еще издали видна зеленая шапка над
лугами и прибрежной низиной. Это и есть
знаменитый остров, как еще и сейчас
иногда называют выступ на берегу
Днепра. Когда-то он, очевидно, омывался со
всех сторон водой, а сейчас суша
надежно примыкает к материку. Шапка буйно
зеленеет большим садом. Сравнением
когда-то пытались обосновать название и
острова, и Сечи, и речки — «шапка» в
переводе на татарский — «тумак».
По прибытии на место не терпится
посмотреть следы укрепления. А
возможно, посчастливится наткнуться на
размытые дождями пули, монеты, крючки, ну
хотя бы черепки от посуды. Но тешить
себя наивными надеждами не приходится.
И находок не попадается, и даже не
видно остатков земляных укреплений. Следы
вала заметны на южной окраине —
оказывается, они относятся не к периоду Тома-
ковской Сечи, а к более позднему
времени. Да и сама дата существования этой
Сечи точно не известна. Осталось в
истории только примечательное событие,
связанное с этим островом. В 1648 году здесь
было положено начало народному
восстанию, которое переросло в
освободительную войну украинского народа против
польской шляхты. Сюда бежали Богдан
Хмельницкий с сыном Тимофеем из
тюрьмы от преследования польских властей.
Осталось и предание о Томаковке.
Это название довольно часто
упоминается в истории запорожского казачества.
Так именуется и правобережный приток
Днепра, и остров, на котором
помещалась одна из первых Запорожских Сечей,
и сама Сечь.
Все томаковские названия идут от
речки. А в переводе с тюркского слово
«томак» означает «гирло реки». Это
логичнее — тюркские названия более
древние. Не менее важен и смысл. Томаковка
впадала в Днепр в том районе, где
располагалась Сечь, а потом появилось село.
СЕЧЕВОЕ ТОВАРИЩЕСТВО
Хорошо известно обустройство
сечевого товарищества. Оно именовалось
кошем, прилегающие к нему территории —
паланками. Войсковую, гражданскую и
духовную власть возглавлял кошевой
атаман. От имени товарищества он вступал в
дипломатические отношения с
государствами, утверждал раздел земель и
трофеев между куренями, судебные
приговоры, назначения или избрания казаков на
должности.Символом власти кошевого
была булава. Судебные дела на Сечи
вершил войсковой судья. Иногда он
исполнял обязанности кошевого, когда тот
отсутствовал. У судьи была сечевая
печать и палица.
Популярным наказанием на Сечи было
привязывание виновного к позорному
столбу и битье его палками. Палки
лежали у ног преступника, и проходившие
мимо казаки наносили удары с силой,
которая зависела от антипатии. За воровство
и другие преступления наказывали и
сажали на деревянную кобылу, за
оскорбление начальства, убийство человека,
который не принадлежал к казацкой
громаде, а также должников привязывали к
пушке на площади. Должник оставался
привязанным до тех пор, пока кто-нибудь
не соглашался заплатить за него долг.За
повторное воровство и другие тяжкие
преступления полагалась виселица. По
38
преданию, от виселицы можно
избавиться, если какая-нибудь девушка
соглашалась выйти за преступника замуж. У
казаков не было палачей. Обычно один
преступник казнил другого.
Сечевую канцелярию возглавлял
войсковой писарь. Он имени кошевого и
запорожцев он сочинял и подписывал
различные документы. Должность эту
занимали высокообразованные казаки,
которые знали иностранные языки и латынь.
Организацией пограничной службы,
охраной зимовников и дорог ведал
войсковой есаул. Он также проводил следствие
и исполнение судебных приговоров,
поддерживал дисциплину и порядок среди
казаков, занимался распределением
провианта. Помогал есаулу войсковой, довбыш.
Ударами в литавры он собирал казаков на
раду (совет), направлялся в паланки для
сбора податей, присутствовал при
исполнении судебных приговоров.
Артиллерийское и фортификационное дело на Сечи
возглавлял обозный. Во время похода он
ведал строительством лагеря и штурмом
укреплений врага. Помощником обозного
был пушкарь. В его ведении находилась
пушкарня, в которой содержались
преступники.
Должность куренного атамана была в
большом почете среди казаков. Кто не
прошел школу куренного, тот не мог
быть избран кошевым атаманом.
Куренной атаман имел свой значок, который
представлял собой небольшой флажок, —
его нес куренной хорунжий. Войсковой
толмач (драгоман), кроме переводов
различных документов и участия в
переговорах, возглавлял разведку и
контрразведку. Войсковые шаферы осуществляли
сбор податей на перевозках через
основные водные пути. Войсковой контаржий
сохранял весы и мерки, следил за
правилами торговли на Сечи.
По-государственному все регламентировалось. Атаман
сечевой школы под присмотром
начальника сечевых церквей руководил обучением
детей в сечевых школах. За кошевым
атаманом, судьей, писарем и есаулом на
всю жизнь сохранялось звание войсковой
старшины (остальные лица после ухода с
должности свои звания теряли).
Войсковая старшина без должностей
могла во время похода или боевых
действий возглавлять временные команды или
партии казаков. Во время формирования
боевых отрядов, походных команд
назначались походные полковники, которым
придавались в подчинение есаул и писарь.
Все они назывались походными
старшинами. После возвращения из похода они
становились старшинами без должностей.
Паланковую старшину составляли
полковник (его еще называли сердюком),
писарь, подъесаул, подписарь и хорунжий.
Полковник на территории паланки был
тоже атаманом-администратором. Он
разрешал различным лицам въезд в
вольности запорожских казаков, снабжая их
пропуском — знаком в виде копии
пернача (небольшой булавы). К чиновникам
паланки принадлежали атаман громады,
который стоял во главе слободы или
промысла. Войсковой табунщик, скотник и
чабан следили за общественными
табунами коней, стадами скота и отарами овец.
КАК ВОЕВАЛИ КАЗАКИ
Неподалеку от Новой Каховки, на
окраине городка Борислава сиротливо стоит
старая турецкая башня Казы-Кермен.
У Казы-Кермена турки буквально
пытались заковать Днепр цепью. Для того
чтобы преградить казакам выход в море,
по распоряжению самого султана река
была перегорожена железной цепью от
крепости Казы-Кермен до острова Тавани
и от него до Ислам-Кермена. На
оставленные посредине ворота были наведены
турецкие пушки. Тут уж янычары
предвкушали, как они заманят казачьи чайки, и
когда те зайдут в ловушку, они без
особого труда прицельным огнем разгромят
запорожскую флотилию.
Такой преграды, казалось, уж никак не
обойти. Но хитрость янычар не удалась —
их самих одурачили. Выждав в укрытии,
пока наступит темень, запорожцы
пускали впереди себя по реке срубленные
деревья. Для полноты впечатления
привязывали еще к ветвям металлические
предметы. Когда деревья с шумом и
грохотом ударялись о преграждавшую дорогу
цепь, с крепостных башен открывалась
шальная пальба по мнимым чайкам.
Отчаянная стрельба длилась до тех пор, пока
не кончались боеприпасы. Уверенные в
разгроме казаков, турки успокаивались.
Тут-то и наступал момент для удара
сечевиков. Они мгновенно подплывали к
цепи, разрывали ее, проскакивали через
сделанный проход. Впереди открывался
путь дальше на морской простор.
Со стороны казаков было и несколько
попыток совсем ликвидировать турецкие
укрепления на нижнем Днепре. В 1556
году казачий отряд ворвался в Ислам-Кер-
мен и, захватив вражеские пушки, вывез
39
их на Малую Хортицу. Весной 1660 года
запорожцы под водительством славного
кошевого атамана Ивана Сирко напали на
Очаковскую крепость. Во время этого
похода казаки овладели и Ислам-Керме-
ном, но до конца разгромить
разбойничье гнездо и удержать это место в
своих руках у казаков не хватало сил.
Своей системой укреплений на
нижнем Днепре турки как бы хотели
преградить стеной тот бурный поток казачьей
вольницы, который шел на море по
Днепру. Более того, султанская Турция
закрепляла своими форпостами
оторванность России от Черного моря. Однако
великая нация никогда не могла
примириться с тем, чтобы ее морское
побережье и гирла Днепра, Дона, Керченская
протока оставались в руках кочевых
татарских захватчиков.
Никакие меры со стороны турок не
могли удержать казацкого натиска.
Казалось, сам Днепр Славутич помогал своим
сыновьям против врагов. Казыкерменская
крепость так и не стала тем ключом,
которым хотели турки замкнуть на замок
реку. И все же она мешала как бельмо
на глазу.
Давно уже казаки собирались
основательно потревожить, разворошить это
гнездо. Да все как-то не с руки было. То
поляки отвлекали — на севере стояла их
Кодакская крепость, то сил было
маловато. Самый подходящий момент случился
летом 1695 года. Казаки действовали
совместно с русскими войсками.
Осада Казы-Кермена велась и с суши
и с Днепра. Запорожские челны и
заслоны перекрыли все подходы. Но взять
штурмом высокие стены и башни было
нелегко. Несколько дней велся обстрел
укреплений. Но ответный огонь из
амбразур не давал возможности казакам
начать наступление. Они окопались у
крепостных стен. Осада затягивалась.
Тем временем велся подкоп,
благодаря которому был взорван вал.
Янычары не выдержали ожесточенного
обстрела и казацкого натиска. В крепости
взлетел на воздух пороховой склад. Казы-
керменский бей заявил казакам о сдаче
укреплений.
Когда весть о падении Казы-Кермена
дошла до столицы, Петр I в
ознаменование такого успеха устроил пышный
банкет. Поднятые на нем тосты
сопровождались пушечными выстрелами. Победа в
низовьях Днепра радовала царя
неспроста. Она облегчала положение русских и
казачьих войск, которые в то время
осаждали другую турецкую крепость на
берегу моря — Азов.
... И на море следы казачьи. Если на
суше их мало сохранилось, то на воде
они и подавно малоприметны. Но
вслушиваешься в плеск воды и, кажется,
слышишь, о чем она шепчет. Сквозь волну
пробивается и громовой раскат пушек и
звуки бандуры. А со звуками этими
доносится и эхо казацких дум и легенд.
К Тендеровской косе подплыла галера.
Здесь на берегу находился с отрядом
запорожский гетман Семен Скалозуб. Он
приказал стрелять по турецкой галере из
пушек, но рядовые казаки возражали.
Какое-то чутье им подсказывало, что
галера хоть и турецкая, но вела она себя как-
то необычно. Что-то слишком спокойно
направлялась она к берегу, не стреляли
корабельные пушки. Не замышляли
какую-то каверзу турки? От них можно
было ожидать всякой пакости.
Постойте, постойте, не торопитесь
поперед батька в пекло! Не управляют, не
командуют ли на галере сами невольники?
Нет, кем-то выдвинутое предложение
было слишком смелым. Уж очень эта
галера большая и роскошная. Семьсот
человек янычар и невольников на ней
помещаются. Для турецкого паши шикарные
палаты на ней устроены. Дорогое судно,
как говорилось в думе, четырьмя
цветами изукрашено — синими египетскими
киндяками и турецкой черной габой
обвито. А еще, более того, галера
христианской кровью окрашена, невольниками
усажена. Нет, гетман не дрогнул в своем
решении — отдал приказ палить из пушек.
Ядра попали в галеру.
И вдруг над судном зареяло казацкое
знамя.
Что случилось, как это произошло?
Дума про Салийму Кишку подробно
повествует об этом происшествии, о том,
как невольники давно и тщательно
готовили бунт, как выбрали удачный момент для
захвата галеры. А судно поистине
великолепно и довольно вместительно: на нем
находилось до полутора тысяч человек.
Из них только пятая часть невольников, и
вовсе не просто было освободиться
закованным в кандалы гребцам.
Алкан-паша, жестокий властитель Тра-
пезунда, сошел на берег в Козлове
(Евпатории) пировать со своей невестой. Кишка
с товарищами выкрал в это время ключи
у пьяного надсмотрщика, отомкнул
кандалы, но приказал пока что их не
сбрасывать. Вернувшийся Алкан-паша со свитой
лег спать. По сигналу атамана в полночь
40
галерные гребцы перебили турок,
захватили оружие. Бой с превосходящими
янычарами был нелегким, но неожиданность
нападения, отвага обеспечили казакам
успех.
Галера вышла в море. Невеста Алкан-
паши плакала, считая, что ее бросил и
опозорил жених. А встречные корабли
салютовали галере, поздравляя пашу с
женитьбой. Все могло раскрыться, и
тогда не миновать преследования. Но
половина казаков предусмотрительно
переоделась в турецкую одежду, чтобы их
освобождение не было замечено. На
салют и приветствия они просили встречных
янычар не беспокоить Алкан-пашу,
заболевшего с похмелья. Так восставшие
сечевики благополучно прибыли в устье
Днепра.
Невозможно описать всю поэтичность
и занимательность думы. Уже один
образ богатой галеры чего стоит: она
четырьмя цветами процвитана: первым
цветом — синими киндяками обвита, вторым
цветом — турецкой черной габой обвита,
третьим цветом — христианской кровью
окрашена, четвертым цветом —
невольниками усажена. Знаменательна основная
идея этого эпического произведения:
единения «люда царского» и войска донского
с запорожским войском, «с черной днеп-
ровою низовою».
И совсем небезынтересно, что, кроме
поэтических и художественных деталей,
дума имеет документальную основу.
Исследователь украинского фольклора
М.Плисецкий приводил многочисленные
документы и сопоставления о реальных
событиях, послуживших отправным
пунктом для исполнителей дум и лирников.
Автором в архивах найдена челобитная
стрельца Ивашки Семенова, сына Мошки-
на, на имя царя. В ней рассказывается об
истинном происшествии — угоне галеры
не в устье Днепра, а в «Шванскую землю
в город Мисину». Верные родине
украинские нетяги и русские стрельцы
отказались от богатого жалования испанского
короля и вернулись домой.
Об этом же событии повествует
изданная в 1643 году в Риме итальянская
брошюра с немного длинноватым,
характерным для того времени названием:
«Известие о замечательном
происшествии, недавно случившимся, о том, как
взята была лучшая турецкая галера,
бывшая под начальством Анти-паши Мариоля,
как получили свободу 207 человек
невольников — христиан из польской Руси и
70 невольников из других христианских
стран, как взяты были в плен 40 турок и 4
богатых еврейских купца, как убит был
упомянутый Анти-паша со многими
другими турками и какая добыча найдена была
на галере».
...Не потому запорожцы не плавали на
больших кораблях и галерах, что не
умели управлять ими. На море они бы еще
могли использовать такие суда. Но как
поступать с ними по возвращении домой
по Днепру или малым рекам? Затопить
их, как обходились с большими челнами,
не затопишь. А домой на галере по
малым мелководным рекам не доберешься.
Как нельзя лучше для этого подходит
маневренная, легкая, испытанная не один
раз, знаменитая казацкая чайка. Такой
«летучий флот» подручней
стремительным, как шквал, запорожским
мореходам.
Вполне вероятно, что слово «чайка»,
как его толкуют этимологи,
видоизмененное от «айке», которое в переводе с
тюркского означает «речная лодка».
Относительно чаек казаки были
заинтересованы не столько в их полете,
сколько в том, чтобы челны были
устойчивыми, не захлестывались волной (для
этого и привязывались по бокам связки
камыша), были сидящими пониже в воде,
а может, и ныряющими под водой...
В казацком челне могло помещаться
50—60 запорожцев. Искусным
запорожским мореходам нужны были
разнообразные суда. Например, для
разведывательных целей совсем небольшие, на 10—
15 человек.
Может, именно такие малые суда и
пытались казаки приспособить для
незаметного невидимого подхода к
вражеским берегам.
...Казаки были изобретательны в
боевых действиях не только на суше, но и в
так называемой водяной войне.
Одолевали они не числом, а умением. Как
правило, проникали к вражеским берегам
незаметно, нападали неожиданно. Большие
дубы свои они нередко затапливали в
море, а в свое расположение возвращались
на малых лодках или на захваченных у
татар лошадях. Известно, что запорожцы
пускали фальшивые чайки, сделанные из
камыша, завлекали ими турецкий флот в
западню и учиняли ему полный разгром.
За всевозможные каверзы на море
турецкий султан в неистовстве применял
для запорожцев даже специально
придуманную изуверскую морскую казнь. Он
как-то велел посадить пленников в лодки,
облить их смолой, зажечь и пустить по
41
Дунаю. Но дерзкие морские походы
продолжались.
Французский посланник де Гиз при
дворе султана в XVI веке доносил своему
королю Людовику XII, что однажды
появление в море четырех казацких челнов
навело в Константинополе страх, какой
бывал при чуме, и «казаки нагнали здесь
такой ужас, что с большим трудом, при
помощи палочных ударов сгоняют солдат
на посылаемые против них галеры».
Не исключено при этом, что казаки
применяли какие-то приспособления для
погружения под воду.
Можно спорить, но мимо подобных
свидетельств проходить, наверное, не
следует.
Возможно, более весомые факты со
временем найдутся в турецких архивах?
Не стоит пренебрегать и теми данными,
которые мы имеем. В 1827 году в
Петербурге вышел перевод книги Монжери «О
подводном мореплавании и войне». В ней
говорилось, между прочим, о том, что в
конце XVI века и последующих столетиях
запорожские казаки пользовались
гребными судами, способными погружаться
под воду и даже покрывать в
погруженном состоянии большие расстояния.
Историком было предположительно
описано устройство упоминаемых
подводных лодок. Запорожцы, как следует из
описаний, обшивали челны кожей, над
герметически накрытой палубой
возвышалась шахта, внутри которой находился
казак. Надстроенное сооружение не только
служило для доступа воздуха внутрь
лодки в погруженном состоянии, но и давало
возможность обозревать горизонт и
управлять судном. Монжери в работе
ссылался на записки своего соотечественника
философа Фурнье. А этот побывавший в
Константинополе любознательный
француз писал следующее: «Здесь мне
рассказывали совершенно необыкновенные
истории о нападении северных славян на
турецкие города и крепости — они
являлись неожиданно, поднимались прямо со
дна моря и повергали в ужас береговых
жителей и воинов. Мне и раньше
рассказывали, будто славянские воины
переплывают море под водой, но я почитал
рассказы выдумкой. А теперь я лично
говорил с теми людьми, которые были
свидетелями подводных набегов славян на
турецкие берега».
Переоборудование чаек для
погружения хотя бы частично под воду выглядело
для запорожских умельцев, наверное, не
таким уж сверхъестественным делом.
Слово «палуба» родилось не на реке и не
на море, а на суше в лесу. Начало оно
ведет от «луба» — коры. Сдирали ее с
липы и других деревьев и делали
кровлю не только на домах, но и на возах,
ульях.
Настилали своеобразные кровли-палубы
и над челнами. Они укрывали кормчих от
волн и непогоды. И не исключено, что
мореходы пытались использовать такую
чайку для погружения под воду.
Высокие боевые качества
моряков-запорожцев признавали и враги и друзья.
Несомненно, умели они владеть и
топором, и веслом, и парусом: грозный
Нептун был нередко и сотоварищем.
Один из наиболее осведомленных
советских историков подводного флота
инженер-капитан 2-го ранга Г.М.Трусов
отмечал: «Есть, однако, некоторые
основания предполагать, что плавание под водой
удалось осуществить еще до Ван-Дребе-
ля. Так, например, известно, что в 1595 г.
во время одного из боевых походов к
анатолийским берегам запорожские
казаки опрокинули вверх дном свои легкие
чайки, укрылись под ними и скрытно
подошли к берегу...»
О таком остроумном способе
скрытого сближения запорожцев с неприятелем
пишут и другие авторы. Казаки, по их
словам, опрокидывали вверх дном свои
долбленые челны, забирались под них и,
погрузив затем челны, дышали в так
называемой воздушной подушке.
...Это было в 1787 году.
Главнокомандующий русской армии Потемкин
приказал казакам взять Березань. Главная база
турецкого флота Очаков все еще
оставалась в руках врага. Остров служил
заметной ему подпоркой. Сам Гассан-паша
заботился о его укреплении.
В том месте, где можно было
пристать лодками, находились
артиллерийские батареи. Хорошо вооруженный
гарнизон расположился основательно в Бере-
занской крепости.
Этот приказ главнокомандующего
многим казался безрассудным.
И казаки были уже не теми
легендарными сечевиками, которые недавно
удивляли мир своими подвигами. После
ликвидации Запорожской Сечи в 1775 году
многие из рядовых запорожцев были
обращены в крепостных. Часть из них ушла
за границу и в пределах Турции
образовала свою Задунайскую Сечь.
Русские правительственные сановники
опомнились и хоть как-то пытались
поправить дело. Развертывалась война с Тур-
42
цией, а войск не хватало. Решено было
возродить украинское запорожское
казачество. Гладко было на бумаге, легко
было принести и вручить знамена
старшине, учредить форму. Но вербовка людей
шла туго. То помещики не отпускали
своих крепостных, то богатый старшина,
формально вступая в войско, посылал
вместо себя бедняков.
Постепенно все же набирались сотни и
курени. В них было немало и бывших
сечевиков. И назвали их «Войско верных
казаков». Потом для пущей важности
переименовали. Очевидно, чтобы не
выпячивать верности и создать видимость
самостоятельности. С 1788 года за
проявленное мужество и самоотверженность
казачье войско стало называться
Черноморским.
Легко было дать приказ. Многие
считали его до чудовищности нелепым. В
кругу русского офицерства Потемкина
знали как сумасбродного и своенравного
человека. Главнокомандующий мог
отдавать еще и не такие распоряжения. Он,
например, приказывал каждое утро
салютовать из пушек, когда просыпалась в
шатре его любовница-цыганка.
К счастью, среди русских генералов, бьн
ли настоящие полководцы. Пешие, конные и
морские казаки находились под начальством
А.В.Суворова. Среди русских адмиралов
был один человек, которого уважал и сам
Александр Васильевич и рядовые матросы.
О нем стоит упомянуть особо.
Как-то он пришел в казачий лагерь.
Взял с собой двоих сопровождающих. На
берегу адмирал переоделся в шаровары,
свитку, островерхую шапку-папаху. Казак
натуральный.
Как известно, многие дворяне не
прочь были приписать себя к славным
запорожцам. Но в этом переодевании было
мало чего от лицедейства. Адмирал
приказал гребцам грести к флагманскому
турецкому кораблю.
Была темная ночь, и троим
разведчикам удалось подойти незамеченными.
Адмирал провел рекогносцировку. Под
конец вылазки он скомандовал казакам
подгрести поближе. Когда гребцы оказались
совсем у вражеского судна, этот человек
достал мел и написал на борту: «Сжечь.
Поль Джонс».
Так звали контр-адмирала русской
армии. После этой разведки последовало
сражение. Под руководством Джонса
были потоплены многие неприятельские
корабли. Он блестяще провел морскую
операцию, умелым маневром завел в
заблуждение противника, нанес ему
сокрушительный удар. Пошел ко дну и тот
корабль, на котором была поставлена
«метка».
Такой дерзкий налет был сродни
суворовскому натиску. Когда доложили
Александру Васильевичу об успехе Джонса,
тот был восхищен его храбростью.
Передают, что контр-адмирал тогда получил
даже в подарок шубу от Суворова.
Кто же такой Поль Джонс, как он
сюда попал? Это драматическая хроника
Пленителя Моря. Под таким
романтическим титулом он вошел в историю.
Судьба занесла сына шотландского садовника
после пиратских скитаний в Америку. В
войне за независимость он сражался на
стороне повстанцев. Ему была не только
оказана честь первому поднять
утвержденный конгрессом звездно-полосатый
флаг на корабле. Он, собственно, являлся
основателем американского флота.
«Республиканский корсар» одерживал
фантастические морские победы, наводил
ужас и панику на английское
адмиралтейство. Ему было обещано звание
адмирала флота, которое он по праву
заслужил. Но окончилась война, и
конгрессмены схитрили, отделались от него
«побрякушкой», как назвал Джонс выбитую
в его честь медаль. Оскорбленный, он
уехал во Францию. Но и здесь, где
его когда-то принимали с невиданным
триумфом, приезд сочли
нежелательным.
В Россию его пригласила Екатерина II,
присвоив ему адмиральское звание. Так
он попал к Потемкину на Черное море.
Правда, пробыл он здесь недолго.
Зависть, нерасположение «светлейшего»
временщика, интриги англичан, сплетни,
мнение высшего света вынудили его
удалиться в Париж. Там он и умер в
бедности и забытьи.
Потом его еще не раз вспоминали
потомки. Жизнь отчаянного моряка, полная
головокружительных поворотов и
приключений, попала на страницы прославленных
романов Фенимора Купера и Александра
Дюма.
Словом, рядом с таким адмиралом
можно было воевать — он импонировал
бесстрашной натуре запорожцев.
Но вернемся на Березань. В
знаменитом сражении на Днепровском лимане
операция по овладению этим островом
занимала далеко не последнее место.
От него близко и к Очакову. Но как
было взять этот неприступный турецкий
бастион?
43
Ранним ноябрьским утром казачьи
чайки отчалили от берега. Они направлялись
к Березани. И для гребцов и для тех, кто
наблюдал за ними со стороны, было ясно —
казаки отправились в пекло. Поначалу все
вокруг застыло в жуткой тишине. Но
только незатейливые запорожские суденышки
приблизились к намеченной цели, как дым
и пламя окутали остров. Неприятельская
артиллерия ни на минуту не прекращала
ожесточенный обстрел. От взрывов
кипело вокруг море.
На пути вставала огненная стена. Но
казаки не остановились... Они гребли
вперед еще энергичней, еще стремительней
продвигались легкокрылые чайки.
Неожиданно с их лодок раздались
дружные пушечные и ружейные залпы. До
березанского берега оставалось не так
уж много. Чувствовалось уже
мелководье — люди бросились в воду и
пошли вброд.
Все это произошло так неожиданно,
стремительно, почти молниеносно. Турки,
очевидно, опешили перед такой
дерзостью. А когда опомнились, было уже
поздно — наступающие оказались у
артиллерийских батарей. Казаки погнались
за убегавшим врагом. Но перед стенами
крепости атака захлебнулась. Как
шквальный дождь посыпалась картечь. Крепость
ощетинилась разъяренным зверем. С
прежней быстротой казаки откатились
назад к батареям и чайкам. Свои и
захваченные пушки были повернуты в сторону
крепостных укреплений. Началась канонада.
Казаков поддержали огнем с подошедших
русских фрегатов.
Остров клокотал от боя. Казаки
усилили натиск. И турки не выдержали —
выбросили белый флаг. Сильная
неприступная крепость пала. Пошли пленные
янычары — их было более трехсот человек.
Казаки подсчитали захваченные трофеи:
около двух дюжин пушек, более
тысячи ядер, 150 бочек пороха, много
продовольствия, не говоря уже о
вражеских знаменах. У казаков потери были
незначительны — погибло тридцать
человек.
Главнокомандующий был в восторге от
выполненного приказа. Он сам лично
награждал отличившихся в березанском
бою воинов.
Спустя месяц пал «замок Гассан-паши» —
Очаков. А потом добрались и до Хаджибея
(нынешней Одессы), Аккермана, Бендер. И
везде отмечалась доблесть потомков
запорожцев. Потемкин докладывал в своей
реляции о разгроме турецкого флота у
Очакова в 1786 году: «Сия победа
одержана мелкими новопостроенными по
небывалому калибру гребными судами,
которых построено до 200. В них
помещается до 60 человек, легкость и
поворотливость такова, что неприятельский
корабль только мог успеть их увидеть, а
они уже оный окружают, и с помощью
зажигательных в них вещей зажигают, а
притом они еще ту имеют выгоду, что
как приближаются к неприятельскому
кораблю, то по малости их пушечные с
корабля выстрелы до них не достигают, а
перелетают через... Сими судами по
большей части управляют запорожцы,
коих всего теперь считается 20 000. А
атаманом над ними поставлен какой-то
испытанный наездник Сидор Белый; они
набраны из отчаянных удальцов, как-то беглых
людей...».
ИЗ АРХИВНЫХ ГЛУБИН
Интерес к истории казачества
непременно заведет нас в Киев.
Здесь у этих стен смешиваются и
перекликаются эпохи и образы, реальность
и воображение. То приходят на память
мудрые мысли Григория Сковороды — их
автор проходил науку под сводами этого
старинного здания. То оживают с
гоголевских страниц богослов Халявка, философ
Хома Брут и ритор Тиберий Горобец. А
рядом с ними еще один колоритный
выходец отсюда же — Остап Бульба. Это же
он, помните, четыре раза закапывал свой
учебник в землю, и четыре раза,
отодравши его бесчеловечно, покупали ему
новый. «Он повторил бы и в пятый,
44
если бы отец не поклялся наперед, что он
не увидит Запорожье вовеки, если не
выучится в академии всем наукам.
Как ни противоречив и своенравен был
казацкий сотник, а пользу и
необходимость науки понимал и Горация знал ...
Мы направляемся в Киев по тем же
казачьим следам. Этот город не был
столицей запорожцев. Сечь находилась за
сотни верст отсюда. Но многие из
сечевиков начинали свой путь в Киевской
академии.
В обиходе нередко ее называли
просто бурсой, хотя, если быть точным, так
именовалось только само общежитие для
слушателей. Конечно, были и розги, и
наказание голодом, и дикие обычаи, и
непокорность, и преждевременное бегство в
Запорожье. Но было и настойчивое
овладение науками. Здесь не только
хранилась масса книг, но и создавались эти
духовные богатства. Отсюда вышел,
например, «Синопсис», который был первым
школьным учебником истории до конца
XVIII столетия не только на Украине, но и
в России. Бурсаки со временем
становились писателями, учеными,
государственными мужами.
Отстоять свою культуру, язык, веру
было нелегко в условиях, когда
украинские земли в XVI—XVII веках находились
под властью польско-литовского
государства. Не последняя роль в этом
принадлежала Киевской братской школе, открытой
в 1615 году, позже, в 1632 году,
преобразованной в Киево-Могилянскую
академию.
Возникновение такого духовного
центра не было ни случайностью, ни
неожиданностью. Необходимость в
образованных людях диктовалась самой жизнью.
Интересно отметить, что киевской школе
предшествовало подобное учебное
заведение на «вольностях войска
запорожского». В 1576 году по настоянию Коша в
Самарской крепости (в районе нынешнего
города Новомосковска) наряду с церквушкой
и госпиталем поместилась и школа.
Место было подходящим. В глуши
дубового леса, на островке, омываемом
речкой Самарой и ее рукавом Самарчу-
ком, обосновалась эта цитадель
просвещения. А когда спустя четверть века
здесь образовался запорожский военный
монастырь (он стал именоваться
Пустынно-Николаевским), школа из общей
преобразовалась в монастырскую. А при
Сечи чуть позже, в 1659 году, была открыта
центральная главная школа. И дальше —
больше. Детей учили грамоте бродячие
дьяки, старые казаки. Известно, что сама
общевойсковая рада в Сечи, которая
решала важные вопросы, постановила в
1766 году открывать школы при церквах
почти всех парафий. А их уже к тому
времени на землях запорожских
вольностей насчитывались десятки. И это в то
время, когда царское правительство в
лице Екатерины II да и предшествующих и
последующих царей смотрело на
образование черни как на крамолу. Сечевые
порядки были бельмом на глазу московских
государей.
По сечевому образцу и подобию и
ученики имели свой общинный строй,
уклад. У них было заведено куренное
управление — они выбирали своего атамана
и кашевара. К учительской работе, кроме
опытных казаков, привлекались и
старшие, хорошо успевающие ученики. Это
было своеобразное обучение на
артельных началах — ученики в меру усвоения
школьной премудрости сами становились
учителями, при присмотре главного ма-
стера-диданскала учили младших. А
вообще-то школы в средние века, по
высказыванию одного исследователя,
полны стоном учеников. Ну что же,
очевидно, есть определенная взаимосвязь
между государственным устройством и
системой образования. И
демократичность сечевых порядков сказывалась и
на школе. Как видим, казаки не
отставали от века, а кое в чем, возможно, его и
опережали.
45
ИЗ ПОВЕСТИ Л.Н.ТОЛСТОГО
«КАЗАКИ»
Вся часть Терской линии, по которой
расположены гребенские станицы, около
восьмидесяти верст длины, носит на себе
одинаковый характер и по местности и по
населению. Терек, отделяющий казаков
от горцев, течет мутно и быстро, но уже
широко и спокойно, постоянно нанося
сероватый песок на низкий, заросший
камышом правый берег и подмывая
обрывистый, хотя и не высокий левый берег с
его корнями столетних дубов, гниющих
чинар и молодого подроста. По правому
берегу расположены мирные, но еще
беспокойные аулы; вдоль по левому
берегу, в полуверсте от воды, на
расстоянии семи и восьми верст одна от другой,
расположены станицы. В старину большая
часть этих станиц была на самом берегу;
но Терек, каждый год отклоняясь к
северу от гор, подмыл их, и теперь видны
только густо заросшие старые городища,
сады, груши, алычи и раины,
переплетенные ежевичником и одичавшим
виноградником. Никто уже не живет там, и
только видны по песку следы оленей,
бирюков (волков), зайцев и фазанов,
полюбивших эти места. От станицы до
станицы идет дорога, прорубленная в
лесу на пушечный выстрел. По дороге
расположены кордоны, в которых стоят
казаки; между кордонами, на вышках,
находятся часовые. Только узкая, саженей в
триста, полоса лесистой плодородной
земли составляет владения казаков. На
север от них начинаются песчаные
буруны Ногайской, или Моздокской, степи,
идущей далеко на север и
сливающейся бог знает где с Трухменскими,
Астраханскими и Киргиз-Кайсацкими
степями. На юг за Тереком — Большая
Чечня, Кочкалыковский хребет, Черные
горы, еще какой-то хребет и, наконец,
снежные горы, которые только видны,
но в которых никто никогда еще не
был. На этой-то плодородной, лесистой и
богатой растительностью полосе живет с
незапамятных времен воинственное,
красивое и богатое староверческое русское
население, называемое гребенскими
казаками.
Очень, очень давно предки их,
староверы, бежали из России и поселились за
Тереком, между чеченцами на Гребне,
первом хребте лесистых гор Большой
Чечни. Живя между чеченцами, казаки
перероднились с ними и усвоили себе
обычаи, образ жизни и нравы горцев; но
удержали и там во всей прежней чистоте
русский язык и старую веру. Предание,
еще до сих пор свежее между казаками,
говорит, что царь Иван Грозный приезжал
на Терек, вызывал с Гребня к своему
лицу стариков, дарил им землю по сю
сторону реки, увещевал жить в дружбе и
обещал не принуждать их ни к
подданству, ни к перемене веры. Еще до сих пор
казацкие роды считаются родством с
чеченскими, и любовь к свободе,
праздности, грабежу и войне составляет главные
черты их характера. Влияние России
выражается только с невыгодной стороны:
стеснением в выборах, снятием
колоколов и войсками, которые стоят и
проходят там. Казак, по влечению, менее
ненавидит джигита-горца, который убил его
брата, чем солдата, который стоит у
него, чтобы защищать его станицу, но
который закурил табаком его хату. Он
уважает врага-горца, но презирает чужого для
него и угнетателя-солдата. Собственно,
русский мужик для казака есть какое-то
чуждое, дикое и презренное существо,
которого образчик он видал в заходящих
торгашах и переселенцах-малороссиянах,
которых казаки презрительно называют
шаповалами. Щегольство в одежде
состоит в подражании черкесу. Лучшее
оружие добывается от горца, лучшие
лошади покупаются и крадутся у них же.
Молодец казак щеголяет знанием
татарского языка и, разгулявшись, даже с
своим братом говорит по-татарски.
Несмотря на то, этот христианский народец,
закинутый в уголок земли, окруженный
полудикими магометанскими племенами
и солдатами, считает себя на высокой
степени развития и признает человеком
только одного казака: на все же
остальное смотрит с презрением. Казак
большую часть времени проводит на
кордонах, в походах, на охоте или рыбной
ловле. Он почти никогда не работает дома.
Пребывание его в станице есть
исключение из правил — праздник и тогда он
гуляет. Вино у казаков у всех свое, и
пьянство есть не столько общая всем
склонность, сколько обряд, неисполнение
которого сочлось бы за отступничество. На
женщину казак смотрит как на орудие
своего благосостояния; девке только по-
46
зволяет гулять, бабу же заставляет с
молодости и до глубокой старости работать
для себя и смотрит на женщину с
восточным требованием покорности и труда.
Вследствие такого взгляда женщина,
усиленно развиваясь и физически и
нравственно, хотя и покоряясь наружно,
получает, как вообще на Востоке, без
сравнения большее, чем на Западе, влияние и
вес в домашнем быту. Удаление ее от
общественной жизни и привычка к
мужской тяжелой работе дают ей тем
больший вес и силу в домашнем быту. Казак,
который при посторонних считает
неприличным ласково или праздно говорить со
своей бабой, невольно чувствует ее
превосходство, оставаясь с ней с глазу на
глаз. Весь дом, все имущество, все
хозяйство приобретено ею и держится
только ее трудами и заботами. Хотя он и
твердо убежден, что труд постыден для
казака и приличен только
работнику-ногайцу и женщине, он смутно чувствует,
что все, чем он пользуется и называет
своим, есть произведение этого труда и
что во власти женщины, матери или
жены, которую он считает своею холопкой,
лишить его всего, чем он пользуется.
Кроме того, постоянный мужской,
тяжелый труд и заботы, переданные ей на
руки, дали особенно самостоятельный,
мужественный характер гребенской
женщине и поразительно развили в ней
физическую силу, здравый смысл,
решительность и стойкость характера. Женщины
большею частию и сильнее, и умнее, и
развитее, и красивее казаков. Красота
гребенской женщины особенно
поразительна соединением самого чистого типа
черкесского лица с широким и могучим
сложением северной женщины. Казачки
носят одежду черкесскую: татарскую
рубаху, бешмет и чувяки; но платки
завязывают по-русски. Щегольство, чистота и
изящество в одежде и убранстве хат
составляют привычку и необходимость их
жизни. В отношениях к мужчинам
женщины, и особенно девки, пользуются
совершенною свободой. Станица Новомлинская
считалась корнем гребенского
казачества. В ней, более чем в других,
сохранились нравы старых гребенцов, и женщины
этой станицы исстари славились своею
красотой по всему Кавказу. Средства
жизни казаков составляют виноградные и
фруктовые сады, бахчи с арбузами и
тыквами, рыбная ловля, охота, посевы
кукурузы и проса и военная добыча.
Новомлинская станица стоит в трёх
верстах от Терека, отделяясь от него
густым лесом. С одной стороны дороги,
проходящей через станицу, — река; с
другой — зеленеют виноградные,
фруктовые сады и виднеются песчаные буруны
(наносные пески) Ногайской степи.
Станица обнесена земляным валом и колючим
терновником. Выезжают из станицы и
въезжают в нее высокими на столбах
воротами с небольшою, крытою камышом
крышкой, около которых стоит на
деревянном лафете пушка, уродливая, сто лет
не стрелявшая, когда-то отбитая
казаками. Казак в форме, в шашке и ружье,
иногда стоит, иногда не стоит на часах у
ворот; иногда делает, иногда не делает
фрунт проходящему офицеру. Под
крышкой ворот на белой дощечке черною
краской написано: домов 266, мужеского
пола душ 897, женского пола 1012. Дома
казаков все подняты на столбах от земли
на аршин и более, опрятно покрыты
камышом, с Высокими князьками. Все
ежели не новы, то прямы, чисты, с
разнообразными высокими крылечками и не
прилеплены друг к другу, а просторно и
живописно расположены широкими улицами
и переулками. Перед светлыми
большими окнами многих домов, за огородами,
поднимаются выше хат темно-зеленые
раины, нежные светлолиственные акации
с белыми душистыми цветами, и тут же
нагло блестящие желтые подсолнухи и
вьющиеся лозы травянок и винограда. На
широкой площади виднеются три лавочки
с красным товаром, семечком,
стручками и пряниками; и за высокой оградой,
из-за ряда старых раин, виднеется,
длиннее и выше всех других, дом полкового
командира со створчатыми окнами.
Народа, особенно летом, всегда мало
виднеется в будни по улицам станицы. Казаки
на службе: на кордонах и в походе;
старики на охоте, рыбной ловле или с
бабами на работе в садах и огородах. Только
совсем старые, малые и больные
остаются дома.
—Это добрый девиз: «Всем обо всем - очень интересно и очень доступ**».
Доступно не только по языку и стилю, но и по цене.
— Это научно-художественные и научно-популярные книги,
ежегодники, справочники, календари;
— Это многотомная «Популярная энциклопедия»;
— Это литература для детей и юношества;
— Это научная фантастика и детектив;
— Это подписные научно-популярные серии.
Подписка 94 (первое полугодие) ведется на:
Индекс
70194
70105
70197
70076
70063
1 70068
Название издания
ЗНАК ВОПРОСА
НАШ ДОМ, НАШ БЫТ
СДЕЛАЙ САМ
СТРАНСТВИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ
ТВОЕ ЗДОРОВЬЕ
УСАДЬБА, ПОДВОРЬЕ, ФЕРМА
Периодич- 1
ность в год 1
■■нммншмнниимнн!
МОСКВИЧАМ И ЖИТЕЛЯМ ПОДМОСКОВЬЯ!
Для сокращения почтовых расходов на все издания Вы можете
подписаться в издательстве «Знание» с 1 сентября по 30 ноября по
адресу: 101835, Москва, Центр, проезд Серова, 4, здание
Политехнического музея, подъезд 4. Метро «Китай-город». Тел. 928-15-31.
Организациям, предприятиям и деловым людям, чьи
интересы сопряжены с направленностью той или иной серии,
предлагается взаимовыгодное сотрудничество в виде совместного
выпуска отдельных номеров и целых циклов^ издания приложений к
ним, размещения в них коммерческой рекламы и объявлений,
содействия в поиске партнеров. Ждем предложений!
Телефон для справок:
928-15-31.
Индекс 70076
м
о
М"
Е
Подписная
популярная
серия
стрмаш
ИПРШЛЮШШ