В. В.

КНЯЖНИН

?

БЛОК
а

ПЕТЕРБУРГ

«КОЛОС»
1922

\ Г >

\

БИОГРАФИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА

БЛОК

ПЕТЕРБУРГ

«КОЛОС»
1922

Настоящее издание отпечатано
в Девятой Государственной т и пографии в количестве 3 0 0 0 э к з .
«Р. Ц.» J6 1970.

2007077470

Мне трудно писать о Блоке.
Ну, как писать, как писать спокойно о
человеке, с которым, как будто, и не случилось ничего? Отрадно вспомнить мужающую юность свою, но горько от сознанья,
что нужно бередить какие то еще не зажившие, быть может, раны. И как, скажите, оттолкнуться от бурной, полной
страстей эпохи, от событий, причастником
которых был п очевидцем?
Но есть и другое еще. Я до сих пор
представляю Александра Александровича
Блока только живым. Вот жду, когда он
войдет, крепко пожимая руку, скажет лаконически несколько слов, и вот у ж е
слушает, нахмурясь и держа папиросу.
Выше среднего роста, но не высокий.
Большею частью в сером костюме. Выбрит
всегда. Светлые, слегка вьющиеся волосы,
как у деда—А. Н. Бекетова, над высоким
лбом, и дедовские уши, серые глаза. Лицом—удивительное сходство с другим дедом, JI. А. Блок. Я видел снимок, изображающий этого последнего в возрасте 3 0 —
40 лет. Поразительно это семейное сходство: А, А. — «вылитый дед». Отцовское,
материнское во внешнем А. А. как-то отдаленно. Отец был темный — А. А. светлый. Миниатюрная мать — портрет своего

отца, но сын с нею схож мало. Лицо
обычно сурово, но улыбка преображает
его совершенно: такой нежной, отдающей
всего себя улыбки, другой такой исторической улыбки мне сейчас не вспомнить.
Но лицо бывает разным. Иногда оно—
прекрасный
слепок с античного бога,
иногда—в нем что-то птичье, птицы, вместо оперенья, покрытой каким-то пухом
вылупившегося из яйца цыпленка на длинной и голой шее. Но это редко. Почти
всегда оно — выражение сосредоточенной
силы, впечатление иностранца-моряка, рожденного в Дюнкирхене или на Гельголанде: мерная поступь, мускулистый торс,
ничего дряблого; за внешней суровостью—
бездна доброты, но не сентиментальности.
Только раз я наблюдал его яростно гневным, но и эта ярость клокотала где-то
внутри и внешне была цочти что бесстрастной: без крика, без жестов, но тем
страшнее.
Я вижу его таким—я не вижу, не ощущаю его мертвым. Для меня он всегда
живой! И в этом вторая трудность.
Буду ж е писать так, как вижу и ощущаю его, говорю с ним. Все написанное
ему известно, он не посягает на мое
право говорить о нем то, что я думаю,
но я сам не стану распространяться о том,
что было бы для него неприятно.

I.
Итак, прежде всего род, предки.
А. А. не интересовался этим. Он искренно верил в легенду, которую закрепил печатно С. Городецкий 1 ), будто бы один
из предков был врачем царя Алексея Михайловича. Прапрадед—Иоганн фон Блок,
родом из Мекленбург-Шверина, действительно, был медиком, но в русскую службу
вступил лишь в 1755 г., полковым врачем.
Участвовал в семилетней войне, и в 1785 г.
назначен лейб-хирургом наследника. Д о к тор искусный, он был известен далеко в
провинции. Пастор Виганд, воспитатель детей харьковского помещика Петра Андреевича Щербинина, рассказывает об одной
«удачной, очень трудной операции», для
которой привозили специально в Спб. к
И. JI. сына названного
помещика 2 ).
В 1796 г., апреля в 25 день, Блок был
«пожалован на дворянское достоинство
дипломом» «по заслуженным чинам» и награжден поместьем в Ямбургском уезде
Спб. губ. Вот герб Блока:
') См. Новый Энц. Слов. Брокгауза. Блок.
) В. В. Тимощук. Пастор Виганд. Его жизнь
и деятельность в России. 1764—1808 гг. Р . Ст.
1892, L X X I V , июнь. Стр. 560.
3

«В щите, имеющем красное поле, изображена
шестиконечная золотая звезда; под нею означены
на положенном горизонтально серебряном пне два
диагонально перевившиеся Змия, держащие во
ртах золотые ветви. Щит увенчав обыкновенным
дворянским шлемом, на котором возвышаются два
черные орлиные крыла. Намет на щите с правой
стороны черный, а с левой красный, подложен
серебром» (Общ. Герб. I, Спб. 1798, стр. 144).

В дальнейшем, для нашей задачи довольно родословной таблицы и нескольких
замечаний.
Александр Иванович, прадед А. А . , —
человек, близкий к Николаю I, попавший
в его завещание (составленное
в 1845 г-)>
отец многочисленного семейства.
Лев Александрович — дед поэта. Окончив училище Правоведения, он женился на
дочери Александра Львовича Черкасова
(р. 1796 f 1856), псковского гражд. губернатора, «честнейшего труженника», многосемейного, небогатого, — необыкновенной
красавице. В Спб. у Л. А. было два дома;
каменный и деревянный; и дача на Петергофской дороге. Родовые земли, нераздельно с братьями и сестрами, находились
в Спб. же губ.: в Ямбургск., Гдовск. и
Я Les dernières heures de la vie de Pimpereur
Nicolas I. Vienne. 185s, p. 19: просьба к наследнику о пожаловании тайн. сов. Блоку, за его долгую и верную службу, пенсии в размере оклада
содержания.

Лужском уездах.
Последние два года
жизни Л. А. был ненормален.
Отец—Александр Львович, ученик А. Д.
Градовского, профессор госуд. права в
Варшаве, автор работ: «Госуд. Власть в
европейском обществе». Спб. і88о г. и
«Политическая литература в России и о
России». Варш. 1884 г., встреченных в
свое время и «оживленной полемикой»,
и благожелательной критикой
В противоположность
своим младшим двум
братьям 2 ), это был человек неуравновешенный. Таким, по крайней мере, он рисуется в характеристике сына 3 ). Последние 20 лет жизни, трудился он над сочинением, посвященным классификации наук.
Выдающийся музыкант, знаток изящной
') Крит.-Биогр. Словарь Венгерова. Т. III, Спб.
1892.
2 ) Петр (участвовал волонтером в Русско-Турецкой войне (1877—78 гг.) и служил в стрелках Имп.
фам., в 4 бат.; затем по Мин. Торг. и Фин., с
пол. 8о-х гг.—присяжн. пов.) и Иван (бессарабский вице-губ., гродненский и затем самарский
губ., убит эсерами. Как о человеке, с большой к
нему симпатией, см. у кн. С. Д. Урусова, «Записки губ.». Москва, 1907 г. и И. Ф. Кошко,
«Воспом. губ.». Птгр. 1916).
3 ) См. Русск.
Лит. X X века. Под ред. Венгерова, изд. «Мир», кн. VI; «Возмездие» (гл. I,
«Русск. Мысль» 1917, янв.; гл. Ill — «Зап. Мечтателей» 1921, 2 — з ; и отд. изд. «Алконост». Спб1922).

литературы и тонкий стилист,—он считал
себя «учеником Флобера». «Последнее и
было главной причиной того, что он написал так мало, не завершил главного
труда жизни: свои непрестанно развивавшиеся идеи он не сумел вместить в те
сжатые формы, которых искал; в этом
искании сжатых форм было что-то судорожное и страшное, как во всем душевном и физическом облике его»
Эта
характеристика развивается подробно в
«Возмездии» (если, в общем и целом, не
считать эту поэму за licentiam poeticam—
биографические элементы
ее
слишком
явны). «Красавец», говорит о нем Достоевский в салоне А. П. Философовой
(Ольги ГІавл. Вревской—в поэме). «Похож
на Байрона». «Байрон — значит—демон»,
говорят о нем дамы. Но демон, прибавляет автор, уже околдованный тайно
«усталым холодом болезни», дух — без
воли. Брак, от которого родился поэт,
был неудачен. Не прошло и года, как
жена оставила мужа и возвратилась в
отчий дом.
Что с ней? Как стан прозрачный тонок!
Худа, измучена, бледна,
И на руках лежит ребенок...

В общем, эта характеристика
') Р. Лит. X X в., кн. VI, стр. з і 6 .

совпадает

с другой, сделанной человеком, который
не мог знать ни о «Возмездии», ни об
автобиографии А. А., учеником А. Л. и
его преемником по кафедре госуд. права ').
A. JI. рисуется здесь, как «чрезвычайно
резко выраженный тип ученого искателя»,
вечно неудовлетворенного собою, как человек с непреклонною, «можно даже сказать, упрямою волею», незнавшею компромиссов. Решительный позитивист и в то
же время—артистическая натура. Даже
на стиле деловых факультетских бумаг
«отражалась его забота о музыкальности
языка». Слушателям его казалось, благодаря форме изложения, что «государственное право—на редкость изящная
наука». Язык его книг, особенно второй,
«поражал как богатством и неожиданностью ассоциаций и сближений, так и
необыкновенною сжатостью». А в книге
своей о JI. Штейне он «прямо таки подражал стилю» Флобера, в его романе «Мадам Бовари». В нем всегда боролись моралист, художник и ученый. Воля и чувство стремились к гармонии мира, но беспощадно аналитический ум «как бы тешил себя дисгармониею настоящей, единственно реальной действительности и рас1 ) Проф. Е. В. Спекторский. A. JI. Блок,
государствовед и философ. «Варш. Унив. Изв.» 1912,
111, IV-; и отд. отт.—Варш. 1911, 8о стр.

страивал всякие мечты, всякую веру и надежду». В результате глубокая ирония,
разочарование и резиньяция, и в то же
время какая то грусть, тоска по иллюзии,
какое то желание все-таки не расстаться
окончательно с мечтою и верить в нее. И
трагедия этой раздвоенности, раз начавшись, должна была завершиться. Она и
завершилась в его «Классификации наук»:
А. Л. «превращал целые страницы в строки, заменял фразы отдельными словами, а
слова—знаками препинания» и не замечал,
что вследствие этого его работа «становится все более и более символистическою», для непосвященных уже совершенно непонятною.
Взгляните на таблицу—нора сделать некоторые выводы. В лице поколений Блоков
перед нами не родовая, но служилая аристократия, типично петербургский, чиновный немецкий мир. Еще. дед здесь пишется
в документах исповедающим «евангелически-лютеранское» учение. Этот чиновный
мир—та чернь, которую имел в виду, по
мнению л . А. Блока '), Пушкин, говоря
!) О назначении поэта. Речь А. А. Блока, и II
(29 I) 1921 о Пушкине. См. Дом Литераторов.
Пушкин. Достоевский. Петербург 1921. стр. 19,
22—23. Да, та самая «чернь», которая, однако,
приняла участие, вольное или невольное — это
все равно—в произведении на свет и нашего поэта!

о черни. И не даром у А. А. Блока первым его «вдохновителем» был Ж у к о в ский, едва ли не наиболее тесно, почти
всеми своими отношениями связанный с
германским миром. И не даром этот атавизм прорывался сквозь всю любовь поэта
к России и мешал ему познать нашу родину в ее строе, а не в ее трагических
противоречиях, «непримиримых и требовавших примирения».
С материнской стороны в роду — все
русское, коренное, гиперболически русское. Но что примечательно—тоже все
петербуржцы. И Г. С. Карелин, из дворян
петербургской губ., с женою своею, Александрой Ник. Семеновой
проведший
свои самые впечатляющие, молодые годы
в Спб., и А. Н. Бекетов, привезенный в
Спб. 9 лет от роду, начавший учиться
здесь на восточном факультете Спб. университета и служивший юнкером в Егерском полку, и позже, с i 8 6 0 г., профессорствовавший здесь, и жена его, и все
их дети.
С отцом своим А. А. Блок встречался
мало, он только «помнит его кровно».
Она получила образование в 20-х гг. X I X в.
в пансионе г-жи Шредер, помещавшемся в маленьком деревянном флигеле по Невскому просп., 92,
где находились в свое время книжные магазины
Фену и кн—ва «Знание» и Торговая Палата.

Другое дело Бекетовы: мать, бабушка,
дед. С ними он связан и кровно, и духовно. И в двух известных автобиографических справках ') А. А. наиболее охарактеризована эта семья, в эту сторону
стремится поэт направить внимание читателя, подчеркивая тем самым, кому именно
он больше всего обязан своим развитием.
Род Бекетовых—довольно древний дворянский род, но та ветвь его, к которой
принадлежал дед А. А. и которая на нем,
кажется, и оборвалась, дала только одного
замечательного человека, Андрея Ник. Бекетова 2 ), хотя и его братья: Алексей, бывший так наз. «бессменным» председателем
Пензенской губ. земской упр., и академик Николай были трудолюбивые и талантливые люди.
Бельмо на правом глазу «с самого детства» помешало стать офицером. Под
влиянием брата Николая, «химика», А. Н.
поступает вольнослушателем на естественПервые литературные шаги. Автобиографии
совр. русск. писателей. Собрал Ф. Ф. Фидлер.
М. 1911, стр. 85 — 87. Русск. Литер. X X в. 1890 —
1910. Под ред. С. А. Венгерова. М. Кн. VI,
стр. 512—319.
s ) Его
автобиография, записка. См. Венгеров.
Крит.-Биографич. Словарь русск. писателей и ученых. Спб. 1891. Том И, вып. 22—30, стр. 353—365.
Мать А. П., Екат. А., рожд. Якушкина, из рязанских дворян, скончалась в .молодых годах.

ный разряд физико-математич. факультета
в Казани. В 1849 году курс окончен, и
осенью этого года он уезжает в Тифлис,
учителем естествознания. Там он провел
несколько лет, давая уроки, а свободное
время проводя большею частью со своим
другом, секретарем французского консульства Колленом, «усердным католиком», в
беседах и прогулках по окрестностям: их
обоих объединяло «какое то» стремление
«к идеальному совершенствованию». Прогулки эти назывались «гимнастикою» (по
Платону), а чтение диалогов Платона, сочинений Лейбница и др.—«музыкою». Ели
только хлеб и лук и разговаривали «по
поводу христианской нравственности».
Так идеалистически настроенный, столь
же идеалистически, по старинному, обрел
заочно А. Н. и свою жену. В Тифлисе он
познакомился с Александрою Григ. Коваленской, и та заочно посватала ему свою
младшую сестру. Получив, после поездки
в Спб., магистра ботаники, он женился в
1854 г. на Елизавете Григ. Карелиной и
временно жил в их имении, с. Трубицыне, Моск. губ., Дмитровск. у., по Ярославской дор., верстах в 6о-ти от Москвы.
С 1863 года начинается петербургская
жизнь Бекетовых: его профессорствование в Спб. университете, где с 1876 по
1883 гг. А. Н. был ректором, а с этого-

года (изменение унив. устава и конец выборным ректорам)—секретарем В. Эконом.
Обш. и с 1891 г.—его вице-президентом !).
Все это — указания на широкий общественный путь, которым пришлось идти
А. Н. Не даром на одном фотографическом снимке видим его «под ручку» с
A. П. Философовой—ее кружок, ее «салон» был движущим центром всего тогдашнего (70-х—8о-х гг.) либерального движения, «оппозиции его величества», пожалуй, столько же, сколько и «его величеству». Стоит только вспомнить борьбу
за осуществление высшего женского образования в России и создания женских курсов, названных «Бестужевскими», хотя
B. В. Стасов полагал, что им более подходило бы название «Стасовских» (в честь
Н. В. Стасовой), а наш поэт, как будто,
не прочь от того, чтобы назывались они
«Бекетовскими». Стоит вспомнить и красное здание Ботанического Кабинета на
университетском дворе, и его оранжереи,
сооруженные трудами А. Н. и на земле,
уступленной военным ведомством нашей
аішае matri. А изустные предания и анекдоты о столкновениях мягкого ботаника и
басистого, напористого химика, его друга
*) Биографии. Словарь проф. и преподавателей
И. Спб. Унив. 1869—1894. Том I. Спб. 1896,
стр. 42—47.

Д. И. Менделеева, с петербургским ген.гѵб. И. В. Гурко во время студенческих
волнений! и президентство в В. Эконом.
Общ. в годы его блеска, в годы интереснейших докладов, в годы, когда там велись споры «народников и марксистов».
Хороший французский и русский язык,
собрания комитета Лит. Фонда, борелевские обеды, преподавание в. кн. Павлу
Александровичу и выход в деревне (в
с. Шахматове, Клинск. у., Моск. губ.) на
крыльцо к мужикам с потряхиванием носового платка от смущения или разговор
со знакомым крестьянином: eh bien, mon
petit, иногда на том и оканчивавшийся,—
как типично это соединение барства и неуклюжего демократизма, которое практический и сметливый русский мужик, конечно, в грош не ставил и над которым
совершенно справедливо в душе не мало
откровенно потешался!
У внука,—который и родился в «ректорском доме», с Невы налево, против
12 коллегий, в одни и те же ворота,—об
этом деде воспоминания «очень хорошие».
Летом они бродили по лугам и лесам подмосковного Шахматова, и дед учил внука
начаткам ботаники. И большое счастье в
том, что первой творческой радостью (собирание и определение растений) наш
поэт обязан такому влюбленному в свое

дело, авторитетному человеку Вспомним
стихи из «Нечаянной Радости», где, несомненно, хотя бы и косвенным образом,
отразился и этот мир: проникновенное понимание и воспроизведение
природной
жизни дано непосредственным опытом
поздних скитаний, но их зародыш и анамнеза—в детстве.
Иное совершенно могла дать третья
семья. Если твердо то, что Сила Дементьевич является родоначальником (в пределах
мне известного) рода Карелиных, то понятна та музыкальность, те песенки и
стихи бабки, Елизаветы Григорьевны, которыми она подчевала внука. Ее музыкальные способности были не заурядны, при
полном отсутствии теоретических познаний в этой области
Замечательно то,
что эта внешняя музыкальность у поэта
переходит в музыку внутреннюю: музыки
же, как таковой, А. А. не принимал.
Внешне музыкальное переходит во внутренне музыкальное—ритмы поют углубленно в нем самом.
Баюкающий мир, успокоенный рационализм одного деда, и, наоборот, — другой
дед, которым
овладело беспокойство,
Охота к перемене мест...
' ) Сообщено М. А. Бекетовой.

Прерванная в самом начале обычная,
средняя офицерская карьера, вследствие
неосторожного скандирования слов ибес
лести предануі (без лести предан) в собственной канцелярии гр. Аракчеева, вынуждает Григория Силовича Карелина, «отставного прапорщика артиллерии», превратиться в путешественника и неутомимого
исследователя наших азиатских окраин.
Отрывки из его немногочисленных писем,
напечатанных старшею его дочерью
рисуют, сквозь мастерское красноречие, эту
тревогу пѵтешествователя. «Большой ум,
крепкое сложение и неистощимо веселый
характер» передались и Елизавете Григорьевне. Но беспокойство исканий перешло, повидимому, к правнуку. Вот вкратце
жизненный путь Г. С.: оренбургский гарнизон (1822 г.), участие в экспедиции в
степь (1823 г.), поездка на сибирские заводы (1824—1825 г - г -)> женитьба в Москве
(1826 г.), член Моск. Общ. Испытателей
Природы (1828 г.), при хане внутренней
киргизской орды (1831 г.), две экспедиции
к вершинам р. Тобола и к Каспийскому
морю (1831 — 1 8 3 2 г.г.), начальник работ
по устройству укрепления на вост. берегу
Каспийского моря (1833 г.), нач. учено!) Софья Карелина. Г. С. Карелин.
1873, № 7, стр. 1318—1343—0319.

Р.

Арх.

торговой экспедиции по южн. берегу Касп.
моря с секретными политическими поручениями (1836 г.), обследование М. Алтая,
Саянского хребта и мест по Китайской
границе (1839 г.) и т. д., кратковременная
жизнь в своей подмосковной (с 1845 г -)
и внезапное исчезновение из дому в 1852 г.
с каким то непонятным трагизмом и пребывание в Оренбургском краю безвыездно
в течение 20 лет, до самой смерти, в
г. Гурьеве. Заслуги его, как ученого путешественника, собирателя естественнонаучных коллекций и представителя России
среди восточных инородцев, по мнению
специалистов, громадны.
Со смертью бабушки Елизаветы Григорьевны, из дома,—говорит внук,—а вследствие разрыва с отцом он только и знал
единственный дом, дом матери,—ушло «какое то невозвратное здоровье и веселье»:
она «умела радоваться просто солнцу, просто хорошей погоде, даже в самые последние годы, когда ее мучили болезни и доктора». «Характер на редкость отчетливый
соединялся в ней с мыслью ясной, как
летние деревенские утра, в которые она
до свету садилась работать». А работала
бабушка, особенно последние годы (до
1 ) Очевидно, темный морок владел и этой жизнерадостной душой.

200 печ. листов в год переводов), основательно: если бы составить печатный перечень всего ею скомпилированного и переведенного, стихами и прозой, с английского, французского, немецкого и др. языков, то вышел бы, вероятно, порядочный
томик. Ее мировоззрение было «удивительно живое и своеобразное, стиль—образный, язык—точный и смелый». Она
знала лично многих наших писателей,
«встречалась с Гоголем, братьями Достоевскими, Ап. Григорьевым, Толстым, Полонским, Майковым».
Дети Елизаветы Григорьевны — три сестры (из четырех) пошли по ее стопам: все
они писали и переводили, пишут и переводят.
Женственно-мягкий дед, «пламенная романтика» бабушки, мать, до самых последних лет всегда влияющая на сына со свойственным ей «мятежом и беспокойстве о
новом», и сама, обратно, всегда подпадающая его влияниям, ее сестра — Мария
Андреевна, тихий и очаровательный в своей
тихости человек, зимою—ректорский дом,
летом—ПІахматово—северная женственная
природа, отголоски литературных и общественных интересов,— вот среда и атмосфера, в которой рос А. А. Блок. Атмосфера теплицы, атмосфера, словно нарочит© созданная, по всем правилам науки,

экспериментирующим профессором-ботаником в суровом и холодно-замкнутом городе Петра, для того, чтобы взростить необыкновенный цветок. Среда — исключительно женская, рецептивная, безотцовская, без крепких мужских объятий, отдающаяся, но не властвующая. И нужны
были, кажется, все усилия, вся энергия и
стойких немецких предков, и неукротимого
путешественника, чтобы цветок не вышел
экзотическим, для кого вольная жизнь
оказалась бы не под силу.
Семья... В 1889 г. мать поэта вторично
вышла замуж за поручика л.-гв. Гренадерского полка, Франиа Феликсовича Кѵблицкого-Пиоттух (брак бездетный). Здесь, пожалуй, слова «семья», вызывало суровость.
Когда я женился, Александра Андреевна
сказала мне: «еще один человек сделал
глупость». Когда я сообщил Александру
Александровичу о рождении у меня ребенка, он писал мне:
«Мне было бы страшно, если бы у меня
были дети Теперь особенно, после того,
как я узнал (из Вашего письма), что сын
П. умер: он — мой крестник. Пусть уж
мной кончается хотя одна из блоковских
линий—хорошего в них мало».
Раскройте биографию И. С. Баха: 11 человек детей, и какое творчество, какое
колоссальное, непризнающее отдыха твор-

чество! Более близкий пример?—Ну, ч т о ж ь !
1 Семья историка С. М. Соловьева: 12 человек детей. Из них один только Владимир Сергеевич покрывает собою целую
эпоху философской мысли в России. И
творчество еще продолжается в третьем
поколении—род все еще не устал творить.
Семья—дети, или монах—аскет.( Среднего
не дано.
II
Но все эти, и мысли, и факты, все было
после. А за зо слишком лет перед тем в
ректорском доме на Неве, іб ноября
і88о г. родился Александр Александрович
Блок.
Он был крещен в церкви Спб. Университета, во имя свв. Апостол Петра и
Павла, университетским священником Василием Рождественским 28 декабря того
же года. Восприемниками были дед со стороны отца—J1. А. Блок и бабка со стороны
матери—Е. Г. Бекетова 1 ).
% почти ничего не могу сказать о детских годах поэта. Известно лишь из его
автобиографии, что «сочинять» он стал
«чуть ли не с пяти лет», что «первым вдо') Дело И. Спб. Унив. Студ. А. А. Блок. № 495.
Свидетельство, выданное
причтом
названной
церкви.

хновителем» его был Жуковский, знаю
еще из сохранившегося карандашного наброска-рисунка, что это был миловидный
кудрявый мальчик, одетый в матроску,
«Сашура», обший кумир всех, что летом
1890 г. очень увлекался книгой, которую
переводила тогда бабушка, «Стэнли в дебрях Африки», и «в высокой траве старого
Шахматовского сада воспроизводил особенно понравившиеся ему местности», что
первым его учителем, подготовлявшим его
в гимназию, был студент В. М. Грибовский
(впоследствии проф. истории русского
права), близко знавший семью Бекетовых
и предложивший «для облегчения зимних
занятий теперь же, летом !), приступить к
латинскому языку».
По словам Map. Грибовской 2 ), мальчик
жадно принялся за новый предмет, «восхищая порой своего учителя меткими
сравнениями, блестящей памятью... Рим, с
его героической историей, с его походами,
с его дивными архитектурными памятниками, не давал мальчику покоя. Стали замечать, что Сашура куда то исчезает. Приехали как то раз соседи: проф. Фаминіщын
и Менделеев со своей маленькой дочкой,
!) 1890 года.
2 ) Воспоминания
об Александре Блоке. «Рижский Вестник» 1921, № 208, Вечерн. изд., Среда,
у сент., стр. г, столб, і—2.

сделавшейся впоследствии женой поэта.
Все разбрелись по саду искать мальчика,
а он в выпачканном матросском костюме,
весь потный, в овраге, усердно проводит
римские дороги и акведуки.
— Мне еще нужно в стороне от терм
Каракаллы закончить Via Арріа, сейчас
приду,—пояснил будущий поэт».
Вероятно, далеко не все достоверно в
этих фразах. Но одна характерная черта,
свойственная и впоследствии А. А. (вспомните лапидарный бабушкин язык!) отмечена
точно: где то, что то, когда то, как то,—
этих неопределенных выражений почти
никогда не было в его лексиконе.
24 августа 1889 г., по указу Синода,
первый брак с А. Л. Блоком был расторгнут 1 ). Ректорский дом покинут. И целые
17 лет будет новый адрес — Набережная
Большой Невки, Казармы л.-гв. Гренадерского полка—до 1906 г. И со второй половины этого года — тоже на Петербургской, только на Лахтинской. в течение
некоторого времени, чтобы поближе быть
к матери, как и в последние годы с этою
же целью—на Офицерской. У А. А. было,
повидимому, слишком много связано с
Петербургской стороной. Он стремился
сюда, здесь был его «придворный», так
') Дело № 495.

сказать, поставщик—букинист Глебов, на
уг. Шамшевой и Большого пр. И здесь
же, на М. Монетной, он жил, насколько
помнится, в 1910—1912 г.г. Здесь можно
было его часто встретить и днем, и вечером, в разное время года. Он говорил мне,
что его тянет в эти места !). Здесь же
трактир в старинном доме на уг. Б. Зелениной ул. и Колтовской наб., у деревянного Крестовского моста, дал ему тему
пьесы «Незнакомка».
Петербургская сторона, даже в начале
1900-х г.г., была чистейшим провинциальным уголком, на 9/ю состоявшим из деревянных домиков, с садами и деревянными
мостками вместо панелей. В 1890 ые же
годы здесь было еще глуше. Не только на
улицах, уходящих перпендикулярами от
Большого, но даже на Каменноостровском
пр. в те годы владельцы и жильцы полудач-ѳсобняков в летнее время устраивали
иллюминации во дни своих имянин и рождений и даже пускали фейерверки. Бодь>) Ср. также В. А. Зоргенфрей. А. А. Блок.
«Зап. Мечтателей» 1922, 6. А. А, вообще любил
бродить в одиночку. В подобных же странствованиях находил большое удовлетворение Верхарн—
они были для него стимулом к творчеству; ср.
напр.. Леон Базальжет. Э. Верхарн. Пер. с фр.
Н. Хмельницкой. Всеобщая библ. № 79. Изд.
Акц. Общ. Тип. Дела в Спб.

т о й и Каменноостровский прорезала унылая, неторопливая конка, и сидевшие на
империале ее при проезде задевали шляпами за деревья. Зимою Большой пр. как
то разительно сильно напоминал собою
уездную глушь. И только белое, каменное,
трехъэтажное здание Введенской гимназии
(позже — Гимназии Петра Вел.) на Большом пр., построенное покоем, с небольшим
садиком по фасаду и с высокими деревьями
со стороны двора, напоминало еше о какой то городской культуре этой заречной
части Петербурга.
В гимназии Блок провел 8 лет. Мне неизвестно, как он учился в ней. Имея лишь
возможность вкратце охарактеризовать ее
тогдашний состав, благодаря своей случайной близости к некоторым из воспитанников в те годы, когда в ней находился А. А.,
и благодаря готовности двух моих друзей
учившихся в этой гимназии, поделиться со
мною своими о ней воспоминаниями, я
могу таким образом только косвенно ответить на вопрос о том, что дала и чего не
могла дать средняя
школа
будущему
поэту.
Состав учившихся—дети мелкого чиновничества и зажиточного мещанства, с крайне
] ) Сообщения сделаны А. А.Шиловым (учения,
годы—1891 — 1899) и С. М. Алянским (1902 —
1905).

невысоким интеллектуальным уровнем. Гимназия отбывалась как неприятная и ненужная повинность. Заветной, конечно, мечтой
огромного большинства было получить, ничего не делая, удовлетворительную отметку.
Среди моих знакомых были как раз типы,
которые ухитрились просидеть на гимназических партах по 11 лет вместо 8 (вторые
годы падали преимущественно на 6-й класс—
особенно строгие и тяжкие работы и экзамены по древним языкам). Были и такие, которые уходили в мелкие чиновники по окончании 4-х классов. Были и третьи, которых
съедал без остатка близкий сосед — Павловское Военное училише, и такие, что.
потолкавшись по окончании гимназии года
полтора на юридическом факультете университета, уходили вольноопределяющимися в войска. И это был все же лучший,
из возможных, удел! Ибо многие из таких,
начав, примерно, уже со 2-го класса, заниматься уличным «ухажерством» и благодаря близости кафешантана в липе «Зоологии» и раннему знакомству с пивными
и всеми видами любви, сходили и вовсе
на нет...
Благодаря обширным пустырям, летом
процветали игры в лапту и городки, а на
улицах и в Александровском парке—частые
драки с «Рощей», компаниями уличных
подростков без особо определенных за-

нятий. Но и это было лучшее. Игры развивали физическую силу и ловкость, которых не сообщала чахлая школьная гимнастика, а драки поддерживали своего
рода героические традиции от одного поколения к другому, и «синяя говядина»
умела иногда постоять за себя. Гораздо
хуже то, что не только научных интересов,
но и интереса к простому чтению не было
почти никакого. Даже политика, которая
для иных была своего рода спасительным
откровением, ибо создавала хоть призрачную видимость самообразования (всегда, в
этом случае, дело начиналось с самообразования) и каких то высших запросов
духа, и та не затронула этой гимназии х ).
Педагогический
персонал,
в общем,
также был ниже среднего. Это были —или
старые и усталые, равнодушные люди, дослуживавшие до полной пенсии, либо формалисты — бюрократы в худшем смысле
этого слова. К типу первых приходится
отнести «русака» Ивана Яковлевича Киприановича (в младших классах, f 1909 г.),
и. об. инспектора и «грека» (в старших
классах), чеха Мартына Ив. Реммика, и
') См. Вл. Динзе. Очерки по ист. средпешк.
движения. Спб. 1909. Среди кружков «Спб. организации ср. уч. заведений», действовавшей среди
учащихся в 1897—1903 гг., представители Введенской гимназии отсутствуют совершенно (стр. 27).

второго «грека» (в младших классах), чеха
ж е , Арношта Фед. Влашимского. Конечно,
оба плохо знали русский язык. «Именно — например», поговорка инспектора.
«Арност» — прозвище второму. С. М.
Алянский говорит, что они часто с А, А.
вспоминали «Арноста». Но к чему сводились эти воспоминания? Воспоминания возбуждались под впечатлением смехотворного прозвища «Арност», не больше. К
типу вторых—принадлежит директор, ничего не преподававший, призванный подтянуть, очевидно, совсем распускавшуюся
гимназию, некто Алексей Иванович Давиденков (р. 1853, в гимн, с 1893), искренне
ненавидимый всеми учениками за свое
черствое сердце, за мелкую злобность; математик, Александр Ник. Толмачев (р. 1867,
директ. реального уч. в Митаве с 1904 г.);
географ и историк (в старших классах),
Влад. Влад. Яковлев (впоследствии инсп.
Еленинского инст., + 1918); латинист, Ник.
Влад. Аратовский, секретарь Совета (р. 1856,
дир. Оренб. гимн, с 1904 г.). К ним, как
к Яковлеву, например, требовавшему от
отвечающего по истории «повод и причину», относились, в лучшем случае, равнодушно и не учились.
Было еше два человека, которых необходимо поставить особняком. Это —
преподаватель французского языка, Пав.

Григ. Мижуев, известный писатель по
вопросам образования, автор талантли
вых учебников в своей специальности,
который
в другой
гимназии, в 6-й,
съумел обучить и довольно прочно вбить
в головы уменье разбираться без словаря
во французских книжках, человек, к которому относились с уважением, и даже
с любовью. Но здесь он пробыл недолго.
Другой—физик, Евгений Александр. Роговский (р. 1855, по оконч. Спб. унив.
оставлен при нем, с 1885 по 1904 — пом.
ред. « Ж . Р. Физ. Хим. Общ,»; в гимн,
с 1891 г.). Дельный, повидимому, ученый !),
но вряд ли педагог по призванию, обремененный к тому же и журналом, п руководством практическими занятиями студентов в Спб. унив., преподавал он в
гимназии, вероятно, по нужде, и потому
был страшно раздражителен, дело вел
спустя рукава—у него не учились и ничему
не выучивались.
Единственно светлым воспоминанием у
первого из моих вспоминателей остался
лишь молодой математик, Сергей Ник.
Антаев, человек гуманный, стремившийся
не столько к тому, чтобы прибавить ученику отметку, сколько к тому, чтобы по') В 1904 г., получив магистра, он перешел в
Харьковский унив. См. Физико-мат. фак. Харьковск. унив. Харьков. 1908 г.

мочь ему, вытянуть его, дать хороший совет, а на экзаменах и прямо спасти. Впоследствии, крепко поругавшись с одним из
окружных инспекторов, он вынужден был
оставить гимназию.
Но это не все еще педагоги; самые
интересные для биографии А. А. это,
разумеется, преподаватели русского языка
и словесности. Их было двое. Помянутый
выше Киприанович, довольно добродушный, чистенький старичок, даже «франт».
«Тройка» давалась у него легко, но не
больше. Автор двух учебников, он требовал, чтобы ученики отвечали по ним.
Шел до 5-го класса. В общем же — личность бесцветная. Но за то гораздо эффектнее фигура Антона Егоровича (или Георгиевича, как он требовал называть себя)
Суровцева--преподавателя в старших классах в одном из женских учебных заведений Петербургской стороны. В ходу был
учебник Галахова. Но Суровцев кое что
рассказывал и сам, и рассказывал живо,
ибо это был страшно живой и нервный
человек, лет около 40. Он был поклонником Тургенева, которому ставил 5, тогда
как Толстому — 3. Довольно резкий, он
все же не вызывал озлобления к себе; к
нему относились с некоторою любовью,
как бы гордились им, и класс он умел
держать в руках, вел его хорошо. Будучи

библиотекарем гимназической библиотеки,
он заботился о ней. С ним можно было
поговорить, он указывал иногда книжки,
давал советы, мог пробудить интерес к гуманитарным наукам. Им написан очерк:
«И. В. Лопухин, его масонская и государственная деятельность» (Спб. 1901).
Внешне А. А. в эту пору, по словам
первого из вышепомянутых его товарищей
по гимназии, был всегда чисто, даже
изящно одетым мальчиком, очень воспитанным и аккуратным, что, но моему мнению, сказывается и на его тогдашнем почерке: івсе бумаги, поданные им в университет, написаны крупным, округлым, твердым, почти прямым и несколько канцелярским почерком, где выведена каждая буква;
и только год спустя почерк заметно ломается, и лишь к 1901 г. начинает напоминать тот, который характерен для позднего Блока.
Не взирая на столь, в общем, отрицательную картину состояния Введенской
гимназии в 90-ые гг., я все же не решился
бы объяснить получение А. А. ниже чем
среднего «Аттестата Зрелости» единственно
атмосферой гимназии. И объяснение вижу
в том, что либо и здесь действовала та же
женственная, отдающаяся течению стихия,
в данном случае «быть как все», которая никогда не доводит до добра, либо тем, что у

А. А. были уже свои, другие интересы.
Но какие? Ведь характерно и то, что,
окончив гимназию, А. А. ошибся в выборе
факультета: по какой то инерции пошел
в юристы, и потребовалось шесть семестров, потребовалось сближение с четой
Соловьевых (М. С. и О. М.), увлечение
Влад. Соловьевым, знакомство с «новой
поэзией» и т. д. и т. д., чтобы признать,
наконец, себя «совершенно чуждым юридической науке» и перейти на филологический факультет.
Аттестат же был следующий. Привожу
годовые отметки и экзаменационные, полученные на испытаниях, происходивших с
28 апреля по 29 мая 1898 г. в Введенской
гимназии. Закон Божий: 4 — 4 ; Русский
Язык с Церковно-славянским и Словесность: 4—4; Логика: 3; Латинский Язык:
3—4; Греческий Язык: 3 — 4 ; Математика:
4 — з ; Математическая география: 5; Физика: 3; История: 4 — 3 ; География: 3;
Французский язык: 4 — 4 ; Немецкий язык:
3 — 3 . Под аттестатом подписи всех вышеупомянутых педагогов и некоторых других.
III.
Интересы все же были, и не только
интересы—сама жизнь стучалась у дверей.
В 15 лет «родились первые определенные

мечтания о любви», пришла и самая любовь, а с нею и «приступы отчаяния и
иронии». С 1893 г. был основан, вместе с
двоюродными и троюродными братьями,
рукописный журнал «Вестник», и А. А.
был редактором его и деятельным сотрудником три года. В 1897 г. летом первая
поездка заграницу, в Наугей.м. К этой же
поре относится и начало увлечения театром. Предлагая «рассматривать как дневник» все его стихи с 1897 г., январь
1898 г. А. А. считает, повидимому, началом своего серьезного писания
После всего сказанного, пожалуй, неудивительно, что гимназия была окончена
не так, как хотелось бы видеть, и университет был принят как то машинально («поступил на юридический факультет... довольно бессознательно», говорит А. А.).
Ведь будущее призвание не было еще
осознано до конца, а мелочи жизни и
первые «жизненные опыты» были еще
слишком властны над неоформившимся
волеустремлением. И потому на гимназической карточке Блока, единственной из
трех сохранившихся в его университетском деле, видим юношу, облеченного в
гимназический мундир, улыбчивое юноше1) Ср. «Автобиографическую справку», стр. 316
и 318, а также т. I Собр. соч., изд. «Алконост»,
Спб. 1922, стр. i l .

ское лицо, смотрящее на вас с каким то
задорным кокетством, женственное и совершенно не напоминающее
духовного
облика всех будущих портретов и снимков.
Юридический факультет Спб. Университета за 1898—1901 гг., думается, так
мало мог дать А. А., что упомянуть о нем
следует лишь для общей связи с целым.
Волнениями 1899, 1900 и 190 г гг. лекции часто прерывались, университет закрывался, студентов изгоняли, и Блоку в
числе других, еще на первом курсе, пришлось подавать прошение ректору об
обратном приеме с подпискою «вполне
подчиняться установленным правилам»
Характерно для определения степени участия А. А. в общестуденческой жизни в
первый год его пребывания в университете, т. е. в момент обычно наибольшего
интереса ко всем ее проявлениям со стороны
молодежи, семейный рассказ о том, как
А. А. пошел на экзамен по политической
экономии к П. И. Георгиевскому, не подозревая даже, что экзаменам объявлен
студентами бойкот, и как профессор, сидевший в пустой аудитории, обрадовался
такому студенту и поставил ему пять. Лю!) Дело № 495. Прошение и подписка
20 марта 1899 г.

даны

ч

бопытен и другой рассказ, переданный
как то, уже давно, мне матерью А. А. и
относящийся к тому ж е «юридическому
периоду» в жизни поэта. Во время одной
из обструкций, какой то студент обратился к Блоку, приглашая и его в аудиторию. «Саша, рассказывала она, вы знаете,
какой он (т. е. какой невозмутимый), —
пбсмотрел на того и ответил: «убирайтесь
к чортѵ». Думаю, что это вышло чрезвычайно эффектно от совершенной неожиданности.
Не будучи юристом в душе, «стать» им
невозможно. Сергеевич читал отлично,
книги его были прекрасны, но и его слушали мало, а к экзаменам готовились по
конспектам. Необходимо было хотя бы по
наслышке знать, что его «Древностей» и
«Лекций и исследований» юрист миновать
не может, а это сознавалось, вероятно,
единицами. ГІетражишшй был и тогда уже
популярен, но читал он крайне монотонно,
жевал слова и искушение заснуть у него
на лекции было всегда велико. Остальные,
кого довелось слушать А. А. (Кремлев и
Ведров—глубокие старики, Ефимов, Георгиевский, Кауфман, Ивановский, Латкин,
Д. Д. Гримм
все они вряд ли могли
H Ibid. Записи на лекции I, II, III
юридич. фак.

семестров

сколько нибудь привлечь к себе не «юриста в душе». В университете давно уже
не было А. Д . Градовского, общего кумира, и даже Коркунова. Не читал еще
и М. А. Дьяконов, изумительно ясно и
интересно излагавший историю русского
права. Не было и В. М. Гессеыа, в лекциях которого по полицейскому праву
(даже, помнится, необязательных, но усердно посещавшихся некоторыми группами
студентов) все время звучала публицистическая нота и легкий оппозиционный тон,
что, конечно, очень нравилось его слушателям. Разбирая, например, старый цензурный устав, Гессен с большим юмором декламировал запрещенные цензорами стихи
и приводил затем комические цензорские
мотивировки. Не было и M. М. Ковалевского, который, появившись в университете только в конце 1906 г., страшно
импонировал студентам одною своей европейской известностью. Спящие научные
интересы требуют иногда только толчка в
одном пункте, и пробуждение пойдет
тогда по всей линии. Но профессура
1898—1901 гг. в этом отношении была
бессильна.
И становится понятным, почему 27 сентября 1901 г. студент III курса юридического факультета Александр Блок подал
ректору прошение о переводе его на

историко-филологический факультет
Но
станет еще понятнее, если принять во внимание, что на первых курсах университета
«замкнутая жизнь» уже кончилась, что
попытка проникнуть со стихами в лагерь
«трезвых и здоровых людей», в редакцию
«Мира Божия», потерпела неудачу (ибо
В. П. Острогорский — редактор, не зная
представшего перед ним, выпроводил его
«с свирепым добродушием», сказав: «Как
вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете Бог
знает что творится!» (дело происходило
осенью 1900 г.), что «старинные понятия
о литературных ценностях и идеалах», царившие в семье, сменились для него звоном «новой поэзии», что, готовясь внешним образом тогда «в актеры», декламируя
и играя на любительских спектаклях в доме
будущей своей невесты Гамлета, Чацкого,
Скупого Рыцаря и водевили и тем охранив себя «от заразы мистического шарлатанства», все ж е в ту именно пору, в связи
с острыми мистическими переживаниями,
всем существом его уже овладела поэзия
Влад. Соловьева, что уже 4 июня 1901 г.
в с. Шахматове было написано, столь часто теперь повторяемое и поминаемое:
«Предчувствую Тебя. Года проходят мимо».
1

) Дело № 495.

И, наконец, к началу осени 1901 г., вполне
рельефно определяется та духовная связь
и взаимодействие, которые, постепенно
подготовляясь с 1898 г., образовались
между А. А. и московскими его друзьями,
семьей Соловьевых и А. Белым.
31 июля 1900 г., во время боксерского
восстания в Китае, умер Влад. С. Соловьев. Он не был чужим для Блока даже
родственно, хотя этот последний и видел
его всего лишь раз в жизни и никогда не
говорил с ним !). Двоюродная сестра матери А. А., Ольга Михайловна, рожденная
Коваленская (дочь А. Г, Коваленской 2 ),
см. таблицу) была замужем за младшим
1 ) См. А. Блок. Рыцарь-монах. Сборник первый.
О Владимире Соловьеве. Изл-во «Путь». М. 1911,
стр. 96.
Дед А. Г . Коваленской — Михаил Ильич
был «другом и духовным сыном Сковороды». С
другой стороны, бабка Влад. С. Соловьева по женской линии—Екатерина Федоровна Романова, рожд.
Бржесская, была старшей родной сестрой поэта
Алексея Федоровича Бржесского, друга А. А.
Фета. Отсюда известная духовная близость Вл. С.
Соловьева к Фету, для которого «Бржесские» и,
очевидно, все, сними связанное, было необычайно
дорого. И, в результате, смотрите же, скодько духовных нитей, сплетаясь, переплетаются с тем,
чтобы протянуться к поэту наших дней! См. также
С. М. Лукьянов. О Влад. С. Соловьеве в его молодые годы. Материалы для биографии. « Ж . М.
Н. Пр.» 1915, март, стр. 8 — 9) 23 — 2 3 ; А. Ф е т ,
авние годы. М. 1893, стр. 304.

братом Владимира Сергеевича—Михаилом.
И, таким образом, Вл. С. Соловьев был
родным братом двоюродного дяди А. А.,
а племянник Вл. С., сын М. С. и О . М,
Соловьевых, Сергей Мих., поэт и священник, приходится А. А. троюродным
братом.
Вот почему «соловьевство» Блока было
для него не теорией, не добытым, в результате размышлений, миросозерцанием,
а родною, кровною стихией. Оно вошло в
него через эту чету Соловьевых в 1 9 — 2 0
лет. К тому же, Влад. Соловьев был воспринят им не как автор «Теократии» и
«Оправдания добра», но как поэт, как
автор «Трех разговоров», во всей силе его
«откровений мистики», в его переломе, в
чувстве его понимания истории как трагизма и катастрофичности
Как в июле
1901 г., во время пребывания своего в
Дедове, у Коваленских-Соловьевых, разговаривая с С. М. Соловьевым, Блок выражал уверенность, что «новая эра уже началась, старый мир рушится», так и в 30
лет, в 1910 г., в ю-летнюю годовщину со
дня смерти философа, Блок в своей речи
См. Вл. Эрн. Гносеология В. С. Соловьева.
Сборы, первый. О Влад. Соловьеве. Изд-во «Путь».
М. 1911, стр. 201—202; А. Белый. Воспоминания
об А. А. Блоке. «Зап. Мечтателей» 1922, 6, стр.
и , 14.

«Рыцарь-монах» !), утверждал, что Соловьев «открыл истинное лицо «отца позитивизма», определив идею человечества,
как Св, Софии Премудрости Божией—у
О . Конта»; утверждал, что «мы стоим перед
лицом нового и всемирного» и «с полным
правом и с ясной надеждой» можем ждать
«нового света от нового века», что «можно
родиться вторично и сбросить с себя цепи
и пыль». И в 1918 г., когда он в последний раз слепо «отдавался стихии», он
слышал «физическим слухом большой шум
вокруг, шум слитный, вероятно, шум от
крушения старого мира» 2 ). И тогда ему
снова казалось, вопреки собственному опыту
и собственным словам, сказанным 8 апреля
19іо г. в Общ. Ревнителей Художеств.
Слова, что народная душа прежде времени потребовала чуда, и истреблена 3 ),
ему опять казалось:
Вот срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет — не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!

(«Скифы»).

) Сборы, первый. О Вл. Соловьеве, etc., стр.
96—103. Эту речь или поминальное слово А. А.
читал на одном вечере, после Вяч. Иванова, зимою
1910—191 г г.г. в Тенишевском училише в Спб. и,
кажется, тогда же в Москве.
2 ) А. Белый, «Зап. Мечт.» 1922, б, стр. ю .
3 ) См. А. Блок. О символизме. «Алконост». Спб.
1921.
J

Наконец, в 1920 г., выступая в Вольной Философской Ассоциации по поводу
исполнившегося 20-летия со дня смерти
Соловьева, Блок, называя его «носителем
и провозвестником будущего», указывал на
величие его житейского подвига. Этот
подвиг был велик потому, что среди необозримых равнин косности и пошлости
ему пришлось тащиться с тяжелой ношей
своей тревоги, с его «сожженным жестокой думой лицом», как говорил А. Белый.
«Он жил в мире Александра III, позитивизма, идеализма, обывательщины всех видов. Люди дьявольски беспомощно спали,
как многие спят и сегодня; а новый мир,
несмотря на все, неудержимо плыл на нас,
превращая годы, пережитые и переживаемые нами, в столетие». Ибо, в нашем времени все отчетливее сквозят черты «не
промежуточной эпохи, а новой эры, наше
время напоминает не столько рубеж X V I I I
и X I X века, сколько первые столетия нашей эры». Черты ее далеко еще не все
определились. «Нам предстоит много неожиданного; предстоят события, ставящие
крест на жизнях и миросозерцаниях дальновиднейших людей, что происходило у ж е
в ближайшие к нам дни не однажды»
*) А. Блок. Владимир Соловьев и наши дни
(К двадцатилетию со дня смерти). «Зап. Мечт.»
1921, 2 — 3, стр. 168 — 172.

Так Влад. Соловьев проходит через всю
жизнь Блока. Но их пути —и глубоко различны, между ними — и глубокая бездна.
О ней в дальнейшем.
Влад. Соловьев умер. Но обаяние его
остается неизбывным.
Самая фигура его производила неизгладимое впечатление. Я тоже видел его
только раз в жизни: 25 марта 1900 г. на
Высших Женских Курсах. В актовую залу,
где собралась публика в ожидании лекции
проф. А. И. Введенского («Спор о свободе воли перед судом критической философии»), входил медленно,
высокий,
засунув руки в карманы, необычный человек. Длинные седоватые кудри и молодые,
яркие и черные глаза на одухотворенном,
не нашем, не здешнем лине, проникавшие
в душу как то сразу и сразу ее завоевавшие безраздельно,—вот что поразило меня,
16-летнего гимназиста. Обычно весьма нелюбопытный к именам профессоров ли,
певцов, музыкантов, писателей, здесь я не
удержался и, поборов всю застенчивость,
обратился к знакомому распорядителюстуденту с просьбой сказать, кто вошел.—
«Соловьев», — шепнул он. И когда, после
лекпии, покойная теперь преподавательница курсов, Е. И. Максимова, младшего
сына которой, студента, я тогда обожал
по «институтски» и вел с ним дружбу

меньшого со старшим, пригласила и меня,
в числе немногих выпить чаю в той
аудитории, что была направо от кафедры, я, забыв все гимназическое благоразумие (поздний час, дальняя дорога и
пр.), немедленно отправился туда. За чайным столом могло поместиться всего четверо-трое, остальные разместились по партам. Соловьев сидел ко мне спиной, развалившись на стуле. О чем тогда говорили,
конечно, я совершенно не помню. Хотелось только наслушаться звуков его голоса,
а смех его звучал непрерывно. И никогда
после я не слышал такого искреннего, детского хохота (иным почему то этот смех
казался страшным!) у взрослых людей, какой так легко давался Соловьеву. И ни
одного не знаю я портрета, который бы
сохранил для нас черты этого необыкновенного лица.
И хотя А. Белый и заставил Влад. Соловьева во 2-й ч. своей «Второй (драматической) Симфонии» совершать довольно
комический ночной обход по московским
крышам и трубить в рожок, вынимаемый
из кармана крылатки, — он все же назвал
его пророком, и в 4-й ч. той же Симфонии покойный философ со своим покойным же другом ходят зимой по Москве и
заглядывают в окна к друзьям, приникают
к холодным стеклам и крестят своих дру-

зей, и на рассвете возвращаются в Новодевичий. Это писалось в іроі г. Недосказанное между ними в последнюю
встречу стало для Белого лозунгом, как
стала для него «впоследствии лозунгом его
могила, озаренная красной лампадкой».
Это писалось уже в 1907 г . J ) . И через
2о и 14 лет, в Троицын День 1921 г., Белый слышит все тот ж е «многолюбимый зов»:
И снова зов — знакомых слов:
— «Там — день свиданий, день восстаний»...
— «Ты кто?»
— «Владимир Соловьев.
«Воспоминанием и светом
«Работаю на месте этом»...
(«Первое

Свиданиел).

Но и между А. Белым и Соловьевым
также глубокая бездна.
Михаил Сергеевич Соловьев был наиболее и родственно, и духовно близок
своему старшему брату. Он участвовал в
его работе, он же впоследствии руководил
изданием его сочинений. Несмотря на
некоторое расхождение в начале 90-х гг.,
он все же так любил старшего брата, что
«как то весь ослабел после его смерти;,
первый месяц почти не спал и внушал
серьезные опасения». Он много занимался
') Владимир Соловьев. Из воспоминаний. «Арабески», М. 1911, стр. 394.

«критикой евангелия», а под конец жизни
изучал еврейский язык, мечтая написать
большое сочинение о Христе *). Его влекли
вопросы философские, религиозные, эстетические. Высоко ценя классиков, он не
разделял насмешек и по адресу новых течений в искусстве. «Среди московских
эстетов уходяшего поколения он считался
арбитром», и в маленький кружок, образовавшийся в Москве около него, входили
люди «разных бытов и возрастов, разных
идеологий: ученый марксист, будущий символист Эллис встречался с М. С. Соловьевым, определенно православно настроенным, будущий музыкальный критик Вольфинг встречался с консерватором, поклонником Страхова, К. Леонтьева, ГоворухиОтрока—Розановым, тогда мало известным».
Влияние М. С. на Белого свидетельствуется
сим последним 2 ).
Жена М. С., Ольга Михайловна, двоюродная сестра матери А. А., его тетка,
была художница и переводчица. Ее увлекала старинная итальянская религиозная
живопись. Ее картины выставлялись и находили сбыт. Ею был расписан в Там1 ) С. М. Лукьянов.
О Вл. С. Соловьеве в его
молодые годы. « Ж . М. Н. Пр.» 1913, март, стр. 22.
2 ) А. Белый.
Boen, об А. А. Б. «Зап. Мечт.»
1922, 6, стр. 7, ю . См. также его «Первое Свидание». «Алконост». Птрб. 1921.

бове храм al fresco в стиле Мазаччо. «Английский язык и литература ей были так
же знакомы, как и русские». Она любила
английских прерафаэлитов, едва ли не первая открыла для России Дж- Рёскина,
О . Уайльда, восхищалась Верденом и драмами Метерлинка, из русских почитала
Фета и начинавшего Бальмонта. К Вл. С.
Соловьеву относилась «с религиозным восторгом». Увлекалась и проповедью Мережковского, но «потом охладела ко всему
новому религиозному движению и проявляла глубокую веру в церковь»
Довольно близко, ыо беспорядочно характеризует ее А. Белый в «Первом Свидании».
Она
Молилась на Четьи Минеи,
Переводила де Виньи;
Ее пленяли Пиринеи,
Кармен, Барбе д'Оревильи,
Цветы и тюлевые шали—
Все переписывалась с «Алей»,
Которой сын писал стихи,
Которого по воле рока
Послал мне жизни бурелом;
Так имя Александра Блока
Произносилось за столом...

О. М. и М. С. Соловьевы умерли в один
день: іб января 1903 г. Он—от воспаления в легких, она—застрелилась, едва док') Лукьянов, op. cit., стр. 23 — 24; Белый. «Зап.
Мечт.», 1. с.

тор, сообщивший о смерти мужа, вышел
из комнаты 1 )„.
От Шахматова до Подсолнечной і 8 верст,
от Подсолнечной до ст. Крюково меньше
часа езды по Николаевской жел. дороге.
Отсюда до Дедова совсем уже недалеко.
Двоюродные сестры вели переписку. Лето
обе семьи проводили обычно в своих подмосковных. С 1897 или 1898 г., по словам А. Белого, начинается поминанье в
этой семье, живавшей в Дедове, имя Саши
Блока, пишущего стихи и увлеченного
театром.
Соловьевы были первыми, кто обратил
внимание на его стихи со стороны 2 ).
О. М. посвящены Блоком два ранних его
стихотворения: }хИщу спасенья» и ІНочью
сумрачной и дикой» 3 ). Летом, в июне—
июле 1901 г. А. А. гостил в Дедове. С
С. М. Соловьевым они много бродили в
полях и говорили на соловьевские темы:
«речь шла о характере понимания поэзии
H Их некролог см. ж. «Новый Путь» 1903, февраль, 202—203, где, .между прочим, указывается,
что к О. М. обращено одно стих. Фета (1884 г.):
«Рассеянной, неверною рукою». Их портреты см.
«Искры» при «Русск. Слове». М. 1903, № 4, Воскр.
26 янв., стр. 26.
s ) Автобиографии.
справка. Русск. Лит. X X в.,
VI, стр. 317.
3 ) Собр. соч. А. Блока, т. I. «Алконост».
Птро.
1922.

Соловьева, о практических выводах его
философии, о любви, о Софии-Премудрости» !). Отзвуками этих разговоров были
два стихотворения А. А., посвященные
С. М. Соловьеву и написанные тогда же:
О н а росла за дальними горами» (26, V I )
и/ПЗходите все. Во внутренних покоях»
(14, VII). На июнь этого года, если только
не ошибаюсь я, упадает первая, в стихах,
встреча с Ней, с Той, кого поэту было
угодно назвать «Прекрасной Дамой».
Поэтические искания, до этого момента
неопределенные, почти банальные, здесь
кончаются: поэт обретает лицо, к нему
приходит, наконец, то, что Стефан Георге
называет «собственным тоном» («Ton... so
eignet, dass er keines anderen sein könnte».
Deutsche Dichtung, S. 4). И хотя оно поражает своим фамильным сходством с
Вл. Соловьевым, но музыкальная тема найдена, она все же своя. Искуссному контрапунктисту (а Блок в эту пору уже
контрапунктист), творческая фантазия которого не знает усталости (ибо менее чем
за 6 лет, от 1898 до 1904, «до 8оо стихотворений», «не считая отроческих»), не
доставит уже труда бесконечно варьировать новые и новые прелюдии и фѵги, с
J ) А. Белый.
Boen,
1922, 6, стр. 14.

об А. А. Б.

«Зап. Мечт.»

каждым новым достижением становясь все
интереснее и самостоятельнее.
іроі год А. А. совершенно правильно
считал «исключительно важным» для себя,
решившем его судьбу. «Острые беседы»,
которыми он, «быть может», говорит А. Белый, «обменялся в Дедове» с семейством
Соловьевых, культ Влад. Соловьева, царивший, нет сомнения, в этой семье, сам
Влад. Соловьев, в круг переживаний которого вступил, навсегда вошел А. А., исключительный филологизм всех трех Соловьевых, соловьевские темы, носившиеся в воздухе,—все это внешне привело Блока на
филологический факультет, а внутренне
заставило примкнуть к тому духовному
течению, которое впоследствии, выростая,
в общем, из соловьевства, получило, по
словам Белого, несколько ограниченное название «литературной школы русского символизма».
IV.
27 сентября 1901 г. было подано А. А.
прошение
ректору о переводе его, студента III курса юридического факультета
на филологический. 29-го разрешение дано,
и А. А. поступил на славяно-русское отделение.
>) Дело № 495.

В университетском деле Блока, к сожалению, сохранился только один листок записей на лекции по историко-филологическому факультету, а именно запись I—II
семестра, весеннего полугодия 1902 г.
Из записи видно, что древнюю историю
он слушал у и. д. заслуженного орд. проф.
Ф . Ф . Соколова, читавшего *) осенью древнюю историю Греции и Рима, первую половину общего курса (пособия: Curtius,
Droysen, Mommsen и др.), а весною—вторую половину; логику и психологию у
проф. А. И. Введенского (логика в связи
с теорией познания); русский язык — у
проф. А. И. Соболевского, читавшего
осенью церковно-славянский язык (пособия: А. И. Соболевский. Древне-церковнослав, яз. Фонетика. М. 1891), а весною
историю русского языка (пособия: А. И.
Соболевский. Лекции по ист. русск. яз.
Изд. 2. Спб. 1891); среднюю историю — у
пр. доц. Э. Д. Гримма, читавшего общий
курс истории средних веков (пособия:
Lavisse et Bambaud; Eicken, Geschichte und
System der mittelarterlichen Weltanschaung
ect.); введение в языкознание—у пр. доц.
С. К. Булича; древних авторов — у проф.
Ф . Ф . Зелинского (осень—«Вакханки»
1 ) Обозрение преподавания
на историко-филологич. фак. И. Спб. Унив. 1901—1902 гг.

Еврипида, весна — избран, отрывки александрийских поэтов), у проф. В. К. Ернштедта (осенью — греч. лирики, Пиндар
и пр., весною—разбор «Пира» Платона) и
у И. И. Холодняка (осень—избранные эпизоды из Bellum gallicum Цезаря с реальным комментарием; весна — Папиний Стаций, избранные Сильвы); на практические
занятия ходил к пр. д. Е. М. Придику
(избр. элегии греческих лириков) и Х о лоднякѵ (избр. оды Горация).
Но весенний семестр, вследствие студенческих волнений, не состоялся: лекций не было. К сожалению, дальнейшие
сведения, пока не полные, могу дать
только относительно 1904—1905 академического года. Древние авторы: у Зелинского—филологическая энциклопедия, теоретическая часть, и «Трахинянки» Софокла; у Холодняка — история римской
литературы и Adelphi Теренция; у П. А.
Лаврова — славянские наречия и история
слав, литератур; у И. А. Шляпкина —
ист. русской словесности, общий курс, и
обзор источников по ист. русской литературы; у Соболевского—русская диалектология, русск. палеография и практик,
занятия по чтению Несторовой летописи
Лаврентьевск. списка; у Бодуэна де Куртене — систематич. упражнения по сравнительной грамматике слав, и др. родств.

языков; у Введенского — новая философия; у Ф . А. Брауна — ист. зап. европ.
литературы: средние века (общий курс).
Филологический факультет невольно втягивал в работу. Кодекса Юстиниана или
12 таблиц можно было и не знать; экзамена, в смысле чтения à livre ouverte этих
хотя бы памятников, на юридическом факультете не полагалось, а сдавать греческих и латинских- авторов все же приходилось. Меньшее количество слушателей,
большее число часов, отведенных практическим занятиям невольно втягивали в работу, знакомили с преподавателями, а наиболее усердных и прямо сближали с профессурой, и на этих privatim, а затем и
privatissima открывался новый мир, раскрывались более широкие горизонты. Но все же
славяно-русское отделение факультета в те
годы не блистало именами. Едва ли не лучше
всего было обставлено классическое. За
ним шли историческое и романо-германское, где еще читал А. Н. Веселовский.
Некоторые из профессоров вышеназванных отделений читали также и славистам.
При желании можно было слушать всех,
записаться, сверх обязательных часов своего отделения, на облюбованные практические занятия у кого угодно. И тот, кто
таким образом слушал блестящие лекнии
М. И. Ростовцева или пытался работать у

А. И. Малеина, и т. д., тот, конечно,
останется лишь на век им признателен.
Но прежде всего считаться приходилось
с обязательными курсами и теми, кто их
читал. И вот тут то пуше всего и начинала сказываться разница между отделениями. Ибо профессора делились (и мне
это деление представляется самым существенным) на ученых и в то же время педагогов, и на просто ученых. К первому
типу профессоров можно отнести А. И.
Введенского, С. Ф . Платонова, А. С. Лаппо-Данилевского, И. М. Гревса и т. д. Ко
второму—А. И. Соболевского, И. А. ІІІляпкина и др. Второй тип преобладал на славяно-русском отделении, первый—на всех
других. И это обстоятельство, да еще плюс
поразительная
талантливость некоторых
представителей первой категории и доставляли перевес всем другим отделениям
над славяно-русским. Совершенно иным
бывал у себя дома А. И. Соболевский,
когда беседа затрагивала его за живое,
коснувшись, скажем, русской народной
песни: и долговременное, и любовное изучение предмета, и знание о таких уголках
и закоулках, о которых знает лишь тот,
кто забредал в них случайно, и личные
воспоминания, колоритно-бытовые фактические подробности коих сразу введут вас
in médias res,—все это рассыпалось шед-

рой рукой, задаром, только поднимай и
бери. А на лекциях не то... В этом же роде
был И. А. ПІляпкин. На лекциях его
можно было нахвататься любопытнейших
сведений, но систематическое представление о курсе вряд ли было возможно получить. От ветхозаветных апокрифов он
переходил, говорит один из его слушателей !), к истории первоначальной редакции
Гетевского «Фауста» и давал блестящий
анализ Флоберовского «Искушения Св.
Антония»; в выборе тем для занимавшихся
у него в просеминариях и семинариях была
полная свобода, он только ((утверждал»
тему — прием совершенно не педагогический, хороший для подготовленного специалиста, но вредный для начинающего
студента, вследствие несистематичности и
непоследовательности. И другое дело тот
ж е И. А. среди своих книг, в своей библиотеке, у себя дома или на privatissima.
Только здесь снимались обычно запоры с
его долголетнего скопидомчества по части
книжной и начиналось умственное пиршество.
Но много ли было таких избранников,
которые удостаивались приобщения к немногим верным? А. А. Блок, всегда туго
В. Н. Соловьев. Памяти И. А. Шляпкина.
Сборы. Ист.-театр. секции. T . I. Птрг. 1918,
стр. 9.

сближавшийся, замкнутый и как то гордо
застенчивый, вряд ли был в их числе. А
между тем, последние два профессора
были столпами (русский язык и русская
литература) славяно-русского отделения!
Да и вряд ли все объявлявшиеся курсы
этих лет удалось полностью прослушать
А. А. И он был совершенно прав, когда
писал 1 ), что «университет не сыграл» в его
жизни «особенно важной роли». Он воздавал ему должное, признавался, что «с годами» все более оценивает то, что дал ему
университет в лице Соболевского, Шляпкина, Платонова, Введенского, Зелинского,
признавал, что высшему образованию он
«во всякоіМ случае» обязан некоторою
умственною дисциплиною и известными
навыками, которые очень помогли впоследствии и в историко-литературных 2 , и в соб) Русск. Литер. X X в., VI, стр. 318.
а) Таковы, напр., его комментарии к 19 стихотворениям Пушкина (см. Библиотека великих писателей. Пушкин. Под ред. С. А. Венгерова. Изд.
Брокгауз-Эфрон. Спб. 1907.—Из них 17 подписаны полным именем и фамилией А. А , и 2 инициалами: А. Б.); статья «Поэзия заговоров и заклинаний» (в Ист. Русской Литературы под ред.
Е. В. Аничкова, А. К. Бороздина и Д. Н. Овсянико-Куликовского. Изд. Т-ва «И. Д. Сытин» и
Т-ва «Мир». М. 1908. T . I, вып. II, стр. 8 і — іоб);
редактирование «Стихотворений Ап. Григорьева»
(.Изд. К. Ф . Некрасова. М. 1916. Большая вводная
статья и комментарий); ред. переписки Флобера в
]

ственных критических опытах и даже в художественной работе (материалы для драмы
«Роза и Крест»), Но, к сожалению, он не
дал всего того, что мог бы дать при других условиях и в иной обстановке.
Университетские ж е годы А. А. совпали
с моментом чрезвычайно сильных студенческих волнений, с русско-японской войной и революцией 1905 г. Студенческие
волнения, начавшись в 1899 г., продолжались. с небольшими перерывами, вплоть до
осени 1906 г. Едва открыв, университет
закрывали снова ! ). Нормальные занятия
изд. «Шиповник». Спб. 1915. T . I; изд. незакончено)
и соч. Гейне (т. V; для «Всемирной Лит.») и т. д.
Так, в 1901 г. увив, был закрыт в конце ноября. В 1902—закрыт с 6 февр. по март. Осенью
того же года на филолог, фак. учинена обструкция проф. Ф. Ф. Соколову, человеку редких знаний (см. его некролог, написанный учеником,
С. А. Жебелевым, в « Ж . M. Н. Пр.» 1909, сент.,
стр. 17—64), как преподавателю, «не стоящему на
высоте современных научных требований». В 190; г.
унив. закрыт на другой день после сходки
і 8 марта вплоть до экзаменов. Осенью было спокойно. В 1904 г.—закрыт с і 8 февр., и студенты
впускались в него с большим разбором. Осенью—
волнения начались с конца октября и после уличной демонстрации 4 ноября занятий, в сущности,
не было. В 1905 г. унив. был открыт только один
день, 7 февр., когда сходка постановила закрыть
его до осени, но открылся он лишь осенью 1906 г.
Ср. Г . Энгель и В. Горохов. Из ист. студ. движ.
1899—1906. Изд. В. К. Сердаковского. Спб. 1907.

свелись к минимуму. Можно считать поэтому, что, в лучшем случае, на долю
А. А. выпало каких нибудь і х /з—2 академических года занятий вместо 4-х. В университетскую работу, как и во всякую
иную, необходимо войти, учиться же с невольными перерывами, приходящими извне,
разумеется, занятие, не обещающее оказаться особенно плодотворным.
Отсюда—это полу равнодушное отношение к университету. Впрочем, кандидат-'
ское свое сочинение о Болотове и Новикове, затерявшееся в университетском архиве и пока еще не найденное, было написано очень хорошо. ГІо крайней мере, '
А. А. считал, что только благодаря весьма
положительному отзыву о нем покойного
И. А. Шляпкина он был выпушен из университета по первому разряду.
Чтобы покончить с университетом и обратиться к литературной и личной жизни
А. А. за время с 1902 по 1904 г., позвольте привести выдержку из его выпускного свидетельства, выданного факультетом 23 февраля 1906 г . 1 ) . Из него видно,
что А. А. «слушал курсы: по Греческому,
и Латинскому языкам, Философии, Сравнительному языковедению, Санскритскому
языку, Русскому языку и Словесности,
!) Дело № 495. Приводится по копии,
няющейся в Деле.

сохра-

Славянской Филологии, Истории ЗападноЕвропейских литератур, Русской и Всеобщей истории, участвовал с установленных
учебным планом практических занятиях,
подвергался испытаниям из Богословия и
Французского языка и, по выполнении
всех условий, требуемых правилами о зачете полугодий, имеет восемь зачтенных
семестров. В удостоверение чего... выдано
это свидетельство... за Лв 454». 25 февраля
все документы и свидетельство А. А. получил на руки.
,
Если 1901 г. важен для биографии А. А.
в смысле определенного поворота к известному миросозерцанию и осознания себя,
как поэта, то 1903 г. является годом его
первых поэтических выступлений в печати,
годом признания в литературных, пока что,
кругах. Но подготовка к этому происходит В 1902 г.
Сам А. А. только глухо говорит, что в
1902 г. его «направили к Б. Никольскому,
редактировавшему тогда вместе с Репиным
студенческий сборник». И что «через год
после» он «стал печататься «серьезно» *) в
журнале «Новый ІІѵть». Это не точно.
Печататься вообще начал А. А. только в
1903 г. Первые его три напечатанных стихотворения. («Ранний час. В пути незрима»,
>) Русск. Лит. X X в., VI, стр. 317.

«Чем больней душе мятежной» и «Тихо
ясные дни подошли») появились в «Литературно-Художественном Сборнике. Стихотворения студентов И. Спб. Унив. под
ред. Б. В. Никольского с иллюстрациями
студентов И. Акад. Художеств под ред.
И. Е. Репина» (Спб. 1903. Тип. А. С. Суворина). 34 поэта и 25 художников. Назову только тех, которые выдвинулись
впоследствии как поэты или ученые и художники: поэты—В. И. Анненский, А. А.
Блок, А. А. Кондратьев, В. Л. Поляков ( f ) 1), Л. Д . Семенов, Д. Н. Фридберг;
ученые—Л. ГІ. Карсавин, С. В. фон Штейн;
художники—И Я . Билибин, К. А. Вещилов, И. С. Горюшкин-Сорокопудов.
Как попал А. А. в число его участников, я не знаю. Об этом мог бы рассказать С. В. фон Штейн 2 ). Известно только,
что пр. доц. юридич. факультета Б. В.
Никольский 3 ) в 1901 — 1902 академиче!) В. Л. Поляков скончался 24 лет, в 1906 г. О
книге его «Стихотворений» (Спб. 1910) и о его
«удивительно привлекательном образе» см. статью
А. А. Блока «Противоречия» (газ. «Речь» 191о,
№ 31, г февр., стр. 2).
2 ) Его воспоминания о Блоке напечатаны в «Последних Известиях» (Ревель) 1921 г., Л° 203 и
№ 205 (24 авг., Среда, стр. 2). К сожалению,
№ 203 мне не пришлось увидеть.
3 ) Об этом интересном человеке см. любопытные
воспоминания его товарища по Училищу Правоведения— А. В. Самойловича: «Пушкинист Б. В.

ском году читал необязательный • курс на
историко-филологич. фак. о Пушкине:
«Политические идеалы в лирике Пушкина».
Известно еще, что в эти годы он пользовался большою популярностью среди некоторых студенческих кружков и являлся,
так сказать, идейным вдохновителем академизма, т. е. той студенческой оппозиции, которая создалась в ходе левого студенческого движения и в противовес
этому последнему, а также вел литературный кружок, собиравшийся в старо-физическом институте, в так наз. Jeu de
p o m m e С б о р н и к вышел, вероятно, в
январе 1903 г , 2 ) .
В том же 1902 г. завязались отношения
с редакцией будущего журнала «Новый
Путь». Об этом уже рассказал П. П. Перцов в книжечке «Ранний Блок» 3 ) и мне
Никольский (по личным воспоминаниям)», в Сборнике «Парфенон» (Сборы, первый. Изд. «Парфенон» Спб. 1922, стр. 40—60).
J ) С. Городецкий. Воспоминания об Александре
Блоке. «Печать и Революция» 1922. кн. I, стр. 76.
2 ) См. пометку
«Рисунки дозволены цензурою
28 декабря 1902 г. Спб.» Следовательно, сборник
никак уж не мог выйти в 1902 г., а скорее всего
в январе 1903 г.
8 ) Петр Перцов.
Ранний Блок. Изд. «Костры».
М. 1922. 75 стр. Ценность книжки в том, что в
ней приведен ряд писем А. А. и его стихотворений, которые дадут материал при работе над вариантами.

остается только вкратце изложить то, в
чем эти отношения выразились.
А. А. осенью 1902 г., в сентябре, прислал для будущего журнала свои стихи.
Мережковский их забраковал, Гиппиус
сдержанно одобрила. Перцову же показалось, что «пришел большой поэт». Его
поразила уверенность в стихах, твердая
рука мастера, а не ученика. «Облик поэта
стоял отчеканенный, ясный». Подкупала
и тема. Только что умер Влад. Соловьев,
и вот уже пришел кто то «как прямой и
законный наследник отозванного певца; он
уже все знает и ведает, и ведет дальше
оборвавшуюся песнь, как заранее знакомое слово о том же самому).
Скоро, говорит Пернов, он пришел и в
редакцию — «высокий, статный юноша, с
вьющимися белокурыми волосами, с крупными, твердыми чертами липа и с каким
то странным налетом старообразности на
все таки красивом лице. Было в нем что
то отдаленно-байроническое, хотя он нисколько не рисовался. Скорее это было
ка*зде то неясное и невольное сходство 3 ).
Если эти слова выражают подлинное переживание П. П. Перцова от тогдашней первой встречи
с А. А., а не реминисценцию, быть может, невольную из «Возмездия», тогда — вот оно на лицо,
внутреннее сходство А. А. с его отцом, внешне
столь не схожих!

Светлые, выпуклые глаза смотрели уверенно и мудро... Синий студенческий воротник подчеркивал эту вневременную мудрость и странно ограничивал ее преждевременные права. Блок держался, как «начинающий»,— он был застенчив перед
Мережковским, иногда огорчался его небрежностью, пасовал перед таким авторитетом. 3. Н. Гиппиус была для него гораздо ближе, и юношеская робость таяла
в ее сотовариществе—он скоро стал носить ей свои стихи и литературно беседовать... На редакционных собраниях «Нового Пути» Блок появлялся довольно
аккуратно, хотя отсутствие сверстников—
по крайней мере, первое время—замыкало
его в некоторую изолированность. Но журнал был для него « с в о и м » — и не мог не
быть ему близок» (стр. и —12).
Мартовская книжка журнала была уступлена 3 . Н. Гиппиус Блоку (согласно
системе печатания стихов по авторам взамен традиционной россыпи разнохарактерных «вещиц» по всему нумеру, «на затычку»). Здесь были помешены, с заголовком «Из посвящений», согласно просьбе
А. А., ( ю его стихотворений *). Гедакпия
«Новый Путь»
1905,
март, стр.
48—39:
1. Предчувствую Тебя. Года проходят мимо.
2. Новых созвучий ишу на страницах. 3. Гадай и
жди. Среди полночи. 4. Старик (под старость

очень внимательно и любовно отнеслась к
начинавшему поэту и «в листе его стихов»
поместила \ Благовещенья — Леонарда да
Винчи из Уффиций, деталь — голову Марии с той же картины, фреску Фра-Беато
Анжелико из флорентийского монастыря
св. Марка и алтарный образ М. В. Нестерова из придела в Киевском соборе св.
Владимира.
Больше стихов Блока за этот год в
«Новом Пути» ые было. За то в московских «Северных Цветах», альманахе 2 ), выходившем под ред. В. Я. Брюсова, почти
в тоже время, появились еще ю стихотворений А. А., под заголовком, давшем
название и первой книге его: «Стихи о
Прекрасной Даме».
Новая серия (девять) стихотворений А. А.
появляется только в июньской книжке
«Нового Пути» за 1904 г., последней, которую редактировал П. П. Пердов. Но
почти в каждой книжке этого журнала,
начиная с марта 1903 г., можно встретить
одну-две рецензии, иногда довольно обширлет, забыв святое). 5. Когда святого забвения.
6. Я, отрок, зажигаю свечи. 7. Экклезиаст (Благословляя свет и тень). 8. Я к людям не выйду
на встречу. 9. Царица смотрела заставки, ю . Верю
в Солнце Завета.
2 ) «Северные
Цветы». 1903 г. М. Изд. «Скорпион», стр. 9з—99.

ных, А. А. И отношения с Перцовым не
прерывались и в дальнейшем. Так, в 1906 г.
А. А. принимал участие в литературных
«Понедельниках газеты Слово»: здесь он
печатал стихи, переводы и рецензии.
Из переписки с Перцовым (равно как
и из переписки с А. Белым за 1903 г.), из
рецензий на разные книги и, конечно, из
стихов видно, как прочно владели им в
эту лору соловьевские темы: эти темы,
буквально, утренняя и вечерняя молитвы
Блока.
В 1903 г. было второе путешествие А. А.
за границу, в тот же Бад-Наугейм. 20 мая
и. об. ректора Спб. унив. А. Жданов обратился к попечителю округа, испрашивая
разрешения об увольнении в отпуск за
границу 6 студентов ' ) и присовокупляя
при этом, что все поименованные «поведения отличного». В июне Блок был уже
в Наугейме.
А за восемь дней до этого, і 2 мая, А. А.
обратился к ректору с прошением 2 ) о
Ч Дело № 495. Перечислены фамилии студентов: ист.-фил. фак. А. Блок и Александр Александрович Смирнов; юрид.-фак. — барон Павел
Бер, Николай Перевертанный-Черный, Навел Балуев; физико-мат.—граф Александр Розвадовский.
О последнем см. у Белого «Зап. Мечт.» 1922, 6,
стр. 3 3 - 3 4 .
2 ) Дело № 495.
Все прошение писано рукою
А. А. В свидетельстве же, после слов о том, что

разрешении ему вступить в брак. В удостоверение чего 3 июля (июня?) ему было
выдано ректором свидетельство о неимении со стороны университетского начальства к тому препятствий. 14 июля университетской канцелярией была получена
нервная телеграмма из Солнечного Горского, содержавшая просьбу—«выслать немедленно крайне необходимо вступления
брак метрическое свидетельство студента
филолога третьего курса Александра Блока
или уведомить об утрате Николаевской дороги Подсолнечная сельцо НІахматово».
И, наконец, последний документ по делу
о вступлении в брак, помещенный на обороте свидетельства,—церковная запись о
венчании, которую привожу целиком:
Мы, нижеподписавшиеся Священно-церковно
служители, Московской Епархіи, Клинскаго
уѣзда, Погоста Никольскаго Самостоятельной
Покровской, что при р ѣ к ѣ Лутоснѣ, церкви
симъ удостовѣряемть, съ лриложеніемъ церковной печати, въ томъ, что означенный в ъ
семъ свидѣтельствѣ студентъ Императорскаго
С.-Петербургскаго Университета Александръ
Александровичъ Блокъ, съ дѣвицею, дочерью
Тайнаго Совѣтника Любовію Дмитріевной Менделѣевой, сего 1903-го года мѣсяца Августа
со стороны универс. начальства препятствий нет,
добавлено: «если будут в наличности все условия, необходимые для вступления в брак (Св. Зак.
Гражд., т. X, ч. I, стр. I — з з ) » .

17-го дня, во приписной Михаило-Архангельской, села Высокагс, Тараканова тожъ, церкви, Студентъ Блокъ, съ означенною дѣвицей, первымъ церковнымъ бракомъ повѣнчанъ.
Священникъ Василій Любимовъ.
Діаконъ Петръ Буравцовъ.
м. п.
Псаломщикъ Петръ Бѣляевъ.

Такова прозаическая церковная запись.
Не то казалось друзьям. Шаферами должны были быть А. Белый и С. М. Соловьев. Первый отказался в силу нервного своего переутомления. Второй принял участие в обряде. И «по его словам»,
говорит Белый, «природа Шахматова и
Боблова (имения Менделеевых), и погода,
и свадебный обряд,—все было пропитано
какою то необычайною, непередаваемою
атмосферою». И обоим им вместе казалось,
что «свадьба А. А. Блока не есть обывательщина, а какой то подход к разрешению нами поставленных задач: соловьевство тут присутствовало»
Здесь, в сущности, следовало бы поставить точку и тем самым закончить биографическую часть работы. Дальнейшее,
особенно с 1907, 1908 гг., слишком еще
живо, и слишком мучительно заниматься
раскопками, ворошить в памяти это черезчур недавнее, мало удовлетворяющее
прошлое...
' ) «Зап. Мечт.», 6, стр. 31—33.

Но буду последователен, так же, как
Вы, Александр Александрович, доводящий
всякое дело, раз оно начато, до конца!
V.
Изображая 1904 г., год знакомства с
А. Белым, думаю, что я испортил бы
только своим пересказом повествования
Белого (поэтому читайте, читайте сами
его Воспоминания!), да это и не входит
вовсе в мою задачу — написать незначительный по объему, беглый очерк. Там же
все так полновесно, подробно, фактически
верно, и если нельзя согласиться с некоторыми обобщениями и выпадами, то от
этого, для умеющего читать, фактическая
сторона дела не изменится.
Самым характерным для А. Белого в то
время (1900 — начало 1904 гг.) представляется «факт чувства зорь», особенного
свечения неба, какая то лазурность мира
и в символическом и в метеорологическом
смысле. «Вечное появляется в линии времени зарей восходящего века. Туманы
тоски вдруг разорваны красными зорями
совершенно новых дней». Для тех, кто все
это видел, чувствовался «апокалипсический
ритм времени». Конец Мира, весть о новой
эпохе—-Второе Пришествие, Третий Завет,
Царство Духа, эсхатологическая мечта не-

обычайной озаренности, «розово-золотой
воздух».
Осмеливаюсь присоединить свои собственные впечатления от конца той эпохи—
лета 1904 г., но в пределах книжных, не
«апокалипсических». В этих пределах, поскольку в некоторых книгах, тогда появившихся, отразился этот свет, я утверждаю,
что на меня, по крайней мере, с их страниц повеяло необыкновенным, необычайным, именно тем розово-золотым воздухом,
о котором говорит А. Белый. До лета
1904 г. я ничего не знал о новой поэзии,
кроме остроумных пародий Влад. Соловьева
на первые два сборника «Русских Символистов». Случайно мне дали «і-ю (героическую) Симфонию» Белого. Начав ее читать еще засветло, я пробегал последнюю
ее часть уже при свете луны и электрических фонарей, от фонаря к фонарю, сидя
на империале конки, тащившейся по Суворовскому пр. И все в этой четвертой
части казалось таким небесным, лазурным,
после испытаний и тревог предыдущего!
И таким сразу понятным. Симфония посвящалась Эдвардсу Григу. И Григ был
мне в то время очень близок и понятен.
Я должен был, согласно уговору, доставить эту книгу владельцу—Г. И. Чулкову.
С этого началось с ним у меня знакомство,
почти немедленно же прерванное до 1909 г.,

когда Г. И. представился мне уже в совершенно ином свете, иным, чем он был
в 1904—190 5 гг., ибо розово-золотая атмосфера эпохи отпечатлела свои следы и на
тогдашнем на нем. Он указал мне теоретическую статью Белого (и обязательно
должен был указать, ибо слово «теория»
сводила нас с ума: раз теория, значит—
обосновано, «научно»!): «Символизм как
миропонимание». Я был погружен тогда
в ХѴІІІ-й век, в просветительную деятельность Новикова и его «Дружеского Общества». Все «декадентские» издания были
для меня terra incognita. В Публичной
Библиотеке я спросил соответствующий
№ «Мира Искусства» и начал читать Белого. И вот снова то же чувство света,
лазури, розово-золотого воздуха не только
от статьи, но даже от самой внешности
большого журнала, ощущение нового, ни
с чем прежде не схожего, необычайного!
Такое же впечатление было и значительно
позже, в самую душевную тьму 1909 —
1910 гг., когда появились мысли о самоубийстве, при первом чтении целиком
«Стихов о Прекрасной Даме». Я вошел в
Блока, воспринял его в тот второй период
его творчества — «Незнакомки» (пьесы) и
«Нечаянной Радости»,—когда и для него
и для меня мир был уже окрашен отчая-

нием. И горе все в том, что до самого
1918 г. в этом отчаянии, в этом «неприятии мира», в этом нежелании войти в мир,
сказать ему «да» и тем самым найти правое удовлетворение и оправдание своего
бытия и своей работы, громадное большинство интеллектуальной России истощало
себя отрицанием. И не только себя, но
всей тяжестью своего духовного влияния
обрушивалось со стихийною силою на тех,
кто, при несколько меньшем психическом
гнете, носившемся в воздухе, мог бы еш.е
задержать шаг, остановиться и оглядеться
и, оглядевшись, настроить себя на иной
лад. Как могло происходить все это? Почему?..
Одно, казалось бы, ясно. Блок был молод, здоров, только что женился. И старые- люди, те, что из жизненных испытаний вынесли в целости свой душевный
строй, хорошие старые русские люди,
мудро жизнерадостные, не взирая подчас
на все горести, те, которых уносят в могилу не несчастия, даже не болезни, а
просто годы, те, в самых обычных словах
которых чувствуется неисчерпаемый запас
нежности и любви ко всему на свете, они,
как G. Г. Карелина, говорили: «Видела
Блоков... Была у них в Шахматове... Ах,
какая пара!.. Что им делается! Здоровы,
молоды: цветут... Саша написал прекрас-

ные стихи...» Так говорится еще в 1 9 0 5 —
1906 гг.
Но вот лето 1904 г. А. Белый и С. М.
Соловьев гостят в Шахматове. Мечтаньями,
разговорами, шутками полны комнаты одноэтажного с мезонином серого шахматовского дома, дружбой, прогулками, чаепитиями, сиденьем в гостиной. И что же?
«Помню, раз, именно после нашего сидения в гостиной, А. А. взял бережно
меня под локоть и повел невзначай в сад,
а йотом в поле. Мы шли медленно, часто
останавливались: А. А. стал говорить о
себе, о своих свойствах, о своей «не мистичности», о том, какую роль в человеке
играет косность, родовое, наследственное,
как он чувствует в себе эти родовые
именно силы и о том, что он «темный».
И, помнится мне, впервые тогда прозвучала в нем нота позднейшего «возмездия».
Я отмахнулся от этой ноты. Помню, я был
растерян и беспомощно глядел в синезнойное июльское небо,—и небо мне казалось черным. Черное небо выступило на
мгновение передо мной, а А. А. мне сказал, что он вообще не видит и в будущем для себя света, что ему—темно, что
он темный, что смерть, может быть, восторжествует».
И еше раньше, из письма от і апреля
того же года к А. Белому: «Мы поняли

слишком многое и потому перестали понимать. Я не добросил молота, но небесный свод сам раскололся. Я вижу, как с
•одного конца ныряет и расползается муравейник, полный расплющенных сжатым
воздухом в каютах, сваренных заживо в
нижних этажах, закрученных не остановленной машиной, а с другой стороны нашей воли, свободы, просторов. И так везде
расколотость, фальшивая для самого себя
двуличность, за которую я бы отмстил,
если бы был титаном, а теперь только залажу ее» !).
Тут был вызов, как был вызов и дальше:
Я подавлю глухую злобу,
Тоску забвению предам.
Святому маленькому гробу
Молиться буду по ночам.
Но быть коленопреклоненным,
Тебя благодарить, скорбя? —
Нет. Над младенцем, над блаженным
Скорбеть я буду без Тебя.
(«На смерть младенца».

Февраль,

içop).

Быть титаном невозможно. Но что то
«загладить» необходимо. И он принялся
за загладку. И жертву он принес самую
страшную, в жертву он принес—самого
себя. И перед этим личным все жизненные факты (а их не мало) тускнеют, отхо!) «Зап. Мечт.» 1922, 6, стр. 90 и 72.

дят на задний план. Их можно, по крайней мере, главнейшие
биографические
факты, пересчитать по пальцам, но мы не
можем, да и не имеем еще никакого
права прикоснуться к той внутренней
язве, что разъедала самого творца этих
фактов. А без этого личного, глубоко
интимного,
которое, конечно, в свое
время вскроется, постижение
полного
образа поэта почти невозможно: перед
нами — вырванная из дневника страница,
подобная тому изумительному, и непонятному для всех, кто сердцем не чувствует Блока или не мог и не хотел считаться с его заявлением «рассматривать»
всю его лирику с 1897 г. как «дневник»,—
стихотворению с этим великолепным спондеи последней строки, ключу до известной степени к моим словам о жертве:
Но час настал. Припоминая,
Я вспомнил: нет, я не слуга.
Так падай, перевязь цветная!
Хлынь, кровь, и обагри снега!
{«.Идут часы, и дни, и годы»,

IÇIO).

Не трудно обратиться к фактам. В
1904 г. началась русско-японская война,
и вышеприведенные слова из письма от
I апреля этого года являют собою результат впечатления от телеграмм о гибели в утро 31 марта броненосца «Петро-

павловск»
с командовавшим
эскадрой
контр-адмиралом С. О. Макаровым. Этот
укол мировой несправедливости, видим,
чрезвычайно
остро ошутил
Александр
Блок. Ставился вопрос не политический,
не социальный, а метафический. Конец
приближается, настанет новая эра, земля
и небо соединятся, земля будет «телом
Божиим, материей Божества, проникнутой
началом божественного единства»—Софией, Премудростью Божией. Все это так.
Но как же быть мне, индивиду, когда,
почти рядом, гибнут от непредвиденной
случайности, «расплющенные сжатым воздухом» под броневою палубой гигантакорабля, такие же и, конечно, ни в чем
неповинные люди, как я? Что перед этим
моя «воля, свобода, просторы?» «Зачем?»
Вопрос ставился пока еще, так сказать,
идеологически. «Мир» и «я» уже противопоставлены друг другу, но само это «я»
еще не испытало на собственном опыте
ударов судьбы. С революцией 1905 года
опыт расширился. «Что везде неблагополучно, что катастрофа близка, что ужас
при дверях,—это, говорит А. А. '), я знал
J)
Книга о Леониде Андрееве. Воспоминания
М. Горького, К. Чуковского, А. Блока, Георгия
Чулкова,Бор. Зайцева, Н. Телешова. Евг. Замятина,
Изд. 3. И. Гржебива. Петербург — Берлин 1922,
стр. 56.

очень давно, знал еще перед первой революцией».
«Мир волшебен, и человек свободен»,
объявили первые глашатаи
символизма.
Дальше было иное. «Если бы символисты,
писал один из них і), не съумели пережить с Россией кризис войны и освободительного движения, они были бы медью
звенящею и кимвалом бряцающим. Но переболеть общим недугом для них значило
многое; ибо душа народная была больна, и
тончайшие яды недуга они должны были
претворить в своей чуткой и безумной
душе. Не Голкондой волшебных чудес показался им отныне мир, не солнечною лирой, ожидающею вдохновенных перстов
лирника-чародея,—но грудою «пепла», озираемою мертвенным взором Горгоны. В
творениях 3 . Н. Гиппиус, Федора Сологуба, Александра Блока, Андрея Белого
послышались крики последнего отчаяния».
Мечтатели действенные, как Александр
Добролюбов или Леонид Семенов, чтобы
оправдать («загладить») свое существование, ушли «в Россию», обезличились, чтобы как то обрести себя в религиозном
действе и подвиге. Мечтатели бездействен>) Вячеслав Иванов. Борозды и Межи. Опыты
эстетические и критические. Изд. «Мусагет». М.
1916, стр. 136—137.

ные—в этом я согласен с П. Б. Струве *)—
как Блок, остались фаталистически ожидать дальнейших ударов и уколов судьбы.
Опыт расширился еще больше к 1909
году 2 ).
А внешне все как будто было хорошо.
В конце 1904 г. вышла 3 ) первая книга:
Б «Блок был мечтатель в общем и глубоком
смысле особого человеческого типа. Но мечтатель
страстный и не только страстный, но всегда куда
то гонимый страстью. И в то же время мечтатель
бездейственный. Есть ведь и мечтатели действенные; вечно стремящиеся что-то выразить во вне,
мечтатели-воины, мечтатели-охотники, даже мечтатели-преступники. Не таков был Блок, бездейственно-страстный мечтатель. Нельзя считать действием, в том психологическом смысле, о котором
я говорю, его поэзию и вообще его литературное
творчество. Ибо для него—и это существенная
черта Блока!—поэзия была гораздо более внутренним актом, чем внешним действием. Он пел
и потому он так напевен, но он пел для себя, ни
о ком вовсе не думая, и потому так трудно «произносить» Блока в его собственном духе». Петр
Струве. In memoriam. Блок-Гумилев. «Руль» 1921,
№ 261, Воскр., 25 (12) сент., стр. 2.
2 ) Смерть
ребенка, едва лишь родившегося и,
думается, смерть отца (ср. «Возмездие»),
3 ) Книгоиздательство «Гриф». М. 1905. (Обложка
В. Владимирова). Цензурная пометка: «Н.-Новг.,
9 сентября 1904 г.». Объяснение этому обстоятельству см. у А. Белого, «Зап. Мечт.» 6, стр. 94.
Друзья боялись цензуры, а в Нижнем, волею судеб, цензором был Е. К. Метнер, «большой почитател А. А.»

«Стихи о Прекрасной Даме». Кончился
«Новый Путь», начались «Вопросы Ж и з н и » .
За ними «Золотое Руно», «Перевал», альманахи. Кончилась вообще своеобразная,
журнальная культура и началась газетная
цивилизация. У ж е в ноябре 1905 г. появляются стихи А. А. в газете *). Вслед
за большими и малыми рецензиями, которые порой бывали не менее поэтическипрекрасны, чем разбираемая книга (напр.,
отзывы 2 ) о «Симфонии (2-й, драматической)» А. Белого или о рассказе JI. Андреева «Вор»), пошли статьи, которых особенно много в «Золотом Руне» за все
время его существования и среди коих
есть такая удивительно красиво написанная, как «Девушка розовой калитки и муравьиный царь», показывающая, сколь близок был духовно сердцу А. А. германский
мир 3 ). Весною 1906 г. университет был
окончен—служить А. А. никуда не пошел. И он рассказывал мне, что в материальном отношении было не особенно то
!) «Наша Ж и з н ь » . Приложение. Иллюстр. и литературная неделя. № 26 и 27, 26-го XI 1905 г.,
стр. 207—208 (стих.: і. «Барка жизни стала»,
2. «Шли на приступ. Прямо в грудь». 3. «Висел
над городом всемирным»),
2 ) Первый в жури. «Новый Путь» 1903,
апрель,,
стр. І64—165; второй в ж. «Вопросы Жизни»'
1905, март, стр. 295—300.
3 ) «Золотое Руно» 1907, № 2.

легко. Сравнительным богачем он ощущал
себя некоторое время лишь после 1909 г.,
после смерти отца, от которого досталось
ему небольшое денежное наследство. Но,
конечно, и стихи, и статьи писались вовсе
не потому только, что надо было жить,
рассчитывая лишь на писанья. Писалось
прежде всего потому, что писалось, был
«напор» такой. Признание и известность,
в свою очередь, если и не особенно способствовали, то и не мешали этому на
пору. В 1907—1908 гг. выходят !) три
книги стихов: «Нечаянная Радость», «Снежная Маска», «Земля в снегу» и «Лирические драмы». С 1907 ж е года начинается
ряд публичных выступлений А. А., которым основание было полож'ено, кажется,
выступлениями в Литературно-художественном обществе, так наз. «Кружке молодых»,
молодых поэтов и беллетристов из студентов Спб. университета, где читали свои
произведения и лица, к студенчеству не
принадлежавшие.
В Нечаянная Радость. Второй сборник стихов.
Книгоиздательство «Скорпион». М. і9°7- (Виньетки
в тексте В. Милиотти); Снежная Маска. Издание
«Оры». Спб. 1907. (Обложка с рис. М. Добужинского. Фронтиспис JI. Бакста); Земля в снегу. Третий сборник стихов. Изд. журн. «Золотое Руно».
М. 1908 (Рисунок на обложке Е. Лансере); Лирические драмы. Изд. «Шиповник». Спб. 1908.
(Обложка К. Сомова. Музыка к «Балаганчику»
М. Кузмина).

Вообще в эти годы (с осени 1906 по
1908 вкл.) Спб. университет увлекала не
столько (или не только) политика и бесконечные собрания бесконечных землячеств, сколько литература и музыка. Кроме
названного «Кружка молодых»,—где, как
сейчас помню, поздней осенью 1906 года
выступал А. М. Ремизов, читавший «Гнев
Илии Пророка» (из «Лимонаря») и, кажется, впервые нашумел К- Чуковский,
беспощадно грубо срезанный А. А. Виленкиным после своей остроумной и, надо
правду сказать, вполне справедливой реплики на речь одного премудрого с виду,
но оказавшегося, действительно, на «долго
глупым» оратора, а 2 февр.
1907 г. А. А.
читал свою пьесу «Незнакомка» и М. А.
Кузьмин исполнял «Куранты любви»,—
был еще кружок «Грядущий День» (выпустивший даже «Сборник I»: Спб. 1907.
В нем главою был Юрий Слезкин) и т. д.
С земляческих собраний шли слушать
поэтов или на репетиции оркестра и хора
или на «квартетные вечера». Пр. дон. Каль
иначе не читал своих «патетических» лекций по истории музыки, начатых столь
скромно в старомодном Jeu de pomme о
') См. газ. «Товарищ» 1907, № 182, Субб. 3 февр.
стр. 6, столб. I — 2 . В воспоминаниях В. А. Зоргенфрея, «А. А. Б.» «Зап. Мечт.» 1922, 6, стр. 134,
у к а з а н о - - ! февр

«

старинных мастерах средневековья и Возрождения, о Палестрине, Габриэлях, Асторги,—как в актовом зале и о мастерах 19-го
века, с приглашением музыкантов и артистов. И это увлечение музами Эрато, Каллиопой и Эвтерпой было свойственно не
одному только университету. Ни один, кажется, земляческий концерт, почти ни
один студенческий вечер, ни одна вечеринка не обходились без поэтов, без «модернистов». В изобилии на стихи их посыпались пародии !), в «Сатириконе» одно
время почти в каждом № появлялся зловещий портрет-шарж кого нибудь из «молодых» с соответствующим коментарием.
Прошумели «Крылья» Кузмина, «Тридцать
три урода» Зиновьевой-Аннибал, «Недотыкомка» Сологуба. И во след изощренному искусству подлинных художников,
остававшихся художниками и в эротизме,
хлынула самая низменная, бульварная эротика, которою согрешил даже самый маститый, П. Боборыкин, в какой то газете,
последовали все те, что всегда готовы
услужить «любезнейшей публике», все те,
которых А. Белый в одной из своих статей в «Весах» назвал в справедливом негодовании «обозною сволочыо»...
' ) Гр. А. А. Измайлов. «Кривое зеркало«. Книга
пародий и шаржа.

Но и Мельпомена и Талия также не
были забыты. И едва ли не все внимание
тех кругов, к которым принадлежал А. А.,
поглощал театр В. Ф . Коммиссаржевской,
перебравшийся из Пассажа на Офицерскую улицу. Главным режиссером в нем
был В. Э. Мейерхольд. Театр ставил Ибсена, Метерлинка, Пшибышевского, Гофмансталя, из русских—Леонида Андреева,
А. М. Ремизова («Бесовское действо»),
С. Юшкевича, А. Блока. Мейерхольд пришел новатором. О своих методах он высказался на одной из «сред» Вяч. Иванова
и тем самым был как бы «аппробирован»
на дальнейшие подвиги. Принципы его постановок в то время •) формулировались
так: «стилизация обстановки и утверждение ритма в диалоге и действии».
Насколько А. А. был увлечен в эту
пору театром, показывают его статьи 2 ) и
писавшиеся им тогда одна за другою
пьесы 3 ). Во время революции, в момент
Георгий Чулков. «Балаганчик». По поводу
постановки пьесы Блока в театре В. Ф . Коммиссаржевской. «Перевал» 1907, № 4, февр., стр. 52.
2 ) «Драматический
театр В. Ф. Коммиссаржевской»—«Перевал» 1906, № 2, стр. 6 і — 6 3 (ближайшая цитата отсюда); «О
драме»—«Золотое
Руно» 1907, № 7 — 8 — 9 , стр. 122—131; «О театре»—
ibid. 1908, № № 3, 4 и 5.
3 ) «Балаганчик» (сборн. «Факелы», I, Спб.
1906,
стр. 197—2ІІ); «Король на площади» («Золотое

кризиса индивидуализма, в момент обновления плоти и собственного пробуждения,
когда все спешат на улицу, на торжища,
таким торжищем «должен быть театр—
колыбель страсти земной. Что реальнее
подмосток,—восклицает А. А.,—с которых
живое, ритмические дыхания ветра обвевают лица в темном зале!» Механизм современного театра нелеп. Но «ведь мы
сумеем преобразить его»! «Будем любить
его сначала так», каков он есть. «Пусть
зал и сцена будут, как жених и невеста:
из взаимной игры взоров, из красования
друг пред другом рождается любовь. Пусть
непрестанно на сцене искусство страстно
обручается с тайной, и пусть искры чудес
такого обручения залетают в зрительный
зал. Пусть каждый уходит из театра влюбленным и верным земле». На спектакле
(Метерлинк—«Сестра Беатриса») мы, говорил А. А„ пережили «то волнение, котоРуно» 1907, апр., стр. 32—45);
«Незнакомка»
(«Весы» 1907, май—июнь—-июль); «Песня судьбы»
(Альм. IX «Шиповник». Отд. изд. «Алконост».
ІІтрб. 1919); переводы: «Действо о Теофиле»
Рютбефа («Стрелец». Сб. I. Птгр. 1915, стр, і—31 и
во II т. соч. изд. «Мусагет». М. 1916, стр. 139—173/)
и «Праматерь» Грильпарцера (Со вст. статьями.
Изд. «Пантеон». Спб. 1908). Ср. также Письмо
А. А. к Мейерхольду о «Балаганчике». «Искусство
и Труд», М. 1921, № I, 29 ноября, стр. 19—22.

рое пробуждает ветер искусства, веющий
со сцены».
Осенью 1906 г. А. А. познакомился с
Леонидом Андреевым, который тоже находился тогда в полосе увлечения театром. Его «Жизнь человека» впервые шла
в четверг, 22 февр. 1907 г. в театре В. Ф .
Коммиссаржевской. Этой постановке А. А.
посвятил всю, довольно обширную, Ѵ-ю
главу своей статьи в «Золотом Руне»
1907 г. И, вспоминая о покойном уже
Л. Н. Андрееве в 1919 г.
он говорит
о «Жизни человека», как о произведении, которое «очень глубоко задело Андрея Белого» и его, Блока, и рассказывает затем, как он смотрел пьесу со
сцены, благодаря режиссерским трюкам
Мейерхольда, прибавляя: «Никогда не забуду потрясающего впечатления от первой
картины». Тот хаос, который носил в себе
Л. Андреев, был сродни им обоим. «Андрей Белый, говорит А. А., называл то,
чем проникнута эта пьеса, «рыдающим
отчаяньем». Это—правда, отчаяние вырывалось из груди Леонида Андреева не
раз, и некоторые из нас были ему за это
бесконечно благодарны».
Из театра вылетела «Снежная Маска»,
>) Книга о Леониде Андрееве. Изд. 3. И. Гржебина. Петерб.—Берл. 1922, стр. 56—59.

которая явилась, кажется, в то же время
и заключительным аккордом в разрыве и
расхождении (не только идеологическом,
даже «физически» они не могли видеть
друг друга долгое время) между Белым и
Блоком, и в 1908 г. увлечение театром
закончилось. В течение шести лет не было
и речи о театре. Деятельность Мейерхольда в эту пору плюс и прошлая деятельность его у А. А. не находила сочувственных слов: всякая защита В. Э. встречала со стороны А. А. отпор. Драма «Роза
и Крест» (1914 г.) носила уже совершенно иной характер, не будучи нисколько
похожей на лирические опыты 1906 —
1907 гг.
В этом же театре 30 дек. 1906 г. был
поставлен в первый раз, одновременно с
«Чудом св. Антония» М. Метерлинка, и
«Балаганчик» Блока. Пьеса шла весь сезон. Постановок других пьес А. А. я не
помню, если не считать безобразного спектакля на Пасхе 1914 г. в Тенишевском
училище, когда шли и «Незнакомка» и
«Балаганчик» под
режиссурой Мейерхольда», терзавшего эти пьесы с беспощадностью вивисектора в качестве материала
для своих новых, все новых театральных
опытов. «Роза и Крест» была принята Моск.
Художеств. Театром, но на сцене мы так
до сих пор и не видим этой пьесы.

Театральная стихия, думается, наиболее
способствовала надрыву и омрачению души
поэта. Она коварно «улестила» его тем,
что кажется таким прекрасным. Из зрительного зала, он звал в театр, и сам первый доверчиво вошел в него и сблизился с
ним, вошел не в качестве даже того подобия
директора, каким был Гете в Веймаре, не
с волею Антонио из гетевской же драмы
«Тассо», а скорее в образе самого Тассо,
одержимого роковым для человека духом
безволия. Не преодолев жизни и в то же
время не желая уклониться от поединка
с нею, наоборот, с каждым годом посылая
вызовы ей все резче и резче, он вступил
в бой при невозможно тяжких для себя
условиях, и результаты не замедлили сказаться в виде все более и более отрицательного отношения к нашему «лучшему
из миров». Жизнь—балаганчик, мистики—
нелепые кривляки и лгуны, воздушная даль
оказалась нарисованной на бумаге, Прекрасная Дама «отошла», вместо Нее появилась «Незнакомка»—просто незнакомка, хорошенькая незнакомка, за которою можно
не без успеха приволокнуться на улице,
поэт—просто пьяница, которому влекущие
его в участок дворники дают щелчки и
толчки. Самое лучшее между двумя революциями это — «одинокие восторженные
состояния», единственное, что «принесло

настоящие плоды». Литературные кружки,
журналы, издательства, религиозно-философские собрания, все эти «среды» и «пятницы» с обязательным чтением на них стихов — сделались для А. А. ненавистны и,
по его мнению, во всем этом «ничего органического не было».
Все эти издательства, кружки, собрания
и их вечера более или менее памятны. Остановлюсь только на самом главном. Религиозно-философские собрания, с тех пор
как там засели Мережковские и иже
были с ними, даже на непредубежденный
взгляд, на свежего человека, не знавшего этих собраний раньше, при всем
уважении к отдельным
лицам, бывавшим там, производили иногда впечатление известного кощунства и во всяком
случае легкомыслия. Но их «под орех разделал» сам А. А. в своих статьях '), к которым и отсылаю. Другим важным событием
были «среды» Вяч. Иванова и его покойной жены JI. Д . Зиновьевой-Аннибал (в
литературе), которые начались с конца
1905 г. и продолжались до 20-х чисел февраля 1907 г. 2 ) После многолетних скитаг ) Александр
Блок. Россия и интеллигенция
(1907 — 1918) Изд-во «Революц. Социализма». М.
1918: и второе изд. «Алконост». ІІтрб. 1919.
2 ) «По случаю
отъезда из Спб. Вяч. Иванова
очередная среда (28 февраля) не состоится». Ре-

ний за границей (своего рода Lehr-und Wanderjahre), Вяч. Иванов весною 1904 г. вернулся в Москву, а в 1905 г. поселился в
Сиб. на уг. Таврической и Тверской ул.,
на так наз. «Башне», в самом верхнем
этаже огромного углового дома, над Таврическим садом, над самым городом. Его первоначально небольшая квартира до такой
степени в знаменитые «среды» заполнялась
литературным и иным народом, что присутствующие сидели на полу, очишая небольшой круг для тех, кто хотел говорить на
общественно-философские темы или читать
свои произведения. Здесь с бесконечным
снисхождением и радушием встречали и
пестовали всех, кто, нося в себе искру
таланта, приходил сюда за советом. И редкие, я думаю, уходили отсюда душевно неудовлетворенными. С каждым годом, несмотря на смерть JI. Д., квартира все расширялась и, в конце концов, в ней было
не меньше 8 комнат. Некоторые из посторонних, как напр., М. А. Кузмин, жили
здесь годами на положении оседлых жильцов. Другие, наездами, гостили здесь по
целым неделям и месяцам. Гости ежедневные здесь почти не переводились. Ночи
здесь постепенно превращались в дни,
иортерская заметка в газ. «ТоЕаршц» 1907, № 205
28 февр., стр. 5.

а дни в ночи. Обедали здесь нередко в
9 чае. вечера, ужинали в 2 ночи, а расходились в б утра. Как сводились «материальные» концы с концами, при минимальном
заработке всех, мне непонятно... Умолкал
рояль, стихали голоса, гасился свет и отдергивались темные тяжелые занавески.
Открывались окна, и рассветный ветер,
внося изначальную свежесть, пробуждал
какие то сладкие и молодые воспоминания
о непосредственной когда то близости к
праматери-земле. В Таврическом саду начинали перекликаться птицы, и в своеобразных комнатах постепенно оживали: старинная мебель, привезенная с Запада, небольшая статуя Геркулеса с малюткой Дионисом на руках, виды афинского акрополя
и Парфенона, гравюры ГІиранези и боги и
герои Эллады по стенам .. Так продолжалось до весны 1912 г., когда все оборвалось и кончилось, должно быть, навсегда.
Этому времени и этому месту, с моей стороны, только благословение и любовь!
У скольких людей сложились здесь эстетические вкусы. Сколько здесь создано
литературных карьер! Из недр кабинета
Вяч. Ив. буквально вышло Общ. Ревнителей
Художеств. Слова, да и Общество Поэтов возникло не без его мысленного, по
крайней мере, одобрения. В Вяч. Ив. Иванове счастливо и гармонично соединились

высокое поэтическое дарование с филологическою и философскою образованностью, построенною на базисе античного
гуманизма. Боевой темперамент, незаурядная диалектика, педагогические таланты —
все это, вместе взятое, делало его единственным и незаменимым идеологом символизма в России. Не так хорошо, как надо
бы, говорит о нем А. Белый. Вяч. Иванов,
«с одной стороны, дал глубокое обоснование нашим идеям, с другой—непроизвольно
расширил самую сферу исканий, лишив ее
остроты и напряженности. Спаивал декадентов, неореалистов, символистов и идеалистов в одно стадо и тем подготовляя
«александрийский», синкретический период
символизма, он давал материал для статейных популяризаций непопуляризируемого.В
этом смысле роль Вяч. Иванова огромна и
в светлом и в темном смысле: с одной стороны, он стоит, как углубитель и обоснователь идеологических лозунгов декаденства и до-декадентства, строя мост к символизму через многих и давая материал
«несимволистам» считать себя «символистами»... С другой стороны, роль Вяч. Иванова несомненна, как роль отравителя чистоты воздуха самой символической среды,—она мало изучена» '). Вот то-то: «мало
Ч А. Белый. Boen,
1922, 6, стр. 70—71.

об А. А. Б.

«Зап.

Мечт.»

изучена». Я думаю, что и не будет никогда
«изучена». Среди соотечественников моих,
действовавших на виду у всех последние
два десятилетия, я не знаю святых. Вяч.
Ив. Иванов—такой же грешный человек,
как все, со всеми ошибками, падениями и
слабостями. Но скажу одно: в то время
как иные блудили, блуждали и окончательно заблудились в трех соснах, он один,
можно, гордясь им, сказать, с честью вышел из тяжкого положения.
Его отношения с Блоком — такие же,
как со многими иными у А. А.: сначала
сближение, потом охлаждение. Вяч. Ивановым посвящены А. А. три стихотворения:
«Бог в лупанарии» (Cor ardens I, 141 — 142)
и «Ты царским поездом назвал» и «Пусть
вновь—не друг, о мой любимый!» (Нежная
тайна, и — 1 3 ) . А. А. Блоком посвяшено
одно: «Был скрипок вой в разгаре бала»
(Стих. Кн. 3-я. Изд. 3-е, доп. «Алконост».
Птрб. 1921, стр 171 — 172). В этом последнем стих. Блок, вспоминая 1905 г. и
все, что было после, говорит, что их «души
спели в те дни один и тот же стих»—
Но миновалась ныне вьюга.
И горькой складкой те года
Легли на сердце мне. И друга
В тебе не вижу, как тогда.
Как в годы юности, не знаю
Бездонных нар твоей души...

На это старший поэт отвечал:
Пусть вновь — не друг, о мой любимый!
Но братом буду я тебе
На веки вечные в родимой
Народной мысли и судьбе.
Затем, что оба Соловьевым
Таинственно мы
крещены;
Затем, что обрученьем новым
С Единою обручены.

Теоретические воззрения их на символизм были близки, по скольку это видно
из докладов обоих, прочтенных почти 'одновременно в Общ. Ревнителей Худож. Слова 2 ) и напечатанных в одной и той же
книжке журн. «Аполлон» (1910, май —
июнь). С 1912 г. ни А. А., ни Вяч. Ив.,
когда последний снова надолго уехал за
В Серия первых напечатанных стих. Вяч. Ив.
Иванова, в ж. « Cosmopolis» 1898 г., была рекомендована журналу Вл. С. Соловьевым. Портрет Соловьева с его автографом всегда стоял на видном
месте в гостиной «Башни». Самый почерк Вяч.
Ив. Иванова, который кажется некоторым схожим
с Пушкинским почерком, напоминает также и
почерк Соловьева, особенно при беглом письме.
2 ) См. также: ст. Вяч.
Иванова: Заветы символизма. В книге: Борозды и Межи. Опыты эстетические и критические. Изд-во «Мусагет». М.
1916, стр. 119 —144; А. Блок. О современном состоянии русского символизма (на обложке: О
символизме). «Алконост» Птрб. 1921. 28 стр. Впервые прочитано в Общ. Р. Худ. Сл. 8 апр. 1910 г.

границу, а, вернувшись, поселился в родной ему Москве, они, кажется, почти не
встречались и, вероятно, не переписывались.
Итак, факт «отравления» с этой стороны,
по крайней мере по отношению к А. А.,
думается мне, не доказан и доказан быть
не может.
Но что растлители были, что зараза «носилась в воздухе»—это тоже несомненно.
И в качестве некоего доказательства этого,
мне хочется познакомить читателя с биографйей одного современника А. А., его
однолетка, его сотоварища по литературному направлению, сотрудника тех же
«Весов» и, наконец, его знакомого, автора
нескольких небольших вещиц и довольно
объемистой повести «Тишина и Старик»
(Спб. 1907), Михаила Ивановича Пантюхова
(1880 — 1910), который не может быть назван даже петербужием, а скорее москвичей и в судьбе которого можно найти ряд
аналогий с судьбою А. А. и нашлось бы,
вероятно, еще больше, если б оказалось
возможным напечатать его дневник полностью
«Смешанного» происхождения,
!) Михаил Иванович Пантюхов. Автор повести
«Тишина и Старик» ) 8 8 о - 191О. Киев. 1 9 ц . 34 стр.
(С портретом автора на титуле, его краткой биографией, отрывками из его дневника за 1902 —
1908 гг.. заметками, набросками, а также письмом

сын врача и антрополога, он учился в Сп®.,
Тифлисе и Моск. унив., который окончил
осенью 1906 г. по ист.-фил. фак. Еще студентом начал писать и печататься (первоначально в газ. «Кавказ»), быстро сошелся
с кружком московских символистов, подпал тому же гипнозу, что и А. А., относительно бесцельности жизни и, написав
свою большую повесть, которую называл
«мировою сатирою» потому, что в ней
«осмеивается всякая жизнь, как бесцельная и ужасная, и весь мир, как одно
сплошное недоразумение», вдруг задумался
и стал постепенно смотреть на свою попытку разобраться в человеческих делах
как на вызов Богу, внушенный ему Демоном. С 1908 г. стал уединяться и вел
почти аскетический образ жизни. Грехи
свои «желал искупить хотя бы самою мучительною смертью, принести себя в жертву
за все человечество». Жаждая «как бы
видимого наказания за свои преступления,
он сам просил поместить его в психиатрическую лечебницу», оставаясь, по мнению
своего биографа, наружно совершенно нормальным. Постепенно он начал избегать
разговоров, а потом и вовсе замолчал,
А. А. Блока к нему от 22 мая 1908 г. и ответным
письмом Пантюхова, от 15 июля. См. «Русск.
Мысль» 1911, июль, стр. 269—270,—рец. В. Бакулина).

«как бы вследствие какого то данного самому себе обета». Перестал есть и вскоре
умер. Вскрытие тела показало «милиарный
туберкулез легких и кишек, без видимых
изменений мозга и др. органов».
В его дневнике не мало метких замечаний о Брюсове, Белом, застрелившемся
поэте—Викторе Гофмане и друг. Вот самые
краткие отрывки из его записей: «Декабрь
1902 г. Уже несколько недель я бываю у
Брюсова на его средах... Когда все мы
были немного пьяны, Б. подсел ко мне и
Г. и стал говорить о любви вообще и о
любви студентов (от 2 до 3 раз в неделю),
о публичных домах и т. д. «Так живут
все студенты, сказал он, так жил и я, и
живете вы». Глаза его блестели совершенно
безумно и смотрел он не на нас, а в себя»,
«і апреля 1904 г. Д в а дня бреду... Что то
ужасное мерещится... Тысяча жизней, погибших на «Петропавловске». Адмирал Макаров. Боже мой, это началось вчера —
этот бред». «30 января 1905 г. Прочитал
«Красный Смех» Андреева. JI. Андреев—
мой брат, мой младший брат. Его «Жизнь
Вас. Фивейского» и эта последняя вешь
близко напоминают то, что я писал в 1902 г.,
частью в образах, но главное в отношении
к жизни. Мои герои тогда тоже корчили
гримасы перед зеркалом и крались по стенам как сумасшедшие. Но теперь я этого

уже не чувствую». 31 окт. 1906 г., во время
госуд. экзаменов, его томит безъисходная
тоска. Люди для него—призраки. «Все люди,
которых я знаю в Москве, мне чужие и
оскорбляют моня своею пошлостью. Есть
один человек, которого я считаю своим
братом, но не знаю лично — Л. Андреев.
Наши отношения с ним поистине таинственны. Как это ни странно, но и он
знает меня». «2 марта 1907 г. Сегодня ровно
две недели как вышла моя книга... Ее не
поймут... Моя любовь к миру так велика,
что в ней кажутся игрушечными, тонут
без следа все «альтруистические» и «гуманные» воззрения нашего времени. Сквозь
все эти «гуманные» воззрения слишком
ясно просвечивает пошленькая любовь к
себе, тупой, едва прикрытый эгоизм... Кто,
понял, что этой книгой я начинаю отдавать
себя на жертву, что она, быть может, начало распятия моего? Что все грехи мира
готов я принять на себя ради вас? Что уже
давно ничего мне не надо? Что жду я
смерти как избавления и лишь покорно
переношу жизнь.—не более!» 17 Сент. Его
никто не понимает из моек, декадентов,—
«близок к пониманию Александр Блок».
«4 Окт. Все идеи доведены до конца. Вне
Христа—пустота, пустота, пустота!»
Приведенные выписки показательны. Несмотря на то, что это два совершенно раз-

личных, в конце концов, характера, тем не
менее мироотношение их совпадает иной
раз до мелочей. При том же, оба они —
писатели, т. е. люди особой складки, обладающие способностью выразить во вне то,
что обыкновенному среднему человеку выразить не дано, обобщающие ряд жизненных явлений в типичное, люди, которых
эти, иногда непосильные для одного человека, дозы сконцентрированных сгустков
жизни буквально «испепеляют». Стало
быть, их переживания, их настроения характеризуют с той или иной степенью субъективности известную эпоху, являя их
произведениями
и их жизнью доказательство благополучия или неблагополучия
этой эпохи. И если для Блока его «одинокие восторженные состояния»—лучшее,
что было между двумя революциями, то и
повесть Пантюхова «Тишина и Старик»
лучшее из того, что мог создать этот больной ум. Задавшись целью довести «до предела» в повести «отрицание жизни», он
был наказан не только в своем собственном сознании, но и тем, что искусство отвернулось от него, ибо искусство тоже—
жизнь, а в данном случае получалось
contradictio in adiecto отрицая жизнь,
необходимо было отринуть и искусство, и
во имя последовательности не писать вовсе.

В 1907 г. А. А. еще думал, что, «может
быть, одиночество преодолимо только ритмами действительной жизни — страстью и
трудом» !). Но к 1914 т., кажется, и это
предположительное утешение было оставлено.
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века—
Все будет так. Исхода нет.
Умрешь — начнешь опять сначала.
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

(«Пляски Смерти», 2. 1914 г.).
На одном этом примере можно видеть,
какой мучительный разлад переживался
более чуткими и нервными людьми той
эпохи, в какой тупик иные из них зашли:
Пантюхов, придумавший, во искупление
того, что он считал грехом, медленную для
себя казнь молчаньем и голодом, и Александр Блок, стремившийся «загладить»
свое право на существование тем, чтобы
быть как все, быть хуже всех.
А между тем известность росла. «Модернисты», «молодые» стали «победитеПисьмо от 22 мая 1907 г. к Пантюхову.
М. И. Пантюхов, ect., стр. 30.

См.

лями». Одновременно и вслед за пародиями
(один из первых признаков популярности)
начались статьи; появилась первая библиографическая сводка всего ими и о них написанного !); покойный Венгеров уже изготовлял этому движению место на одном
из своих литературных кладбищ, в своей
«Русской Литературе» X X в.», хотя к сожалению, некоторые автобиографические
справки и статьи никак не укладывались
в его тезис о «героическом характере русской литературы» X I X в.; даже такой, по
существу, поэтически консервативный кружок поэтов и поэтесс, как «Вечера Слѵчевского», к 1909 г. насчитывал в числе
своих членов по крайней мере ю модернистов ( ю %
всего опубликованного 2 )
числа членов кружка).
Но если «вечера Случевского» были невинной забавой, то литературно-вокальноМодернисты, их предшественники и критическая литература о них. Каталог Библ. Общ. взаимн.
вспомоществования
приказчиков-евреев
имени
учредителя ее С. Л. Бернфельда. Изд. библ. комиссией под ред. С. Г. Повеса и Л. Р. Когана.
Одесса. 1908. 84 стр.
2 ) W . «Пятницы» и «Вечера Случевского» (Юбилейная справка). «Спб. Вед.» 1909, 5 февр., стр. 2—3
(фельетон). В состав легализованного (с 17 апр.
1908 г.) кружка входили, м. пр.: А. А. Блок, Н. С.
Гумилев, Вяч. Ив. Иванов, Фед. Сологуб, П. С.
Соловьева (Allegro) и др.

музыкально-балетные «вечера искусств» так
называемые, на которых в качестве «гвоздя»
преподносились стихи «модернистов» в их
собственноручном исполнении, были положительным злом. Не было в ту пору
(1907 — 1908 гг.), кажется, ни одного не
только губернского, но даже уездного города в России, где бы не трепались на
афишах имена этих «выступавших» модернистов: в театрах, клубах, концертных залах, с благотворительной целью и без оной,
даже в университетских аудиториях. Большею частью, ничего, кроме постыдного
скандального любопытства к возможности
лицезрения представителей новых течений
в литературе у публики «стилизованной»
и просто публики, не было.
А. А. участвовал в этих вечерах неоднократно. По доброте своей и бесконечной
снисходительности, он долго не давал отпора. Но, наконец, и его прорвало. И осенью
1908 г. он обратился 1 ) «к писателям, художникам и устроителям вечеров «с горячим призывом не участвовать в деле, разлагающем общество». Неучастие даже в
благотворительных вечерах он объявлял
«гражданским долгом». «Стихи любого из
новых поэтов читать не нужно и почти
всегда—вредно, говорил он. Вредно потому,
!) «Речь» 1908, Л® 259, 27 окт.

что новые поэты еще почти ничего не сделали-, потому, что нельзя приучать публику
любоваться на писателей, у которых нет
ореола общественного, которые еще не имеют
права считать себя потомками священной
русской литературы; вредно потому, что
нельзя приучать публику к любопытству
на счет писателей в ущерб любознательности насчет литературы; вредно потому,
что
большинство
новых
произведений
(исключая бесчисленные фабрикации и подделки) недоступно большой публике, и она
права, когда чистосердечно ничего не попишет-, вредно потому, что все это, вместе
взятое, порождает атмосферу не только
пошлости и вульгарности,—хуже того: вечера нового искусства в особенности, а
также все остальные примыкающие к ним,
по нашим временам, очень тесно, порождая
все перечисленное, тем самым становятся
как бы ячейками общественной реакции». И
слово «реакция» в данном случае вряд ли
может быть истолковываемо только в смысле
политической реакции. Распыление воли,
распадение личности, покорность стихиям,
разложение, смерть—вот как далеко заходит это его утверждение.
Лело, конечно, не в одних «вечерах
искусств». «Отравление» было глубже, и
вторая с т а т ь я А . А. показывает, как верно
!) Ирония—«Речь» 1908, № 300, 7 дек.

он оценивал положение. Самые живые, самые чуткие души нашего века поражены
страшной болезнью, неведомой ни телесным, ни духовным врачам. А. А. называет
ее «иронией». «Ее проявления—приступы
изнурительного смеха, который начинается
с дьявольски издевательской, провокаторской улыбки, кончается — буйством и кощунством». Одержимые ею люди топят в
разлагающем смехе, как в водке, «свою
радость и свое отчаянье, себя и близких
своих, свое творчество, свою жизнь и свою
смерть, наконец». Для них все —все равно:
«добро и зло; ясное небо и вонючая яма;
Беатриче Данте и Недотыкомка Сологуба».
Самый смех Соловьева начинает А. А.
представляться иным. «Много ли мы знаем
и видим примеров созидающего»,
«Звонкого» смеха, о котором говорил Владимир
Соловьев, увы!—сам не умевший, повидимому, смеяться «звонким смехом», сам зараженный болезнью безумного, рыдающего
хототаг» Сам Соловьев все дальше отходит
от поэта, и я не могу не привести одного
места из письма А. А. от 23 июня 1905
к Г. И. Чулкову !), где говорится о смехе
и говорится совершенно по другому,—наГ. Чулков. Памяти Александра Блока. В
книге: Наши спутники. Лит. очерки. Из-во П. В.
Васильева. М. 1922, стр. 82.

столько это место характерно. «К последним трем годам относится, говорит Блок,
и наибольшая интенсивность Соловьева,
как поэта, и апофеоз того смеха (даряшего,
а не разлагающего), который он точно от
всех Соловьевых по преимуществу вобрал
в себя, воплотил, «заключил»—сделал законным это захлебывание собственным хохотом до икоты, этот смех—один из необходимейших элементов «соловьевства», в
частности, Вл. Соловьева... Последние годы
Соловьев в моем представлении начинал
прекрасно двоиться, но совершенно не было
запаха трагического разлада и черной
смерти, скорее, по моему, это пахло деятельным весельем, наконец, освобождающегося духа...»
Так изменился в какие нибудь 3 года
в представлении поэта духовный образ Соловьева. Но изменялся, конечно, не Соловьев, изменялся сам А. А.
«Какая же жизнь, какое творчество,—
спрашивал поэт,—какое дело может возникнуть среди людей, больных «иронией»,
древней болезнью, все более и более заразительной?» И все современные поэты—
у очага страшной заразы. «И некому сказать нам живое, спасительное слово, ибо
никто не знает сил нашей зараженности.
Какой декадент, какой практик, какой позитивист, какой православный мистик пой-

мет всю страшную обнаженность этих моих
слов?.. Ведь это же—крик о спасении, это
поймите... Может быть, вы, любящие посмеяться с нами, толкаете всех нас в пропасть с острыми камнями на дне?»
Но этого крика его никто не услышал.
Поэт предлагал, правда, и формулу спасения: «Личное самоотречение не есть отречение от личности, а есть отречение лица от
своего эгоизма» (Вл. Соловьев). «Когда эта
формула, утверждал А. А., проникнет в
плоть и кровь каждого из нас, — только
тогда наступит настоящий «кризис индивидуализма». До тех пор мы не застрахованы ни от каких болезней вечно зацветающего, но вечно бесплодного духа». Путь
указывался правильный — путь активного
подвига, укрепления воли, путь преодоления косной материи и утверждения. Но
сам поэт не пошел этим путем. Почему?
Да потому, что легко себе вчуже представить, как труден этот путь и какой
напряженной работы над самим собой требует он!
За полгода до этого была написана новая и последняя лирическая драма «Песня
Судьбы» («Фаина»). Еще до напечатания,
читал ее А. А., «собрав многочисленное
общество, у себя на дому, і-го мая 1908 г.»
В пьесе этой, полной душевных бурь и
отчаяния надломившейся души, «в ее по-

следних строках, как совершенно правильно (отмечает один из авторов воспоминаний о Блоке !), в песне путника —
весть о России, возврат к надежде»- Эта
песня—некрасовская «Коробушка», чрезвычайно в те времена, особенно в 1906—
1907 гг. популярная в Петербурге, и, кажется, вообше в северной и средней России (бывали такие песни, которые распевались всеми голосистыми и бесголосыми
певцами из самых широкик кругов нашего
народа, исполнялись всеми шарманками и
трактирными органами, игрались на всех
гармониках и т. д. год, редко другой, сменяясь новыми). Сладко дремалось когда то
в летний полдень и мне под эту песню в
душном зеленом вагоне, уносившем меня
дальней дорогой в грохочущем поезде мимо
бегущих навстречу берез, и полей, ветряных мельниц, и деревенских избушек... Да,
это был возврат только к «надежде». В
стихиях искал А. А. ответа и оправдания,
и, конечно, не нашел.
Лето 1909 г. было проведено за границей, частью в Италии, частью («каждые
шесть лет возвращаться в Bad Nauheim»)
в Гессен-Нассау. Итальянское искусство
«обожгло» А. А. Искусство вообще лю!) В. А. Зоргенфрей. А. А. Блок. «Зап. Мечт.»
1922, 6, стр. 155.

бил А. А. «Сильнее других искусств действовала на него, пожалуй, архитектура,—
если не считать театра, говорит Вл. Пяст !).
Старинные итальянские мастера живописи
постигались нм во всей полноте их откровений». Почти все, что выходило ценного
в смысле искусства за последние 20—25
лет, можно было найти у А. А. в кабинете, в одном темном старинном красного
дерева шкафу. Но Италии, той дышущей
глубокой древностью Италии, которой не
мало гимнов посвятили в эти же приблизительно годы и русские поэты, и художественные критики и в которую с их
легкой руки не мало было совершено паломничеств из России, мы обязаны «итальянскими стихами» Блока, лучшим в лирике
из всего написанного на русском языке об
этой стране 2 ).
В 1911 году вышел четвертый сборник
!) В. Пяст. Памяти А. А. Блока. «Вестн. Литературы» 1921, № 8 (32), стр. ю .
2 ) Характерен
очерк А. А. «Призрак Рима и
Monte Luca» (Из книги «Молнии искусства»), в
«Зап. Мечт.» 1921, 2—3, стр. 153 —157, написанный как бы для доказательства тезы об «одном
из способов постижения творений искусства», но
в которой мне видится и другое: жажда соприкосновения со стихиями—и подземного (призрак
Рима — подземные останки акведука) и горнего
(Monte Luca) мира, где А. А. чуть не сорвался в
пропасть.

стихов А. А. '), который даже самым
злостным памфлетистам 2 ) Блока представляется «лучшею» его книгою,— «Ночные
часы». В ней есть отдел, где были собраны впервые стихи о России—«О, Русь моя!
Ж е н а моя!» В ней есть и другой отдел—
«Возмездие». «Возмездием же открывается
и заканчивается 1911 год: весь год писалась будущая поэма (так и незаконченная) под этим названием 3 ). Нота «возмездия», которая прозвучала Белому в словах А. А. еше летом 1904 г. («в будущем
не видиг для себя света, что —ему темно,
что он темный, что смерть, может быть,
восторжествует»), эта нота раскрывается
теперь и наростает со всею мощностью
наростания звука, как в вагнеровской,
скажем, увертюре к «Коло ди Риензи...
В «Предисловии» А. А. к поэме, напе') Александр Блок. Ночные часы. Четвертый
сборник стихов (1908—1910). Книгоиздательство
«Мусагет». М. 1911.
2 ) Один московский Сальери, после злобной рецензии на кн. А. А. «Седое утро», написал такую
же злобно-завистную статью, где свое собственное «во имя» отсутствует совершенно. Если нельзя
объясниться на чистоту, рыцарственность обязылала бы не писать 'вовсе.
3)
Е. Ф. Книпович. Хронологический список
стихотворений А. Блока (см, К. Чуковский. Книга
об Александре Блоке. Изд. «Эпоха». Петр. 1912,

стр. 117—іі8).

чатанном при III главе в «Зап. Мечт.» ').
объясняется та сложность мотивов, которые привели его к творческому замыслу.
Поэма была задумана в 19 ю г. и набросана в общих чертах в 1911 г. Прибавлю
от себя: была задумана под впечатлениями
от смерти отца и поездки в Варшаву.)Это
были, говорит он, годы смерти: Коммисэржевской, Врубеля, А. Толстого. 1910 г . —
был годом кризиса символизма, о чем много
и писали, и дебатировали, и появления:
акмеизма, эгофутуризма и первых начатков
футуризма.
«Зима 1 9 ц года была исполнена глубокого внутреннего мужественного напряжения и трепета. Я помню ночные разговоры,
из которых впереди выростало сознание
нераздельности и неслиянности искусства,
жизни и политики. Мысль, которую, повидимому, будили сильные толчки извне,
одновременно стучалась во все эти двери,
не удовлетворяясь более слиянием всего
воедино, что было легко и возможно в
истинном мистическом сумраке годов, предшествовавших первой революции, а также
в неистинном мистическом похмелье, которое наступило вслед за нею».
«Именно мужественное везде преобладало: трагическое сознание неслиянности
!) «Зап. Мечт.» 1921, 2—3, стр. 96—100.

и нераздельности всего—противоречий непримиримых и требовавших примирения».
Голос Стриндберга, зазвучавший сильнее именно в эту пору в России. Первые
намеки на возможность войны. Убийство
Юшинского и процесс. Лесные пожары,
грандиозные забастовки железнодорожных
рабочих в Лондоне, в Средиземном море—
знаменательный эпизод «Пантера—Агадир».
Расцвет французской борьбы в петербургских гшрках. Авиация. Убийство в Киеве
Столыпина. «Все эти факты, казалось бы
столь различные, говорит А. А., для меня
имеют один музыкальный смысл. Я привык
сопоставить факты из всех областей жизни,
доступных моему зрению в данное время,
и уверен, что все они вместе создают единый музыкальный напор».
«Я думаю, что простейшим выражением
ритма того времени, когда мир, готовившийся к неслыханным событиям, так усиленно и планомерно развивая свои физические, политические и военные мускулы,
был ямб. Вероятно, потому повлекло и
меня, издавно гонимого по миру бичами
этого ямба, отдаться его упругой волне
на более продолжительное время».
К 19 и г. относится, по крайней мере
на мой личный взгляд, некое неожиданное увлечение А. А.
общественностью.
Частью, этот интерес к «государственным

жреступлениям в России» (так назывались
три тома и четыре приложения к ним,
изд. журналом «Русская Историческая Библиотека—-alter ego изд-ва «Донская Речь»
Парамонова) вызван был необходимостью
подготовки к более достоверному освещению политического фона событий, совершающихся в і-й гл. «Возмездия». Но был
и какой то другой, самостоятельный интерес к этой стороне русской жизни. А. А.
скупил целую серию революционных книжек, выпущенных в предшествующие годы,
попрятавшихся в глубь прилавков букинистов за время активного напора реакции
1907—1909 гг. и снова вынырнувших на
свет к 1911 г. Ко мне, любителю книг, он
неоднократно обращался и устно, и письменно, прося, если увижу, купить для него
то или другое недостающее. У меня до сих
пор хранится листок каталога этой «Русской Ист. Библ.» с пометками А. А., что
есть и чего не хватает.
В статье ] ) своей «Памяти Августа
Стриндберга» А. А. отмечал, что ему «хочется назвать старого Августа» — товарищем. С этим словом «связаны заветные
мысли о демократии, это—самое человеческое имя сейчас». Товарищ—это значит:
«открытый и честный взгляд; правда, легко
!) «Современник» 1912, июнь, стр. 377—381.

высказываемая в глаза; правый мир и правая ссора, пожатие широкой и грубой
руки». Стриндберг—«демократ, ведь он
вдохновляет на ближайшую работу и,
главное, ведь огромное наследие, оставленное им — общедоступно, почти без
исключения. У него не может быть никаких наследников, кроме человечества,
и
ему не страшны ничьи «атласные дырявые
карманы», потому, что наследство его не
приняло никакой формы, даже самой элементарной формы—денежной».
Политические темы как прошлого (конец 70-х гг.), так и современности, затронуты и в «Возмездии». Так, подошедши к
теме «Россия», А. А. не мог миновать и
того, что составляло едва ли не основной
стержень русской политической жизни последних лет перед европейской войной.
Но, зацепившись хотя бы краем за политику, он прибавил к своим прежним
только новый узел душевных «противоречий».
В 1911 г. начало выходить первое «Собрание стихотворений» А. Блока !). А
') Александр Блок. Собрание стихотворений.
Изд. «Мусагет». Кн. і и 2. М. 1911, кн. 3. М. 1912
(титула: і — черное, красное, 2—черное с зеленым,
3—черное с синим, что должно было символизовать душевное состояние автора в моменты написания каждой из книг).

душное и знойное лето 1912 г., в моем,
по крайней мере, представлении по отношению к А. А., кажется неразрывно связанным с театром в Териокках,где играла
в труппе Мейерхольда его жена, с утонувшим художником Сапуновым и белыми
ночными улицами Петербурга, пахнущими
еше неосевшею пылью,—дни и ночи, полные отравы, разделяемой с Сапуновым, в
гибели которого давался словно какой то
намек и А. А.
В 1913 году образовалось издательство
«Сирин», издававшее А. М. Ремизова,
Брюсова, Сологуба, и в первом сборнике
изд-ва
была напечатана драма А. А . —
«Роза и Крест». Возврат к драматической
форме объясняется, быть может, новым
сближением с театральными кругами, участием в театрально-литературном журнале
Мейерхольда «Любовь к трем апельсинам» (А. А. печатал .здесь стихи и редактировал, так, между делом, стихотворный
отдел этого издания), сильным возможно
впечатлением от постановки «Братьев Карамазовых» Моск. Х у д о ж . Театром, приезжавшим в 1911 г. в Спб., постановкой в
цирке «Царя Эдипа» Максом Рейнгардтом, спектакля-ми «Музыкальной Драмы».
Все это нуждается в проверке. Но как бы
«Сирин». Сб. первый. Спб. 1914, стр. 149—239.

s

то ни было, драма появилась и была встречена общим сочувствием. С конца 1912 г.
начала выходить газета «Русская Молва»,
куда был приглашен ранее и А. А., но с
первой же его статьи, для первого же №,
вышло «недоразумение». Редакция ее забраковала за резкость тона >), и охота писать в этой газете у Блока, конечно, немедленно испарилась.
1914 г. дал ряд новых лирических стихотворений А. А., падающих численно на
первую половину года, среди них изумительный цикл «Кармен».
Вторая половина этого года была ознаменована совершенно нежданно другим:
грянула европейская война. Литература,
искусство, вообще вся умственная жизнь,
не связанная с войной, провалились в тартарары. И первые два месяца почти негде
было писать.
Поздней осенью, в отзвуках больших
боев в Галиции и Польше, занимался А. А.
в библиотеке Академии Наук, готовя издание «Стихотворений Аполлона Григорьева»
для московского издательства К. Ф . Некрасова. Книга вышла на Рождестве 1915 г.
Я потому поминаю об этом факте, что в
Григорьеве он чтил своего «современника»,
1) См. А. Тыркова. Былые заметки. «Руль» 1921,
№ 256, 20 (8) сент., стр. 4—5.

т. е. человека, близкого нашей эпохе и
еще потому, что А. А. впервые, кажется,
пришлось войти в более или менее тесное
соприкосновение с тем прошлым нашей литературы, которого не могла еще выявить
более ему знакомая пушкинская эпоха, с
так называемыми почвенниками, течением
до сих пор совершенно не изученным и,
тем не менее, идейно крайне интересным,
ибо все философствование последователей Влад. Соловьева незримо, ио тесно
сплетается с философскими раздумьями
нескольких лиц 50—6о-х гг.
Когда, летом 1916 г., начался призыв в
войска ратников ополчения 2-го разряда
более ранних годов, А. А. был зачислен
табельщиком в одну из инженерно-стронтельных дружин Союза Земств и Городов
и, не дожидаясь самого момента призыва,
отложенного до 25-го августа, в июле еще
уехал на фронт.
Отношение его к войне представляется
моему сознанию как отношение довольно
сложное и с течением времени изменявшееся. В начале войны он ходил провожать эшелоны, с одним из которых, между
прочим, уехал его отчим. В начале войны
ему «казалось, минуту, что она очистит
воздух—казалось нам, людям, чрезмерно
впечатлительным». Написал несколько стихотворений, вошедших впоследствии
в

отдельную книжку
но то были стихи
скорее о России, чем о войне, или об
отношении к войне, но как к чему то
стихийному, не от нашей воли зависящему (ср., напр., две последних строфы
стих.: «Петроградское небо мутилось дождем»), Стихов же «на случай», ни, тем
паче, военных рассказов (по части беллетристики вообще А. А. безгрешен), которые большею частью были фальшивы уже
по одному тому, что описываемое в них
описывалось из «прекрасного далека», он
не писал; ни участия в уличных манифестациях, ни поездок на фронт не предпринимал. Но, с другой стороны, и самый
пафос войны, взятый безотносительно, вне
идеологических, этических суждений, ее
своеобразная поэзия, исполненная глубочайшего драматизма, также остались ему
чужды. «Война—глупость, дрянь...» заявлял он устно; «трудно сказать, что тошнотворнее: кровопролитие, или то безделье, та скука, та пошлятина, имя
обоим—«великая война», писал он в газете
«Знамя Труда» в 1918 году. Словом, поведение его нисколько не напоминало душевного равновесия Гете, который, участвуя в войне 1792 г. против французов
Александр Блок. Стихи о России. Изд. журнала «Отечество» (3. И. Гржебина). Птрг. 1915.
45 стр.

и находясь иногда в невероятно более
тяжких условиях, чем А. А., только единственный раз, после отступления от Вальми, потерял обычное хорошее расположение духа.
При первой возможности, он в 1917 г.
весною вернулся в Петроград. И, примерно, в июне поступил на службу в
Чрезв. Следств. Комиссию, в которой производились допросы представителей старого правительства, одним из редакторов
стенографических отчетов. Как все делал
А. А.., он и здесь работал много и аккуратно, и результатом этой работы была
статья в «Былом», вышедшая впоследствии
отдельною книжкой
— «Последние дни
императорской власти» (по неизданным документам).
Как протекали дни А. А. с октября 1917 г.
по январь 1918 г., что он передумал тогда,—
все это в свое время узнается. Вывод же
его был таков: все совершившееся надо
«принять». Принять в стихии, в музыке.
«Мир и братство народов»—вот знак, писал А. А . , 2 ) под которым проходит рус«Былое» 1919, ^ ' 5 ; отд. изд.—«Алконост».
Птрб. 1921, 168 стр. Стр. і і 4 — 1 6 6 занимают приложения, которых в «Былом» нет.
2 ) Россия
и интеллигенция. I. Интеллигенция
и революция. «Знамя Труда» 1918, А6 122, 19 янв.
(і февр.), стр. 2 — 3 .

екая революция. Вот о чем ревет ее поток.
Вот музыка, которую, имеющий уши, может слышать». И правильно говорит один
из авторов !) воспоминаний о нем, что безграничная ненависть к «старому миру» в
его эмпирической сущности — с его государственными установлениями и социальными отношениями, с его войной—душила
А. А. и «ради этой ненависти, ради новой
бури, как последнюю надежду на обновление, принял он «страшное» и осветил его
именем Христа». Ведь должен был быть
совершенно новый мир'
Едва ли только будет правильно говорить, что он сначала что то «принял» и
решил. Нет! Сначала стихия увлекла его в
своем дионисизме, и это вряд ли выразимо
словом, а потом, post factum, началась уже
логика. По самому тону его статей, которые он начал помешать в лево-эсеровской
газете «Знамя Труда» с 19 янв. (і февр.)
1918 г . 2 ) , по его «Двенадцати» и «Ски1 ) В. А. Зоргевфрей.
А. А. Блок. «Зап. Мечт.»
1922, 6, стр. 143.
2 ) Эти статьи вошли в книжку А. А. «Россия и
интеллигенция (1907—1918)». Изд. «Револ. Социализма». М. 1918; второе изд. — «Алконост» Птрб.
1919. Всего 7. Из них лишь первая (в «Знамени
Труда», № 122) или седьмая (в отд. изд.) написана была в 1918 г., остальное—частью перепечатки
старого, напечатанного, или написанного, но не напечатанного в С Е О е время по цензурным условиям.

фам», появившимся впервые там же, можно
видеть, как нес его этот ревущий поток,
исполненный своей стихийной логики, но
не его индивидуальной. В одной заметке
А. А., говорит Белый, «встречается одно
характерное место: «в январе 1918 года я
в последний раз отдавался стихии не менее слепо, чем в январе 1907, или в
в марте 19x4 года. Оттого я и не отрекаюсь от написанного тогда, что оно было
написано в согласии со стихией». И дальше
говорится (приведенное выше) о том большом шуме вокруг, вероятно, шуме от крушения старого мира, который он «несколько
раз ощущал физическим слухом». Где уж
тут говорить о «человеческой, слишком
человеческой» логике! О каком то «политиканстве» А. А.! Такие веши требуют
расчета, способности суждения, а перед
нами пифийствующий поэт, искренность
которого и в положительном, и в отрицательном для меня лично, да и для всех
знавших его, стоит на такой высоте, что
об этом не стоит и толковать. Изо всего
написанного в этот небольшой промежуток времени поэма «Двенадцать» возбудила больше всего разговоров и споров,
больше всего изданий и переводов на иноземные языки и частью попала даже на
уличные плакаты в октябрьскую годовщину
1918 г. Намой взгляд, она является каким

то (не могу и не хочу вдаваться сейчас в
подробности; охотно готов допустить, что
я жестоко ошибаюсь, что я ничем не докажу впоследствии правильность этого своего чувствования) повторением «Снежной
Маски», повторением в ином «плане», как
принято было когда то выражаться у символистов. И, в смысле художественного замысла и выполнения, я склонен предпочесть стихию января 1907 г. стихии января
1918 г. Но это дело вкуса и разумения.
Старого мира он «отрицался», но участие в жизни нового («идет совершенно
новый мир, будет
совершенно
новая
жизнь», говорил он мне в один летний
вечер 1918 г. на Офицерской у раскрытого окна, когда мы оба смотрели на кроваво дымный закат) казалось ему необходимым. Оно было и необходимо в силу самой
необходимости. И с лета і 9 і 8 г о д а А. А. начинает служить: председательствуя в репертуарной секции Театрального Отдела и в
Совете по управлению Большим Драматическим Театром. С осени он входит такж е в состав редакционной коллегии издательства «Всемирная Литература». Позже
в правление Союза Писателей; а с марта
1920 г., приняв участие в организации Петроградского Отделения
Всероссийского
Союза Поэтов, избирается его председателем.

Участие в лево-эсеровской прессе не
прошло бесследно. Когда в феврале 1919 г.
был арестован в Москве центральный комитет этой партии, произошли аресты и в
Петрограде. Вечером 15 февраля (н. ст.:)
А. А. был также арестован и просидел на
Гороховой до утра 17 февраля. С левоэсеровской группой его связывали чисто
литературные отношения, а вовсе не их
идеология и потому материала для следственной работы не оказалось.
После «Двенадцати» А. А. выступал с
чтением этой поэмы, председательствовал,
говорил речи, составлял статьи, редактировал, издавал и переиздавал прежние
свои веши, но не написал ни строчки
стихов до января 1921 г., когда им было
написано стих. «Пушкинскому Дому» и набросано вчерне продолжение «Возмездия».
В конце мая 1920 г. он с успехом выступал публично два раза в Москве (в
зале Политехнического Музея—со стихами,
и во Дворце Искусств на Тверской — с
поэмой «Возмездие»). Поздней осенью в
Петрограде—в Вольной Философской Ассоциации.
Жил он все на той же Офицерской,
только в первом этаже: из четвертого,
как он писал мне в Москву его «выгнали».
Жил, как когда то прежде: снова с овдовевшей матерью и женой.

1921 г. был тем годом, когда предстояло
снова отправиться в Бад-Наугейм («каждые шесть лет... возвращаться в Bad-Nauheim»), И не захотелось ли ему уехать
туда, в тот момент—
Когда внезапно вздох недальный,
Домчавшись, кровь оледенил,
И кто то бедный и печальный
Мне к сердцу руку прислонил...
Когда в гаданьи, еле зримый,
Встал предо мной, как редкий дым,
Тот призрак, тот непобедимый...
И арфы спели: улетим.
{«Через

двенадцать

лет»).

VII.
Лирическое да и всякое творчество поэта
постижимо лишь по соображении его с
фактами биографическими. Это известно
еще со времен Гервинуса, а в России с
П. Н. Кудрявцева, т. е. со второй половины 50-х гг. Только ощушая его, т. е.
поэта, А. А. Блока, сказавшим свое последнее слово, можно начать говорить и
о нем. Но во мне такого ошущения нет.
Я—его современник. Я чувствую себя еще
в жарком с ним споре. Сроки еще не
исполнились, события текут. Факты пока
под спудом. О Блоке-поэте сказано еще

слишком немного, чтобы можно было, опираясь на чей либо авторитет, идти со своим
синтезом дальше. И какой может быть
синтез, когда не проделаны еще сотни анализов?! Приступая к анатомированию его
духовного и творческого облика, я постараюсь сократить собственное «я», обращусь
к свидетельствованию оставшихся памятников, не забывая, что в Бад-Наугейм может
попасть эта книжка в руки удалившегося
от нас поэта, и А. А. захочет там прочесть ее.
Когда в конце 1904 г. появилось первое
отдельное издание стихов А. А. в журнале
«Новый Путь» некто, скрывший себя под
инициалом X , напечатал о нем статью 1 ).
Эта статья, не во всем ясная, в силу своей
краткости, представляется мне, однако, настолько характерной, будучи едва ли не
первой попыткой составить гороскоп поэта,
что миновать ее я не могу.
Автор, конечно, радуется появлению на
свет этой книги, которая и «родилась точно
вне временности,— вне со-временности, во
всяком случае», в серые дни, когда «литература скромно отступила пока перед
политикой, метафизика закрыла лицо перед
жизнью». Кто она, о которой так много
б Литературные заметки. X. Стихи о Прекрасной Даме. «Новый Путь» 1904, дек., стр. 271—280.

говорится в книге? «Мы не знаем, вряд ли
знает ее и ее рыцарь». Этот рыцарь—не
«Бедный рыцарь» Пушкина. Тот, старый,
пленительнее этого нового. «Воздушная
мертвенность, русалочий холод есть в этих,
таких далеких, слишком далеких земле
песнях о слишком прозрачной «Прекрасной Даме». Это не Sancta Rosa, это обычная лилия; это не только не Мать-Дева,
но уже почти и не Дева». Это «новый
мистико эстетический романтизм», который, пленяя на мгновенье, не утоляет душу,
«не может удержать ее у себя навсегда».
Старый романтизм был цельнее, реальнее,
, действеннее. «Новый — слишком раствоI рился в эстетике и мистике. Книга Блока
мистична, но отнюдь не религиозна», его
мистика— «безбожественна».
Нет пути, который подводил бы прямо
к религии, все приводят к предрелигиозной пропасти. И разница меж ними только
та, что на одних скорее, чем на других у
человека могут отрасти крылья. Другие же.
«извилистые, приводят к пропасти неожиданно, и бескрылому остается лишь гргасть
вниз (Курсив мой. В. К.). Пути мистики и
даже эстетики—таковы, что на них «легче
могут вырости крылья у сильных, у ясных,
у тех, кто умеет хотеть и желает жить».
Всякое же «созерцание посредственного и
попутного как совершенного и оконча-

тельного—прерывает жизнь». Путь не должен быть целью, а лишь путем. «Миросозерцание эстетическое, мистическое, позитивное, этическое, пантеистическое, даже
скептическое,—все они, окончательные, то
есть взятые, как вера—останавливают всякое движение жизни, извращают, изменяют человеческую природу». Словом, «не
сотвори себе кумира» ни из эстетики, ни
из мистики, ни из чего другого. Неподвижный, установившийся
догматизм, даже
«а-догматизм»—смерть творчеству. «Существует, есть в бытии, только то, что или
религиозно, или еще не религиозно, то есть
сохраняет потенцию стать религиозным».
«Автор «Стихов о Прекрасной Даме» еще
слишком туманен, он—без веры: самая мистическая неопределенность его не окончательно определена; но там, где в стихах
его есть уклон к чистой эстетике и чистой
мистике — стихи не художественны, неудачны, от них веет смертью. Странно, что
те именно мертвеннее, в которых автор
самостоятельнее. Вся первая часть,—посвященная сплошь «Прекрасной Даме», — гораздо лучше остальных частей. А в ней
чувствуется несомненное—если не подражание Вл. Соловьеву, не его влияние, то
все же тень Вл. Соловьева».
«Она»—нужна поэту. Она одна, «если
он не затуманит Ее окончательно, не пре-

вратит в мглистое облако, а заявит и оживит—она может дать ему крылья и сделать
голос его сильным». Явить Ее миру, а не
только себе, встречи с Нею—разделить их
со всеми, кто его слышит,—вот что предлагалось поэту.
Гороскоп, темный, как все гороскопы,
не возвещал, однако, что ребенок «родился
в сорочке»; он взывал к ясности и мудрости, которые даются мужающей волею;
он говорил о необходимости отрастить
крылья, дабы не упасть вниз, в пропасть;
близость к Вл. Соловьеву, толковал он,
полезна, она—исходный пункт к восхождению высшему, но разрыв чреват бедой.
Я сказал уже, что «соловьевство» было
для Блока родною, кровною стихией, что
Соловьев проходит через всю жизнь А. А.
Но эти слова нуждаются в пояснении.
Тема Вечной Женственности, грядущей в
мир, апокалипсические предчувствия скорого конца нашей эры, понимание любви
так, как оно изложено в статье «Смысл
любви»—вот та стихия «соловьевства», которая всецело владела Блоком, да и то
лишь первые годы. Сам же Соловьев, как
^определенная философская величина, Соловьев — верующий человек, христианин,
богослов, имевший определенные взгляды
на государство и на все вытекающие отсюда отношения, наконец, аскет, осѵше-

ствлявший на деле то, чему учил в своих
книгах, этот Соловьев, на мой взгляд, Блоком воспринят не был. Соловьев проходит через всю жизнь А. А., но проходит
как то постепенно тускнея и смешиваясь
с чем то совершенно ему посторонним.
Я знаю, насколько все то, о чем мне
придется сейчас говорить, глубоко интимно, знаю, как несовершенны способы
постижения чужой души и каким слабым
словесным орудием владеем мы. Но вопрос
должен быть поставлен—вопрос касается
всех нас —почему же лучший из лучших,
честнейший из честиейше мысливших и
мечтавших мог только сказать и о себе и
о нас:
И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье,—
Те, кто достойней, Боже, Боже,
Да узрят Царствие Твое!

(«Рожденные в іода глухие». 1914)-

Почему и он, и мы оказываемся недостойны не только «царствия» (какое уж
тут царствие!), но самого простого, обыкновеннейшего эмпирического существования? Почему Вл. Соловьев, действовавший в годы, если угодно, еще более глухие, не только права на существование,
но царствия б о ж и я — я думаю, этого не
станет отрицать и А. А. — несомненно заслуживает?

<

«Тема «Стихов о Прекрасной Даме»,
говорит А. Белый !), вовсе не есть продукт романтизма незрелых порывов, а
огромная и по сие время не раскрытая
новая тема жизненной философии, Нового
Завета, Антропоса с Софией, проблема
антропософской культуры грядущего периода, шквал которого—мировая
война
1914 года и русская революция 1 9 1 7 —
1918 гг. Вместо того, чтобы всею душою
осознать все эти темы, ведущие во-истину
к новой мистерии и проблеме посвящения, вместо того, чтобы переработать
именно нашу волю, мысль и чувство в
медленном умственном, сердечном и моральном праксисе, мы, вынужденные молчать и таить среди избранных эзотеризм
наших чаяний, были ввергнуты в нравственно развращенную и умственно варварскую среду литературных культуртрегеров того времени, людей весьма утонченных и образованных в узкой сфере
литературы, стиля и общественных дел и
«варваров» в отношении к проблеме, над
которой гении вроде Гете и Данте висели
десятилетиями. Вместо того, чтобы пойти
на выучку к этим последним, мы скоро
завертелись среди рецептов гг. Брюсовых
и Мережковских и прочей литературной
t) «Зап. Мечт.» 1922, 6, стр. 23—24.

отсебятины, быстро выродивших в нашем
сознании темы огромной ответственности,
новизны, глубины».
Почти все, здесь сказанное, за исключением, конечно, «антропософской культуры», этой очередной «глоссолалии» Белого, который вот уже 12 лет потому и
наказан болезнью карполапсии,—представляется мне правильным.
Люди, для которых Вл. Соловьев был
альфа и омега, казалось бы, должны были
если не следовать, то памятовать об одном
существеннейшем его завете: «Имел окончательною, уповаемою целью быть полным
господином физических
сил своей и общей
природы, ближайшею,
обязательною
своею
целью ставы, не быть по крайней мере закабаленным слугой бунтующей материи или
хаоса» '). А они, оба они, по собственным признаниям, слепо отдавались стихии!
Гения характеризует «способность привести к молчанию все голоса внешней и патетической личности в человеке», т. е.
прежде всего убрать с дороги свои личные слабости и эгоизмы и стать на высоте
стихий; тогда откроется «непогрешимый 2 )
!) Оправдание Добра. Собр. соч. В. С. Соловьева.
Изд. 2-е т-ва «Просвещение», т. Ѵ Ш , стр. 74.
2 ) Вяч. Иванов. Гете на рубеже двух
столетий.
Ист. зап. литературы под ред. Ф . Д. Батюшкова.
Изд. т-ва «Мир». М.

по верности слух к не своим, а мировым
звукам». И разве не о том же говорит
столь близкий Соловьеву и Блоку поэт:
Постигая, что мир только право живущим хорош,
Т ы восторгов опасных старался обуздывать ложь...
(А. Фет. Памяти

Н. Я.

Данилевского).

«Одинокие восторженные
состояния»
между двумя крайними точками подъема,
быть может, и были теми «опасными восторгами», которые надлежало обуздывать
в себе, дабы в конце концов они не прорвались наружу, приведя к пропасти, к
гибели...
Не понимал этого А. А.? Отлично понимал, если в статье своей говорил о
«страшной заразе». Отлично понимал, когда
говорил в 1910 г . 1 ) о пережитом безумии
иных миров, преждевременно потребовав
чуда, когда указывал там же о подвиге
мужественности, который «должен начаться с послушанияъ,
ученичества, самоуглубления, пристальности взгляда и духовной диэты: «художник должен быть
трепетным в самой дерзости, зная чего
стоит смешение искусства с жизнью, и
оставаясь в жизни простым человеком».
Отлично понимал и еще раньше, когда пи>) А. Блок. О современном состоянии русского
символизма (на обложке: О символизме). «Алконост». Птрб. 1921, стр. 26, 27, 28.

сал Чулкову от 23 июня 1905 г.: «Соловьев постиг тогда, в период своих главных познаний и главных несказанных веселий ту тайну игры с тоской смертной,
которую, мне сейчас кажется, напрасно
взваливает на свои плечики Мережковский... Знание наполнило Соловьева неиз'яснимой сладостью и весельем. . и этот
Рок исполнил его всего несказанным, и не
от убыли, а от прибыли пролилась его
богатейшая чаша, когда он умирал»
Через 3 года, как мы уже видели, о Соловьеве или, по крайней мере, о его смехе,
говорилось совершенно иное. Почему же
должна была отойти Прекрасная Дама.
(«Ты в поля отошла без возврата»)? Почему появилась Незнакомка? Почему более
и более мрачнела душа поэта? Почему
стала «жизнь пустынна, бездомна, бездонна»
(или вариант: «жизнь пуста, безумна и бездонна»), почему говорит о поэте Смерть
(в стих. «Жизнь моего приятеля», 8), что
он к ее «блаженной двери отыскивает вяло
путь»?.. Отчего происходило вырождение
в сознании тем новой «жизненной философии», это как будто объясняется в «Воз-,
мездии» 2 ]. Род, в отдельных своих отпры!)
Лит.
2)
стр.

1'. Чулков. Памяти А. Блока. Наши спутники.
очерки. М. 1922, стр. 85.
См. Предисловие. «Зап. Мечт.» 1921, 2 — 3 ,
98—99.

сках, развивается до положенного ему предела и затем вновь поглощается окружающей мировой средой. Но ценою бесконечных потерь, жизненных неудач, падений и т. д., «в каждом новом отпрыске
зреет и отлагается нечто новое и нечто
более острое», начинающие ощутительно
действовать на окружающую среду. И род,
испытавший на себе возмездие истории,
среды, эпохи,—«начинает в свою очередь
творить возмездие». Конкретно: «путем
катастроф и падений, мои «Rougons—Маскаг'ы», пишет А. А., постепенно освобождаются от русско-дворянского éducation
sentimentale, «уголь превращается в алмаз»,
Россия — в новую Америку: в новую, а
не в старую Америку». И в заключение
добавляет: «вся эта концепция возникла
иод давлением все растущей во мне ненависти к различным теориям прогресса».
Высокие соловьевские темы подмениваются их суррогатом. « Ж е н у , облеченную
в Солнце»—заменяет один из аспектов ее,
Родина, Россия. Какая Россия? В ее трагических противоречиях «непримиримых и
требовавших примирения»? Но разве для
влюбленного существуют «противоречия»?
Bo-истину любимой ведь можно сказать
только: да! Но и родина двоится: на «публику и народ». Слов нет, что публика всегда
дрянь, что народ в миллионы раз лучше,

свежее, душевно чище, непосредственнее.
Но такой народ всегда—«в моей надежде,
вере и любви». "Конкретный же народ не
всегда бывает таков. Он снова и в свою
очередь бесконечно делим.
Наконец, если известная
концепция
возникает «под давлением все растущей
ненависти к различным теориям прогресса»,
то как можно говорить о новой Америке,
о том, что в новом (предполагается—здоровом) отпрыске должно зреть и отлагаться «нечто новое й нечто более острое»,
должно твориться новое «возмездие» и
так без конца? По истине, дурная бесконечность!.. Ненависть к теориям прогресса
не значит ли полное, на чистоту, отрицание самого прогресса?.. И как это уже далеко от Влад. Соловьева, говорившего о
трагизме и катастрофичности истории!
Русскую революцию принял А. А., как
«последнюю надежду на обновление» мира.
Но чем бы мог он поручиться и поклясться,
что через несколько лет его отношение к
этому факту, к этой стихии не изменится,
и не будет отрицательным? Только тем,
что это стихия? Но ведь и всякая ж и з н ь стихия, и весь процесс жизни — иррационален. И для того, чтобы выбрать точку
опоры, необходимо было: или твердо держаться позиций Влад. Соловьева, усвоить
его до конца, для того, чтобы остаться

навсегда с ним и продолжать его дело
дальше, либо отвергнуть; или стать «рядовым» революционером, либо обывателем,
мещанином, который тоже по своему великий мудрец в типе своем. Но не дожидаться ложки пуговичника, задача которой, как известно... Здесь, однако, я должен остановиться: тот, кто так много страдал, тот, кто отверг мир, представший ему
апокалипсическим видением хаоса, тому
все должно проститься. Простим, по крайней мере, мы, не съумевшие во время прийти
на помощь, слабые и ничтожные, растерянные и теряющиеся. Он — Александр
Блок—лучше нас!
VIII.
Тот, кто подойдет к его лирике, не совершив заклятий, будет «обожжен» так
же, как самого поэта обожгло в 1909 г.
искусство Италии.
Страстный мечтатель, он всю энергию
души двинул на то, чтоб создать этот прекрасный сад своей мечты. Его поэзия—не
детская игрушка. Она, как электрический
ток, как радий в неосторожном кармане,
как динамит и яд, как Достоевский в его
романах. Таков Блок последних пятнадцати лет.
Чем больше тускнела мечта о Неска-

занном, чем больше снижался поэт, приближаясь к земле, тем ярче, гибче, разнообразней, смелее становилось искусство
певца.
Самое важное в искусстве—открыть новые формы, по новому, по иному и небывалому показать мир. Каждому золотому
дню вечности, каждой эпохе, каждой стране
«корреспондирует» свое искусство. И в
органические эпохи, когда жизнь данного
народа представляется единым и стройным,
филигранно отделанным Парфеноном или
св. новгородской Софией, иль чудом романского стиля,—дело художника просто.
В нем нет отрыва от обшей с ним мудрости своего народа, его искусства и подвига жизни. Обожженный и адским огнем,
как Данте, он видит и приветствует мир
в красоте и радости бытия, этому миру он
скажет—Vita Nuova.
Блок жил в иную эпоху. И оттого, увы!
крыльев, чтобы перелететь через пропасть,
любовным эросом преодолеть косные преграды мира, ощутить и воплотить Россию
в строе, а не в безумствах небытия, было
дано не ему. Как захлестнули его те «лиловые миры», наиболее чутким изобразителем коих был Врубель, он и сам до сих
пор не объяснил.
Над черными строчками Блока слабонервные из нас будут рыдать, и в ушах

иных будет стоять нездешний страшный
звон смерти: «То кости лязгают о кости».
И в ходод и мрак своих дней, будут
повторять ощутившие этот холод и этот
мрак: «Будьте ж довольны жизнью своей,
тише воды, ниже травы!»
И те, у кого буйно загублена жизнь, не
раз повторят за поэтом: «Я пригвожден
к трактирной стойке, Я пью давно. Мне
все—равно».
И еще темнее станет чтец, и осунется,
в бесконечной нежности и грусти «Посещения» (То не ели, не тонкие ели—На
закате под'емлют кресты). Или в этом,
коротком:
Вот он, ветер
Звенящий тоскою острожной...

Горящие иными подвигами, утверждения жизни они не найдут здесь, а высокое искусство постигается не сразу.
Искусство же Блока велико, и в нем катарсис или очищение. Будем верить в ту
правду, которую поэту хотелось в грядущем слышать о себе от «веселого юноши»,
такого юноши, что мог бы от чистого
сердца сказать:
Простим угрюмство—разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь—дитя добра и света,
Он весь—свободы торжество!

ИД И О Л О Г И Ч Е С К О Е

Д Е Р Е В О

А.

А.

Б Л О К А .
В Е К Е Т О В Ы:

Род. н а ч . до 1 5 9 0 г.

I

•

Федор

I

К А Р Е Л И Н

Андрей

В Л О К И:

Иван', р. 1 5 9 0 f

I

Никнфор, f 1 7 5 9 ,

А л е к с а н д р , т а й н , c o r . , у п р а в л . с о б с т в . е . и. в .
к а н ц . 1785 1 8 4 7 . Ж . — Н а т а л ь я ( Е л и з а в е т а )
Петр, фон Г е р и н г , 1 7 9 7 — 1 4 хі 1 8 3 9 .
Иван,

л.-гв.

bit.-кап.

София-Мария,

11 vin 1814—29 X 1848.
Н а т а л ь я , в о 1 м.
Таптыковв,

Михаил.

девица,

27

1820-

Н и к о л а й - Ф е д о р . , ш т . - к а п . , р. 13 vu 1 8 2 2 .

Николай.

М а р и я . М . — С е р г е й Иван. С п е р а н с к и й ,
Спиты е. и. в. г е н . - л е й т . , н а ч . С п б .
Дворц. У п р . ; президент И. Р. О . Садов о д с т в а , р. 1845.

ѵ

__11_ііу_1863:__
Иван.

Владимир.

1678.
(?) С и л а Д е м е н т ь е п и ч , к а п е л ь м е й с т е р роговой
музыки, управлявший хором трубачей у сенат.
Ф . Ф . Вадковского.

Никита, ф 1688

Иоганн ( И в а н Л е о н т ь е в и ч ) , д е й с т в , с т а т . coû.
1734—1811. Ж — К а т а р и н а Виц, f 1 8 1 3 -

капитан

М а т в е й , р. 1 7 5 7 , п с п з е н с к .

В а с и л и й , п о л к о п и , полевой а р т я л . л , . г в . 2-й
а р т . бриг., с 1823—по корпусу инжен. путей
сообщ., 1791—18...

прокурор.

Николай, м и ч м а н в о т с т а в к е , п е н з е н с к . п о м е щ .
1794—1866. Ж . — Екатер. Андр. ЯкушкинаЛ е в - К о н с т а н т и н , к а м е р - ю н к е р , вице-дир. Деп.
Т а м . С б . , 17 VIII t 1 8 8 3 ( " Дрездене и похоронен в С п б . на В о л к , л ю т - о а д б . ) . Ж . - А р и а д н а
А л е к с а н д р . Ч е р к а с о в а , f 3 і 1900
Александр, профес. 20 x 1 8 5 2 —
1 XII 1 9 0 9 .
1 - я Ж . - А . А.
Бекетова.
2-я Ж , — М а р и я
Тим. Б е л я е в а .

Ольга, 1829 — 1901. М . |
Евгений.

МйЛаиЛ, ч л е н
С о в . М. И. Д в .

П е т р , прис. попер. Т І в а н , Б е с с а р а б . в и ц е 4 и 1854 - 2 х 1 9 1 6 . г у б . , Г р о д н . , С а м а р с к .
Ж . - А л е к с а н д р а Ни- г у б . , 28 н 1 8 5 8 , у б . 22
КОЛ. К а ч а л о в а .
Ѵц
1906.
Ж . — Мария
Митроф. О р л о в а .

Мих. Гардср. I Вера, 25 ш 1 8 3 1 - 1 7 ш 1882.
М . — Ф с д . Карл. Гире, чл. Сов.
М. Вн. Д . , д. т . с о в .
Ольга

Вера.

К о н с т а н т и н , ком. л . - г в .
К о н н о г о п., ноч. о п е к у н ,
6 и 1 8 8 3 - 1 7 п 1897.

О л ь г а . М . — Н и к . К о м а р о в , ген.-м.
О л ь г а , 1 4 vi 1 8 6 1 — 1 9 0 1 :
М . — Ник. Ник. К а ч а л о в ,
Архангельск, губ.

Надежда,

род. 1 8 3 4 .

Алексей,
земск. деят.
Пенз. губ., р. 1824.
Екатерина,
пис а т е л ь н . , 17 ѵіп
1855
—
1892.
M. — П л а т о н Н и к .
Краснов,
писатель.

Ы:

Андрей, профес., 26 х 1 8 2 5 —
1 ѵп 1 9 0 2 . Ж , — Е . Г . К а р е л и н а .

София, б хп 1857. М , —
Адам Ф е л и к с . К у б л и ц кий-Пнотух.

Николай, х и м и к ,
1827
1911.

А л е к с а н д р а , 6 ін
I860,
писательннца. 1-й M . А. Л. Блок.
2-й М. — Ф р а н ц
Феликсов. Кублицкий - Г І и о т у х .

Анна.

София, автор некролога
отца в Рус. Арх.

Надеида.

I

Григорий, о т с т . прапорщ. а р т и л . , изв. н у т е шсственник, 1799 (1801)—17 хн 1873. Ж . — А л с ксандра Ник. С е м е н о в а .

Александра,
изв.
детск.
писательница,
р.
1829.
М . — М и х . Ильич К о в а л е н -

Елизпиета,
переводчица,
1 8 3 6 - 1 ix 1 9 0 2 . М . — А н д р е й
Н. Б е к е т о в .

Мария, переводчица,
12 г 1862 (девица).

Ангелина
t 1919 (?)
А л е к с а н д р , п о э т , 16 х і 1 8 8 0 —
25 vu (7 v i n ) 1 9 2 1 . Ж . — Л ю б о в ь
Дмитр. Менделеева.

С о с т а в л е н о н а основании и с т о ч н и к о в : О б щ и й Г е р б . С п б . 1 7 9 8 , т . I; г р . А. Б о б р и н с к и й , Двор, роды, I — I I . Спб. 1 8 9 0 ; к н . А. Б . Л о б а н о в - Р о с т о в с к и й , Р у с с к . родосл. к н . , I, Спб. 1 8 9 5 ; П е т е р б . Некрополь. I, Спб. 1 9 0 2 ; С б о р н . И. Р. И. О б щ . , С п б . 1 8 8 7 , т . X I I , А з б у ч н . у к а з . , ч. I и д о п о л н . ; П а м я т н ы е книжки 1 8 2 7 - 1 8 4 2 ; А д р е с - К а л е н д а р н ; A l m a n n c h de S t . P e t e r s b u r g - З а п И Р Геогр. О б щ .
Спб. 1883, т . X ( П р е д и с л . , стр. Ш - Ѵ І ) ; Поли. С п и с о к шефов, командиров и офицеров л . - г в . Конного п. с 1731 по 1 8 8 6 . С п б . 1 8 8 6 ; Поли. С п и с о к ш е ф у , б р и г а д н . e c t . и офицерам л . - г в . 2 - й а р т . б р и г . , Спб. 1 8 9 8 ; О . ф о н - Ф р е й м а н , Пажи з а 1 8 5 л е т , Ф р и д р и х с г а м 1 8 9 7 , п р я д у д р . , а т а к ж е но л и ч н о с о о б щ . д а н н ы м с е м е й н ы х а р х и в о в .

По о б щ е й

геогр

Под

ред

проф

M

H

Богданова

ИСКЛЮЧЕНА

из
•Б-киИМЭІ
»0 S M * » / '

- 4 MAP

,-L <t

' 'i

**** 7 >r