I
'аШ^й^бФЙ
I

НАРОДАМ
СТРАН
ЛАТИНСКОЙ
АМЕРИКИ,
ИХ БОРЬБЕ
ЗА СВОБОДУ,
ИХ
ЛИТЕРАТУРЕ
И КУЛЬТУРЕ
ПОСВЯЩЕН
ЭТОТ
НОМЕР
ЖУРНАЛА
ш
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ
ЖУРНАЛ
12
орган ДЕКАБРЬ
СОЮЗА ПИСАТЕЛЕН ———
ссср 19 6 0

Пабло Неруда
о ПОАБИГЕ
Главы из поэмы
Перевод с испанского Семена Кирсанова
НАЧАЛО В НЕСЧАСТНОМ ПОРТУ
Года не те, и жить сначала — поздно,
но вновь ко мне приходит чувство это,
что я, как прежде, отправляюсь снова
петь или умереть, опять сначала.
Где в мире власть, чтоб песнь моя молчала,
помимо власти времени суровой
с его подругой — смертью с ее плугом,
что бороздит поля, где кости сеют?
Я выбрал эту огненную тему,
в которой кровь и тишь и пальмы веют.
Об острове скажу я, окруженном
великою водой и мертвецами.
Там плачут об утраченных надеждах,
и горьких слез там иссякают реки.
Несчастный остров это — он в темнице.
Дни серые приходят и уходят,
исчезнет свет и вновь вернется к пальмам,
ночь проплывет на своем черном судне,
а остров остается, словно узник,
в своей тюрьме, страданьем окруженной.
И в нем все меньше нашей крови, ибо
оторван он когтями золотыми
от всех родных, от всех своих любимых.
ПОДВИГ
Пусть равнодушно море к долгой боли —
сама земля взялась поднять надежду.
Они на берег высадились голый,
вооруженные лишь кулаками.
Встал Фидель Кастро и его пятнадцать
на гладь песка, и рядом с ним — свобода.
Был остров черным, словно траур скорби,
но развернули свет они, как знамя.
Одна заря могла быть их оружьем>

но и она дремала под землею.
Тогда они начать решили молча
свою борьбу, к своей звезде дорогу.
Горя душой, усталые, шагали
они к борьбе, ища свой долг и подвиг.
Кровь их была единственным оружьем.
И шли они, нагие, как младенцы.
Так родилось освобожденье Кубы
среди песков из этой смелой горстки.
Потом достоинство босых и голых
одело их в одежды горных складок,
подпольным хлебом утолило голод,
дало им втайне долгожданный порох.
Тогда проснулись спавшие годами,
покинули своих обид могилы,
и матери прощались с сыновьями,
и на полях заговорили люди.
Так войско бедных с их высокой целью
росло, как нарастает полный месяц.
Оно в бою солдат не растеряло,
его тростник разросся в первых бурях,
враг оставлял ему свое оружье,
спасаясь от возмездья, на дорогах.
И трепетали палачи, когда их
весна свободы сбрасывала наземь
и залпы прикрепляли орден смерти
к мундирам палачей. И в эту пору
могучее шагание свободы
луга страны, как ветер, волновало,
и сотрясало тишь полей зеленых,
и подымалось, как звезда, над морем.
ВОЗНИКАЕТ КУБА
Когда мученьями и мраком ночи,
казалось, даже воздух был наполнен
и пену не показывали волны,
а только кровь у острых скал плескалась,
возникла вдруг рука Фиделя с Кубой —
Карибских вод сияющею розой.
Так подтверждает жизнь своим свеченьем,
что человек меняет все на свете...
и если в бой он чистоту приносит —
весна его венчает светом славы,
и прочь уходит злая ночь тирана
с его глазами мрачными и злобой,
и золото, добытое когтями
наемников, и людоеды-судьи,
и памятники, поднятые к небу
бесчестьем, преступленьями и пыткой:
все делается трупною трухою,
когда народ берется сам за скрипку
и путь вперед себе находит с пеньем,
кладя конец всем призракам и сворам.

ПАБЛО НЕРУДА
Он поднимает этим пеньем звезды,
ночь разрывает пламенем винтовок.
Так, разгоняя тьму, явился Фидель Кастро,
чтоб мог жасмин проснуться на рассвете.
ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЗЕМЛЯ
У ложа двух супругов-океанов
соединились пояса Америк.
Атлантика им доставляет пену,
а Тихий — звезды подает на берег.
Со всех широт приходят пароходы,
нагруженные нефтью и цветами,
лежат в утробах корабельных трюмов
из наших жил добытые металлы,
из коих строят башни на планете
в столицах, где торчат шипов оскалы.
И там воздвиг империю наживы
жестокий доллар и его вассалы —
кровавые карибы-каннибалы
с фальшивой славой храбрых генералов;
крысиных свор безжалостное царство,
наследие захватчиков кровавых,
зловонная пещера властолюбцев,
тропическая грязная канава,
цепь темная бесчеловечных пыток,
оранжерея смертных приговоров,
а доллар держит, словно самодержец,
свой белый флот среди морских просторов,
он поглощает аромат бананов
и горы кофе, утвердив насилье,
короновав на наших кровных землях
запятнанных убийствами трухильо.
О бедная Америка, вся в ранах,
по грудь в трясине, втянутая в яму,
ты на кресте с колючками распята,
искусана безжалостными псами,
истерзана захватчиками злыми,
изранена злодейскими руками,
и пыткой, и кощунственной продажей,
разрушена ветрами ураганов...
О; нескончаемая цепь страданий!
О, лоно горьких слез двух океанов!
ТОТ ДРУГ
Просторы сельвы пересек Сандино,
и свой священный порох он обрушил
на банды и десантные.отряды,
в Нью-Йорке снаряженные за плату.
Земля в огне, звучит в деревьях эхо,
теперь-то янки стало не до смеха,
он на войну оделся пренарядно,
сияли сапоги и карабиныа

ПЕСНЬ О ПОДВИГЕ
но вскоре он узнал на своей шкуре,
что значат Никарагуа и Сандино.
Грозило все убийцам белокурым —
леса, дороги, воздух, водопады,
и появлялись мстители Сандино
даже из горлышек бутылок винных,
и умирали от внезапной смерти
задиры-янки из Луизианы.
Что стоило им вешать «черномазых»,
нужна сверхчеловеческая храбрость,
чтоб в белых капюшонах ку-клукс-клана
набрасывать двухтысячной толпою
одну петлю на одного лишь негра!
И многое здесь перечислить надо —
Сандино шел и выжидал в засадах,
Сандино ночью выходил в атаку,
Сандино был смертельным светом моря
и крепостью со знаменем горящим,
Сандино был винтовкою с надеждой.
Здесь надо перечислить все уроки —
в Вест-Пойнте курс и легок был, и гладок:
так что остались школяры в невеждах,
не знали североамериканцы,
что и убийцу смерть настигнуть может,
не знали североамериканцы,
как землю нашу бедную мы любим,
как защищать в боях мы будем знамя,
с любовью, с болью поднятое нами.
Так в Филадельфии их не учили,
они урок кровавый получили
здесь, в Никарагуа, от вождя народа,
Аугусто С Сандино •■— его имя.
И пусть опять прославит песня эта
имя Сандино, светлое, как пламя,
оно источник пламени и света
и в новый бой нас поведет, как знамя.
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
В знак примирения печальной ночью
был зван на ужин генерал Сандино.
Чтоб должное воздать его отваге,
позвал его посол «американский»
(«Америка» — названье континента,
своим считают эти флибустьеры).
Был очень весел генерал Сандино,
стекло звенело, возглашались тосты,
в свои пределы возвращались янки,
везя с собой бесславье поражений,
и за столом с почетом отмечали
борьбу Сандино и его собратьев.
А за столом сидел и ждал убийца
с продажною и темною душонкой.

ПАБЛО НЕРУДА
Не раз и он звенел своим бокалом,
пока тряслись в его кармане звонко
бесчестных тридцать долларов убийства.
О, стол вина, обрызганного кровью!
О, ночь! О, лживый месяц на дорогах!
О, звезды, что глядели молчаливо!
Земля ночная, темная, немая,
земля, что бег коня не задержала!
О, ночь предательская, что посмела
чужим рукам доверить крепость чести!
О, пир серебреников и смерти!
О, черный мрак предательского дела!
О, знамя света, что цвело над нами,—■
оно повязку траура надело!
СМЕРТЬ ПРЕДАТЕЛЯ
Предатель тот носил клеймо — Сомоса.
Палач, сатрап и ставленник наемный.
«Клеймо» сказал я, ибо приклеймила
его однажды молния возмездья.
Все знает Никарагуа, все помнит —
как мучилась ее душа в оковах,
а корифеи ей слагали гимны
пером утробы и вокалом мула,
приравнивая к богу и планетам
ее и к свету сумерек лиловых,
меж тем как Никарагуа душил он
руками вора, липкой грязью пальцев.
Явился смелый Ригоберто Лопес,
на празднике нашел его и гневно
жизнь прекратил его мгновенной вспышкой
неотвратимой молнии возмездья.
Смерть Брюху, продырявленному шилом,
и пусть живет достоинство народа!
Погиб герой, в руках принесший пламя.
Он жизнь свою зарыл своей рукою.
Зерном возмездья назову я подвиг.
Славь, песня мира, этого героя!
Я —С ЮГА
Рожден я, чтоб воспеть несчастья эти,
и бросить луч на тварей, кровью пьяных,
и озарять, как молния, их низость,
и говорить о наших страшных ранах.
Как мой отец и мать, американец,
в арауканских я рожден вулканах.
Когда за золотом захватчик рыскал,
моя земля ему дала задаток
огнем и горем. В золото одетый,
он в прочих странах не искал добычи,
там не нуждался он уже в захватах.

ПЕСНЬ О ПОДВИГЕ ]
Так Педро де Вальдивия свирепый
в моей стране сбрел свои находки:
под деревом корицы он задохся
от золота расплавленного в глотке.
Я представляю племена, что гибли,
отважно защищая свои стяги,
и только дождь и тишина остались
на месте их сражений, их отваги.
Я — продолженье их деяний славных,
и всюду на американских землях
я утишаю боль моих народов,
клинки мечей из глубины подъемля,
ласкаю память о былых героях,
кроплю дождем глубинные надежды.
И для чего была б нужна мне песня
и дар слагать слова с их красотою,
когда б не долг — чтоб люди повсеместно
сражались и шагали бы со мною?
И я иду среди Америк темных,
клинки и светочи я зажигаю,
отказывают в паспорте тираны
мне — из боязни перед моей песней.
Но если дверь они мне закрывают —
как свет, я через окна проникаю,
и если подо мной взрывают землю —
теченьем рек я прохожу повсюду.
Моей поэзии открыты тюрьмы,
она приходит к ждущим за решеткой,
и я считаю с узниками звезды
ночь напролет и утром исчезаю.
Меня не остановят рифы моря,
и задержать не в силах пулеметы —
у моей песни яростное сердце,
глаза зари и кулаки из камня.
И если узнают меня средь улиц,
на рудниках или полях ячменных,
или из окон мчащихся вагонов,
или у горьких сахарных плантаций,
и если мне в порту руками машут
и радуются в адских подземельях —
лишь потому, что там мои поэмы
прошлись колесами любви и мести,
чтоб сделать мир свободным и прозрачным,
и свет вернуть всем, кто достоин света,
борцам за свет приблизить день победы,
и землю дать тем, кто ее возделал.
ГВАТЕМАЛА
Я увидал, как прежде, при Сандино,
цветенье в Гватемале розы новой,
где справедливость возвратилась к людям,
где беднякам их землю возвращали.

ПАБЛО НЕРУДА
И Арбенс руку пожимал народу
своей рукой и нежной, и суровой,
и школы стали житницами веры
в грядущие успехи и победы —
до той поры, когда когтистой лапой,
протянутой с Канала, оборвали
путь утренней зари. И поджигатель
из североамериканских штатов
на землю сбросил доллары и бомбы.
И смерть на все надела мрачный саван.
«Юнайтед фрут» накинула веревку.
Вот так была убита Гватемала
в своем полете вольном, как голубка.
СВОБОДА
Карибское сияющее море,
лазурь и пена, голубые глади,
благоухающий песчаный берег
в серебряном и золотом окладе,
край шелеста и огненных пыланий,
архипелаг, что может сниться людям,
дворцы плавучих пальм, и гор вершины
как ананасы на лазурном блюде.
О, острова, явившиеся к ветру
на бал, как девы в свадебном наряде,
и расы цвета дерева и ночи,
сверканье глаз, как ночь при звездопаде.
и статуи, танцующие в чаще,
как волны моря, милые природе,
и ритм любви средь зарослей шуршащих —
шафрановых качающихся бедер,
у низких хижин аромат жасмина,
и смуглые, как дым деревни, груди,
и волосы, расчесанные тенью,
улыбки, словно лунные причуды,
и на ветру кокосовые пальмы,
и нищета на побережьях этих,
народ с душою звонкой, как гитара,
без пашен люди и без ложек дети,
и девушки, которых движут звуки
глубоких африканских барабанов,
и рощ кофейных смуглые герои,
и труженики сахарных плантаций,
и сахара отцы, и дети ливней,
•и геркулесы нефти и бананов.
О море ослепительных подарков,
вода и суша, я в крови вас видел,
о острова, что раем быть достойны,—
как человек и дьявол вас обидел!
Но час часов настал, и распускает
сври цветы аврора небосвода,
и тот падет с подрубленною жизнью,
кто посягнет на свет и жизнь народа.

ПЕСНЬ О ПОДВИГЕ
Когда я говорю «Пора настала»,
я вижу — завоевана свобода,
я вижу, что на Кубе зреют зерна,
столь жданные бесчисленные годы.
И это зреют зерна нашей чести,
они прошедшие сквозь непогоды,
дадут ростки, и вырастут знамена
американской будущей свободы.
ФИДЕЛЮ КАСТРО
Фидель, тебя благодарят народы
за все, что ты сказал и сделал в жизни,
и потому я из далекой дали
тебе принес вино моей отчизны,
и это — кровь подземного народа,
оно течет из мрака в твое горло,
вино шахтеров, сотни лет живущих
добычей пламени из мерзлой почвы.
Под дном морским они идут за углем,
бредут обратно — кажутся тенями,
они привыкли к бесконечной ночи,
их обделили солнечными днями.
И все же вот оно — вино в бокале
таких страданий, стольких расстояний.
Оно как радость узника в темнице,
наполненного мраком и надеждой
и слышащего даже в черной шахте
приход весны, ее благоуханий.
Ведь знает он, что человек не сдастся,
пока весь горизонт не прояснится.
На Кубу смотрят рудокопы Юга,
и пастухи морозов патагонских,
и одинокие сироты пампы,
отцы серебряной и оловянной
руды и те, что в браке с горным кряжем
в горах рождают медь Чукикаматы,
и люди из автобусов, укрытых
в опрятных и печальных поселеньях,
и дети, что проплакали все детство,—
возьми, Фидель, бокал с вином и выпей.
Ведь столькими надеждами он полон,
что, выпив, ты поймешь, твоя победа
вину моей родной страны подобна.
Оно — не дело одних рук, но многих,
не из одной лишь грозди, а из тысяч,
оно — не капля, а ручьи и реки,
не командир, а сотни батальонов.
Ç тобой они, в твоем лице мы видим
всю честь борьбы многовековой нашей,
и если б Куба пала — мы б упали
и вновь пришли, чтоб на ноги поставить.
И если расцветет цветами всеми —
iVJË__sM!

10
ПАБЛО НЕРУДА
в ее цветы войдут и наши соки,
а если кто посмеет тронуть Кубу,
освобожденную твоей рукою,—
наткнется тот на кулаки народов,
мы скрытое оружье откопаем,
и кровь, и гордость встанут на защиту
свободы Кубы, пламенно любимой.
СИДЯЩИЕ В ЗАСАДЕ
Казалось, в эти дни объединились
все яды, все наветы против Кубы,
и день и ночь их телеграф разносит,
и час готовится для нападенья:
«Мы получили сведенья, что церковь...»
«О беспорядках слух в Кайо Бенито...»
«Двадцать восьмого не было Фиделя...»
«Висьон» собрал в своей конторе подлой
всю банду ренегатов и уродов,
лизать готовых доллар, боливийцев,
что опозорили свой час рожденья,
распяли горе своего народа,
с торгов всю нашу жизнь распродавая.
Они собрали и других «латинян»,
бессовестных таких же и продажных,
чтоб клеветать на Кубу дни и ночи
и ткать ловушку адской паутины.
Их дело — только стряпать это блюдо.
Но не они владельцы грязной кухни.
Мелка их роль подручных и лакеев:
добавить соус в клевету и ставить.
А блюдо это делают подальше,
в его рецепте — дым бомбардировок,
детей и женщин зверские убийства
и — как готовить нового Батисту
«Всем нам легко сойдет,— они считают,-
а остальное доллары уладят».
На этот раз была расплата кровью
Им только мертвых покорить удастся!
ТАКОВА МОЯ ЖИЗНЬ
Мой долг шагает в ногу с моей песней:
я есть и нет меня — вот моя доля.
Да, нет меня, я только спутник горя
страдающих — моим их горе стало.
И как мне жить, не отдавая жизни
всем угнетенным и молчащим людям?
Я сын народа и певец народа,
моя поэзия — песнь и возмездье.
Мне говорят, что я иду к закату.
Все может быть, но путь мой только к свету.

ПЕСНЬ Ö ПОДВИГЕ Ц
Я человек, мне близок хлеб и рыба,
не среди книг мое на свете место,
а средь людей, среди мужчин и женщин,
они меня бессмертью научили.
ПЕРЕС ХИМЕНЕС
Медина Ангарита со свободой
и Ромуло Гальегос с его славой
покинули края Венесуэлы,
подобно быстрым перелетным птицам.
И снова встали чудища террора,
подняв с угрозой когти и щетину.
Отродьем черной ночи они были.
Нетопырем Хименеса прозвали,
была кругла душа его и брюхо,
растленный вор, продавшийся проныра,
он был болотной ящерицей жирной,
мартышкой злобной, толстым попугаем,
развратником преступным и гибридом
прыщавой жабы с ядовитым крабом,
поскребышем Трухильо и Сомосы,
которого взрастил госдепартамент
для нужд американских монополий.
Он был их желтою цепной собакой
и грязной пеной нефтяных отбросов.
И экскременты жрущая акула,
и омерзительная жаба эта
сейчас же занялась своим бюджетом:
снаружи — ордена и эполеты,
внутри — именья, собственность и деньги;
вояка сей, вовек не воевавший,
себя украсил многими чинами.
Я создал сатирический набросок
для конкурса художников веселых,
но в мрачную тюрьму швырнул Хименес
Венесуэлу и пытал нещадно.
Ее подвал наполнился рыданьем,
руками, переломанными пыткой,
и. тюрьмы стали горестным жилищем
для самых честных, самых неподкупных.
В Венесуэлу прошлое вернулось,
чтобы поднять свой бич, покрытый кровью.
Но вот на тротуарах Каракаса
-слились гудки автомобилей с ветром,
и крепость угнетателя упала,
и расковал народ свое величье.
А дальше все пошло, как уж бывало
в наш грустный век, и некогда, и ныне;
сатрап величественный на Майами
сбежал проворно, как лунатик заяц,
в свой пышный дом, где был с восторгом встречен
так называемым Свободным Мирим.

12
ПАБЛО НЕРУДА
ПЕЧАЛЬНЫЕ СОБЫТИЯ
Когда Нью-Йорк, как-золото, блистает,
гордясь домами с пятьюстами баров,
я утверждаю — в стенах этих зданий
есть пот людей из сахарных плантаций.
Как ад зеленый — заросли бананов,
чтобы в Нью-Йорке пили и плясали.
И это, кровью харкая, чилийцы
шагают в горы на пять тысяч метров,
чтоб медь добыть и отослать Нью-Йорку.
Сознание теряют боливийцы
от голода, ломая скалы в Андах,
чтоб олово добыть в своих пещерах,
и Ориноко из воды глубокой
в грязь рассыпает искры бриллиантов.
Землей Панамы, выкраденной ими,
похищенным Каналом пароходы
идут в Нью-Йорк с добытой нами нефтью,
везут руду, украденную, нашу,
и им ее с поклоном преподносят
диктаторы, сверкая орденами.
И эти стены воздвигает сахар,
нитрат чилийский города возводит,
бразильский кофе покупает спальни,
Колумбия дает им изумруды,
а Парагвай им — университеты,
а для войны дает Пуэрто-Рико
солдат, как дань «союзного» народа.
(Ведь только так они всегда воюют:
вооруженье поставляют янки,
кровь проливают — пуэрто-риканцы.)
НЕ ПРОСИТЕ У МЕНЯ ЭТОГО
Иные просят, чтобы этой темы
с перечислением имен и жалоб
я на своих страницах не касался,
чтоб не писал в своих стихах об этом,
советуют не вмешиваться в вещи,
от коих будто гибнет дар поэта.
Я удовольствия им не доставлю
и, помахав приветливо им шляпой,
их на Парнасе странствовать оставлю —
веселых мышек в жирном ломте сыра.
Я отношусь к другим разрядам мира,
я плоть и кровь простых людей на свете,
и если истязают моих братьев —
я защищаю их всем, чем придется,
строка под мою руку попадется,
и в ней сверкнет железо или порох,
который, как оружье, на жестоких,
на мрачных изуверов обернется.
Но яростного мира наказанье

ПЕСНЬ О ПОДВИГЕ J3
людей простых и бедных не коснется.
С моею лампой я ищу упавших,
им облегчаю боль, врачую раны,
и в этом вижу я свое призванье,
долг летчика, певца, каменотеса;
мы на земле должны ведь что-то сделать,
ведь это наша родина-планета,
дела людские мы должны наладить,
мы ж люди, а не птицы, не собаки,
И если я сражаюсь с ненавистным,
и если я пою о всём любимом,
и думает поэзия покинуть
мои стихи, мой манифест суровый —
я буду следовать своим скрижалям,
накапливая звезды и оружье,
Я выполняю долг американца,
и что мне — больше розой или меньше:
моя любовь в союзе с красотою,
союз по крови у меня с народом.
АМЕРИКАМ
Привет Колумбии, прекрасной и скорбящей,
и Эквадору в огненной короне,
и Парагваю скромному — он ранен,
но воскрешен героями в лохмотьях.
Венесуэла, ты поешь на карте
всем своим синим движущимся небом.
Вершины гор Боливии суровой,
свет и глаза индейские я славлю.
Я знаю, здесь погребены народы,
в борьбе за честь свою они погибли,
и даже корни в почве мной любимы,
от Рио Гранде до снегов чилийских.
Не оттого лишь, что лежат повсюду
в боях разбросанные наши кости,
люблю я дверь любой из бедных хижин
и руку каждую из глубины народа.
Нет красоты другой, тебе подобной,
Америка, простершаяся в недрах,
стоящая на каменных вершинах,
текущая по древним, вечным рекам.
Люблю тебя в просторах потаенных,
и в городах с их запахом навоза,
и в поездах дрожащего рассвета,
. люблю тебя на рынках и на бойнях,
в цветах, сияющих перед святыми,
в конструкциях твоих железных башен,
в твоей безглавой горной индустрии,
и пьяных бедняков твоих люблю я.
Тебе весь снег свой отдала планета,
большие реки, новые вулканы,
а человек потом добавил стены,
потом внутри их поместил страданья.

14
ПАБЛО НЕРУДА
И за любовь к твоим далеким предкам
прими меня, как будто я твой ветер.
И я несу тебе с разящей песней
любовь, которой нет конца и края,
несу рожденье звуков колокольных
и справедливость, всех людей надежду.
О чем прошу? У нас всего так много,
и между тем так мало мы имеем,
что жить, как ныне, больше невозможно.
Вот моя песнь, вот то, о чем прошу я,
я не прошу чего-нибудь, но больше
всего прошу я для народов наших!
Пусть огорчается любитель славы,
две правоты идут со мною рядом —
мое страдание и мое сердце.
БУДУЩЕЕ КАНАЛА
Канал, как нож, рассек тебя, Панама,
любовь разрезав на .две половины
холодным блеском долларов, вонзенных
в грудь детства твоего до рукоятки.
Я должен сам сказать о своих муках,
раз этих бедствий прочие не видят.
Мне чудится — я гибну или выпил
бутылок слишком много в твоих барах,
но эти зданья, и озера эти,
и эти воды двух морей лазурных
быть не должны мечом, что отделяет
довольных своей жизнью — от несчастных,
но должен дверью стать для этой пены
союз великий двух миров — супругов.
Ведь этот путь, столь узкий, был просторен
для нас — людей, а не для злых кайманов,
не ради злобы, а во имя хлеба,
ради любви, а не чужих карманов.
И надо твердо заявить: по праву
он твой, Канал, они твои, каналы,
что по твоей земле проложат завтра.
Они твои священные истоки.
Принадлежит тебе источник моря,
он твой, он вена твоей чистой крови,
а упыри, что присосались к вене,
пусть уберутся из твоих владений.
г^>д Флаг только твой имеет право реять
<^<* на мачте корабельной, на панамском
ветру, который спрашивает грустно,
как потерявший свою мать ребенок:
— Где знамя моей родины любимой?
Он ждет. И это чувствует Панама
и понимаем мы — американцы,
от Патагонии до Рио Гранде,
что только это знамя над Каналом
распустит лепесток благоуханный*

15
Нет, не разбойничий лоскут пиратов,
а нашей крови родственная роза.
И кораблей дорогу голубую
возглавит знамя чистое Панамы.
ТАНЦУЯ С НЕГРАМИ
В наш Новый Свет, о негры континента,
соль принесли вы — в ней была нехватка.
Без негров барабаны не дышали б,
без негров не звучали бы гитары.
Америка недвижно зеленела,
пока ее, как пальму, не качнуло,
пока от первой негритянской пары
не родился ваш кровный, нежный танец.
Вас нищета безжалостная гнула,
вы в тростниках работали до смерти,
грузили камни, самые большие,
белья перестирали пирамиды,
вы с ношей столько лестниц исходили,
без помощи рожали на дорогах,
ни ложек, ни тарелок не имели,
и больше ран, чем денег, получили,
и пережить могли сестер продажу,
муку мололи целое столетье,
а есть могли лишь один раз в неделю
и бегали, как лошадь ломовая,
таща тюки и ящики с товаром,
работая пилою и метлою,
копая горы и дороги строя.
Смертельно утомившись, засыпали,
чтоб утром жить, проснувшись на рассвете,
жить, распевая, как никто на свете,
петь свою песню кровью и душою.
О, мое сердце, чтоб сказать об этом,
мне не хватает слов и самой жизни,
я продолжать не в силах — и спешу я
примкнуть к зеленым африканским пальмам,
крестившим нашу музыку земную.
Она звучит в окне, и, ею званный,
я выхожу на танец вместе с вами,
о мои братья — негры из Гаваны!
ИСЧЕЗАЕТ ПРОФЕССОР
В Нью-Йорке над фальшивыми цветами
витает блудный запах сырной гнили.
С Сорок второй до острова Лонг-Айленд
все вещи хлопья зимние покрыли,
и классный зал, стуча зубами, трясся
от мертвой стужи и жары внезапной.
Оттуда вышел друг. Он был закутан
в печальный воздух^ горький, как изгнаньеА

ПАБЛО НЕРУДА
но североамериканский город
одел его в другое одеянье.
Он думал — наконец-то здесь возьмется
за исторические изысканья.
Фамилия профессора — Галиндес.
И в ту же ночь попал он в преисподнюю.
По голове внезапно оглушенный,
он унесен был в обмороке темном
сквозь мрак ночной, по улицам безлюдным,
через пустынные аэродромы
в Санто Доминго, где царит всевластно
тупица с бледной старческой личиной,
мартышка сатанинская, чье кресло
поддерживает госдепартамент.
Там, связанного, притащили к трону
профессора с его трудами вместе.
Кто знает — был ли заживо сожжен он,
или с него сдирали медля кожу,
или он был изрублен на кусочки,
или в крови других убитых сварен,
но перед всем двором царька и свитой
профессора поволокли на пытку. .
Там щедро расплатились и с пилотом
(конечно, североамериканцем).
Сатрап царит еще в Санто Доминго,.
и холод еще властвует в Нью-Йорке.
ДРУГУ АМЕРИКАНЦУ
Ты, человек Соединенных Штатов,
индустриальный собиратель яблок,
ты прост, как ель, растущая в Аляске,
и как сосна среди стволов высоких.
Вы, с фабрик и полей американцы,
с семьей, с детьми, ушедшие в заботы,
вы, инженеры, занятые вечно
в непреходящей сельве вычислений
и в кропотливых мастерских заводов,
вы, рослые рабочие, что сгорбясь
среди колес стоите и над плавкой,
поэты, вы, что потеряли веру
Уитмена в призванье человека,—
желаю я, чтоб вам понятным было,
что я люблю и что я ненавижу,
Я к вам с одним лишь обращусь упреком —
в молчанье, ничего не говорящем.
Ведь мы не знаем ваших размышлений
и ваших разговоров в своем доме.
Мы понимаем мед семейной жизни,
но ценим и порыв души широкий,
и если что-то происходит в мире —
и нам и вам нужны его уроки.
Но видим мы, что двое или трое
нам запирают двери ваших штатов^

ПЕСНЬ О ПОДВИГЕ
лишь «Голосу Америки» есть место,
а это — что кудахтанье с насеста.
Но в остальном я рад всегда отметить
успехи ваши и сейчас и завтра:
я думаю, что запоздалый спутник,
запущенный однажды утром вами,
для всякого тщеславия полезен,
к чему всегда быть только в первом зале?
Навеки в этом состязанье жизни
бахвальство остается за плечами.
Итак, шагать мы к солнцу вместе можем
и пить вино из одного кувшина.
Вы так же, как и мы, американцы,
мы вас не исключаем ниоткуда,
но мы хотим иметь все то, что наше.
Пространства в мире много нашим душам,
,мы можем жить без примененья силы,
с растущим пониманьем и влеченьем,
пока не обретем чистосердечность
и как друзья лицом к лицу не встанем.
Меняется весь мир, мы не считаем,
что надо побеждать мечом и бомбой.
На этой базе мы поймем друг друга
без задней мысли в чем-то вас урезать:
не будем мы стремиться к вашей нефти
или вторгаться в правила таможни,
и североамериканским фермам
не будем всучивать электротока,
мы —люди мирные, и мы готовы
довольствоваться заработком скромным,
и никого нам подвергать не надо
угрозе ненасытных обстоятельств.
Мы уважаем широту Линкольна
и совесть Робсона, и мы желаем
любви к тебе у Чаплина учиться
(хотя в долгу вы перед его славой).
И наконец весь облик полушарья,
роднящий нас, здесь, на земле желанной,—
все это повторить дает мне право,
что мы плывем на общей лодке с вами.
От груза чванства ей грозила б гибель.
Нагрузим ее хлебом и плодами.
Посадим в нее негра рядом с белым.
Наполним пониманьем и надеждой.
МИНУТА ПЕСНИ В ЧЕСТЬ СЬЕРРА МАЭСТРЫ
Как просят тишины, прощаясь с нами,
когда пора нам возвратиться в землю,—
так я прошу одной минуты, чтобы
все голоса Америки звучали.
Одной минуты задушевной песни
прошу у вас я — в честь Сьерра Маэстры.
На этот раз-забудемте о людях,
2 Иностранная литература. № 12

на этот раз прославим эту землю,
что в тайнике горы хранит ту искру,
что на лугах пожаром разгорелась.
Я воспеваю заросли густые,
и жесткость твердой каменной постели,
и ночь тревожных и неясных шумов
с дрожанием мерцающих созвездий,
гор тишину нагую и загадку
своих знамен лишенного народа,
пока борьба.не вспыхнула повсюду
одним костром всеобщего восстанья.
Спустились бородатые солдаты,
чтоб мир на их отчизне утвердился.
Сейчас все прояснилось, но в то время
туманною была Сьерра Маэстра.
И я прошу минуты обшей песни
о Подвиге — единодушным хором.
И вот какими я начну словами,
чтоб вся Америка их повторила:
«Глаза откройте, братские народы,
есть и у вас своя Сьерра Маэстра!»
НАПИСАНО В 2000 ГОДУ
Я обращаюсь к уходящим звездам,
на человеческой вершине стоя.
Я здесь один, со спутницею-ночью
и с сердцем, что растрачено за годы.
Издалека я прибыл, чтоб остаться
в ночи наедине с самим собою,
и я на высший сон имею право —
на отдых свой с открытыми глазами,
среди закрытых глаз людей усталых.
Пока все люди спят и спят их семьи,
опущены все веки, и народы
погружены в покой глубокой ночи
под розовым кустарником созвездий —
пусть время пробежит, лица касаясь,
как раненое сердце или ветер,
пусть я увижу новых дней рожденье,
разгромленные горести и беды
и все надежды моего народа:
обуты дети в школах и одеты,
и хлеб и справедливость раздаются
всем в равной доле, словно солнце летом
И простота распространилась в мире,
чист человек, шагаюший за плугом,
я по полям хожу и возвращаюсь,
имений и поместий не встречая.
И свет так прост, а не давался людям,
такой далекой нам любовь казалась,
так близко был простой и ясный разум!
Мы, словно заблудившиеся, жили,

ПЕСНЬ О ПОДВИГЕ
19
уверовали даже в это царство
солдат и императоров — как вскоре
не стало их, ушедших безвозвратно
и навсегда, с их злобой и коварством.
Весь мир стал бестревожен и спокоен,
на улицах, в домах и на работе.
Теперь все понимают, как нелепо,
когда земля — владение немногих.
И нет нужды молить об осужденных
и к губернаторам бросаться в ноги.
И мир так прост, и невозможным стало
друг друга в злобе побивать камнями
и день и ночь — как это было с нами,—
как будто мы уже не христиане.
Ночь глубока, она чиста, как камень,
и холодом касается, как будто
увещевает, что уснуть пора мне,
что кончились мои дела на свете.
Но говорить со звездами мне надо
на ясном их и темном диалекте
и побеседовать с самою ночью,
как брат с сестрою — просто и открыто.
Ее благоуханьем я охвачен,
и ночь меня касается руками,
я понимаю, что я тот, печальный,
каким я был когда-то, в дни былыег
когда в моей провинциальной куртке
весна студенческая трепетала.
Любовь тех дней, потерянных навеки,
утраченных благоуханий горечь,
цвет улицы, давно покрытой пеплом,
и нескончаемых объятий небо.
Потом все ненасытные широты,
края, где пожиралось мое сердце,
все корабли, бежавшие без цели,
измученные, сумрачные страны,
и лихорадка, мучившая в Бирме,
и та любовь, что умерла распятой.
Я человек, и принимаю кары,
как всякий смертный, и грущу, что столько
любил, любил любовью без ответа
и не любил, когда был сам любимым.
Вот возникает пепел одной ночи,
в подножье моря, на реке священной,
там — женское безжизненное тело
сгорает на покинутом помосте,
а Иравади из глубокой чащи
несет поток, светясь акульей кожей.
Там — рыбаки сейлабские со мною
все море с его рыбой подымали,
там — из сетей текли потоком рыбы
волшебные, из бархата цветного,
пока слоны стояли, ожидая,'
когда я плод им подарю фруктовый.

О, сколько на моем лице собралось
дней и годов, как на часах потертых,
которые колесами своими
такую нить такой длины тянули
от плачущего малого ребенка
до путника с его дорожной ношей.
Потом пришла война с ее бедою,
и щупают мои глаза, и ищут
меня в боях погибшие испанцы.
Я их ищу, они меня не видят,
но мне видны их гаснущие вспышки.
Скончался дон Антонио, отчаясь,
и в камере погиб Мигель Эрнандес,
и бедный Федерико, умерщвленный
злодеями из тьмы средневековья,
душителями соловьев поющих,
торговцами, забрызганными кровью.
О, сколько окровавленных видений
зовет меня по имени! И в мраке
касаются крылами ледяными,
на боль свою указывают, просят
отмстить за них, еще не отомщенных,
и это зна,ет только моя нежность.
Сколько ночей вместилось в этой ночи,
за чашу неба не переливаясь!
И тишина звенит в бескрайней дали,
как раковина скрытая морская,
и падают в мои ладони звезды,
наполненные музыкой и тьмою.
Но в этой шири моей жизни ноша
меня не покоряет и не стонет,
и с навестившей меня этой болью
прощаюсь я, как с горлинкой простился б:
раз есть итог, то надо подытожить
все, что пришло, что родилось на свете,
как счастье всех людей на всей планете,
то, что не может время уничтожить.
И здесь на вышине Сьерра Маэстры
могу я лишь послать привет Авроре;
мне было некогда в моих заботах,
и жизнь моя прошла в делах и горе,
пусть перейдет мой труд в другие руки,
пусть мою песню допоют другие.
Так бытие связует наши жизни,
что не кончается цветенье розы.
Не прерывается путь человека,
оружье он передает другому,
и веснам человеческим конца нет.
Из зимней стужи бабочка выходит,
и оттого, что жизнь ее короче,
чем жизнь цветка, она не отдыхает,
и движутся ее цветные крылья
рассчитанными, точными кругами.

ПЕСНЬ О ПОДВИГЕ
Один из нас одну лишь сделал дверцу
или извлек из моря только каплю,
но только сообща, от сердца к сердцу,
мы создадим счастливый город вместе:
руками живших некогда на свете,
руками ожидающих рожденья.
Вот будущее наше единенье:
свободный свет, обогащенный тенью
и переходом всех людских желаний
от поколенья к поколенью, Время,
вперед шагаюшее час за часом,
чтоб человеку все доступным стало.
И это — вновь Истории начало.
И здесь, на горных складчатых высотах,
вдали от Кордильер родного Чили,
наполнив своим прошлым чашу эту,
я подымаю тост за всю планету.
Хоть в моих жилах родина струится,
и ток ее ничто не остановит —
указывает мой вечерний разум
на Кубу, как на поднятое знамя
над сумеречным нашим полушарьем,
дождавшимся победы на рассвете.
Я оставляю знамя на вершине,
пусть под охраной над полями реет
примером завоеванного в битвах
достоинства — народам угнетенным.
Вот Куба, мачта светлая, сквозь сумрак
и сквозь пространство видимая всеми!
Как дерево, родившееся в центре
Карибского страдальческого моря,
его листва видна везде и всюду,
его семян я вижу прорастанье.
И темная Америка воздвигнет
своей весны сияющее зданье.

4*
АМАЛЬДОНАДО (Пуэрто-Рико). Сбор ананасов

АРМАНДО ПОССЕ (Куба). Крестьянин

M. ПЕРЕС КОРОНАДО (Гватемала). Гватемала

ФЕРНАНДО РАФАЭЛЬ КАРЧЕРИ (Панама). На улице
ЛЕОНАРДО ТЕХАДА (Эквадор). В Андах

Мигель Анхель Астуриас
го
елеНое
{^ЬЯтейШестЬо
РОМАН
Перевод с испанского М. Былинкиной
1
н подставил ветру лицо,— кто узнал бы Джео Мейкера Томп-
сона? — снизу вверх полоснул его светом мокрый светляк,—
кто узнал бы человека, закопченного до самой глотки? — лоб,
лоснящийся от мазута, усеян стеклянными волдырями пота,
хрящеватые большие уши словно прожарены в машинном
масле. Слабый луч фонаря, стоявшего у ног, скользнул по медной бород-
ке, но не добрался до век — глаза в черных впадинах, лоб во тьме, тенью
срезан нос.
Он подставил ветру лицо, и волосы взметнулись дымом, рыжеватым
дымом, копотью, пронизанной огненными искрами, видимыми во мраке
жаркой ночи. Кругом —сплошная темь, но ему невмоготу было дольше
стоять у топки, вдыхая вонь гнилых досок и ржавого котла, изъеденного
солью и накипью. Дышать... Дышать, погружая ноздри в легкие ветра,
во всю мочь гнавшего волны — животных с пушисто-пенными хвостами.
Когда он расправил плечи, перерезанный надвое поясом, желая ды-
шать, видеть, ополоснуть лицо ветром,- к его ногам упал машинный
ключ, требуя смертного приговора котлу, упал и, ударив об пол, заста-
вил мигнуть фонарик, снизу озарявший жесткое лицо, на которое со
штирборта бросили свет и лампы, плачущие в три ручья, захлестнутые
волнами.
Он выглянул наружу как раз перед тем, как суденышко укрылось
в гавани, пройдя сквозь гребень дождя, сквозь ветер, трепавший его час
за часом, много часов, больше, чем смогли отсчитать пассажиры, ибо с
тех пор как ночь стала чернить гневно бурливший лак Карибского мо-
ря, время замерло, ожидая, когда пройдет нечто, длящееся одно мгно-
вение и принадлежащее не царству времени, а вечности; время остано-
вилось, и никто не поверил своим глазам,- увидев, как заалела заря.
Утренний свет разлился сразу, внезапно, каким-то чудом, едва пароходик
отдался плещущему покою бухты, оставив позади, за мысом Монабике,
канонаду волн и горы пены, где суда терялись, как в хвосте кометы, и
вошел в подкову спящего берега; поросшего плавучим лесом мачт.
На белое с широким лбом лицо под маской пота, копоти и масла,
на миндалевидные карие глаза, на бородку юного морского волка, на роз-
ные, крепкие зубы в сочно-розовых деснах пала ясная прохлада разлив-

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
шегося далеко окрест рассвета и моря, скованного бухтой, пала,
как выигрыш на счастливый номер лотереи, а пассажиры, бледные, по-
мятые—страшная ночь изжевала их бедные жизни и платье,— пытались
между тем, томясь от нетерпения, различить вдали, на том краю ровной
никелевой простыни, пальмовые рощи и портовые здания, которые каза-
лись ниже на лазурном фоне под абрикосовым небом.
Пассажиры!..
Они больше походили на потерпевших кораблекрушение. Всегда
обращался в полукораблекрушение такой ночной морской переезд, ко-
торый на этот раз из-за шторма и неисправной машины длился целую
вечность.
Тридцать человек на пароходике агонизировали и снова оживали.
Пучина поглощала их и вновь изрыгала, оскверненная людскими бого-
хульствами— жмыхами жизней, выжатых у Панамского канала. Их бо-
гохульства взрыхляли дно морское.
Суденышко вдруг вспыхивало золотом — коробка спичек, взрывае-
мая каждой молнией; вспышки словно глушили машину—пароходик
лишался сил и отдавался на волю волн, а ливень гнал его в открытый
океан или швырял скорлупкой к берегу, грохочущему громом.
Суденышко дико скакало, когда глохла машина, и тряслось в ли-
хорадке, когда машина вновь оживала, а люди предавались то отчая-
нию, то надежде, причем отчаяние росло — катер все менее сопро-
тивлялся разнузданной, разбушевавшейся стихии, с трудом, как устав-
ший матадор, увиливая от быка-шквала. Стоявший у руля лоцман-тру-
хильянец* спас их всех почти по наитию.
Пассажиры, перед тем как сойти на причал, совали трухильянцу
деньги и ценности, жали руку, повторяя тысячу раз: «Спасибо! Большое
спасибо!» .На владельца же катера, Джео. Мейкера Томпсона, кото-
рому к концу пути пришлось заменять машиниста, глядели со злобой.
«Варвар,— сквозь зубы цедили они,— мог все-таки предупредить, что ко-
тел никудышный, или вовсе не выходить в море ночью, задержаться из-
за ненастья!» Те, кого укачало, плелись по сходням, как пьяные, а дру-
гих била нервная дрожь, на твердой земле шатало, «Мерзавец гринго**!»
«Дать бы ему в морду!» «Рвач! Везти нас на смерть из-за нескольких
песо!» Только полное изнеможение мешало рассчитаться с ним сполна,
да еще и страх получить дырку в собственной шкуре, прожженную пу-
лей. Пока они выходили на берег, Мейкер Томпсон поглаживал рукоят-
ки револьверов, бывших всегда при нем — по штуке на каждом боку,—
чтоб не ходить в одиночестве по ровной земле.
Он отослал трухильянца на поиски одной особы, которую надеялся
отыскать в порту, и, оставшись один — машинист и юнги удрали, не до-
ждавшись расчета,— с размаху ударил ногой по машине. Не только с
людьми и скотом обходятся плохо, с машинами тоже. А за пинком —
ласка: стал нежно допытываться, что у нее болит, словно она могла его
понять; просил пожаловаться на хворь как-нибудь еще, не только сви-
стом во время работы — по одному признаку трудно о чем-то судить.
Ни пинки, ни ласка не помогали: после запуска она тотчас таинственно
умолкала. Он чистил, налаживал, продувал, подпиливал...— все тот же
упрямый свист. Уставший Мейкер Томпсон прилег вздремнуть. После
часа сьесты должен явиться турок. Турка интересовало судно. Однако
в таком состоянии, разбитое... Надо быть идиотом, чтобы купить эту
посудину. Продать ее—прогадать, говорит трухильянец, но уж куда
* Уроженец порта Трухильо (Гондурас) на Карибском море.
** Прозвище . североамериканцев в Центральной Америке.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
больше прогадаешь, если опять ее нагрузишь — да и удастся ли еще на-
грузить!— эту разбитую тыкву. Бросить, пожалуй, и делу конец. Акулы
кружили одна за другой в голубом кубке моря, застывшего под прича-
лом. Кто кидал на глазах у гринго огромные игральные кости проно-
сившихся внизу теней? Если придет за ним та особа и если пароходик
купят—быть ему банановым плантатором. Если никто не придет и с
турком не выгорит дело — оставаться пиратом на море.
Кто-то спросил с мола, когда он отчалит обратно. Ответил, что не
знает. Машина барахлит, сказал он так, словно говорил с просмолен-
ными сваями причала, где стоял тот, кто спрашивал, или с акулами.
Вот спускается трухильянец. Показались его ступни, колени, на-
бедренная повязка, полы рубахи, рукава, плечи, голова в панаме из ли-
стьев илама *. Он принес письмо. Читать было некогда. Мейкер Томп-
сон едва пробежал написанное глазами. Уже слышался сиплый голос
турка. С ним вместе пришло несколько человек.
— Что с машиной? — спросил турок по-английски.
— По правде говоря, не знаю...— ответил Мейкер Томпсон.
— Ее посмотрят мои механики, и будет ясно. Во всяком случае, де-
ло сделано. Вечером доставлю деньги. С рассветом выйдем на юг.
— Тогда, трухильянец, надо перенести на берег мои вещи...
— Пусть другой придет, тебя с лодки уберет! — ворчал тот, сгребая
в охапку гамаки, ружья, оленьи шкуры, мешки с одеждой, лампы, мос-
китные сетки, трубки, карты, книги, бутылки...
Последний солнечный луч кропил огненной горчицей бухту Аматике.
Легкий бриз шелестел в пальмах, словно гасил пламя на рдеющих ство-
лах и кронах. Высокие звезды, желтые маяки, черная плавучая тень бе-
рега над зеленым морем. Нескончаемое дление вечера. Люди на молу.
Черные. Белые. Как странно выглядят белые ночью! Как черные — днем.
Негры из Омоа, из Белиза, из Ливингстона, из Нового Орлеана. Низко-
рослые матросы с рыбьими глазами — не то индейцы, не то ладинос **,—
темные-претемные самбос***, разбитные мулаты, длинноволосые китай-
цы и белые, бежавшие из панамского ада.
Турок уплатил ему звонкой золотой и серебряной монетой, скрепи-
ли подписями купчую, и поутру суденышко отплыло без пассажиров на
юг, туда, откуда прибыл Джео Мейкер Томпсон, лежавший теперь в га-
маке под крышей ранчо — без сна, без света, без тепла,— слушая, как
бурными потоками низвергается вниз небо, готовый выполнить все
предписания, что содержались в письме, которое принес ему помощник.
Мглистый воздух, звеневший в пальмовых ветвях, сквозь которые
под утренним ливнем сочилась вода, как сквозь старые зонтики, смяг-
чал белый блеск восходящего солнца. Поднимаясь все выше, оно за-
ливало ртутной эмалью зыбкую гладь бухты: поверху — для скользяще-
го крыла чаек, ласточек и цапель и до самого дна — для зоркого глаза
соколов, сопилотов **** и пестроголовых ястребов.
Банановый плантатор — вст его судьба. С аппетитом позавтракал
он черепашьими яйцами, горячим кофе и чуть поджаренными ломтика-
ми плода, по вкусу напоминающего хлеб,— последнее угощение помощ-
ника-трухильянца, моряка свободных морей Центррайской Америки —
как тот называл побережье Центральной Америки, где торговал саха-
ром, сарсапарелем *****, красным деревом-каобой, золотом, серебром,
9
* Дерево, растущее в Центральной Америке.
** В Центральной Америке — метис, а также индеец, говорящий по-испански.
*** Дети индейца и негритянки
**** Хищные птицы типа коршунов.
***** Растение, корень которого имеет целебные свойства.

29
женщинами, жемчугом, черепашьим панцирем; несмотря на безвыходное
положение, в котором лоцман очутился, оставшись без судна, он ни за
какие деньги не согласился сопровождать хозяина в глубь побережья.
Джео Мейкер Томпсон привык распоряжаться грухильянцем, как
своею собственной персоной, и разлука расколола его пополам. Он по-
добрал этого парня в Пуэрто-Лимон, и они пришлись по душе друг другу.
Оба занялись одним и тем же делом — перевозкой несчастных испанцев
и итальянцев, бежавших со строительства Панамского канала, чтобы не
лечь им, этим беглым скелетам, костьми вдоль строящегося полотна до-
роги, не сдохнуть покорно с голоду из-за мизерной платы...
На кобальтово-аспидной доске моря показался нарисованный ме-
лом корабль. Его известковая белизна контрастировала с темным молом
и черными лицами матросов. Контуры его ломали низкую линию прижа-
тых к земле складов, комендатуры, ранчо, крытых пальмовым листом,
рассыпавшихся, как гигантские жуки, по низким, топким землям,— ли-
нию всего селения, самого небольшого на этом побережье. Вместе с пас-
сажирами на берег вышел субъект, которого ожидал Джео Мейкер
Томпсон.
Костюм, ботинки, шлем — все белое. Стоя на корме, он приветствен-
но вскинул руку, неподвижно-прямую от плеча,— как заводная кукла; в
другой руке человек держал плащ, зонтик и огромный портфель.
Вслед за местными властями Мейкер Томпсон поднялся на борт,
чтобы встретить пассажира, который подошел к нему, протянув левую
руку. На правой, искусственной, вздрагивала каучуковая кисть, под
мышкой был зажат портфель, под локтем — плащ и зонтик.
— Мистер Кайнд?
— Вы — мистер Мейкер Томпсон?
Они сходили вниз, за ними следом плыл багаж — баулы и чемода-
ны— на хребтах цветных носильщиков, которые скалили зубы в улыбке
и старались шире шагать, чтобы не отстать от сеньоров, составлявших
«компанию». Для негров в тех пустынных местах два человека были уже
компанией, более трех — толпою, более четырех — процессией, более пя-
ти— войском.
Жилище Мейкера Томпсона, не слишком просторное, было завале-
но вещами гостя, чья каучуковая рука, стряхнув на стул скрывав-
ший ее плащ, ужасно поразила негров: пришлось на них крикнуть,
чтобы заставить уйти. Самый отчаянный сумел дотронуться до руки л
стал вертеться и сучить ногами, будто стараясь освободиться от пут,
пока башмак Джео не привел его в чувство.
Непредставительная фигура только что прибывшего Джинджера
Кайнда — он тонул в собственном костюме — отнюдь не соответствовала
облику представителя самой большой банановой компании Карибского
побережья. Поседевшие волосы, узкие губы, клочки усов-анчоусов, гла-
за цвета желтых игральных фишек, круглых от частого верчения, всег-
да показывающие черное очко зрачков-бусинок. А напротив — Джео
Мейкер Томпсон со своими двадцатью пятью годами, с пышной рыжей
шевелюрой, широким лбом, карими, мелкими, без глубин, глазами, мед-
ной бородкой и ртом с мясистыми губами.
Не теряя доброго расположения духа, Джинджер Кайнд вознаме-
рился стереть платком жаркий пот с висков, со щек, с затылка, с шеи и
чуть было не оторвал пуговицы на рубашке, обтирая грудь, плечи, кул-
тышку. В какой-то миг он даже ощутил, как вспотела его искусственная
рука.
— А спать мне на полу придется? — спросил он шутливо.— Нигде
кровати не видно.

30
— Нет, мистер Кайнд, для вас повесят другой гамак...
— Для меня?
— Такой же, как этот, с москитной сеткой.
— Если можно, я предпочел бы постель. В Новом Орлеане у меня
была походная кровать. Я не захватил ее с собой, думал, и здесь смогу
найти ложе.
Глаза его заискрились смехом, а губы, заключенные в суровые скоб-
ки морщин,— пузырьками сухой слюны. Он добавил:
— В крайнем случае, пусть принесут мне корабельный матрац.
Кстати, о судне; оно пришло забрать почту и, кроме того, отправляясь
в обратный рейс на юг, захватит бананы. Скажите-ка своему слуге, что-
бы он не вешал гамак, и пойдем обедать на пароход, я уже голоден.
— Если будете спать на кровати, надо взять вам петате,— сказал
по-английски слуга. Он слушал их разговор, стоя у двери.
— Что такое петате?
— Циновка из пальмовых листьев,— объяснил Мейкер Томпсон,
он был не доволен излишним усердием своего слуги, Чипо Чипо, кото-
рый не упускал ни слова, сказанного хозяином, ни одного его движения.
— А для чего она нужна?..— допытывался Кайнд.
— На ней будет прохладнее,— ответил слуга,— ночью бывает жар-
ко, и постель чересчур нагревается.
— Понимаю, прекрасйо. Петате, прекрасно.
Выйдя на песчаную улицу, дорогу к гавани под небом-пеклом, ми-
стер Кайнд чихнул. Кожа сморщилась на его личике, исказившемся от
щекотания в ноздрях, и снова разгладилась после смачного «чхи».
— Мы выбрали самый неудачный час,— заметил Мейкер Томпсон.
— Обо мне не беспокойтесь, я всегда так чихаю. Словно распа-
даюсь на куски и превращаюсь в пыль, а на самом деле — жив-здоров,
как тот, у кого на лице взрывается петарда, а он сморкнется, вытрет нос
и чувствует, как снова там что-то щекочет... Да, быть бы мне царем в
России: террористы в меня бросают бомбы. Я же чихнул — и все!
Глаза его искрились смехом, а губы, заключенные в суровые скобки
морщин,— пузырьками сухой слюны, и, меняя тон, Кайнд продолжал:
— Как хорошо, Джео Мейкер Томпсон, что вы с нами, как хорошо!
Я вас расхваливал в Чикаго, хоть и не согласен с вашими аннексионист-
скими взглядами и стремлением применять силу... Ну, у нас будет еще
время поговорить об этом... Что за человек комендант порта?
— Не знаю даже имени.
— Однако вы с ним знако?лы...
— Немного. Какой-то неотесанный индеец. Двух слов связать не
может, как говорит Чипо Чипо, мой слуга.
— Этому Чипо вы доверяете?
— Нет. Держу его для уборки дома и мелких поручений. Никчем-
ный парень, но понимает по-английски и с грехом пополам болтает на
англо-негритянском, на котором говорят англичане в Белизе. Мой до-
веренный человек, трухильянец, ни за что не хотел остаться. А жаль!,
Настоящий мужчина, мало таких. Я ему предлагал... Да, чего только не
предлагал... Но он предпочел остаться на море...
И, помолчав минуту, чтобы припомнить сказанные слова, Мейкер
Томпсон прибавил:
— Забавный парень! Крикнул мне тогда на прощанье: «Хотите зат-
кнуть за пояс пиратов?» — и рассмеялся в лицо.
— Он знал ваши планы?
— Нет, только то, что я стану банановым плантатором. Насчет пи-
ратов он сказал потому, что я говорил о своем желании сделаться фли-

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
бустьером, стать пиратским папой и назваться Зеленый папа — Его
Зеленое Святейшество! — и подчинить себе эти моря огнем и мечом,
следуя традициям Дрейка *, Франциска Ассизского ** среди пиратов,
традициям Уоллиса, давшего имя порту Белиз, и того самого капитана
Смита ***, по мнению которого Центральная Америка с избытком могла
бы возместить британской короне потерю Соединенных Штатов.
— Я читал в Чикаго ваши письма...
— Но пираты, прежние хозяева Карибского моря, так и остались
вот эдакой величины,— он показал мизинец,— что же касается богатств,
то какой бы сказочной ни была их добыча, наша[ в будущем намного
превзойдет ее, а что до методов, то люди не изменились, мистер Кайнд:
те обагряли кровью море, а мы окрасим ею землю.
— Не думаю, чтобы в Чикаго пошли на это. Там предпочитают слу-
шать речи о цивилизаторской роли, которую нам приличествует играть
в этих отсталых странах. Господствовать, да, но не с помощью грубой
силы; не насилием, нет, здешних людей надо убедить, показать им, ка-
кую выгоду они извлекут из своей девственной земли, когда мы заста-
вим ее плодоносить.
— В Чикаго предпочитают слушать речи о дивидендах...
— Нет, не только... Не дивиденды...— Кайнд взмахнул протезом и
сдвинул шляпу на'затылок, чтоб защититься от жгучего солнца, лов-
кий жест манекена.— Все дело в том, чтобы цивилизовать народы, заме-
нить европейскую политику эгоизма и порабощения политикой опеки со
стороны того, кто более могуч.
— Не слова — небесная музыка, мистер Кайнд! Властвует сильней-
ший! А для чего ему власть?.. Чтобы покорять земли и людей!
Они взбирались по трапу парохода под милосердную сень оран-
жевого с белой бахромой тента.
— Силой?..— воскликнул однорукий, не оглядываясь на своего мо-
лодого земляка.— Если так, почему не сослаться, как это делал Птоло-
мей, на влияние созвездий, чтобы удобней было порабощать народы,
деля людей на годных для рабства и годных для свободы? В таком слу-
чае, об этих, живущих вдоль тропика Рака, и говорить нечего: дикари,
приговоренные к вечной неволе.
Глаза его искрились смехом, а тонкие губы — пузырьками слюны,
сухой, горячей слюны; он продолжал:
— К счастью, наш образ мыслей стал более совершенным, и мы
найдем нечто получше аристотелевской концепции силы, если только такие
люди, как вы, будут держаться золотой середины, того метода, что полу-
чил название «агрессивный альтруизм» и уже испытан в Маниле.
Возбуждение его вдруг улеглось, и он жалобно простонал:
— Как надоел мне протез. Быть одноруким не слишком приятно
ни в каком климате, а тем более в аду... Чертово пекло!
— Рука-то как настоящая.
— Кто ее знает. Надо носить, ибо кое-что это все-таки что-то,
а после первых пяти стаканов виски никто не может убедить меня, что
она искусственная: сжимается кулак, я бью — это моя рука.
Комендант порта обедал на пароходе в компании молодой темново-
лосой девушки — золотисто-апельсиновая матовая кожа, черные глаза;
она сидела в небрежной позе отдыхающей туристки. Каскад локонов,
* Фрэнсис Дрейк (1545—1595)—английский мореплаватель и пират/ совершив-
ший кругосветное путешествие вслед за Магелланом.
** Основатель католического ордена францисканцев.
***'Самюэл Уоллис (1728—1795) и Джон Смит (1579—1631) — английские море-
плаватели.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
свободно струившихся по затылку, и две кровоточащие рубиновые серь-
ги чуть колыхнулись, когда она, движимая скорее кокетством, нежели
любопытством, взглянула на вошедших.
Кайнд кивнул головой, комендант ответил ему, и вместе с Мейке-
ром Томпсоном однорукий сел за соседний столик.
— Холодное консоме, бифштекс и фрукты,— распорядился Кайнд,
не взглянув в меню; левой рукой он встряхнул салфетку, чтобы рассте-
лить ее на своих коленях, как человек, любящий делать все с чувством
и толком.
— Томатный суп, рыбу в масле и фруктовый салат,— приказал
Мейкер Томпсон.
— Пива? — спросил слуга.
— Мне,— сказал Кайнд.
— Да, принесите пива,— добавил его компаньон.
Расстояние между столами было невелико, и коменданта раздра-
жала тарабарщина — речь гринго,—: лезшая прямо в уши. Он устремил
взор к маяку, чтобы смотреть на пенящееся, все в барашках море, но при
этом косил глазом в сторону соседей, не упуская из виду ни одного их
движения, а собеседница его между тем ерзала на стуле,, то теребила,
то роняла салфетку, обмахивалась веером и терла платком нос, играла
вилкой и ножом, поднимала вдруг к небу глаза — зрачки из черного
дерева,— то раздвигала, то смыкала под столом колени, вертела голо-
вой, словно ловя струю воздуха из вентилятора.
Кайнд понял. Манипуляции его искусственной руки, похожей на
клешню рака,— вот что заставило извиваться это трепетное смуглое
тело, едва прикрытое легкой тканью, дымом, принявшим форму платья,
вот что отдавало ее во власть безудержного смеха. Она уже больше не
могла, больше не могла — в зубах кастаньетами щелкал хохот.
Новый пируэт Кайнда, судорожный рывок марионетки, рассыпал
гроздь звонких колокольчиков, заразительно веселый смех — даже пред-
ставитель военной власти показал золотые зубы.
— Сеньоры, наверно, знают, уйдет сегодня пароход или нет? —
сказала она, полуоборачиваясь к коменданту и одновременно стараясь
некоторой долей внимания загладить обиду, нанесенную этому неуклю-
жему мистеру.
— Думаю, к полуночи,— поспешил ответить Кайнд, желая поско-
рее перекинуть искомый мостик между своей тщедушной персоной и гео-
логически древней породой высшей портовой власти.
— И вы продолжите путь? — спросила она.
— Сейчас нет; мой компаньон, сеньор Мейкер Томпсон, уже давно
тут обитает; я один прибыл на корабле из Нового Орлеана.
— Да, кабальеро уже несколько дней живет здесь,— вмешался ко-
мендант; любезные слова отнюдь не смягчили его начальственного
тона.— Там же, где и Чипо.
— Совершенно верно...
— А ваш катер приобрел турок?
— Я его продал; машина плохо работала.
— Ас трухильянцем, однако, не выгорело дельце,— перебил снова
начальник порта, констатируя непреложные факты, чтобы знали эти...
с-с-сыны дядюшки Сэма, что он не сидит тут зря, в потолок плюет, а
прекрасно знает, чем они занимаются.
— Действительно, я предлагал ему деньги, одежду, мое охотничье
ружье,..
— Дикарь! — прервал комендант, вытирая усы и поднося ко рту
рюмку с вином на донышке; высосав до конца янтарную жидкость, он

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
закончил: — Этот народ, этот народ — сплошное дикарство на полном
ходу! Чего вы еще хотите?
— На полном ходу назад! — воскликнул старый Кайнд, в глазах
блеснул смех, на губах — пузырьки слюны.
— Простите меня, если я заступлюсь за трухильянца,— повысил
свой звучный голос Мейкер Томпсон.— В нем не было ничего дикар-
ского. Дело в том, что рожденные на побережье любят свободу и боятся
утратить ее, уйдя в глубь лесов; поэтому они предпочитают терпеть вся-
кие бедствия, нищету...
— Отсталость! — подхватил комендант.— Не говорите мне, что на-
род, враждебно относящийся к прогрессу, народ, не желающий жить
лучше, это не дикари!
— Да, вы правы, правы,— Мейкер Томпсон говорил, устремив глаза
на молчаливую смуглую красавицу, которая улыбалась ему, обмахи-
ваясь веером,—... в том случае, если бы им не предлагали прогресс в
обмен на то, чего они не расположены отдать: в обмен на свободу. И по-
этому я не верю в цивилизаторскую опеку. Людей надо либо силой скру-
тить, либо оставить в покое.
— Браво! — рявкнул военный комендант.
Кайнд кинул два очка своих крохотных черных зрачков в юноше-
ское лицо соотечественника, шокированный столь открытым восхвале-
нием силы,— силу стоит применять в этих странах лишь как последнее
средство, выгоднее подчинить их себе с помощью приманки — современ-
ных достижений техники во всех областях.
Присутствие черных слуг в салоне выдавали только ритмичные дви-
жения ловких рук. Круговращение черных звезд сопровождалось без-
молвной сменой чашек, тарелок, приборов и бутылок, а когда сотрапез-
ники смолкали, они слышали лишь жужжание вентиляторов, карканье
цепей при погрузке судна и глубинный трепет бухты.
— Да, сеньоры, мы очень, очень отстали,— счел подходящим за-
метить комендант,— очень отстали...
— Верно,— ответил Кайнд, оторвав губы от бокала.
Военный жестом осадил Кайнда: сам он может так говорить, на то
у него, у коменданта, и воинское звание, и портупея, и эполеты, он —
здешний; но если вновь прибывшая свинья, безрукий... с-с-сын гринго
так походя и запросто утверждает то же самое — это меняет дело.
— Совершенно верно! т— патетически молвил Кайнд после тягостной
паузы.— Отсталые-—вот правильное слово, а не дикари, как было ска-
зано раньше. Лишь по неведению малоразвитые страны называют ди-
кими или варва-рскими. В двадцатом веке мы говорим так: народы раз-
витые и отсталые —развитые обязаны помочь отсталым идти к прогрессу.
— А что надо делать, чтобы отсталые народы, как вы их называете,
шли к прогрессу? — вмешалась в разговор та, которую не принимали
в расчет как собеседницу, вскинув свои глаза из черного дерева на
Кайнда.
— Вот именно, иной раз не мешает просветиться,— сказал началь-
ник порта, ловко фехтуя зубочисткой.
Кайнд на секунду призадумался — пауза, чтобы ответ звучал более
веско.
— Ничего сверхъестественного, простой обмен. Отдать богатства и
получить цивилизацию. Если то, в чем вы нуждаетесь,— развитие и про-
гресс, мы дадим вам их в обмен на богатства вашей земли. При таком
обмене страна более развитая всегда распоряжается ресурсами страны
менее развитой, до тех пор пока последняя не достигнет своего совер-
шеннолетия. Взамен богатства — прогресс...
Я Иностранная литература, № 12

.•МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
— За прогресс можно отдать еще и побольше... Я, как всякий
уважающий себя военный, не верю в бога, но если от меня потребовали
бы чему-нибудь молиться, я ни минуты не поколебался б заявить, что
мой бог — Прогресс.
— Прекрасно! — Кайнд был в восторге.— Прекрасно! И так как
действие проявляется в движении, наши корабли уже начали возить
сюда и отсюда корреспонденцию. Один пароход в неделю, для почина.
Доставка корреспонденции, товаров, пассажиров...
— Я, как женщина, благословляю прогресс. Письмо... нечто невесо-
мое, как биение сердца... дуновение души...
Она не продолжала, потому что комендант стал говорить о том, ка-
кое важное значение для жизни порта имеет заход судна каждые семь
дней. Он говорил, держа чашку кофе на уровне усов, собираясь ее при-
губить.
Кайнд оседлал своего конька.
— Покончить с изоляцией страны и оживить ее главный порт на
Атлантике — вот неопровержимые признаки прогресса. Посмотрим те-
перь, что дадите нам вы. Сейчас нам нужны бананы; мы уже закупаем
их по самым выгодным ценам. Но я полагаю, что мы должны создавать
плантации на свой страх и риск, потому что местные поставщики произ-
водят мало и удовлетворяют нас все меньше, если принять во внимание,
что на рынках растет спрос, а ваши фрукты, предпочитают всем другим.
— Так в .чем же дело? — воскликнул комендант.— Входите, дверь
открыта!.. Вот вам земля! Чего вы медлите?
— Для этого мы и приехали с сеньором Мейкером Томпсоном —
ставить дело на широкую ногу. Потребление растет, вы дискредитируете
себя, и мы тоже теряем кредит, если на рынках не хватает бананов. На
карту поставлено доброе имя страны, ваш престиж. Мы будем произво-
дить в широких масштабах не фрукты, а богатство. Богатство! Богат-
ство! Деревни превратятся в городки, городки — в города, все пункты
будут связаны железными дорогами, шоссе, телефоном, телеграфом..-.
Не будет больше изоляции, не будет больше нищеты, запустения, болез-
ней, бедности... Банановые плантации, рубка леса, добыча полезных ис-
копаемых... Далеко не надо ходить, здесь поблизости есть золотоносные
жилы, залежи каменного угля, жемчужные острова... Центры! Здесь
будут центры цивилизации и прогресса!
— Друзья,— комендант встал,— нет, мы не бодрствуем в часы
сьееты, мы грезим наяву...
Кайнд придвинулся к нему, протянул левую руку; за Кайндом по-
следовал Джео Мейкер Томпсон. Они представились друг другу, назвав
свои имена;' затем чужеземцы раскланялись с безучастно сидевшей
смуглой красавицей; она подняла глаза из черного дерева, дремавшие
в ресницах, и назвалась Майари.
— Мы продолжим этот разговор, когда кокосы наши поостынут,—
комендант сказал «кокосы» вместо «головы» привычным тоном остря-
ка.—А для этого надо подождать до вечера. Вы придете ужинать на
пароход?
— Весьма вероятно,— ответил Кайнд и, обратившись к той, что
перебросила хрустальный мостик своего смеха к этому разговору, за-
метил:— Если вы обещаете не насмехаться над бедным калекой...
— Но обман еще не начался, а я ведь дикарка...
— Нехорошо, нехорошо вы говорите!*..
— Она хочет сказать «обмен», а не «обман»!
— Нет, не поэтому, а потому, что дикарей тут нет! Мы условились,
что дикарей — нет, и мы будем обменивать цивилизацию на богатство!

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
— Как молчалив сеньор Мейкер Томпсон! Он не любит говорить?—
задела она, чтобы не отвечать Кайнду, молодого североамериканца,
красивого, атлетически сложенного, светловолосого, загоревшего на
тропическом солнце,— широкий лоб, медная бородка, карие глаза.
— С разрешения властей и используя случай, я скажу,— рассмеял-
ся он, подумав вдруг о Кармен и бое быков,— что вы не только пре-
красны, вы просто очаровательны.
Джинджер Кайнд провожал глазами спину коменданта — у того
почти не было шеи, спина и затылок слились в одно целое,— а Мейкер
Томпсон — чуть покачивающееся при ходьбе тело Майари.
«Что касается меня, то обмен мог бы уже начаться,— подмывало
сказать Мейкера Томпсона,—...если иметь дело с Майари». Но затем
мысли перескочили на другое, и он воскликнул:
— А вы, в общем, здорово сыграли, мистер Кайнд...— в его голосе
прятался смех, который так и не сорвался с губ.
Они снова сидели за столиком; пока им подавали кофе, Кайнд
придвинулся ближе.
— ...Хотя и невиданное это дело, чтобы кот-калека играл с крысой
в мундире...
— Играл, даже если кот-калека сам не слишком верит в прогресс...
— Нет, я не стану отрицать, что верю в прогресс. Вы курите?
— Благодарю, предпочитаю свои.
— Я верю, что эти страны могут стать настоящим эмпиреем. Ба-
нановый эмпирей... А вовсе не империя, как говорят некоторые.
Широченный лоб молодого гиганта осветился искрами, вспыхнув-
шими в карих глазах, он увенчал смехом свои слова:
— Эмпиреалисты, а не империалисты!
— И то и другое. Мы — эмпиреалисты в отношении тех, кто по-
могает нам играть нашу роль цивилизаторов, а с теми, кто не согласен
глотать позолоченные крючки, мы просто империалисты.
— Возвращаемся к теории силы, мистер Кайнд.
— Не далее «агрессивного альтруизма».
— Признаюсь вам честно, я многому научился, слушая ваши речи
об эмпирее, многому...
— Вы не шутите, а?
— Я, кажется, нашел подходящую тактику. Местных властителей —
как бы ни был плох человек, он всегда желает добра своей родине —
надо заставить поверить, что контракты, которые они с нами подпишут,
внесут быстрые и добрые перемены в жизнь этих народов... Создадут
рай на земле, эмпирей...
— Внесут, Мейкер Томпсон, действительно внесут!
— Вот этого-то я и не думаю, и здесь вы обманываетесь, мистер
Кайнд, не знаю, вольно или невольно. Вы действительно верите, что
мы улучшим жизнь этой голи? Уж не мерещится ли вам, что и желез-
ные дороги мы проложим для того, чтобы они ездили-с удобствами и
возили всякую дрянь? Построим причалы, чтобы они отправляли морем
свою продукцию? Дадим пароходы, чтобы они завалили рынок товаром,
который мог бы конкурировать с нашим? Вы полагаете, мы оздоровим
эту местность, чтобы они не подохли? Да пусть они мрут! Самое.боль-
шое, что мы можем сделать, это лечить их, иначе они передохнут слиш-
ком быстро и не успеют на нас поработать.
— Я все же не понимаю, почему бы не расти на одном дереве на-
шему богатству и их благополучию.
— Потому что в Чикаго попросту и без лишних сентиментов дума-
ют об извлечении выгоды и ни о чем больше, впрочем, не возбраняя

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
местному населению простодушно считать, что железнодорожные пути,
причалы, плантации, больницы, комиссариаты, высокая плата для неко-
торых — все это позволит им когда-нибудь стать такими же, как мы.
А это не случится никогда, однако надо заставить местных правителей
поверить, что они не попадут в тенета власти или денег. Переизбрание
для президентов, чеки для депутатов и патриотов — пустить всем
в глаза пыль прогресса, показать чудо, у которого вместо рук —
наковальни, вместо глаз — гигантские маяки, вместо волос — дым из
труб, у которого стальные мускулы, электрические нервы, а пароходы
движутся по океану, как белые шарики в крови...
— Да, прогресс, — проговорил Кайнд, — прогресс, эликсир для
усыпления патриотической щепетильности идеалистов, мечтателей...
— А также для тех реалистически мыслящих людей, которые,
желая ^скрыть свою приверженность нашим планам, называли бы про-
грессом то, что — как они прекрасно знают — хоть и существует, но не
для этих отсталых народов, для народов, коим отведена одна роль —
работать на нас. Дайте-ка руку, мистер Кайнд, я понял уйму вещей.
— Нет, не эту...— пробормотал Кайнд, убирая за спину протез.
— Эту, эту, искусственную; руку фальшивого прогресса, того про-
гресса, какой мы им несем; настоящую же мы прибережем для ключей
от сейфа, для револьвера!
Тело Кайнда в тот момент, когда ему пожимали каучуковую кисть,
застыло в неподвижности, словно парализованное, и Мейкеру Томпсону
вдруг пришла в голову мысль, что, если дать ему пинка и выкинуть в
море, устранение этого мечтателя было бы всего лишь гибелью куклы.
2
стровки рассыпались вдоль дюн за гаванью. Огненно-красный ветер
дул с раскаленного берега к тлевшим на горизонте углям заката.
Майари, оставив пляж позади, устремилась к морю по узкой песчаной
косе, громко смеясь — смех ее зубов и смех ее волос в черном хохоте
ветра,— чтобы не отвечать Джео Мейкеру Томпсону, который следовал
за нею, сетуя на ее легкомыслие, но не остывая, не теряя надежды полу-
чить обещанный ответ сегодня вечером на том острове, откуда она, пе-
ребравшись через груды валунов, устремилась дальше по торчащим
из воды камням туда, где рождается и умирает, умирает и рождается
вспененная тоска прибоя.
Ветер и ветер без конца, нескончаемый порыв ветра опьянял их
обоих; они утратили дар речи и бежали — след в след — туда, где
остров уже не был островом, а стал едва видимым хребтом окаменев-
шего аллигатора: Майари, широко раскинув руки,—маленькая темная
цапля с распростертыми крыльями, и он, онемев, как завороженный,—
гигант, робко вступающий в чуждый ему зеркальный мир, созданный
отражением воды в воздухе. Рыбы, глупые и большеротые, плавники
и пузыри,— синеглазые с рубиновыми язвами, юлившие под косым лив-
нем черных рыбок,— были реальностью в густой хрустальной глуби
застывшего, как небо, моря, по которому скользили только тени бегу-
щих: они словно сделались бесплотными, она — впереди, касаясь и не
касаясь камней голыми ногами, он — сзади, со своей пылающей гривой
пирата, пытаясь настигнуть ее.
Джео Мейкер Томпсон рассекал тайны бескрайней смутной дали
своей грудью белокожего великана — рубашка расстегнута, рукава
закатаны до локтей. Куда он бежал? Кого искал? Что влекло его? Тяже-

37
лое дыхание измученного зверя выдавало, что все изведанное ранее
с другими женщинами, ему принадлежавшими, не шло в сравнение
с этой невозможной любовью. Было что-то необъяснимое в том, почему
невозможно поймать эту девочку в ее головокружительном беге звез-
ды, срывающейся с неба и исчезающей. Ее нетрудно было настичь —
и вчера и сейчас,— но даже если схватить ее, стиснуть в объятиях, она
будет все так же лететь вдаль, одинокая, гибкая, неуловимая, как лете-
ла теперь.
Вдруг там, где камни превращались в маленькие каменные головы,
прикрытые шевелящейся копной волос-водорослей, призрачная тень
Майари остановилась и обернулась, чтобы взглянуть на него, словно,
прежде чем сделать еще один шаг, ей надо было сказать ему взглядом
«согласна», если он сделает вместе с ней этот шаг туда, куда лишь одна
любовь зовет и откуда только любовь возвращает.
Он догнал ее. Но это было все равно что догнать призрак, ибо, едва
он приблизился к ней, скользящая тень Майари шатнулась вперед — и
снова балансировала на камнях манящая фигурка.
Майари!.. Он хотел окликнуть ее, но тут же одернул себя:
«Не буду звать ее. Последую за ней. Ей хочется, чтоб я ее окликнул.
Не буду звать. Пойду за ней. Каменная гряда кончится, она упадет
в воду, не услышав моего зова, не победив меня. Я успею броситься
в воду, спасу ее».
Он замедлил шаг, чтоб посмотреть, не остановилась ли Майари.
Напрасно. По колено в воде она летела все дальше, и дальше, и дальше,
неукротимая, своенравная, в полном расцвете своей красоты апельсин-
ного дерева, буйная ночь волос и черных глаз-углей, залитых слезами.
«Не стану звать. Пойду за ней. Ей хочется, чтоб я ее позвал и при-
знал себя побежденным».
Образ начал рассеиваться. То, что оставалось на поверхности воды
от Майари, ее торс сирены, уже едва можно было различить. Далекие
сумерки близились, расстилая свои ковры на темных волнах. С моря
шла ночь, требуя от ветра, чтобы он поднял ее и кинул вниз белыми
струями ливня.
Крик человека моря, рвущий немоту просторов, вопль рыжего
флибустьера, стремглав бегущего в фонтанах брызг за сокровищем, что
вот-вот упадет на дно, разорвал ему глотку — хриплый, гортанный, пре-
рывистый вопль. Он уже не видел ее, все кончено: он хороший пловец,
но теперь не найдешь никого. Ветер крепчал, порыв за порывом... и снова
порывы ветра. Соленая маска-лицо, обращенная к бесконечности, и голос,
самый слабый, когда-либо слышанный кем-нибудь. Никого.
— Майари-и-и!.. Майари-и-и!..
Прошло не более секунды, но для него прошла целая вечность. Он
снова вскричал:
— Майари-и-и!.. Майари-и-и!..
Она была в его объятиях, а он не верил этому. Сжимал ее в своих
объятиях и не верил.
— Майари-и-и!.. Майари!..— Он гладил, гладил то, что было
плотью образа, ускользавшего от него, бежавшего от его вожделенной
близости. С ним была плоть, но не образ.
Огромный амфитеатр с тысячами светлых звезд, неистовство ветра
там, за гаванью. Она дотронулась щекой до его лица. Он поцеловал^
ее. Мокрое платье на трепещущем теле и страх, страх, безграничный
страх остаться вдвоем, совсем-совсем вдвоем.
— Пират, мой любимый!
— Майари!

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
— Хео! *
— Надо вернуться...
— Идем скорее, вернемся...
И оба чувствовали, что вернуться не значило только идти назад
по бугристой косе островка, которую прибой стал захлестывать льви-
ной, молочной гривой; вернуться значило вырваться из зеркала грез,
где любовь не отражает смерти и где кажется, что по ту сторону жизни
можно жить той же любовью и теми же грезами.
Они — живы. Как чудесно быть живым! Очутиться на шаг от смер- •
ти и остаться живым. Чего они могли еще желать? Полное ощущение
величия, обретенного ими в страшной опасности перед волнами, что,
грохоча в божественном гневе — гигантские мечи слепых ангелов мо--
ря,— изгнали их из рая, из пределов того, что было отражением эдема
в синем зеркале...
Последний шаг по острову и первый по берегу, рыдание женщины,
рыдание связанной пленницы. Плач слезами струился с ее ресниц.
— Хео...
— Майари...
Жалкие имена.
— Лучшая прогулка,— шептала она в объятиях Джео,— это туда,
откуда можно не возвращаться... Если бы ты меня не позвал, я ушла
бы навсегда...
— Ты говоришь, как во сне...
— А к чему просыпаться?
— Мне не кажется разумным человек, который грезит наяву..,
— Люди твоей расы, Хео, всегда бодрствуют, а мы — нет; мы
грезим и днем, и ночью. Мне кажется, мы с тобой нашли друг друга
тоже в грезах. Если бы мы оба бодрствовали, то не встретились бы.
В тот раз ты говорил очень мало. Я смотрела на тебя. Ты не заметил?
Ты был молчалив, углублен в свои мысли, чем-то захвачен, я с каким-
то странным удовольствием глядела на тебя, а Кайнд разглагольство-
вал: прогресс, прогресс... Еще одна греза... Идем скорей, становится
темно...
И, сделав несколько шагов, добавила:
— Закрой глаза, Хео, не думай, а только чувствуй. Это ужасно быть
рядом со счетной машиной. Закрой же глаза, помечтай...
— Некогда...
— Но тот, кто мечтает, живет века. Вы как дети — душой не старе-
ете. Телом вы старитесь, вы всегда взрослые, ребячливые взрослые.
Надо грезить, чтобы старела кровь.
— Кошмарное видение: ты теряешь равновесие, гибнешь, и тебя
уносят волны... и это ты называешь грезить...
— Глупенький, я уже много раз одна, с Чипо Чипо, бегала здесь
и привела тебя сюда, чтобы сломить твою гордость, услышать, как ты
сердцем позовешь меня!
— Такого человека, как я...
— И ты крикнул, Хео, ты позвал меня, как не позовешь больше
никого...
— Такого человека, как я, нельзя вырывать из реальности. Для ме-
ня не существует ничего, кроме фактов.
— Материалист, одним словом...
— Мы — бизнес, вы — фантазия... Поэтому мы всегда будем на-
ходиться на противоположных полюсах. Мы делаемся все более целе-
* Имя Джео в испанском произношении.

39
устремленными, положительными, а вы все более превращаетесь в не-
жизненных, отрицательных, ни к чему не годных...
— Но я, Хео, не завидую вашим доходам...
— Почему?
— Потому что, наверно, страшно жить в такой постоянной реально-
сти... иметь такие большие ноги...— И полусерьезно, полусмеясь, глаза
полны лукавства, сказала: — У нас ноги все уменьшаются, у вас они
все растут... Мы ведь не на земле! Зачем нам ноги? А вы все шире ступае-
те по планете, для этого нужны очень большие ноги, очень большие...
Чипо Чипб разыскал их. Они шли по берегу, ватному от бликов,
пены и влаги; тишина в лунном свете, шепот пальмовых крон.
— Пришел новый локомотив,— рассказывал им Чипо,— говорят, он
рванулся вперед, а его обуздали. Его укрощают, как зверя. Привез
кучу вагонов с людьми и фруктами. Приехала ваша мама.
— Где ты ее оставил, Чипо?
— У себя дома...
.— Странно, что она не остановилась у моих крестных.
— Она приехала с комендантом, и они громко говорили с мисте-
ром Кайндом. Еще немножко, и они застали бы его без руки. Он ее
снял. Это я его надоумил. Бедняга! Он от жары ее сбросил. Мешает.
Мешает ему и надоедает. Почему он не ходит с пустым рукавом?—ду-
маю я-про себя. Меньше тяжести. Если бы каждый мог бросить руку,
ногу и свои самые тяжелые кости, легче было б ходить. Слишком боль-
шой скелет мы таскаем все время и устаем.
— А ты, Хео, познакомишься с моей мамой... Она гораздо моложе
меня... Не веришь?.. Ну что за человек!.. Не грезит, не верит... Пойду
домой переоденусь... Не дай бог, мама увидит, как с меня льют ручьи!..
Донья Флора — ей нравилось, когда ее называли Флорона, на
уменьшительное имя Флорита не отзывалась, притворяясь глухой,
а если кто-нибудь из близких называл ее Флоритой *, отвечала: «Твой
цветочек — это мой пупочек!», показывая на свой живот,— донья Флора,
ответив на приветствие Джео Мейкера Томпсона, заключила Майари
в свои трепетные объятья. Всякий раз, когда ей приходилось видеть
дочь, она, обнимая девушку, испытывала странное чувство. Встречались
ли они на каникулах после долгого, семимесячного, пребывания дочери
в колледже, виделись ли в столице или, как теперь, после двух- или
трехнедельной поездки в порт, где жили их родственники Асейтуно,—
донья Флора всегда при встрече внутренне трепетала — ее дочь была
так не похожа, на нее, практичную женщину, и ей казалось, что она
обнимает кого-то не от мира сего, небожительницу.
Мейкер Томпсон хотел было польстить донье Флоре уверениями,
что она так же по-весеннему свежа, как ее дочь, но моложавая сень-
ора — весенняя осень,— не внимая комплиментам, излишним в деловой
беседе, продолжала:
— Как говорит комендант, сеньор Кайнд...
— Да, да, я говорю, что частные владельцы пойдут на сделку
с закрытыми глазами, если им хорошо заплатить. Здешние земли не-
многого стоят: топи, леса, тьма-тьмущая змей, болезни, жара; но надо
не поскупиться, как следует заплатить, ибо для них земля означает то
место, где они родились, отчий дом, откуда они не захотят уйти, если
их не соблазнить кучей денег.
— На общинных землях можно начинать закладывать плантации,
* Флорита (исп. flor— цветок) — цветочек. Флорона — производное от женского
имени Флора.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
чтобы время не пропадало,— заметила донья Флора,— покупать земли
тех, кто продаст за наличные, платить — что запросят.
— Проблема не в этом,— сказал Джинджер Кайнд,— весь вопрос
в тех, кто не захочет продать. Что делать, что будем мы делать с теми,
кто ни за какие деньги не уступит своей земли?
— Вот тут-то,— вздохнула донья Флора,— и вмешается дорогой
сеньор комендант. Не поможет нам донья Монета, сослужит службу
дон Расстрел.
— А вы что думаете, их нельзя расстрелять? — пригладил свои
смоляные усы представитель военной власти.— Если родине надо идти
по пути прогресса, а они мешают этому своим идиотским упрямством,
совершенно ясно, что они ее предают.
— Плохо то,— Кайнд на секунду задумался,— что крестьяне, как
нам стало известно, хотят обратиться по этому поводу в муниципалите-
ты, а муниципалитеты подымут вой.
— Всего лишь два муниципалитета,— уточнил военный началь-
ник — белое пятно полотняного мундира во тьме ранчо, разваливаясь
в кресле и тщетно пытаясь соединить толстые колени.
— Да, но и это много; два муниципалитета — много, чтобы расстре-
лять их всех...
— Ну, не расстрелять, сеньор Кайнд, скажем «подмазать»... подма-
зать бы их... Убивают ведь разными способами... Немало убито и золо-
тыми пулями...
— Чудесно, донья Флора, чудесно!.. Хотя не плохо было бы полос-
нуть их и свинцом...
— И то и другое — металлы, однако все мы, комендант, предпоч-
тем золотые пули...
— В том-то и дело, что не все,— заметил комендант, пятерней
поглаживая ус.— Есть тут такие, которых нипочем не оторвать от
земли. Ох, есть такие! Тогда придется и нам поработать. Прогресс
требует очистки земли от людей, чтобы сеньоры могли снять наиболь-
ший урожай; так что — либо дом оставляй, либо шкуру. Свинцовая
пуля иль золотая — возиться нечего, твердая рука — и никаких разду-
мий. Для такого дела создан, по-моему, сеньор Мейкер Томпсон, сто-
ронник политики силы, как он сам говорил за обедом. Мне в душу
запали его слова: людей надо либо силой скрутить, либо оставить
в покое. Их скручивают, чтобы заставить потом процветать, не так ли?
Все ясно, заставить потом процветать. Они как дети, которых нака-
зывают ради их же блага, для их же пользы.
Майари подняла на Джео глаза, два осколка драгоценного черного
дерева вопрошали его, но он, подстегнутый похвалой, громко настаивал
на жесткой политике принуждения при захвате земель, которые нужны
целиком, а не кусками, потому что захват всей земли, только всей цели-
ком может способствовать развитию страны, где должны быть заложе-
ны гигантские банановые плантации... тысячи саженцев... миллионы
связок...
Донья Флора без долгих раздумий поддержала предложение комен-
данта. Сеньору Кайнду, как самому дипломатичному, следует отпра-
виться в столицу страны повидать высшие власти и получить соответ-
ствующее разрешение; а сеньору Мейкеру Томпсону, человеку, создан-
ному для того, чтобы повелевать, как говорила о нем донья Флорона,
восхищенная фигурой и образом мыслей великана гринго, следует
углубиться в сельву, в леса.
— В столице,— посоветовал военный комендант,— сеньору Кайнду
надо бы добиться, чтобы министр внутренних дел вызвал в разное

41
время алькальдов и дал им понять, что правительство, мол, заинтересо-
вано в продаже крестьянами земли, обработанной или необработанной,
ради будущего страны. Никто не станет отрицать, что процветанию
государства не смеет препятствовать всякая прибрежная мразь, цепляю-
щаяся за свои земельные клочки, едва могущие их прокормить.
— Ведь им же платят, это не грабеж, а покупка! — воскликнула
донья Флорона.
— А молодой Джео, или Хео, как его называет Майари...— Для
чего бы коменданту делать эти странные намеки? Для того, чтобы все
видели: он тут не зря сидит, в потолок плюет, а примечает и взгляды,
и вздохи, и улыбочки, и все больше с ее стороны, а этот — просто дере-
вянный идол...— Молодой Хео отправится в сельву. В вашей усадьбе,
донья Флора, наш кабальеро может устроить свой штаб, сажать вокруг
все, что нужно, в пойме реки много земли, подходящей и для банановых
плантаций. Надо скупать участки тех, кто продает, и прикинуть, что
делать с теми, кто ставит палки в колеса прогресса...— И, поднявшись
на ноги, дружески хлопнув Мейкера Томпсона по спине, продолжал: —
...ибо решимости Зеленому папе не занимать. Это имя освещает
его путь.
— ...И вам доброй ночи, комендант,— слышался голос доньи Фло-
ры,— а сеньору Кайнду — ни жары, ни мошкары... Где найдется такой
дипломат!.. Столица... днем холодно... ночью просто ужасно. Здесь, на
побережье, я — женщина деловая, не сижу ни минуты, а там меня
одолевает хандра, и я все время клюю носом, словно с неба сыплется
в глаза пыль уснувших миров. Очень приятно с вами беседовать, но
у меня много неотложных дел. Идем, Майари...
Толкнув дверь, выходившую на улицу, где все дома поглотила
безбрежная жаркая ночь,— только звезды кололи глаза, как рассыпан-
ная щепотка золотого перца,— донья Флора вдруг охнула, споткнувшись
обо что-то, и закричала:
— Ох, этот Чипо Чипо слышал, о чем мы тут говорили! Смотри не
вздумай болтать, ты, Чипо, это очень важные вещи!
Два шага, и комендант очутился перед оторопевшим слугой, грозя
ему смертью, если он обмолвится хоть словом о том, что услышал.
Стоическое, покорное, словно отрешенное, как у всех индейцев, лицо
Чипо при первом ударе судорожно сморщилось, будто кожа на нем
впитала всю боль.
— Закую в кандалы и отправлю в столицу, подлый индеец, но жи-
вым туда не доберешься, если хоть полслова обронишь о том, что сейчас
говорилось!
Кайнд подался вперед, собираясь вмешаться. Он никогда не видел,
чтобы человека били так вот прямо в лицо, как не бьют и животных.
Но путь преградили мощные руки Мейкера Томпсона.
— Вы мне сказали, что вы сторонник политики невмешательства!
— Но он его избивает!
— Правильно делает, и, если нам предстоит вмешаться, мы будем
всегда на стороне тех, кто бьет!
Вдали густел рев пароходной сирены. Однорукий смолчал и, только
когда очутился на белом судне, причалившем, чтобы взять почту, сооб-
щил Джео о своем решении вернуться в Новый Орлеан. Его багаж был
уже на борту, и на прощание, перекрывая голосом грохот якорной цепи,
он крикнул по-английски:
— Мы подонки, подонки! Подонки нации с большими благородны-
ми традициями!
Его уже не было слышно, только взлетала вверх палка-рука.

42
щрр ипо Чипо... Чипо Чипо... Чипо Чипо... Неуловимый в своем имени,
он превращался для патрулей, которые его искали, в нечто вроде
инея, крупинок холодного пота, сверкавших поутру на кактусах и испаряв-
шихся с восходом солнца, когда оно выходило обдать землю и небо жел-
тизной, глядеть на которую, не спасаясь под кровлей, значило опалить
глаза огнем прибрежного пожара.
Под именем Чипо Чипо выходил он на свет дорог, но, назвавшись
Чипо Чипо, сразу исчезал, и только оставалась от него, от его души
вольного тигра, колдовская сила, витавшая среди белок, ленивцев и
обезьян-крикуний, чтобы он снова мог явиться, назвав себя теперь Чипо
Чипо, и снова стать самим собою.
Никто не умел произносить его имя так, как он сам, чтобы исчезать
и появляться в одно мгновение, быть и не быть в одном и том же месте.
И ветер ходил по хижинам, ветер, кислый от дыхания человека, всю
жизнь толкущего муку из маниоки, когда он говорил, а говорил он
жестко, твердо, прямо: «У вас купят землю, чтобы выбросить всех отсю-
да». Владельцы земли, их жены и многочисленное потомство женского
и мужского пола, казалось, стояли на цыпочках, слушая его, такие они
были худые, такие раздетые — острые уши, носы и плечи,— слушая
тревожный голос, шелестевший по дворам и деревням, в сельве и
в пойме реки Мотагуа.
Так «с маху» разбиваются дни, говорил он, дни обычные, такие,
как все прочие, так разбиваются «с маху». Так же разбилась и цепь
его дней в то утро, когда он покинул свой дом, теперь обветшалый,
заброшенный, и цепь дней старейшин из муниципалитетов, пустившихся
в путь, когда Чипо Чипо надоумил их идти в город искать защиты, чтобы
не остаться совсем нищими. Сколько надежд роилось вокруг алькаль-
дов и синдиков, сносивших пытки башмаков-гробов, надетых специаль-
но для поездки в город, и костюма из саржи, и накрахмаленной рубахи
с непременным черным галстуком, завязанным бантом-трилистником!
И они шли, неся с собой документы на право владения землей, про-
пахшие затхлостью, терпким запахом жестяных трубок, где они храни-
лись, со стертыми печатями медного цвета, печатями, не погибшими от
руки злодея, а умершими от дряхлости. Эту подлинную древность бу-
маг, таящую в себе священные права, держали крепкие руки деревен-
ских старост, а молодежь тем временем с трудом подарляла желание
пустить в ход ружья и ножи-мачете.
Отряды солдат врывались в ранчо без спроса и разрешения: они
искали Чипо, хотя чаще всего требовали пищи, уставшие от гор
и воды, гор и воды, воды, бурлившей в реках или падавшей из туч,
которые грудились в выси, чтобы завесить огненное небо мраком.
Когда в ранчо, в деревнях спрашивали о беглеце, то если отвечали
мужчины, они говорили твердо — Чипо; если же отвечали женщины, то
они глотали ударение и мягко произносили — Чипо. Что за диво, что за
преступный сговор, что за чертовщина была в том, как разнилось произно-
шение мужчин и женщин имени сына Чипопо Чипо, внука Чипо Чипопо?
Песней рокочут речные пороги,
Я, Чипо Чипо, ее слышу один;
Родился я в легкой пироге,
Реки Мотагуа сын!
Солдаты не только изнашивали сандалии в погоне за беглецом —
они так много думали о его поимке, что порой им казалось: он идет
вместе с ними; солдаты сеяли ужас своими налетами, пугая тех, кто

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
имел землю, грозя отобрать ее силой, а после их посещении являлся
Зеленый папа, «светловолосый служитель прогресса», как называла
донья Флора жениха своей дочери, Мейкера Томпсона, и предлагал
продать ему землю за кучу денег — он рассыпал перед их глазами
золотые монеты,— по той цене, что они сами просили.
Крестьяне, одни тощие, другие зеленые, обескровленные болотной
лихорадкой, отвечали ему молчанием. Ни да, ни нет. Молчащие кости,
космы и капли пота.
Спустя некоторое время, понукаемый доньей Флорой — угрозы,
обещания, ругань,— один из самых старых выдавливал уклончиво:
— Там видно будет, да...
И все повисало в воздухе, оседавшем горячей массой, плотным
металлом крышки на кипящем котле, все: брань доньи Флоры, зубастый
лай собак, возня свиней, шумное вспархивание петухов вслед за кура-
ми— все, кроме краткого «там видно будет, да...», которое не витало
в воздухе, а замирало на людских устах, как далекое эхо, ибо даже
в далеком будущем они не думали расставаться со своей землей.
— Там видно будет, да...
— Ничего не видно, черт вас дери! — взвизгнула донья Флора.
— Там видно, донья Флорона!
— А что видно-то будет?
— Да тогда вот и поглядите!
— Продаешь или не продаешь? Продаете вы или нет? Отвечайте,
наконец. Сеньор — человек занятой и не может тут попусту тратить
время. Он заплатит вам золотом, наличными, сразу, не знаю, чего вы
еще ждете.
Молчание. Слышно было, как они моргают, потеют, глотают слюну.
— Все ваше идиотство в том, что вы останетесь без штанов, если
не продадите участки этому человеку,— настаивала донья Флора.—
Я знаю, что говорю. Послушайтесь моего совета. Если власти вмешают-
ся, у вас все отберут. Пришлют солдат, смешают вас с дерьмом и не полу-
чите ни песо.
Тишина. Молчащие кости, космы и капли пота.
Жаркие испарения земли душили покупателей, и они, не задер-
живаясь, ехали дальше. Дрема. Оводы. Мошкара. Не стоило спешивать-
ся, заходить к людям, показывать деньги. Сидя верхом на лошадях,
покупатели обрушивали предложения на мужчин и их семьи, толпив-
шиеся в дверях ранчо,— вши, нищета, мечты, заплаты на одежде, рубаха
и штаны или одни набедренные повязки на мужчинах, юбки цвета
дождя на женщинах, неприкрытые груди и голые дети.
К концу поездки их измотало не физическое утомление, а ощущение
морального поражения, злость; они чувствовали, что не в силах сло-
мить деньгами упорство мелких собственников, не желающих покинуть
землю. Кто они такие, эти люди, чтобы их нельзя было соблазнить
золотом, кто они, прячущие руки при виде полной горсти монет, блестев-
ших ярче солнца, что им давали взамен клочка земли, опустошаемой
наводнениями, зверями, саранчой? Это не человеческие существа. Это
корни. Корни. И ничего не оставалось, как только вырвать их, истре-
бить, как часть леса, уже сведенного там, где заложены плантации.
— Отдохнем-ка здесь, на пригорке,— предложила донья Флора,
соскакивая с низкорослой бурой выносливой лошадки, на которой она
ехала.— Упрямство этих идиотов, моих соплеменников, просто бесит.
Тупые животные. Хорошо сказала моя бабушка: «Безумец тот, кто
уговаривает скот». Счастливые вы, имеете дело с цивилизованными
людьми. А мы здесь... что делать с этим сбродом?

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
Янки слез со своего темного мула и растянулся рядом с доньей
Флорой на полянке в зарослях под смоковницей.
— Какой милый, курит и не угощает!.. У меня тоже есть ротик! —
и она потянулась сложенными бантиком, как для поцелуя, губами к сига-
рете, которую он, зажженную, сунул ей в рот.
— У меня нет другой, потому я и не предложил.
— Тогда курите сами...
— Поздно, она уже у вас в зубах...
— Хорошо, будем курить вместе, если вы не брезгуете.
Мейкер Томпсон не ответил. Дым отгонял москитов. Лишь через
некоторое время послышался его голос:
— Не из-за того Майари осталась дома, что она очень устала.
Я хотел вам сказать об этом.
— Устала, не устала... Ерунду вы несете, притворщица она вели-
кая!.. Сидит дома из-за того, что невзлюбила этот самый business —
«продавай или подыхай». Сдавала ведь когда-то экзамен на учи-
тельницу, и ей не хватает только диплома, только звания, все остальное
при ней. А пользы никакой, одно воображение; то завянет, то воспря-
нет— как сельдерей. Бедная дочь моя, лучше бы ей отправиться в порт
к ее крестным, к Асейтуно! Я всегда ее туда посылаю, как только ей со
мной наскучит. Старики бездетны, они ее и балуют. Изнывает она ст
безделия. И я такой когда-то была, но слишком рано овдовела и при-
шлось скрепя сердце перемениться, сесть на коня ноги врозь, по-
мужски,— я всегда ездила как сеньорита, ноги вместе,— и сменить пуд-
реницу на пистолет.
Голова ее откинулась, последовал глубокий вздох. Под блузой —
вот-вот выпрыгнут наружу — колыхнулись смуглые груди.
— Она будто разочарована чем-то,— сказал Джео,— глядит на
меня, как на каторжника, на скот, на машину...
— Бедняжка, она никогда не могла меня понять, слюнявая мечта-
тельница; ведь можно быть и такой мечтательницей, как я,— с ножом
в руках. Вот это и породило некоторую отчужденность между нами!
Потому я хочу, чтобы вы поскорей женились и отправлялись жить на
земли, доставшиеся ей от отца.
— Самое скверное то, что она, кажется, уже не хочет выходить за
меня замуж...
— Сама намекнула или вам мерещится?
— Она мне сказала...
— Категорически?
— Да...
— Цыпленку жара в голову ударила, капризы-то пройдут... А вы
тоже... тоже мне... что за народ, увиваться — мастера, а приказать «иди
за мной» язык не повернется! Ни ловкости, ни хитрости!.. Придется
мне вас поучить, как настоящую любовь выказывать!.. Бедная моя
дурё... ха-ха-ха! Трудно ей с этим увальнем, который не знает, куда
целить!.. Я уж вам покажу, что делать!..— И она схватила руку рыжего
гиганта, которая издавала легкий аромат сухого одеколона, не ощу-
тимый рядом с крепким запахом мускуса, исходившим от женского
тела, но тут же выпустила ее, громко смеясь и падая навзничь в траву.
Лошади, махавшие хвостами под тенистыми чиламате, подняли
головы и запрядали ушами — со стороны открытого пригорка и кофей-
ной плантации приближался патруль. Впереди плелся человек со свя-
занными руками. Донья Флора встала и, еще не разглядев, кого тащат,
сказала:
— Сцапали Чипо!

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
— Но кто его, такого, схватит? — так сказал сержант, который вел
отряд. Чернявый, узкие глаза ползут к вискам.
— А этого зачем ведете? — спросила она; Джео пошел к лошадям.
— Да парень совсем обнаглел... говорил всякие вещи...
— Что же он говорил?
— Нельзя повторять, угодишь за такое...— извинился сержант.
— Что ты говорил? — донья Флора подошла к человеку со свя-
занными за спиной, локоть к локтю, руками, в шляпе из пальмовых
листьев, надвинутой на уши, чтобы не снес ветер. Одна его рука, вся
в струпьях, окрашена в ярко-желтый цвет, другая — чистая, без
струпьев; сам — черный, как уголь.— Что, что говорил?
Американец протянул ему сломанную сигарету, завалявшуюся
в кармане. Донья Флора воткнула ее арестанту в рот. Зажгла.
— Бог вам отплатит, донья...— поблагодарил тот и жадно засо-
сал, как летучая мышь со связанными крыльями, засосал дым.
Потом добавил: — Я сказал, что человек Чипо ходит по полям и учит
нас: люди, которые обещают принести нам добрую жизнь, замышляют
совсем другое: посеют здесь юкку *, а урожай соберут в чужой стороне,
откуда они сами родом, соберут там миллионы монет-долларов. Это
я и сказал, что у нас хотят сеять юкку.
— А ты знаешь, что этот человек, Чипо, вас обманывает? Не верь
наговорам, сынок!
— Может, и так, донья... Он еще говорил, что не землишку отобрать
у нас надо, а фрукты наши покупать. Вот и была бы для нас добрая
жизнь.
— Ух и ловкач, придушить бы тебя лассо! — вмешался сержант,
вспотевший, пепельно-смуглый, глаза раскосые.— Мы тебя взяли, пото-
му что болтал ты, комендант, мол, продался Зеленому папе. Вот мы его
и тащим, и пусть нам спасибо скажет, что цел.
— Ты и вправду наговорил дерзостей, парень! Как тебе взбрело
в голову, что военные власти могут продаться?
— Сам не знаю как, донья; но Чипо своими ушами слыхал, когда
договаривались — столько-то вот коменданту — насчет земли.
— Мне кажется, сержант,— сказал Мейкер Томпсон,— если кого
и хватать живым или мертвым, так только Чипо, а этого человека можно
отпустить, он виноват только в том, что повторял болтовню того, другого.
— Как прикажете. Комендант велел в случае отсутствия началь-
ника подчиняться вам; значит, мы немного и под вашей командой.
— Да, освободите его; народ запугаешь — ничего не выиграешь,—
заметила донья Флора и сама стала развязывать пленнику руки,—
пусть идет...
Человек поблагодарил и бросился наутек через кофейную планта-
цию, где тучи белых бабочек, словно хлопковые коробочки, рассыпались
по металлической листве кофейных деревцев.
— Схватить Чипо, легко сказать,— сержанта колола все та же
заноза, мысль о Чипо...— Да разве можно без хорошей шлюпки вверх по
реке пойти; вот чего у нас нет... а на этих щепах на индейских, на
окурках сигаретных догонишь его разве чудом... Наши парни его виде-
ли и стреляли, но это что в воздух палить....
Песней рокочут речные пороги,
Я, Чипо Чипо, ее слышу один;
* Растение, из волокна которого изготовляют веревки, канаты, рыболовные сети
и др.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
Родился я в легкой пироге,
Реки Мотагуа сын!
Песней рокочут речные пороги,
Мне одному эта песня слышна...
Я плыл в своей легкой пироге,
Когда ее пела волна!
Мейкер Томпсон почувствовал зов морей, заточенных в его голу-
бых венах, и сказал:
— Я сам, сержант, поймаю его живьем на воде. Мне только нужны
здоровые люди на весла. Где можно построить быстроходную лодку?
Я сотворю такую, что бритвой будет резать воду...
— Поедемте-ка все домой,— предложила донья Флора,— мы отпра-
вимся на лошадях по большой дороге, а вы, сержант, чтобы скорей до-
ехать, пересечете с этой стороны бамбуковую рощу, а там свернете
вправо — вправо потому, что слева болото и колючие заросли.
Джео шагнул было вперед помочь ей сесть в седло, но она, увер-
нувшись, правда не слишком поспешно — его пальцы успели пройтись
по тому, что ускользало из рук,— воскликнула:
— Не будьте слишком любезным, сынок... любезников науськивает
дьявол!
Молодой янки вскочил в седло и поехал следом за ней. Пальмовые
рощи, зыбучие пески, намытые рекой; нивы, голубеющие среди зелени
лугов; пастбища плантации золотящихся бананов, чащобы сахарного
тростника — серебристо-розовые кисти треплет горячий ветер.
Этою не может быть. Слыша, как звякают его шпоры, донья Фло-
ра тоже пришпорила лошадь. Она отчетливо видела — мираж, рожден-
ный ее желанием, зноем и убежденностью, что не для ее дочери этот
мужчина, динамичный, металлически-жесткий, бесчеловечный,— она
видела, как, дав лошади шпоры, он равняется с ней и говорит... нет, не
может быть, чтобы он сказал и чтобы она выслушала...
Ее маленькая кобылка трусила легкой рысцой, сохраняя дистан-
цию, которую мул старался сократить, ускорив шаг. Что за наслажде-
ние чувствовать, как тебя преследует всадник в резвом аллюре и вот-
вот перейдет в галоп! Она перевела лошадь на быструю рысь, заслышав
участившийся сзади топот.
— Пусть догонит меня,— шептала она,— пусть догонит, пусть обо-
вьет рукой, пусть снимет с лошади, пусть сбросит, пусть опрокинет...
Летевшая во всю прыть лошадка и галопом скакавший мул пере-
секали рощи благоухающих лимонов, апельсинов, грейпфрутов, манго,
нансе*; их дикая скачка ничуть не нарушила покой ни дремотных сол-
нечных бликов, ни темной, обжигающей земли, ни жужжащих на-
секомых. Наконец он догнал ее. Лошадь, испугавшись какой-то тени,
замедлила бег, и он поравнялся с ней, но прежде, чем успел загово-
рить, она спросила:
— Когда Майари сказала, что не выйдет за вас замуж?
— Дня три назад...
— Значит, во вторник...
— В тот последний день, когда она была с нами и мы заезжали
к тем мулатам, у которых целая куча детей. Помните? Те, что наконец
согласились продать нам земли, так как очень нуждались в деньгах на
лекарства. Но я вам хотел сказать о другом. Я все продумал. У нас нет
иного пути...
Донья Флора ощутила, как взмокла лошадь под ней, перед глазами
поплыли деревья. Вокруг витали — к добру или нет?— ангелы любви.
* Плод, распространенный в Центральной Америке и похожий на белую сливу.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
Сердце стегало хлыстом, телеграфным ключом стучало в висках. Много
разных женщин, сочетавшихся в ней — мать, компаньонка, теща,— долж-
ны были раствориться в жене, которую этот человек ожидал найти в
ней: подруга, идущая на все, честолюбивая, понятливая, страстно любя-
щая, с жизненным опытом... У нас нет иного пути... Я все продумал...
Она повторяла про себя слова Джео, человека, столь не подходящего
для ее дочери, девушки малоразвитой, скорее просто глупышки, всегда
грустной, витающей в облаках... Ах, как умолить его, чтобы он не гово-
рил, повременил, оставил пока все, как есть. Но звук его голоса уже сле-
тел, вибрируя, с басовых струн, сорвался с губ, а лицо не менялось...
Странно... Как странно... О чем это он говорит?
— Лодка,— пояснял Джео,— должна быть очень соразмерной,
иначе не будет годна для погони. Такие лодки летят, как птицы, если
достать хороших гребцов. Завтра же начнем ее строить, и моя свадьба с
Майари откладывается, пока я не поймаю Чипо.
Животные мирно плелись шагом, блестя от пота и солнца, помахи-
вая хвостами.
— Когда Чипо будет схвачен или убит, тогда и посмотрим, захочет
или не захочет ваша сеньорита дочка выйти замуж. Сейчас она гово-
рит, что об этом и думать нечего...
— Возможно, в ее словах и есть смысл...— сказала донья Флора
угасшим голосом. Полчища пор ее тела, готовые ринуться, как муравьи,
к блаженству, разбрелись, не вступив в сражение.
— О да, огромный!
— Впрочем, не очень-то уж большой, вы — мужчина молодой, ува-
жаемый, с большим будущим!
— Огромный смысл!..— И он склонился, на ходу поправляя стремя.
Его широкий лоб окропил землю потом, как из лейки.
— Какой же? Когда все напускают на себя загадочный вид, остает-
ся играть в шарады. И она ничего не говорит, и вы ни о чем не расска-
зываете!
— Я ничего не знаю, сделаю лодку, а там поглядим!
— Сначала расскажите мне, что говорит эта дура!
— Я вам лучше потом скажу...
— Сейчас! — голос доньи Флоры не позволял увернуться.— Сей-
час же расскажите, что она говорит!
— «Нуждаться в прогрессе и проклинать его, потому что его несете
нам вы, ничтожества, такова наша печальная судьба; и я возмущена,
что ты еще хочешь на мне жениться, что мне придется делить хлеб с че-
ловеком, который оставил мой народ без земли, без крова, нищим на
дорогах...»
— Она сошла с ума,— вскричала донья Флора,— сошла с ума!
— «Почему ты снова не сядешь в лодку и не поедешь разыскивать
жемчуг? Я была бы тогда твоей женой и ждала-бы твоего возвращения,
мечтая о тебе. Твои руки были бы полны жемчугов, а не замараны люд-
ским потом. Всякий раз, когда ты приходишь, мне страшно взглянуть на
тебя. Что ты делал? Кого ограбил? Твои ласки жгут меня, а поцелуи
оскорбляют, потому что, я знаю, твои руки ласкают золотую монету, кото-
рая все оскверняет, грязнит, развращает, или плеть^ если не рукоятку
револьвера, которым ты бьешь непокорных; я знаю, твои губы выражают
презрение, с них срываются гнусные клички для тех, кто тебе подчи-
няется и кого ты пускаешь по миру, или извергают бессильно-гадкую
ругань против тех, кто на тебя плюет...»
— Да она сумасшедшая! Сумасшедшая!

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
Дом вырисовывался на небольшом холме, над низинами, засажен-
ными маисом, бананами, кофейными кустами, сахарным тростником,
над корралями с молочным скотом и над лугами, спускавшимися к бе-
регам реки Мотагуа, которая здесь суживала русло и неслась к морю,
точно молния из голубого золота, грохоча на порогах раскатами грома,
взбивая облака пены, стегая сверкающие каменные глыбы и прибреж-
ные заросли, подбитые ватой, пьяные от ароматов.
Птицы, желтые, красные, голубые, зеленые и другие, бесцветные,
но со звенящим весельем в горлышках из хрусталя,— сенсонтли, из том-
ного звучного дерева — гуардабарранки*, из меда — маленькие трясо-
гузки, из звонкого метеорита — жаворонки.
— Тем лучше, что приехали, надо сейчас же потребовать отчета
у этой дуры... Никогда не знаешь, чего ждать от детей. Не дети, а «ни-
кудети»! Все — «никудети», а дочери — самое страшное зло.
Подъехав к дому, они увидели, что патруль уже там, уже доска-
кал — сержант им вышел навстречу. Солдаты похрапывали под наве-
сом. Оставив лошадей, поднялись на галерею. Букеты папоротников,
орхидей, листья всех цветов, кресла, оленьи рога, столы, шезлонги, ве-
шалки и клетки... Донье Флоре не терпелось бросить в лицо дочери
горькие упреки. Она ускорила шаг — галерея была длинна,— чтобы
скорей попасть во внутренние комнаты, окликая дочь во весь голос:
— Майари!.. Майари!..
Никто не ответил.
— Майари!.. Майари!..— она громко звала, заглядывая в комнату
дочери, в столовую, в швейную, молельню...— Майари!.. Майари!.. Куда
запропастилась эта идиотка,— спрашивала она себя,— в кухню... во
двор...— и продолжала кричать: — Майари!..
— Нет, сюда не заходила...— сказала кухарка, карлица с узлом
волос, пришлепнутым к голове, как коровий помет.
Прошло несколько часов. Донья Флора, вернувшись из корраля,
осмотрела шкафы: не исчезло ли что-нибудь? Нет, ничто не пропало.
Ее белье. Ее платья. Все цело.
Солдаты, скотники и слуги разбрелись по окрестностям усадьбы
на поиски, а к железнодорожной станции банановой компании послали
на лучшей лошади нарочного спросить, не была ли она там, а если нет
от нее известий, узнать расписание товарных поездов, проходящих этой
ночью. Ждать до утра пассажирского слишком долго. Другому слуге
велели отправить коменданту шифрованную телеграмму-, в которой
Мейкер Томпсон по просьбе доньи Флоры поручал ему справиться о Май-
ари в доме крестных Асейтуно и, если ее там нет, сообщить в столицу
и повсеместно о ее бесследном исчезновении.
— Только бы с ней ничего не случилось, только бы ей ничего не сде-
лали эти проклятые... У них землю хотели купить, а они зверями смот-
рят, одна вражда да ненависть... Я этого больше всего боюсь, их мести...
Нет, она, наверно, у крестных Асейтуно... Я только на то и надеюсь, она
туда убежала, к ним... Пусть поскорее сержант с отрядом отправятся
уведомить капитана гарнизона...
— Я ничуть не тревожусь, она просто ушла от нас, вот и все...
— Нечего вам говорить во множественном числе! От вас одного
она ушла... Бедная моя малютка!..
— Хорошо, от меня... Хотя она мне как-то сказала: «Я видеть не
могу маму, она похожа на Малинче».
— Ишь ты, сказала!.. А я вот и не знаю, похожа или нет, и вообще
* Певчие птицы Центральной Америки.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО. ДС
понятия не имею, кто такая эта Малинче... Не иначе какая-нибудь рас-
путница, в историю ведь попадают только самые распутные...
— Малинче помогала Кортесу при завоевании Мексики громить
индейцев, а вы помогаете мне...
— Ну, если так,— пожалуй. Раз того требует прогресс. А вы, хоть
и не — как его—Кортес, обещали нам цивилизацию.
— Я?
— Да, сеньор, вы...
— Я ничего не обещал. Это все шуточки Джинджера Кайнда, одно-
рукого. Он от страха трясся, когда комендант бил Чипо. Если бы индей-
ца не били, а убили, мы были бы избавлены от многих неприятностей.
— Ладно, мне, собственно, все равно, несете вы цивилизацию или
нет. В данный момент меня больше всего интересует, чтобы со следую-
щим пароходом, идущим на север, были отправлены мои бананы.
— Это, сеньора, считайте делом решенным...
— По шестьдесят два с половиной сентаво каждая связка.
— Из восьми ярусов, конечно...
— Даже в беде не прогадаете на еде. Идемте со мной, возьмите
лампу, хочу показать вам кое-что... Я так и чувствовала... Клетки пусты.
Посветите мне с этой стороны... Да, все пусты...
— Ну и что же?
— То, что Майари ушла совсем, и она вышла сразу после нашего
отъезда, очень рано. Птицы даже не успели склевать корм, насыпанный
утром.-
Кваканье жаб, мычание коров, колыхание ветвей на ветру, кото-
рые, как остервенелые метлы, подметали небо и землю, чтобы кругом
было чисто, чисто и ясно, когда выйдет луна. Слуги подали легкий
ужин, но кому пойдет сейчас в рот кусок. Ожидали возвращения гонца
со станции банановой компании, лошади оседланы, готовые скакать,
перехватить первый поезд, что пройдет этой ночью к порту, и уже почти
уложен чемодан с бельем доньи Флоры — она никак не могла его
насытить.
Вдруг донья Флора вынула руки из чемодана, где, как тесто, меси-
ла вещи, и сказала:
— Мне пришло в голову...
Она не стала ждать, пока американец возьмет лампу, сама под-
няла лампу вверх, и ссколки света рассыпались до той самой комнатуш-
ки, гдеу хранились коробки с подвенечным нарядом, выписанным из
Нью-Йорка. Выше она не могла поднять, Джео взял у нее лампу, чтобы
светить с высоты своего роста. Тень печали поднялась по щекам доньи
Флоры, затуманив глаза; тело, омываемое жарким потом, зябко вздрог-
нуло. Она хотела выхватить лампу у Мейкера Томпсона, но не смогла;
руки дрожали, словно вот-вот ее свалит припадок. Майари надела под-
венечное платье — единственное, которого не хватало,*—она оделась
в белое, оделась невестой... Зачем?.. Зачем?.. Зачем?..
Песней рокочут речные пороги,
Я, Чйпо Чипо, ее слышу один;
Родился я в легкой пироге,
Реки Мотагуа сын!
Песней рокочут речные пороги,
Мне одному эта песня слышна...
Я плыл в своей легкой пироге,
Когда ее пела волна!,.
4 Иностранная .iUTepaTypai № 12

-0 МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИДС
fll^e не похищали колдуны. Когда она рыдала по ночам над облаком
"*" подушки, потея под неощутимой простыней — испарина тоски,— ее
лицо, купавшееся в соленом море слез, овевал холод пустых дней, что
придут после свадьбы,— надо выйти замуж за честолюбие дельца-капи-
тана. Хео — честолюбивый делец-капитан, не видящий на горизонте
ничего, кроме добычи, сказочной добычи, которая позволит ему ощутить
свое превосходство господина над людьми, не мечтающими о миллион-
ных сделках, чей капиталец состоит из бумажек, называемых деньгами;
превосходство, которого он все же не обрел, ибо манеры его вульгарны,
голос зычен, руками все время машет, ходит огромными шагами и веч-
но говорит о прибыли. Можно ли быть привязанной к человеку, если
ему чужды эмоции, мечты, если он смеется, когда ее охватывает дрожь
при виде образа святой девы или чудесного пейзажа; он внушает ей
ужас, и тем не менее она стерпела бы, она ведь уже терпела его, как
жениха, жившего в их доме; но острой костью встало в горле его пре-
зрение к народу ее страны, и кость не шла ни взад, ни вперед, когда
она видела его, слышала его голос или даже только звук его шагов.
Презрение к землякам ранило и возмущало.
Семья мулатов с кучей детей была первой, где Майари отважилась
сказать о чем-то. А побеседовав со многими крестьянами, она смогла
потом говорить ясно и доходчиво. Попытка простыми словами передать
суть дела помогла понять многое и ей самой. Сначала на нее глядели
с недоверием. «Еще одна со своими песнями»,— сказал какой-то старый
пень цвета хобовой древесины, не пожелавший ее слушать. А старуха
с мышиными глазками пробурчала: «Дай господи, чтоб ее тяпнул беше-
ный пес». Но кроме этих немногих нашлись и многие, внимавшие ее
речам... Почему бы не последовать ее совету, если она пришла не для
того, чтобы отнимать у них поля, как те, другие, а для того, чтобы побу-
дить их не продавать землю ни за какую цену. Ни за какую. В этих сло-
вах — вся их жизнь. Ни за какую цену. Пусть лучше вытащат их отсю-
да силой, оберут их, не дав ни сентаво. Земли, отобранные насильно,
можно когда-нибудь вернуть. Проданные — никогда. Надо предупре-
дить всех крестьян, объединить муниципалитеты, не медля обнести
изгородью неогороженные участки, хранить как зеницу ока бумаги, под-
тверждающие право на землю...
Но еще более убедилась она, как важна ее деятельность, рожден-
ная и питаемая ненавистью к Джео Мейкеру Томпсону, в то утро, ско-
рее в полдень, когда она встретилась с Чипо Чипб в одной из пещер
у реки Мотагуа. Сначала ее спустили на веревочной трапеции на берег,
а оттуда, следуя по пятам за голым человеком — набедренная повязка
и больше ничего,—она поднялась.по каменной тропе в пещеру, где в
самой глубине прятался Чипо.
Майари его знала давно, еще в порту. Он не был тогда народным
вождем, и они вместе ходили на острова. Он ее тоже узнал. Встал, ски-
нул сомбреро и шагнул из укрытия поцеловать руку, на которой его
толстые губы отпечатали выдох — легкое дуновение, втянутое обратно
носом. Снаружи несся шум реки, заглушавший остальные звуки. Поэто-
му обитатели здешних мест сильно жестикулируют в разговоре с при-
брежными жителями. Они помогают себе руками, словно глухонемые.
— Человек силен своим голосом, как боги,— сказал ей Чипо,—
и, пока у нас есть голос, мы будем могучи. Я приветствую тебя!
Майари укрыла свои глаза цвета черного дерева в густых ресницах
и улыбнулась. Как иначе ответить на приветствие человека, не выхо-

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
дившего из полумрака, слившегося с тенью, у которого лишь сверкали
светлые зубы да порой белки глаз, словно на.маске?
— Не смоется кровь с дорог,— добавил он,— где повесили столько
людей. Хилое правосудие человека-метиса не защитит нас от белых,
нам грозит кнут и тюрьма, но и под землей мы будем тихо ждать, пока
придет день мести; ее увидят глаза погребенных — их больше, чем
звезд на небе,— и кровь будут пить из хикары *. Страх всегда сидит
костью в горле и превращается в слюни. Я не чувствую страха. Мой рот
сух, и я говорю спокойно. Ты — добрая трава, ты будешь нас оплаки-
вать после сражения.
— Но как бы его избежать!.. Муниципалитеты уже объединились,
а крестьяне бьют тревогу все эти дни. Если бы я могла помочь чем-
нибудь...
— Ничем, неси свой аромат, как добрая трава!
— Чипб!
— А если будешь женой Зеленого папы, пня с руками гориллы, ты и
этого не сможешь, не разнесешь аромата доброй травы.
— Я не выйду за него замуж...
— А. подвенечное платье?
— Надела его, чтобы стать женой другого...
— Нет такой, что стала бы женой Мотагуа-реки...
— Я это сделаю!
— Тогда подожди большой луны, луны маиса...
— Да, подожду большой луны.
— Я отвезу тебя на моей лодке.
— Какой знак ты мне дашь, Чипо Чипо?
— Нитку жемчуга, девять жемчужин, девять жемчужин, девять
жемчужин Чипо-по-по-по-по-по-по-по-поль...**
• Она будет счастливой супругой реки. Никто, наверно, не представ-
ляет себе, что значит быть женой речного потока, такого, как Мота-
гуа,— он орошает своей кровью две трети священной земли родины, он
служил путем для древних майя, ее предков, кочевавших на коралловых
плотах, а после для вкрадчивых монахов энкомендеросов *** и пиратов,
плывших в больших или. малых лодках с рабами, прикованными к веслам,
ç быстрин до устья, где течение обессиливает и засыпает, припорошенное
тальком ила, рядом с аллигаторами и вечностью...
Слезами горчил кофе в чашке; жужжали вентиляторы и голоса
прохожих, молчали Джео и комендант. В тумане плыли буквы теле-
граммы:
«...Алькальд Габриель Герра сообщает запрос вашего превосходи-
тельства женщина Майари Пальма Поланко исчезнувшая этом месте
числа... отплыла побережью Эль чилар лодке управляемой неким Чипо
Чипо Л. и С. Менкос».
— Ничего страшного в этом нет, дорогая сеньора,— старался успо-
коить донью Флору комендант.—Теперь мы знаем, куда она отправи-
лась и с кем; мы распорядимся, чтобы капитан гарнизона банановой
* Чаша, сделанная из тыквы.
** Игра слов: «пополь» на языке майя означает «народ».
*** Испанские колонизаторы, получившие от короля право на владение землей с
проживающими на ней индейцами.
4*

АСТУРИАС
компании тотчас отплыл к побережью Эль чилар, где, говорят, лихо-
радка выела каждому пуп...
— И я тоже сейчас же поеду...
— И вы тоже сейчас же поедете, с первым поездом.
— Во всяком случае, сделаем так, чтобы попасть в компанию к рас-
свету,— резюмировал Джео.— Я тоже должен быть там утром.
— Ее околдовал Чипо,— стонала донья Флора,— ее околдовал
Чипо Чипб...
Осколок луны, челнок из червонного золота, вынырнул из необъят-
ной жары и повис над залитой шоколадом цепью гор и тишью бухты.
5
аменели их ноги, темные, как земля. Комья бредущей земли. Го-
лые ноги. Нескончаемые ряды. Ноги крестьян, вырванных из своих
полей. Образ земли, которая движется, вечно кочует, дает отрываться
комьям от себя, от доброй глыбы, упавшей со звезд, чтобы не остаться
там, где она лишилась корней. У них не было лиц. Не было рук. Не
было тел. Только ноги, ноги, ноги, ноги, ищущие тропы, откосы, поляны,
куда бы уйти. Те же самые лица, те же самые руки, те же ноги, идущие,
чтобы уйти; ноги, ноги, только ноги, комья земли с пальцами, куски
глины с пальцами, ноги, ноги, только ноги, ноги, ноги, ноги... Вот они
движутся, и уже нет их там, где еще недавно были, они бредут, неслышно
шагают, не поднимая пыли, шагают, шагают, шагают; жилища их —
угли и дым; они идут по корчевьям деревьев, полузатопленных водой,
сквозь мыльную мглу, где царят муравьи-сомпопо, черные пчелы, пол-
чища мошек, попугаи гуакамайо и обезьяны.
Семья мулатов со всеми своими детьми цеплялась за клочок земли,
засаженной бананами. Напрасно. Людей вырвали, избили, раскидали.
Они цеплялись за ранчо. Напрасно. Ранчо вспыхнуло вместе с тряпка-
ми, утварью и святыми. Они хватались за пепел. Напрасно. Дюжина
бесноватых по знаку светловолосого надсмотрщика бичами отогнала их
прочь. Старые мулатки — горло сдавлено петлею слез — извивались,
точно от щекотки, крича, вопя, пытаясь защититься корявыми, .из смо-
ковницы, руками, ранеными, разбитыми, кровоточащими,— прикрыть-
ся от дождя ударов. А мулаты, старики с пегою щетиной на круглых
черепах, уходили, пьяные от" горя, шатаясь, изгнанные, поруганные,
обездоленные, окруженные многочисленным потомством, детьми, вну-
ками, которые, плача от страха и дыма пожарищ, переводили на свой
язык свист хлыста над спинами их родных и лепетали бессвязно: «Чос,
чос, мойон, кон... Чос, чос, мойон, кон!.. Нас, нас, нас же бьют! Руки
чужеземцев бьют!»
А метисы сопротивлялись. Сладка родимая земля. Нет ей цены.
Вся остальная — горькая. Разве бросишь так просто участок с банана-
ми, мельницу среди ядреных сахарных тростин; оленей, которых оста-
навливают ружья в момент таинственного совпадения путей бездумной
пули и быстрого животного; разве бросишь улья, рыбу в реках, гамак?
Размахивая ножами-языками — мачете, говорящими на единственно
понятном теперь наречии *— режь бананы, руби тростник,— они шли
с вереницами мулов, груженных фруктами, до стоянок военных гарни-
зонов, где останавливался «фруктовый» поезд, чтобы загрузить вагоны
бананами доверху. Патрули то и дело останавливали крестьян метисов,
допрашивая, откуда они взяли бананы, куда везут, кто хозяин груза,
сколько его,— все для того, чтобы они пропустили поезд, и тогда все
фрукты сгниют. Под ливнем сегодня, под полуденным солнцем завтра,

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
53
спасаясь от разливов спесивых рек, шагая ночи напролет рядом с му-
лами по пояс в грязи и воде, метис наперекор всему вовремя достав-
лял бананы для погрузки. Никакая преграда, никакая задержка не мог-
ли остановить — у него тоже было свое честолюбие. Он нуждался во
многом для обработки земли и перевозки плодов. Но у него все будет,
он все нужное купит. Кое-какие деньги у метиса водились. Он плохо
одевался, но оборванцем не ходил. Ему не по сердцу показная пыш-
ность. Он от роду немногословен, но и в молчании красноречив. Люби-
тель погулять, но не бездельник. Не знает суматохи и не выносит спеш-
ки. Но от спорой работы голова не болит. И прежде всего он не хотел
потерять свободу. Свою маленькую свободу. Ту, что рождалась в седле
и по воле всадника. Менять хозяев, работать по чужой указке, когда он
сам себе был единственным патроном? Ни за какие деньги! И поэтому
в своевременной доставке бананов для отгрузки он видел средство,
позволявшее ему остаться самим собой, не зависеть ни от кого, видел
в этом путь к благоденствию.
Но пришлось сдаться, не по силам была борьба. Самых упорных
крестьян эшелоном отправляли в казармы, на военную службу, а река
Мотагуа стала приносить со своих верховьев трупы. Где они тонули?
Как они тонули? Женщины в бусах слез прибегали на берег опознавать
утопленников: мужей, отцов, сыновей, братьев. Другие, менее удачли-
вые, находили трупы родственников, обглоданные ягуарами; останки,
изъеденные до костей, смрадные или усохшие тела. А иные — ох! —
отводили глаза от страшного, завораживающего светлячка, который
таился в зрачках раскрытых стеклянных глаз тех, кто пал жертвою
змей.
Сироты, более податливые, чем их отцы, вербовались на плантации.
Вот одна из многих выгод, какие принесло устранение строптивых. Их
смерть рождает армию батраков. Малые дети, которых сиротство спе-
шит превратить во взрослых; подростки, которых бесприютность делает
парнями; юноши, которых жизнь заставляет воображать себя мужчи-
нами,— все, подавленные тяжестью работы и безнадежно малой пла-
той, подавленные, но не забывающие «Чос, чос, мойон, кон!» — лепет
маленьких мулатов, звучащий словами: «Нас, нас, нас же бьют!»
«Чос, чос, мойон, кон!» — военный клич, рожденный израненным
телом и детским страхом. «Чос, чос, мойон, кон! Нас, нас, нас же бьют!
Руки чужеземцев бьют!..»
Случалось, кое-кто из цивилизаторов корчился на земле, грудь про-
низана всевластным холодом пули. Кто его? Никто. Он сам слился
с пулей. С его пулей. Шел и соединился с ней. Зачем же искать кого-то?
Плотной живой воронкой ввинчивалась в него стая сопилотов, пособ-
ников его смерти; иной раз не оставалось и трупа, когда реки грязи
зубами гиены утаскивали тело или когда приходили армии красных
муравьев — целый мир в движении,— внезапно окрашивающих труп
в цвет шелудиво-ржавого железа.
«Чос, чос, мойон, кон!» — военный клич, рожденный израненным
телом и детским страхом.
Труп белого не лучше всякого другого, и его также оспаривают
друг у друга насекомые, птицы, койоты, шакалы, а он не слишком-то
охотно отдается им на растерзание. Самые дикие, самые голодные, са-
мые зубастые, самые когтистые, самые кровожадные гложут его, по-
лируют скелет, как зубочистку; остаются лишь кости, кости, которые
полуденное солнце согревает, как согревала кровь, когда они поддер-
живали плоть, ушедшую от них в когтях, на клыках, в зубах и лапах
тех, кто унес ее, чтобы явились новые создания во плоти.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
У черных — не черный скелет. Негру, что помогал жечь хижины,
досталась его унция свинца. Он услыхал вдруг: «Чос, чос, мойон, кон!»—
и упал на землю, воя, как воют большие обезьяны. Из глубокой раны-
дыры струей хлынула алая кровь. Как порадовался бы он, увидав свой
скелет из луны, муки и слоновой кости, быть может чуть закопченный
дымом, что поднимался от ранчо, спаленных его рукою в «санитарных»
целях, чтобы вырвать из земли сынов этой страны, смести их дома,
смести их припасы, смести их посевы!
И вот уже свистит паровоз. Прогресс. «Парохвост», как его назы-
вают, потому что он тащит за собой хвост вагонов по железнодорожным
веткам, проложенным к вырубкам, где возникли плантации.
«Парохвосты», пожары, теодолиты и метисы в одних рубахах —
тех, что на них. Куртки пришлось продать — из доброй шерсти куртки,—
надо было оплатить последнее прошение, где говорилось, что деревни
сорока пяти лет от роду (Барра де Мотагуа, Синчадо, Тендорес, Каюга,
Моралес, Ла Либертад и Лос Аматес) —из них две с муниципалите-
тами, имеющими все права на земли,— обезлюдели, преданы запусте-
нию, ибо крестьяне-земледельцы, почти все — уроженцы этих мест,
изгнаны компанией «Тропикаль платанера» и лишены права срубить
дерево или посадить хоть один саженец...
Люди не отрываясь глядели на то, что писал юрист, глядели.не для
того, чтобы понять, а для того, чтобы влить силу взгляда в буквы,—
тогда эта бумага с печатью лучше скажет об их бесправии, об их тоскли-
вом страхе остаться без кровли и об их надежде.
— Пишите!..—говорили они.—Пишите!.. Пишите!.. Пишите!..
— Ладно, напишем... Об этом уже писали... Про это тоже скажем...
Да не галдите все разом, не говорите все вместе...
А проку и от этого ходатайства не было. Прошений не читали или
не принимали во внимание. Бумаги кочевали по инстанциям и вдруг
оказывались в корзине или в архиве.
— Ни к чему беднякам уметь читать и писать. Не посылай сына в
школу...— рассуждали они меж собой.— Для чего ему школа?.. Чтобы
писать умел?.. А что из того, если никто на это не смотрит?.. Писать
он будет... писать... Читать сумеет... писать сумеет... Писать он будет...
читать сумеет... писать сумеет... а все ни к чему...
Над кронами деревьев, подстриженных садовниками-брадобреями,
росли крыши зданий, увенчанных башнями для питьевой воды.
Конторы, дома хозяев, управителей, администраторов, чиновников, боль-
ница, отель £ л я приезжих, целый мир под стеклом и сетками, которые
процеживали воздух, не пропуская насекомых,— москиты, как осадок
тропиков, облепляли окна и двери, обнесенные железным ситом.
Но там же, снаружи, за фильтрами, непроходимо глупыми, остава-
лась, как нечисть, и вся вселенная маиса и бобов, птиц и мифов, сельвы
и легенд, человека и его обычаев, человека и его веры.
Огонь, пожиравший из рук испанцев раскрашенные деревянные
чуда-изделия индейцев, их письмена на коре аматле, их идолы и а муле-,
ты, поглощал теперь, спустя четыре века, превращая в головни и пепел,
христосов, святых дев, святых антониев, распятия, молитвенники, четки,
реликвии и медальоны. Долой рыкание лесов, идет фонограф; долой
пейзаж, приходит фотография; долой пьянящие бальзамы, идут бутылки
виски. Приходит иной бог — Доллар и другая религия — религия
«big stick»A большой дубинки.
Десять лет — половина катуна, как сказали бы, следуя хронологии
майя, археологи и безумцы в очках, обуреваемые зудом искателей и

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
голодом музейных мух, приезжающие восторгаться монолитами Кири-
гуа, гигантскими камнями с барельефами — священными изображения-
ми животных и людей, более совершенными, чем египетские. Половина
катуна. Прошло десять лет. На письменном столе Зеленого папы, глав-
ного хозяина плантаций, рыцаря чековой книжки и ножа, великого
кормчего на море человеческого пота, стоят три портрета в серебряных
рамках: Майари, погибшей на посту, как говорил он сам, вспоминая об
ее бесстрашном спуске вниз по реке вместе с Чипо Чипо, чтобы собрать
подписи жителей одной обреченной деревни, боровшейся против
экспроприации; доньи Флоры, с которой он вступил в брак, тоже по-
гибшей на посту,— говорил он иронически,— умершей при родах де-
вочки, что заняла на его столе третью рамку, Аурелии Мейкер Томпсон.
Три портрета: Майари, его невеста; Флора, его супруга, и Аурелия, его
дочь, отданная ребенком в монастырский колледж в Сан-Хуане, столице
английской колонии Белиза.
Управляя новенькой дрезиной, Хуамбо Самбито вез шефа, как
всегда, на осмотр плантаций. На этот раз — в сопровождении одного
сеньора, такого красного и тучного, будто с него содрали кожу и приго-
ворили вялить на знойном солнце свое мясо. С ним Мейкер Томпсон
беседовал, почти крича, перекрывая голосом шум мотора и звяканье
колес о рельсы. Под мостами журчали ручейки — какое ощущение
свободы рождала вольная вода в сравнении с рельсами, с их холодной
твердостью тюремных брусьев. Дрезина летела, как чудо-ковер на ко-
лесах. На скамье, привинченной к платформе, сидели Мейкер Томпсон с
расстеленным на коленях чертежом — голубым, блестящим, вощеным —
и сеньор без кожи с карандашохМ в руках, помогавший намечать на плане
пункты и расстояния.
Объезд длился все утро. По возвращении в кабинет Мейкера Томп-
сона гость, снова расправляя на столе чертеж, проговорил:
— Все это хорошо, но мои адвокаты поставили меня в известность
о том, что до сих пор у нас нет законного основания для эксплуатации
здешних земель. Мы здесь незаконно распоряжаемся плантациями. Так
дольше продолжаться не может.
Мейкер Томпсон перебил его:
— Никто, как мне известно, не возражает против этого, и люди
«там» должны знать, что до сих пор муниципалитеты ничего не смогли
добиться. На все их жалобы в высших сферах плюют.
— Да, но какой ценой это нам достается...
— Ценой золота, естественно...
— Не слишком чистоплотно...
— Ни одну из операций компании в этих странах не назовешь чис-
той; значит, если нет законного основания, нам надо бросить и планта-
ции, и здания, и, главное, железную дорогу!..
— Железная дорога принадлежит не нам. Она принадлежит стране
и уже почти построена.
— Как сказать!..
— Нет, мистер Мейкер Томпсон, надо приобрести законные права
на земли, добыть официальное разрешение на дальнейшие работы.
— Все можно добыть, если купить рыбешку покрупнее...
— Не знаю, как это добывается, но мое мнение таково...— и
джентльмен без кожи умолк, нахмурив белесые брови и устремив вдаль
небесно-голубые глаза.— И... вот еще что: политика подкупов, которую
вы проводите, мне не по душе, она меня возмущает, я ее стыжусь.
В зеркало смотреть на-себя неприятно, когда бываешь в Центральной

56
Америке, где мы отбираем земли у тех, кто мирно ими владеет, и делаем
много других вещей, покрывая все слоем желтого металла, золота, от
которого несет г... г... гнусью всякой, потому что мы именно этим и зани-
маемся, превращаем золого в свинство... Я разговаривал со всеми теми,
у кого вы отняли землю, и подготовил документированный отчет...
Визитер говорил, говорил, а Джео Мейкер не спускал с него глаз,
позабыв о горящей спичке, которую держал над трубкой, пока огонь не
обжег ему руку. Он швырнул спичку, поплезал на кончики большого и
указательного пальцев и ничего не сказал. Лишь через минуту обронил:
— В котором часу вы уезжаете?
— Я здесь задержусь, если вам больше нечего мне показать.
— Да, в самом деле, вам ведь надо взглянуть ' на плантации у
^Обезьяньего поворота». Очень доходные. Я не мог вас взять с собой
утром, нам не хватило бы времени съездить туда и обратно. До них
далековато. Но сейчас, после ленча, мы можем рискнуть.
В дрезине, пока сеньоры «ленчавкали», сидел Хуамбо Самбито и ел
бананы. Он бережно чистил фрукты, а потом запихивал в рот всю свечу
из растительного крема — шелк и жизнь в едином целом. Один банан
за другим. Душистая слюна сочилась изо рта, смачивала губы, толстые,
чуть лиловатые. Когда капли дрожали на подбородке, он их смахивал,
трясясь всем телом, судорожно мотая головой или утирая тыльной
стороной ладони. И еще банан, еще банан, еще один банан. Они, хозяе-
ва, «ленчокались», а он, Самбито, ел бананы.
— Хуамбо,— сказал Мейкер Томпсон, снимая пробковый шлем и
обмахивая лицо этой легкой штукой, которая делает голову такой боль-
шой.— Хуамбо, как там «Обезьяний поворот»?.. Проехать можно?..
— Да, шеф, но- как всегда — опасно. Дрезина очень большая, не
может свернуть на ходу; ее надо стащить с пути, нести на себе, а за по-
воротом опять поставить на рельсы. В тот раз мы так не сделали и чуть
не убились вместе с начальником водонапорной башни.
— Ну что ж, тогда не убились и сейчас не убьемся. Мы поедем с
приезжим кабальеро проведать плантации на той стороне, нам вовсе
не к лицу слезать и возиться с переносом тележки, снимать да ставить —
срамиться перед ним. А потом этот человек еще скажет: какие ротозеи!
Не могут расширить поворот!..
— Уж как распорядитесь, патрон, только я заранее говорю, что
может случиться. Если она сойдет с рельсов на повороте, всем крышка:
или в каменную стенку влетим, там где скалы рубят, и нас расплющит
сама машина, сделает из нас тортилью; или ухнем вниз, с обрыва,
а это тоже плохо!
— У тебя еще мало опыта, Самбито.
— Может, и так...
— Поэтому, когда будем подъезжать к «Обезьяньему повороту», я
сам поведу дрезину... Посмотришь, как надо вести... я тебе покажу, и ты,
кстати, научишься...
— Одним больше, одним меньше...
— Что ты сказал?
— Ничего...
Но при словах «что ты сказал» Джео выхватил из-за пояса хлыст
из кожи морской коровы, который, как и револьвер, всегда был при нем.
— Одним больше, одним меньше?..
— Одним Самбито больше, одним Самбито меньше... сказал я,
патрон.
— Думал, ты хочешь сказать, одним из нас больше или меньше,
какая важность,,11

57
Почтенный визитер с кожей новорожденного мышонка, такою крас-
ней, что казалось, на солнце вялится его живое мясо, влез на дрезину
и сел рядом с Мейкером на скамью для пассажиров, а Хуамбо по знаку
шефа включил мотор. Прежде чем свернуть с главной линии, проложен-
ной перед складами, на левую ветку, пришлось перевести стрелку. Солн-
це срезало оборки тени с кокосовых пальм. Желтые луга. Кактусы. За-
росли юкки в белых венках цветов. Далекий частокол деревьев. И спи-
ны зданий, тусклые, задымленные, будто прошлись по ним темные тучи,
оставив шрамы окон. Высокая печь с клочком черного дыма. Другая,
пониже, тоже дымит. Хижины. Железные мостки без перил, для бегу-
щих рельсов. Топь, влажный лес, жаркая, многослойная листва. Своды
пальмовых веток в узких горных проходах. Сломяголовый бег кабанов
при появлении дрезины, летящей к черту на рога. Грузное вспархива-
ние птиц с нежным мясом. Всполох пурпурных перьев. Небесно-сизая
глициния голубя — не цветок лишь потому, что летает. Стаи цепко-
хвостых обезьян-крикуний, разбегающихся с шумом в стороны. Лианы,
зеленые тросы, порою толстые, как нога человека. Пятна цветов, смело
рассыпанные по вечерней сепии. И вновь простор плантаций. Облака,
облака золотого шафрана. Сладострастная затаенность зеленой плоти,
вожделеющей всеми своими побегами, стеблями, листьями, гроздьями.
Геометрические линии, прямые и одинокие, банановых шеренг, смятых
на горизонте хаотичным, беспорядочным натиском сельвы. Дыхание
земли, заточенной в плантации, попранной, скованной, приговоренной
отдать всю свою жизнь до последней капли.
Недалеко и «Обезьяний поворот»; как прожорлива здесь зелень,
поглотившая все, что видит глаз и не видит. Ничего, кроме зелени. Но
не той кроткой зелени, какая спокойно пьет воздух, ее овевающий, до-
вольствуясь лишь тем, что ее окружает. Нет. Зеленые обжоры у «Обезь-
яньего поворота» не только жрут и глотают все, что находится возле
них, они и под землею сосут корнями зеленую воду и утоляют голод
горизонтом, отражая свою струящуюся зеленость в солнечной бахроме
заката, в той бахроме, что к вечеру дрожит над полями. Высоко взды-
мает небо голубой полог, чтобы скрыть свою чистую спящую необъят-
ность в трепете последних лучей, спасти от жадной ненасытности полей,
веток, листьев, корневищ, вод, скал, плодов, животных—всего, окра-
шенного в зеленый цвет.
Хуамбо перед caMbiîvi «Обезьяньим поворотом» передал управление
дрезиной Джео Мейкеру Томпсону и одним прыжком подхваченный
ветром — они неслись с огромной скоростью — махнул в дальний конец
дрезины, которую качало и трясло, как плот, попавший в стремитель-
нейшую из всех стремнин Мотагуа.
Самбито чувствовал: несмотря на все умение шефа, их в этом
испытании большая ждет бе... бе... бе... бежит навстречу «Обезьяний по-
ворот», все ближе, ближе... Между каменной стенкой и пропастью изо-
гнулись рельсы проклятой дугою... А с насыпи скользят вниз песчинки,
как по шитью стежки, с тем же шорохом скользящей нити... тоненькие
ниточки из сыплющихся камешков и песчинок... Вот снова камни, струй-
ки земли, почти обвалы... Так небрежно, так быстро, так бездумно вел
дрезину патрон...
Хуамбо стал молиться:
■— Сан-Бенито, спаси Самбито... Ты черный, Саи-Бенито, но Хуам-
бо — мулат, тоже черный... Спаси Самбито.., Сан-Бенито, Сан-Бенито,
Сан-Бенито...
Поворот. Думать некогда. Хуамбо прыгнул назад, ощутив, как не
управляемая никем дрезина рванулась вбок, еще не сорвавшись с рель-

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
сов, будто колеса в одном упругом, рожденном скоростью порыве хоте-
ли слиться воедино и бросить свою тяжесть в центр изгиба, чтобы удер-
жаться.
Шеф, ухватившийся за ветви и лианы, висел, качаясь над дорогой
в облаке известняковой пыли, а машина, вместе с почтенным визитером,
летела в пропасть, перевертываясь, кувыркаясь, еще раз и еще...
— Перевернулась! Я говорил вам!..— кричал Самбито, подбегая к
Джео Мейкеру, который спрыгнул на шпалы, выпустив из рук ветки
и лианы.
Оба тут же бросились к обрыву, пытаясь отыскать глазами дрезину
и приезжего... Перед ними открылся зеленый коридор — ободранные
деревья и сорванные ветки,— по которому летела вниз дрезина, пока не
врезалась в песок, где и лежала вверх колесами,— освобожденные, они
еще вертелись.
Самбито, скользя, цепляясь за ветви, бросился под откос искать
визитера. Ничего не разглядеть. Сумеречный полумрак сплел на-
глухо ветви. Он остановился, чтоб не мешал шум шагов, и навострил
уши. Но если бы вместо ушей у него были лезвия, он и тогда ничего б
не услышал — почтенный визитер покинул эту жизнь. Так ему думалось;
но нет, тот еще дышал, лежа на камне лицом кверху, веки холодные, рот
полуоткрыт, тело влажное. Хуамбо криком призвал шефа спуститься
вниз; следом за Томпсоном шли люди, которых ему удалось созвать
свистком, они скользили в пропасть, скорее с любопытством, чем с тре-
вогой. Надо было прорубить ножами-мачете нечто вроде тропы, чтобы
вытащить пострадавшего, потом сцепить руки и устроить нечто вроде
постели, чтобы не слишком его раскачивать; и они потащили наверх че-
ловека с розовато-восковым лицом, который, вместо того чтобы таять
от жары, остывал.
Его положили у колеи на мягкий песок насыпи, и кто-то поскакал
на лошади за другой дрезиной. Позади всадника, на крупе, трясся
Хуамбо, намереваясь вернуться назад с машиной.
Глухая ночь. Дыхание зверей. Пришлось разжечь костры. Мейкер
Томпсон влез на дерево — мера предосторожности — и смотрел в тем-
ноту с револьвером в руке. Напасть могли не только звери, люди тоже
были его врагами. Почтенный визитер судорожно дышал, хватая губа-
ми воздух. Стекло голубоватых глаз, пена слюны у рта, тело в песке и
зелени. Заразительное молчание, молчание* сковывающее уста каждого,
одного за другим, если рядом кто-то лежит между жизнью и смертью.
Летучие мыши, москиты. Летучие мыши слетались парами, а когда их
пути расходились, они, казалось, разрываются надвое. Еще одна пара.
Диковинно. Людям казалось диковинным, что один из гринго умер той
смертью, что уготована лишь пеонам, сыновьям этой земли. Сегодня
один, завтра другой, раздавленные, как москиты при корчевке леса,
при обвале в горах. У кого не было семьи, тем и креста не ставили.
В яму — и поминай, как звали.
На дрезине, с которой приехал Хуамбо, назад поехали почтенный
визитер, тяжело ранейный — он не пришел в сознание,— и шеф с труб-
кой во рту. Над прогалинами между плантациями и лесными развил-
ками грудились звезды, мириадами сыпались вниз, на головы. Вот и
приехали. О несчастном случае уже известно. Из весело светящихся до-
мов выходили люди посмотреть. Доктора и сиделки ждали во всем бе-
лом — халаты, шапочки.
— Сан-Бенито, спасибо ему, что спас Самбито; я не черный, как он,
но почти-черный! — повторял Хуамбо всем, кто хотел послушать о ката-
строфе.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
59
Первое, о чем сообщил Самбито, это о чуде, совершенном святым
Бенито; затем рассказал о том, что машину вел не он, а патрон, сеньор
Мейкер Томпсон, и, наконец, что с любым случилось бы то же' самое,
уж очень крут «Обезьяний поворот».
— Я спасся,— объяснял Хуамбо,— потому, что спрыгнул,— чудо
Сан-Бенито, а шеф — потому, что зацепился и повис на ветках и лиа-
нах. Не решись он на такое, лежал бы сейчас там, с другим сеньором...
Почтенный визитер, Чарлз Пейфер, так и не пришел в себя. Его
внесли в операционную и вынесли не прикоснувшись. Проломлен череп
на затылке.
— Сан-Бенито, спасибо, ты спас Самбито; я не черный, как ты, но
почти черный! — все повторял Хуамбо.
Вышла луна и обрисовала смутные силуэты далеких гор. Где-то
лаяли псы. Яркие лучи фонарей — широких колпаков-фунтиков — рас-
плющивали свет лампочек над биллиардными столами. Игроки и зри-
тели роняли слова. Самбито задел локтем одного зеваку, тот обернулся,
но, узнав обидчика, сделал вид, что ничего не случилось, почесал себе
ягодицу.
Хуамбо не долго ждал дона Чофо на. улице; едва тот показался в
освещенной двери, он вынырнул из тьмы. И оба пошли к горе, не говоря
ни слова, обжигая ноги ночной росой.
Многие, не один дон Чофо, пытали его о происшествии. Не все
казалось ясным. Почтенный посетитель, как они слыхали, стоял на том,
чтобы с ними обошлись по справедливости, не отбирали землю. Но те
подробности о катастрофе, что им сообщил Хуамбо, не оставили места
сомнению. Несчастье — по недосмотру Мейкера Томпсона; гость, прав-
да, мог выжить и рассказать обо всем в Соединенных Штатах, а в этом,
на худой конец, была еще для них какая-то надежда.
Эскивели, метеоры на жеребцах перуанской крови, два старших
брата от одного отца и разных матерей, и три их родственника открыто
возражали против самоубийственного миролюбия дона Чофо.
— Что делать, спрашиваете, если выгоняют из собственного дома?
Против силы поставить силу. Вот так-то,— говорил дон Чофо.— Мы
ждем защиты от своего правительства и потому бездействуем, но наше
время еще наступит, еще придет.
— Пулю всадить в них надо, пулю!..— мотали головами Эскивели
в такт своим словам, мятые сомбреро на черных волосах.
— Только женщины зовут на помощь!—негодовал другой с мо-
лочными от гноя глазами: мошкара занесла заразу,
Дон Чофо оборвал его, защищая свою точку зрения:
— Помощи мы ни у кого не просим; одно дело, мне кажется, про-
сить помощь, а другое — требовать по закону то, на что имеем право.
— Размазня!
И другой:
— Настоящая размазня! Здесь, в горах, свои законы, и, если ка-
ждый знает, чем его бог наделил, нечего искать других путей. Вернуть
свое пулей, и делу конец.
— Все это, может, и хорошо, но я поддерживаю Чофо. Ведь нам
придется воевать не с ними, а с солдатами. Я погляжу, что мы с того
получим, когда солдатиков обтешем, как маис.
— Солдаты сами не лучше тех, они ведь гринго защищают, всю их
несправедливость. А я, если б родной брат стал на их защиту, хоть он и
брат мне, я бы его прирезал. Ишь какой жалостливый, солдат жалеет!
Тогда давайте подожжем ихние дома, пусть к ним пойдет огонь, какой
они на нас наслали; огонь, он ведь ничей! Проклятые, кровь в жилах
закипает!

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
— Ты, Манудо, свой парень, свой! — воскликнул один из Эскивелей.
— Хватит царапать подписи, послать их к чертовой матери! Я,, бра-
тья, иду с вами, куда вы, туда я, если надо отправить души гринго к
богу; пусть бог знает, какую расправу они тут над нами чинят!
Старший из Эскивелей, Тано Эскивель сказал заикаясь:
— Ты с... с... смотри, до с... с... самого с- с... сомбреро гринго нас
обирают, бог... гатеют на г... грабежах, а потом г... говорят, что они
л... люди ум... мелые, дел...ловые!
— Верно говоришь, Тано Эскивель. Полсвета рот разевает, глядя,
как быстро янки добро наживают, из-за того, говорят, что они на работу
ловки, а на деле выходит — ловки на разбой, уж куда там...
Небесный свод, просторный рыхлый мрак, медленно вращался. Но
время стояло. Глаза натыкались на звезды, которые вечно глядят, ми-
гая, все с тех же самых мест. Робко вздыхал ветер в ветвях кокосовых
пальм.
Не приходя в сознание, почтенный визитер скончался на рассвете.
Мейкер Томпсон громко орал в трубку, соединившись по телефону
с Вашингтоном, будто вел переговоры с самой дальней из звезд. Стро-
нулся с места небосвод. Осталась на том же месте самая дальняя
звезда.
Рассеялись, узнав о смерти почтенного визитера, Чарлза Пейфера,
группы опечаленных людей. Известие принес Самбито. Шеф решил от-
быть с первым товарным поездом, чтобы успеть погрузить гроб на паро-
ход «Турриальба».
Бледно-голубое море, цвета глаз почтенного визитера, Чарлза Пей-
фера, чье тело, обернутое звездно-полосатым флагом, было внесено на
борт портовыми чиновниками,— короткий отдых для вереницы голых
людей, чиркающих о землю лбами, переломленных пополам тяжестью
банановых ветвей, которые они грузили из вагонов, стоящих у прича-
лов, в трюмы парохода, грузили еще до восхода солнца при свете про-
жекторов и мертвенно-бледных ламп. Метисы, негры, самбос, мулаты,
белые с татуированными руками. Тяжесть фруктов растирала людей,
как в ступе. К концу жаркого дня они превращались в раздавленные
трупы, по которым прошли поезда, банановые поезда.
а% 6
Ща] того самого утра, когда Мейкер Томпсон погрузил на пароход те-
*"*^ ло почтенного визитера, Чарлза Пейфера, закрыв ему голубые
глаза, смыв кровь с его лица и рук, с тех пор как оставил его на «Турри-
альбе», уже на территории другой страны, он в течение нескольких лет
ни разу не бывал в порту, пока не приехал сюда встречать дочь, Ауре-
лию Мейкер Томпсон. Она возвращалась из Белиза, закончив учение,
став взрослой сеньоритой...
Отцовское чувство наполняло его пылкой нежностью, будто влили
в него ту кровь, что кипела в жилах, когда он после страшного бега на
островах держал в своих объятиях Майари, единственную слабость
своего сердца. За пятнадцать лет он ни разу не испытывал волнения,
какое испытывал сейчас, когда возвращалась дочь. Жадный взор его
блуждал по горизонту, и каждую секунду он спрашивал Хуамбо:
— Что-нибудь видишь, Самбито?..
...Майари... Нет, не Майари была та, что вернулась... Не его не-
веста, которую он ждал... тело апельсинового цвета, глаза из черного
дерева, дремлющие в шелковых ресницах...

61
Аурелия вышла из колледжа-интерната от сестер-воспитательниц
скороспело поблекшей. Прямые волосы, заплетенные в косу, собраны в
пучок на затылке. Бесформенное тело, длинное, словно обернутая в се-
рое форменное платье труба, из верхнего отверстия которой глядит
болынеухое лицо.
Утопив мундштук трубки в горькой усмешке, Мейкер Томпсон ска-
зал себе: «Беда не приходит одна, она приходит с очками». Его дочь
обладала каким-то дефектом зрения, и очки старили ее еще больше, чем
прическа, манеры и английский костюм.
Пальмы — космы зеленого моря на унизанных кольцами жирафьих
шеях — бежали назад, погружаясь в блеск бухты, быстро, со скоростью
дрезины, которая удалялась от порта с его серо-грязными улицами, хи-
жинами, зданиями, домишками.
Радости домашней свободы, обильная пища, тропики, купанье, езда
на лошадях, коктейли, виски, сигареты и овладение секретами красоты
превратили долговявую Аурелию в миловидную девушку, смуглую, ра-
достную, веселую, сохранившую от долгих лет заточения в монастыр-
ском колледже Белиза лишь английский язык, на котором изъясняются
высшие классы Британии.
С отцом она обращалась как с равным себе, что весьма облегчала
жизнь. Для Аурелии ее отец не был сеньор Джео Мейкер Томпсон, a
просто Джео Мейкер. Сказать по правде, Джео Мейкер прекрасно сжил-
ся с лаконичным именем, данным ему дочерью, чувствуя себя непритя-
зательно и легко, свободный от тяжести прошлого, от забот и ответ-
ственности отцовства. Поэтому-то они всегда говорили о делах, как
компаньоны, что раздражало молодого археолога Рэя Сальседо, смуг-
лого янки португальского происхождения, посланного сюда одним
научным институтом для изучения эволюции барельефа на камнях
Киригуа.
— Что ты видишь на этих камнях, чего не видим мы? — допытыва-
лась Аурелия, когда археолог приходил к ним на чашку чая или когда
она появлялась вечером в баре отеля компании, расположенного непо-
далеку, где обосновался Сальседо со своими книгами, планами, фото-
аппаратами, коллекциями идолов и божков, кусками керамики и облом-
ками скал.
Пальмы, шпалеры кактусов и ярколистых кустов, благоухающие
цветы, заросли жасмина — белых звездочек, дурманящих до тошноты,—
и причудливых шпор-вьюнков окружали домик Аурелии, у дверей кото-
рого не раз ее рука, словно забытый листок печального дерева, лежала
в руке Сальседо. Их сближал зной, тишина, неодолимое томление, что
рождают тропики.
— Ну, скажи мне, что видишь ты в этих камнях?
— Крошка...
Груди Аурелии, как барельефы, эволюцию которых он изучал, каза-
лось, увеличивались, округлялись, словно маленькие камни, твер-
дые4 полированные, хрупкие в своей вечности.
— Мне стыдно, но я не понимаю... Это все так сложно... противный,
не объясняешь мне...
— Попытаюсь. Барельеф...
Аурелия выпятила грудь и проговорила, подражая профессорскому
тону, каким начал объяснение археолог:
— Барахлеф...
— Барельеф, детка!

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
— Я нарочно сказала так, чтобы ты мне лекций не читал... Про-
щай... уж поздно... Джео Мейкер не погасит лампу, пока я- не вернусь...
Но он скоро укатит в Чикаго, и тогда, у скал, ты объяснишь мне про
твои барельефы.
Ночь, опечатанная звездами, как золотыми печатями черный кон-
верт, где спрятано людское счастье, закрыла горизонт. Что парило в
палящем, жгучем воздухе? Что за неведомые запахи шли из этой аро-
матической печи? Какой сон природы кружился вместе со звездами?
Рэй Сальседо возвратился в отель. Он был голоден и проглотил два
сандвича, три сандвича, шесть сандвичей и несколько стаканов пива.
Шагая на следующий день к месту своих раскопок — сапоги, проб-
ковый шлем и все прочее,— он заметил, что из зеленой стены вьюнков
выглянул смуглый листок и поманил его, как каждое утро. Он остано-
вился и завернул поздороваться с самой ветвью, Аурелией, лежавшей в
гамаке и ждавшей его, чтобы пожаловаться на жару, москитов, на день,
долгий от того, что не с кем поболтать, обычные жалобы ребенка, кото-
рый ищет утешения, ибо едва Сальседо двинулся дальше, на свидание
со своими каменными жрецами, начались гонения на христиан и первой
жертвой пал отец — она потребовала от него книг по искусству древних
майя.
— Разве дела тебя уже не занимают?
— Нет. Теперь меня интересует двойное измерение барельефов
Киригуа и загадка нерасшифрованных иероглифов, геометрия священ-
ных городов... Ты не слышал о Накуме? Мне хотелось бы, чтобы на этих
днях ты поехал со мной в Копан...
— Когда вернусь из Чикаго — все, что ты пожелаешь. А сейчас
пусть Рэй Сальседо составит тебе компанию. Почему ты не попросишь
его?
— Он уже был в Копане, оттуда поедет в Паленке.
А по утрам и вечерам, не имея иного компаса, кроме сердца Ауре-
лии, отец и дочь ездили верхом — сначала на плантации, окинуть гла-
зом опытных хозяев свои богатства, а затем в ложбины Киригуа, осно-
ванного в золотом веке культуры майя, где смуглый археолог с черной,
шевелюрой и зелеными глазами, казалось, не изучает, а ждет, что с губ
каменных жрецов сорвется колдовское слово, которое позволит ему рас-
крыть тайны многих тысячелетий.
— Жизнь состоит из одних начал без концов... Конец непременно
приходит, но между тем все — сплошное начало...— размышлял Джео
Мейкер, возвращаясь с плантаций накануне своего отъезда в Чикаго —
вокруг листва бананов, на голове широкополая шляпа ковбоя,— пока-
чиваясь в такт религиозному гимну, что пела его дочь. Мерно колыха-
лись тела всадников, будто они ехали в сумерках верхом на реке.
— Господи Хису!.. — воскликнул Хуамбо, слизнув с губ свист. Он
прикрыл дверь прачечной и завозил по лицу пальцами — паучьими ла-
пами, сотворяя крестное знамение...
Хуамбо любил зайти по воскресеньям в прачечную, побыть там
недолго и уйти, взяв полотенце, которое, впрочем, часто забывал захва-
тить. Кухонное полотенце. Но на этот раз ему пришлось отпрянуть, как
от удара, застыть на месте, сося пальцы,— на зубах скрипела кислая
грязь ногтей.
Горы белого солнца — точно вместо белья сюда втащили солнце
и завалили им полумрак,— вселенная платков, простынь, салфеток,
скатертей, покрывал, шуршащих, как сухие листья, под их телами.

63
Аурелия вытянула шею и запрокинула голову, чтобы на ее мягком плече
уместилось лицо Сальседо; он видел, как она закрыла глаза — жертва
на священных камнях алтаря,— вобрав зрачками призрачный свет,
будто прощалась с жизнью. (Жрец, одетый в роскошный наряд, вонзает
нож из темного камня — холодная слеза земли, земля плачет крем-
нями—'и вынимает жаркое сердце, как огненную птицу.)
— Отомстить!—шептала она.— О да, за все!..— Нереальность ма-
терии— хлопка и полотна,— источающей густой аромат тамаринда, где
прихоть ее мстила за время, что она провела в колледже, ни разу не
видав своего тела...
— О да, отомстить, отомстить! — повторяла Аурелия, и ее полуоткры-
тый рот искал его губы и находил их под водопадом зеленых глаз,
низвергавшимся на нее. Отомстить отцу, не подавшему ей даже руки,
когда встретил в порту, а ведь она возвращалась из колледжа после
долголетнего отсутствия. Но еще сильнее она ощутила свое сиротство,
стала сильнее страдать от него, когда отец дал понять ей, как она
некрасива... Бесцветная кукла в очках, гладкие волосы в тугосплетенной
косе, и одежда из ткани, жесткой, как могила.
— О да, за все, за все! — Ядовитый пот солонил поцелуи, но от
этого не становилась менее сладостной безумная и опустошающая
отдача себя—она брала реванш за причиненное ей зло. Треск бича
секущих поцелуев, капли слез на ресницах... Отомстить за то, что ты
есть... за жестокость тех, кто даровал нам жизнь... (ее отец... даже руки
не подал, а она возвращалась издалека, откуда возвращаются сироты,
как из обезглавленного мира) ... за то, что они всего только те, кто они
есть, и за то, что они не могут быть теми, кем они не были, падая на
самое дно, сплетаясь тесней и тесней, преступая границу рыданий...
В плотской любви есть что-то от мести...
— Может быть!.. Может быть!..
Но он знал, что этого быть не может. Аурелия проводила Рэя до
станции, двести шагов. Хуамбо тащил чемоданы, мысленно переделывая
слова: «Мож... убить, мож... убить...»
Слилась с далеким морем прибрежная низина, потонула зеленая
глубь в гневной синеве грозовой ночи, такой душной, что порою нечем
было дышать.
Охваченная безграничным смятением Аурелия владела собой, но,
поднимая платок, чтобы смахнуть капли пота, заодно вытирала и слезы.
Далекая гроза прошла. Всплески молний в намагниченных тучах,
раскаты грома, эхОхМ сотрясающие даль; пелена, точащаяся каплями —
хрустальные гребни на гривах огненных коней,— и, наконец, ливень
с длинными тончайшими зубцами, чтоб расчесать природу. Известь
влажная, известь гашеная, известь темная, известь мутно-зеленая,
багровая известь неба рушилась на мокрую шкуру побережья.
Полную картину того, что она переживала, когда по дороге на
станцию Рэй Сальседо дважды сказал «может быть», рисовала теперь
стихия. Она возвращалась домой одна, бегом, промокшая почти на-
сквозь, ибо вода знала лишь одно — падать и красить. Тучи исчерпы-
вались, как мечты. Молнии озаряли нутро грохочущей раковины. Стена
дождя то расступалась, то снова низвергалась. Аурелия чувствовала, как
исчезает ее белое платье, оставляя спину открытой перед бурей, обна-
женной перед бесконечностью.
А до' этого все было палящим, жгучим, потому что жгло солнце,
когда они выходили из дому, жгучим до самого ливня, камнями засту-

64
чавшего в окна вагона, внезапного порыва, в котором она в последний
раз прижалась влажным и жарким ртом к устам своей любви.
Лил дождь, и мокла земля лишь для того, чтобы он уехал, чтобы
она осталась одна с обнаженной, не защищенной перед бесконечностью
спиной, чтобы над вулканическими берегами, млевшими от зноя и ласк
жаркого океана, родилась атмосфера дремы и грез, в которой тонет
реальность.
— Пусть войдет лунный свет. Этой ночью твои руки трогают
пустоту. Иногда свет возвращается руками в драгоценных камнях
росы... возвращается... возвращается холодными руками другого чело-
века к твоему горящему лицу, и ты трогаешь себя, ощущаешь себя от-
сутствующей, чуждой, чужой. Это три разные вещи. Ты — отсутству-
ющая, когда с тобой нет тех, кто тебя хочет и кого ты любишь.
Чуждая — когда тебя мало или вовсе не занимает тот, кто полагает,
что он с тобой рядом, и чужая... какая страшная возможность!.. Чужая,
чужая своему собственному телу, если не повторяешь рельеф твоей
Центральной Америки, который так чудесно воспроизводишь, лежа
набоку, подогнув ноги...
Все это он сказал, любя ее своими зелеными глазами, вчера, вчера
в этот час, после того, как ею обладал. Вот он сомкнул веки и лежал
незрячий, прижав голову к ее обнаженной груди, как, бывало, присло-
нялся лбом к фигурам на барельефах, покрытых кружевом резьбы.
Она подумала вдруг об отце, сейчас, когда Рэй Сальседо ехал
в порт. Назвала его. Джео Мейкер. В ее представлении он был не от-
делим от порта. Можно спокойно лежать в гамаке. Хуамбо и ангелы-
хранители, вислоухие псы, охраняют ее от всего того, что ночью Зс и-
хает и угрожает молча.
Почему была ее первая любовь как месть? Ей не понравился
порядок слов. Почему ее первая любовь была как месть? Нет, тоже не
то, что хотелось сказать. Но слова не находились. Как же сказать?
Отец! Отец!.. Father!.. Father!.. Я отдалась не из любви, а из мести;
любовь была местью, но кому же я мстила?.. Себе самой, жизни, всем
и тебе... Отец! Отец!.. Father! Father!.. За что я мстила себе? За кого
я мстила? Какой инстинкт мною правил, когда я отдавалась, зная, что
во мне будет каркать ворон — единственная музыка любви — все мои
дни и все мои ночи? Отец!.. Отец!.. Father! Father!..
Вислоухие ангелы, ее псы, навостряли уши при легчайшем шорохе
ветра в мокрых листьях пальм, что устремлялись в ночное небо подобно
теням-колоннам, которые где-то в высоте рассыпали листья тишины.
Какой из псов поднял веки сначала? Какой — потом? Оба вместе рас-
крыли четыре стеклянных глаза, живых, блестящих среди ресниц,
и уставились на Самбито, который показался над лестницей, неся стакан
с рубиновой жидкостью.
— Я принес гранатовый сок: очень жарко,— сказал Хуамбо услуж-
ливо и остановился, тяжело дыша, с подносом в руке.
— Да, хочется! пить, я много курила...
— Может, вы ляжете... Скоро полночь... Я буду у двери, если что
надо» а собак прогоню — напустят здесь блох.
Понукаемые Хуамбо псы спускались вниз друг за другом — зева-
ющие пасти промеж вислых ушей,— за ними шел тот, кто зайдет домой,
чтобы взять подстилку, и потом растянется у дверей сеньориты.
Аурелия начала раздеваться. На ней почти не было одежды. Такая
жара!.. Она осталась в одних штанишках — дымка голубого шелка.
И пока расчесывала волосы, пока гребень скользил, звеня, вниз по

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
темной волне, она повторяла то, что Рэй Сальседо напевал ей однажды,
вперяя в нее зеленые глаза:
Я выскользну, сеньора, из твоих объятий
Ящерицей и змеей;
Но обними меня покрепче, не отпускай,
И твоим мужем стану...
Я унесусь, сеньора, из твоих объятий
Оленем быстрым,
Но обними меня покрепче, не отпускай
Отца твоего сына...
И обратят меня, сеньора, твои объятья
В каленое железо;
Но обними меня покрепче и не бросай
Цветок своих желаний...
Странное ощущение, будто, крепкие, крупные зубы вязнут в липкой
слюне, а в виски бьет последний стих предыдущей строфы, который она
уныло повторяла: «The father o'your son... the father o'your son...»
«Отца твоего сына...»
He выпуская гребень из руки, водя им по волосам, она продолжала
вспоминать голос Рэя Сальседо:
...И крики ужаса послышались:
Там Лин * покинул нас!..
В ее объятьях обернулся
Ящерицей и змеей;
Но крепко она его обняла,
Другого мужа не надо.
В ее объятьях он обернулся
Легким оленем;
Но крепко она его держала.
Отца своего сына.,.
И вязкая слюна во рту, и вялая рука, едва опускавшая гребень,
и те же слова в ушах. «The father o'your son...» «Отца твоего сына...»
В ее объятьях он обернулся
Нагим мужчиной,
Но покрывало набросив сверху,
Она сказала — он мой...
Аурелия вытянулась в постели, длинная, обессиленная... Душные
испарения не давали уснуть... Все равно что подставить лицо под без-
жалостную струю пара... Много раз ездила она, томясь от жары,
вместе с машинистом от плантаций к порту... Можно задохнуться...
Встала с постели, чтобы, дотронувшись собственной рукой, убедиться
в том, в чем была уверена, потому что знала: створки окна распахнуты
настежь, одна защита — легкая ткань... Коснулась пальцами сетки —
снаружи жуж-жали и бились москиты, летевшие на огонь, горевший
в комнате... «Там Лин покинул нас!..» Разве не была она такой же
крохотной мошкой, летавшей, жужжавшей, остановленной роком у са-
мого порога счастья?.. Она легла в постель — голубые штанишки, груди,
как барельефы, ставшие заметно больше...— с отчаянием вернулась в ту
постель, где каждая ложбинка была раскалена ее телом... Каленое
железо, цветок ее желаний... «Я набросила покрывало и сказала — ты
мой».
Хуамбо видел, как она спала под белым покрывалом. Запрыгали
белки его глаз, захлопали веки при воспоминании о том, как он
застал ее с кем-то в прачечной, на горе белья, в воскресном полумраке.
* Персонаж одной из легенд индейцев Гватемалы.
5 Иностранная литература, JSfc 12

66
МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
Через него перелезали собаки. Лизали ему руки, мозолистые от рычагов
дрезины. Между ног у него прошмыгнула крыса. Псы ринулись за ней,
царапая пол. Потом вернулись к двери и заснули вместе с Самбито.
Тишина получила свободу. Все уже спали.
одить не умеет, но несет нам добрые вести,— сказал президент
компании вкрадчивому орангутангу, сенатору от Массачусетса,
заслышав громыхающую поступь того, кого они ждали.
Сенатор прикрыл мохнатыми руками, мохнатыми до самых ногтей,
мохнатые уши, выражая недовольство громкими шагами — гулко ухал
зеркальный паркет одного из самых великолепных зданий Чикаго,—
шагами этого бананового варвара, который шел, чтобы обосноваться
здесь после поджогов и пожарищ, неся весть о приобретениях, сделан-
ных ценой спаленных хижин.
Башмаки Джео Мейкера Томпсона сотрясали пол кабинета, но
президента «Тропикаль платанеры» нимало не беспокоил этот грохот —
как-никак, шаги победителя!
— Животное!.. — брезгливо морщился белый вкрадчивый орангу-
танг, сенатор от Массачусетса.
— Чего вы еще хотите, сенатор, от тех, кто обитает в тропиках?
— Животное!
— Он совсем близко!
— Марширует, вы слышите? Марширует!
— Шаги триумфатора, сенатор!
Джео Мейкер Томпсон шел, ясно представляя себе кресло, куда
его посадят, чтобы выслушать; сигары, которые с готовностью пред-
ложат; робкий свет, струящийся через окна, укутанные зелеными
гардинами; карты, развешанные по стенам,— клочья бедной Централь-
ной Америки. Он шел, не умеряя тяжести своих шагов, напротив,
у самого кабинета он затопал еще громче.
— Не угодно ли вам сесть, мистер Мейкер Томпсон? — любезно
произнес президент компании, наконец-то гость пришел.
Белый вкрадчивый орангутанг, сенатор от Массачусетса, прищурил
свои глазки — розовые леденцы и, подождав, пока гость сядет, начал:
— Мы пригласили вас, мистер Томпсон, чтобы услышать из ваших
уст информацию, которой мы располагаем, о возможности присоеди-
нения этих территорий к нашей стране; с 1898 года мы ничего не присо-
единяли, а это, право, никуда не годится... Ха-ха-ха!..— взъерошился он
в смехе, словно смеялся всей желтой щетиной своего тела, царапавшей
манжеты и воротничок, как диковинный золотой мох.
— Седьмого июля,— вмешался президент компании,— исполнится
восьмая годовщина — восьмая или шестая? — аннексии Гавайских ост-
ровов, и уважаемый сенатор от Массачусетса немало содействовал
великому завоеванию. Он — мастер, специалист по аннексии территорий.
Поэтому я и пригласил вас.
— Большая честь! — сказал Мейкер Томпсон, боком втиснувшись
в кресло для посетителей, обескураженный своей пассивной ролью, ибо
он уже почти присоединил к США немалые территории.
Сенатор склонился над картой, развернутой на письменном столе,
не торопясь с ответом на любезность. Он вставил в левый глаз мо-
нокль — зеленоватое стеклышко, почти изумруд — и устремил взор на

67
карту; меж зубов вздрагивал пористый язык, который вздыхал перед
каждым словом.
— Да, признаюсь, для меня было большой честью вершить дела
бок о бок с моим соотечественником, мистером Джонсоном, уроженцем
Бостона, когда мы спровоцировали на Гавайях революцию, завершив-
шуюся присоединением чудесного острова к нашей стране. Без фли-
бустьеров! Без флибустьеров! — повторил сенатор, вперяя в посетителя
свой розовый глазок-леденец, мигавший за зеленым моноклем.— Рево-
люции, наши революции должны делаться бизнесменами, и поэтому мы
вас призвали, мистер Томпсон, чтобы вы лично информировали нас о
возможности аннексии этих территорий, которые, я это вижу, выходят
к Карибскому морю, столь важному для нашей страны.
Мейкер Томпсон, несколько выдвинувшись из кресла, стал говорить,
порою сопровождая речь жестами, размашистыми жестами, казавши-
мися президенту просто неприличными.
— Не преуменьшая ничуть значения тех методов, какие привели
к аннексии Гавайских островов, я в самом начале своего сообщения хо-
чу обратить ваше внимание на то, что территории, которые мы стремим-
ся теперь присоединить, населены не танцорами хула-хула, а людьми,
сражавшимися во все эпохи, и пальмы там — не веера, а шпаги. Во время
испанского завоевания люди бились насмерть с отважными капита-
нами— цветом Фландрии, а потом и с удалыми корсарами — англий-
скими, голландскими, французскими.
— Поэтому-то, уважаемый сенатор,— заметил президент компа-
нии,— я и указал, что мы должны использовать именно мирный путь.
Без нужды — никаких вооруженных авантюр. Тихо, мирно, как на
Гавайях. Вначале добиться того, чтобы инвестированный капитал соста-
вил две трети всех вложений, а затем можно идти дальше.
— Поэтому-то я, отнюдь не оспаривая мнение уважаемого сенато-
ра, и объясняю, сколь отличны обитатели Центральной Америки от на-
селения Гавайских островов, чтобы всецело поддержать предложение
о* мирном присоединении.
— Браво! — отозвался президент компании.
— И более того, благодаря политике экономического внедрения
уже достигнуто следующее: на территории нашей компании имеют хо-
ждение только наши денежные знаки — доллары, а не местная валюта.
— Очень ценное достижение,— подчеркнул сенатор, отрывая глаза
от карты, монокль зеленым плевком упал с розового века.
— Во-вторых,— продолжал Мейкер Томпсон,— мы запретили испан-
ский, или кастильский, язык, и на территории компании говорят только
по-английски, так же как и на остальных территориях, где господствует
наша компания в Центральной Америке.
— Прекрасно! Прекрасно! — извивался президент.
— И последнее, мы лишили прав гражданства их национальный
флаг, поднимается только наш.
— Немного романтично, но...
— Но полезно,— оборвал белого вкрадчивого орангутанга прези-
дент компании.— Они пользуются нашей валютой, говорят на нашем
языке, поднимают наш флаг!.. Аннексия — свершившийся факт!
— Однако в докладе,— продолжал сенатор,— отсутствуют подроб-
ности о наших инвестициях, о наших земельных владениях, о подсобных
или вспомогательных предприятиях, о влиянии в банковских и торговых
кругах, между тем все это надо знать, чтобы можно было подготовить
создание Комитета общественной безопасности, который направится
в Вашингтон с просьбой об аннексии.
5х

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
«Сейчас я его...— подумал Мейкер Томпсон,— сейчас он станет
меньше своего... зеленого монокля». Встал, провел рукой по широченному
лбу, словно вспоминая что-то, уставился на сенатора карими глазами
и, чуть помедлив, сказал:
— Нынешнее правительство этой страны уступило нам право на
строительство и эксплуатацию железной дороги к Атлантике, самой
важной в республике, пять перегонов уже сооружено ими самими, и они
уступили нам все без каких бы то ни было ограничений и претензий.
— Хорошо, значит, их правительство само желает аннексии. Оно
нам все уступает; железная дорога к Атлантике — это важнейшая их
артерия, пять перегонов которой, как вы сказали, они построили сами.
Мне кажется, больших хлопот с декларацией в Вашингтоне не будет.
— Кроме того, по договору о передаче железной дороги к нам
отходят безвозмездно и портовые причалы — в самом крупном порту
на побережье,— все имущество, подвижной состав, здания, телеграфные
линии, земли, станции, резервуары, а также все строительные материалы,
имеющиеся в столице: шпалы, рельсы...
— Остается открыть рот от изумления, Мейкер Томпсон; тот, кто
подписал такой контракт, был пьян!
— Нет, его шатало, но не спьяну! Кроме того, участки, занятые
резервуарами, источниками, складами, пристанями, а также полторы
тысячи кабальерий * земли, не считая тридцати кварталов в порту
и прибрежной полосы в милю длиной и сто ярдов шириной с каждой
стороны мола...
— Почему вы не скажете сразу, мистер Мейкер Томпсон, что
аннексия уже произведена? — спросил сенатор от Массачусетса.
— У нас в руках причалы, железнодорожные пути, земли, здания,
источники,— перечислял президент,— имеет хождение доллар, говорят
по-английски и поднимают наш флаг. Не хватает лишь официальной
декларации, а об этом мы позаботимся.
Белый вкрадчивый орангутанг, эксперт по аннексиям, запихнув
пальцами ворсинки золотистого мха за воротничок, вставил изумруд-
ный монокль в леденцовый глаз и стал искать в книжечке, вынутой из
портфеля, номер телефона, который дал ему для экстренных случаев
государственный секретарь.
На обратном пути каблуки Мейкера Томпсона победно грохотали;
он шет, пуская ко дну этажи. Но он имел на это право.
Он имел право попирать ногами процветающий Свинополис, где за
каждой дверью сидел свой Зеленый папа. Пятнадцать лет в тропиках
и в перспективе аннексия на берегах Карибского моря, превращенного
в озеро янки. Пятнадцать лет плавания в поту человеческом. Чикаго
мог гордиться своим сыном, который ушел с парой пистолетов и вер-
нулся, чтобы потребовать себе место в ряду императоров мяса, королей
железных дорог, королей меди, королей жевательной резинки.
Сэр Джео Мейкер Томпсон — так звался бы он, если бы родился
в Англии, как сэр Фрэнсис Дрейк, и замер бы город, взирая на него,
шествующего под зелеными знаменами — зелеными листами бананов,
среди факелов — гроздей из золота, более дорогого, чем само золото
и все центроамериканские рабы, голос которых так же редко услышишь,
как крик водяной птицы. Родившись же в Америке, в Чикаго, он должен
был довольствоваться услугами агентств печати, которые поместили на
страницах газет, тискавших заметки об убийствах, ограблениях банков
и сенсациях рэкета, сообщение о прибытии одного из банановых королей.
* В Гватемале одна кабальерня составляет 4,472 га.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
Мейкер Томпсон открыл глаза, телефонный звонок буравил уши,
вставать с постели не хотелось... Алло?.. Алло? Проклятый аппарат!..
Алло.. Алло?.. Коммутатор отеля соединил его с Новым Орлеаном. Его
дочь в Новом Орлеане? Аурелия в Новом Орлеане?.. Она только что
прибыла и просила его до возвращения в тропики заехать в этот город
повидать ее и поговорить.
Новость вспугнула сон. Ему казалось, что молодой археолог с зеле-
новатыми глазами и лицом португальца-янки каким-то образом при-
частен к приезду его дочери. Он увлек ее, а теперь, наверно, хочет уда-
рить по рукам с отцом — Мейкер Томпсон улыбнулся, потянувшись,—
хочет аннексировать ее; аннексия — самая выгодная сделка, а чтобы
ускорить события, он подослал ко мне эту растяпу. Пусть женятся.
Богатые ведь сходятся и расходятся, когда хотят. Это не проблема.
Проблемы возникают, когда хотят жениться или развестись, плюя на
деньги. Современная любовь это, в общем, любовь-бизнес, а когда, как
было у него самого с Майари, любовь перестает быть бизнесом, она
превращается в безумство, которого не терпит земля, которое чуждо
роду людскому. Аурелия — хозяйка того, что оставила ей мать: доход-
ных земель, акций «Платанеры» и солидного банковского счета — всего
тысяч триста долларов, не меньше,— и он что-то пронюхал, этот ученый
мозгляк: ковыряясь в своих монолитах, он все же предпочел им мой
монолит, забросил барельефы Киригуа ради котировок Уолл-стрита.
Мейкер Томпсон зажег папиросу и развернул газету, принесенную
камердинером. Листал, листал, потом с такой же скоростью метал об-
ратно страницы этой бумажной катапульты с простыню величиной, ища
сообщения о прибытии некоего Джео Мейкера Томпсона, любимого
сына своего родного города. Он чуть не обжег себя горячим пеплом
окурка. Ага, вот здесь. И как он раньше не заметил! Его фотография
в чикагской газете. Приятно! Лучшая газета Чикаго. Его изображение
среди банкиров и дипломатов. Широкий лоб, густые волосы, сочные
губы, умные глаза, а внизу имя: «Джео Мейкер Томпсон». «Green
Pope» *. Чудесно, чудесно. «Green Pope». Он читал, пожирая глазами
статью, до конца, до последней строчки. Какое наслаждение обладать
волшебным зеркалом. Такое зеркало — пресса. Чудесное зеркало, где
все меняется. Что воображает глупая вода, по-идиотски отражающая
реальный образ? А венецианское зеркало с косым срезом которое ни на
самую малость не исказит того, что отображает? Творцы этих штук на-
деялись, что человек не додумается до нового зеркала, дивного зерка-
ла—газеты, где отражение бывает лучше или хуже, но никогда не бы-
вает истинным. И вот его фотоснимок, портрет, образ, глядящий из глу-
бин реки,'вздыбленной страницами: газета — это бумажная река, она
течет, смывает в.се на пути своем, уходит вслед за временем. Другие
газетчики желают взять у него интервью. Другие зеркала. И снова фо-
тографы. Поток букв. Другие измышления, сказки о его подвигах на
берегах Атлантики у перешейка, что связывает две Америки. Будто бы
самый страшный осьминог, осьминог-ласточка, напал на него у берега
Никарагуа. Победа одержана одним ножом. В реку Мотагуа, надев
наряд невесты, бросилась из-за него принцесса майя...
И в мгновение ока он превратился вдруг в того, кем был — в Его
Зеленое Святейшество, в Зеленого папу. Зеленый папа. Это прозвище,
как хоругвь, проносили газетные глашатаи по улицам Чикаго, по сотням
и тысячам больших и маленьких улиц... Green. Pope! Green Pope! А на
* Зеленый папа,

70
бирже Нью-Йорка, Парижа, всего мира повышались банановые акции:
«Беру по 51Ц Беру по 617!.. 702!.. 809!.. Green Pope!.. Green Pope!..»
Жесткой газетной бумаги не существовало отныне для него, ее сме-
нили рулоны курящих фимиам шелковых листов, их золотые буквы
освещали его сверху донизу, его, возможного кандидата на пост прези-
дента компании с титулом Зеленого папы. Его Зеленое Святейшество,
Карибский Папа, достойный носить Великий Изумруд.
Мейкер Томпсон желал получить все. Его мечта — стать Зеленым
папой или губернатором новых присоединенных земель. Он считал это
делом решенным. Президент компании и сенатор от Массачусетса ожи-
дали его к десяти часам. Белый вкрадчивый орангутанг протянул ему
мохнатые руки с блестящими — цвета незрелого мандарина — ногтями:
сердечность небывалая, но объяснимая — сенатор видел, что писали
о нем газеты, и стал его больше ценить
— Я прибыл из Вашингтона,— поспешил сообщить ему сенатор,—
однако сядем, если вам угодно. Я обсуждал вопрос об аннексии с госу-
дарственным секретарем, моим старым другом, и доложу вам, что при-
шлось бы порядком перекроить международную карту. Скажите, мистер
Мейкер Томпсон, какое расстояние отделяет наши владения в тех краях
от английской колонии Британский Гондурас?..
— На карте точно указано, сенатор, и, если вы позволите, мы мо-
жем определить в одну минуту.
— Теснейшее английское соседство...— вымолвил сенатор, чертя
карту леденцом розового глаза под мутным стеклышком.— Теснейшее
английское соседство. Англия имеет обыкновение прибирать к рукам
все, что на земном шаре кажется ей полезным для короны, ссылаясь при
этом на опасное соседство; потому она и владычица морей, что хочет
стать соседкой всего того, к чему она вожделеет и что покоряет, но
в данном случае наше соседство — не фикция, а географическая реаль-
ность.
Золотистые ворсинки мха снова вырвались за пределы сенаторской
одежды, и он, склонившись над мелкомасштабной картой, пыхтя и глср-
щась, чтобы удержать на месте непоседливый монокль, запрятывал
одним, двумя, тремя пальцами — мизинец торчком — бело-желтую
стружку, снимаемую воротничком с толстых складок шеи.
— Теснейшее английское соседство... Господа, нам придется удов-
летвориться выгодами фактической аннексии...
— Не вижу выгод без официальной аннексии,— ответил Мейкер
Томпсон.— Если из-за боязни подразнить немного этих свиней-британ-
цев мы откажемся от захвата, то потеряем все.
— К несчастью, речь идет не об одних лишь англичанах; Имеются
речные, озерные и морские порты, жизненно необходимые для транспор-
тировки кофе, идущего в Германию, и немцы, а вместе с ними и осталь-
ные государства Центральной Европы сочтут себя ущемленными нашим
аннексионистским демаршем в этой области.
— Не думаю, немцы скорее поддержат нашу затею, они злы на бри-
танцев, прущих все дальше, ощипывающих землю, как индейку. Доста-
точно взглянуть, что они сделали с Британским Гондурасом,— голая
коленка, без единого кустика, где население, в основном цегры, живет
хуже, чем вьючный скот. Я туда наведывался и говорил с губернатором,
англичанином, который напяливает смокинг, чтобы съесть картофелину
с листиком салата; когда я сказал ему об этом, он мне ответил: «Мой
дорогой друг, где бы мы, англичане, ни появились, мы везде даруем сво-
боду рабам, но не скоту...» И как ни в чем не бывало мы продолжали
смотреть из огромного окна губернаторского дома на море, божествен-

71
ное Карибское море. Все это я вспомнил к слову, британцы не могут
противиться нашей.аннексии, потому что обладают не большими, чем
мы, правами на владение своим Белизом.
— Причин вполне достаточно, чтобы противиться,— вмешался пре-
зидент.— Если у них нет законного основания для пребывания в Белизе,
они боятся, что более могущественный сосед, вроде нас, присоединив
эту маленькую страну, потребует от них очистить не принадлежащие
им земли, выкатиться раз и навсегда отсюда, убраться на свой
остров.
— Вы попали в самую точку,— воскликнул Мейкер Томпсон, обжи-
гая карим пламенем своих глаз металлические глаза президента компа-
нии. И, посмаковав секунду свои мысли, продолжал: — Присоединив
к себе Британский Гондурас, мы их выбросим из этой маленькой стра-
ны на основании «доктрины Монро».
— «Доктрина Монро» в данном случае бессильна,— вмешался в
разговор сенатор.— Не надо забывать, что еще не высохли чернила на
англо-японском соглашении и что Трафальгарское сражение началось
не просто так. Англия, конечно, не Испания, но не будем терять времени
и вкратце подведем итог, чтобы прийти к какому-то решению. Англия,
да и другие государства Западной Европы воспротивятся любой ан-
нексии в широком плане, и мы должны сейчас удовлетвориться тем, что
имеем: фактической аннексией. Оставим в покое англичан с их голым
Гондурасом без единого кустика,— прекрасно себе его представляю! —
с клубом, где можно валяться пьяным, и с их женщинами, страшными
«ляди»...— он произнес «леди» на французский лад, чтобы получилось
«страшными уродками», засмеялся и провел по губам ладонью вместо
платка, который выглядывал из кармана и ждал, казалось, улова
пальцев.
Глава компании тоже усмехнулся. Сенатор закончил:
— И будем довольствоваться,— повторил он,— тем, что уже
имеем: железными дорогами, причалами, плантациями... Какую еще ан-
нексию нам надо?..
— Если уважаемый сенатор мне позволит...
— Все, что хотите, мистер Мейкер Томпсон...
— Вопрос неправильно поставлен, и потому решение, к которому
пришел сенатор вместе с высокочтимым государственным секретарем, я
осмелюсь назвать абсолютно неприемлемым. Я поясню. Земли, что экс-
плуатирует компания, не принадлежат ей по закону. Мы тут не хозяева.
У нас нет юридической зацепки, чтобы оставаться там. В любой момент
нам могут сказать: вон отсюда, кабальерос, это не ваше! Мы держимся
здесь, расшвыривая песо и доллары в правительственных сферах. Жало-
бы обезземеленных не доходят туда, куда надо, не слышны зевки го-
лодных, застревают в их раскрытых ртах. Между народом и правите-
лями воздвигнута стена из золота, и эта золотая стена — мы; стена, ко-
торая вбирает звук, не дав ему растечься эхом, даже если это крик мно-
гих; стена, о которую дробятся камни, чтобы осколками разить восстав-
ших. С другой стороны, контракт, единственный в своем роде, по которо-
му нам отданы железные дороги, причалы, все сооружения, резервуары,
подвижной состав, полоса земли на побережье без какой-либо компен-
сации или выплаты — выгоднее, чем выигрыш в лотерее,— может быть
в любой момент пересмотрен и расторгнут, потому что в числе его мно-
гих правовых изъянов имеется один, сводящий весь договор на нет: он
по сути своей противоречит конституции страны. И поэтому, под угро-
зой потери всех выгод, предлагается аннексия как средство защиты аме-
риканских капиталов. Нельзя забывать, что мы проникаем в эту

72
страну -под предлогом доставки почты на наших судах, что мало-помалу
мы стали...
— Полными хозяевами, честь вам и хвала, Мейкер Томпсон! Весь
Чикаго рукоплещет вашему бесподобному деянию!
— Аплодисменты,— обернулся он к президенту,— вовсе не страхуют
нас от катастрофы; поэтому я продолжаю настаивать на аннексии и на-
деюсь, что уважаемый сенатор, учитывая высказанные соображения,
снова повидает государственного секретаря, с которым его связывает,
как он говорит, старая дружба, и соответствующим образом осветит
проблему. Нам нужно защитить наши капиталы присоединением этой
республики, передавшей нам свои железные дороги, свои причалы, свои
богатства, в банках которой, в торговле, в политике мы безраздельно
господствуем; с нами советуются, нас боятся; мы значим больше, чем
законодательная, исполнительная и судебная власти республики вместе
взятые, а четвертую власть — прессу — мы содержим, ибо без нашего
«паблисити» и денег, идущих подспудными каналами в карманы жур-
налистов, господства над умами не существовало бы.
— Да, конечно, если подвести такую базу, вся проблема выглядит
иначе,— согласился сенатор,— но мне кажется все же рискованным
обращаться в госдепартамент с просьбой о присоединении республики,
чтобы защитить капитал, вложенный в какие-то несколько плантаций...
— Уважаемый сенатор не должен сводить проблему к одним план-
тациям, к защите нашего имущества, это лишь потеря времени. Есть
другой животворный эликсир в политической игре — общественное мне-
ние, глупая мошка, которую наша пресса легко поймает в свои сети.
Надо развязать кампанию в защиту безопасности нашей территории,
которая, по сути дела, простирается до Панамы, потому что Мексика,
даже без Теуантепека *, географически является нашим продолжением
и копией североамериканской системы. Такая кампания параллельное
серией сенсационных сообщений о раскрытии широкой сети иностранно-
го шпионажа в Латинской Америке и статей о желтой опасности создаст
благоприятную атмосферу для нашей аннексионистской политики. Если
перед сооружением канала в Панаме в центре внимания стояли Ника-
рагуа и Теуантепек, ничего нет удивительного в том, что между Теу-
антепеком и Никарагуа возникнет новый штат, он помешает врагам
использовать строящуюся панамериканскую магистраль для нападения
со стороны Мексики на Панамский канал и блокирования нашего фло-
та. Упирать надо именно на блокаду флота. Технические данные, заклю-
чения экспертов, всегда готовых любое измыслить в нашу пользу, мы
добудем и, как я думаю, можем рассчитывать на некоторых представи-
телей в конгрессе...
«Его Зеленое Святейшество Карибского моря — вот кем бы тебе
быть»,— думал сенатор от Массачусетса, слушая его речи.
— Сенатор окажет нам любезность и еще раз посетит Вашингтон,—
сказал президент «Тропикаль платанеры»,— а если международное по-
ложение в данный момент не способствует аннексии а-ля Полк *, аннек-
сии в широком плане, я полагаю, что наши капиталы будут ограждены,
когда на этих территориях установят протекторат на сто или двести лет.
— Не знаю, надежно ли это будет, ибо, как я говорил, там живут
не танцоры хула-хула, а воины; протекторат, который прельщает при-
манкой — освобождением,— стал бы сильно стимулировать их воин-
* Перешеек на юго-востоке Мексики.
** Д. Полк — президент США в период захватнической войны против Мексики
(1846—1848), в результате которой США аннексировали огромную часть мексикан-
ской территории.

ЕГО,ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
ственные инстинкты и породил бы мученичество за свободу, сопротив-
ление. Напротив, аннексия не оставляет никакой надежды, ни малей-
шей. Подумайте, ведь ради достижения всего того, что мы имеем, надо
было выкорчевать людей из почвы, как деревья, чтобы рвались ста-
рые корни и выходили новые; надо было жечь их дома под предлогом
борьбы с заразным гнусом, которого мы сами ввозили из Панамы; при-
шлось проделать самое невероятное — сломить их упорство, убить охо-
ту к работе, ведь наша конкуренция их подгоняла, и туземцы получали
неплохой доход от продажи своих фруктов. Надо было разделаться с
ними самими. Одних — в казармы, на военную службу, других — вводу,
на дно, или в. сельву, к ягуарам, к дьяволу... Все это должно убедить
вас, как трудно пришлось бы нам при установлении протектората.
— Не менее трудно было бы,— возражал сенатор,— получить под-
писи тех, кто должен просить наше правительство о присоединении, как
это было с Гавайями.
— Иное дело, совсем иное... О том, что они хотят присоединения,
говорит, в первую очередь, и весьма красноречиво, сам факт безвозмезд-
ной уступки железной дороги, которую они нам не только подарили, но
и — представьте!—после использования ее для транспортировки наших
банановых богатств готовы купить у нас, уплатив за нее золотом. То,
что нам подарено и нами использовано до конца, они, по контракту, у
нас же купят. Случай беспрецедентный, а потому надо действовать,
чтобы завтра не был пересмотрен договор, который выглядит как сказ-
ка из «Тысячи и одной ночи» и который надо толковать как выражение
их явного желания принадлежать нам, быть присоединенными.
— Этого, однако, недостаточно, мистер Мейкер Томпсон, нужны
граждане, видные люди из местного населения, которые пришли бы в
Вашингтон и представили петицию об аннексии.
— Уважаемый сенатор согласится со мной, что те, кто отдал нам
железные дороги на таких «тысяча-и-одноночных» условиях, непре-
менно пойдут в Вашингтон просить об аннексии, гордые и кичащиеся вы-
павшей им честью, люди деклассированной касты, думающие, что, сде-
лавшись гражданами США, они встанут рядом с нами. Они и во сне ви-
дят, что смогут сделать из своих сыновей североамериканцев, и гнуша-
ются всем местным, презирают все свое, национальное.
— При таких обстоятельствах, пожалуй, не будет слишком неудоб-
ным вновь обратиться в госдепартамент.
— Надо дать бой,— подбадривал сенатора президент компании,
снимая трубку с зеленого аппарата, чтобы белый вкрадчивый орангу-
танг мог соединиться с Вашингтоном.
— Я оставляю вас,— Мейкер Томпсон встал,— мне тоже надо
съездить на несколько дней в Новый Орлеан. Надеюсь, все удастся, и
при следующей встрече уважаемый сенатор сообщит нам, что мы ста-
нем достойными преемниками аннексионистов высшего класса — Джек-
сона, Полка, Мак-Кинли.
Джео Мейкер, как его называла Аурелия,. прибыл в Новый Орлеан
инкогнито и, впервые в жизни играя роль отца, метался с дочерью по
улицам города, как зверь, попавший в западню,— безукоризненно бле-
стящие ботинки, побывавшие в руках темнокожих чистильщиков, кото-
рые своей улыбкой лакировали кожу, обмазывая ее ваксой, обмахивая
щеткой и музицируя замшей в верхах и низах, пока кожа не станет зер-
калом; костюм из лазурной ткани, убийственно чистый, и заломленная

74
на затылок шляпа, из-под которой выбивалась рыжая, чуть припудрен-
ная пеплом прядь.
Аурелия, повисшая на его руке, не видела в нем будущего дедуш-
ку, как не видела Ни отца, ни родственника. Человек. Человек без семьи,
человек моря, человек банановых плантаций, а сейчас —человек сегод-
няшнего дня, жадный до газет, которые слетались, полные сообщений,
и снова бросались в погоню за временем.
Аурелии были полезны теперь пешеходные прогулки, и Джео Мей-
кер сопровождал ее от угла до угла, «пузировал», как говорят в тропи-
ках, перед витринами. На перекрестках улиц небо рассыпало свои
драгоценности на черном бархате ночи, а город, выбеленный луной,—
своих темных жителей в ярких одеждах, словно бобы на праздничной
скатерти.
— Джео Мейкер, ты согласен?..—спрашивала дочь, выводя его из
задумчивости.— Согласен заключить со своей дочерью договор наудачу?
— Я Должен знать, о чем идет речь...
— Если тебя назначат губернатором новых территорий, ты про-
стишь Рэя Сальседо.
Мейкер Томпсон почти рывком отдернул руку, лишив Аурелию опо-
ры, но она снова оперлась на него в молчании, и они возобновили свое
шествие по улицам, она — глядя себе под ноги: мелькали башмаки про-
хожих, колеса повозок; он — ища глазами часы на зданиях, чтобы про-
верить время.
— Предположим, что не прощу...
Аурелия пришла в себя, подняла голову.
— Но значит, Джео Мейкер, ты не прощаешь и меня, не про-
щаешь...
— Отлично, значит, и тебя не прощаю; кстати, поговорим уж обо
всем сразу... не знаю, известили тебя мои адвокаты или нет о том, что
весь капитал твоей матери и Майари, твоей сестры, находится в твоем
распоряжении, он твой, можешь вступить »во владение и действовать по
своему усмотрению.
— Они вчера мне сообщили... Но речь идет не об имуществе, а о том,
что не переводится в валюту, о твоем прощении; мне кажется, если ты
простишь его, он всегда будет стоить для меня столько, сколько, я ду-
маю, он стоит. Без твоего прощения, Джео Мейкер, он мне не будет
дорог.
— Я считаю оскорблением не то, что ты станешь матерью, а то,
что он сбежал, не написав мне ни строчки о своих намерениях. Ты —
наполовину покинута. Не имеешь о нем известий. С какой стати мне
прощать его? Нет, ни в коем случае.
— Он напишет. Он в Египте, ведь археологи забывают все на свете,
когда оказываются в мире тишины, который они открывают.
— Если он оставил тебе адрес, позвони ему по телефону в Каир...
— Сказал, что вышлет...
— Он знал, в каком ты положении?
— Я ему ничего не сообщила; по-моему, сделать это значило ис-
пользовать еще не появившееся на свет создание, чтобы связать Саль-
седо; наша связь и так оказалась чересчур случайной; зачем же превра-
щать в капкан и путы то, что еще не родилось...
Они ускорили шаги. Джео Мейкер торопился, на важное свидание.
Пора переодеваться. Черные брюки, черный галстук, белый смокинг, си-
гареты, духи и маленький револьвер.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
Кто знает, вода ли, тишина ли плыла мимо дома, если бы отбле-
ски окон не золотили кое-где поверхность Миссисипи. Слуга негр про-
водил Мейкера Томпсона в салон, обтянутый гобеленами, заполненный
фарфором, слоновой костью и стильной мебелью. Дрогнули на дверях
драпри, и ему навстречу вышел самый крупный акционер «Тропи-
каль платанеры», коренастый, ноги втиснуты в узконосые лаковые
туфли.
— Добро пожаловать!.. Я знаком с вами по докладам, по докладам
и нашей переписке!
— Благодарю, мистер Грей... Очень рад пожать вашу руку. Мне
тоже доставляет большое удовольствие познакомиться с вами лично.
— Сигарету... Пусть принесут нам виски и давайте сядем. Где вы
хотите. В этом кресле вам будет удобно.
— Вы очень любезны...
— Минеральной воды? Простой? Сколько виски?
— В тропиках, не знаю, известно ли вам, пьют с кокосовым молоком.
— Говорят, хорошее средство от лихорадки.
— Хорошее средство от скуки.
— А посему его едва ли выдумали англичане. Ладно, выпьем за на-
шу встречу и ваш триумф на следующем собрании акционеров Порт-
фель президента компании будет ваш, и вскоре мы разопьем шампан-
ское.
— За ваше здоровье, мистер Грей; с таким крестным отцом, как
вы...
— Победа обеспечена, с нами большинство сильных акционеров.
Ничего не выйдет у группки квакеров, возглавляемой Джинджером
Кайндом. Вы его знаете?
— Знал лет двадцать назад Он, наверно, очень стар.
— Старейшина среди акционеров. Но он не имеет никакого веса,
бедняга однорукий. Большинство проголосует за вас, Мейкер Томпсон,
за человека испытанного и умеющего верно трактовать идеи деловых
людей в том смысле, что только деньги значат все, только деньги дают
власть.
— Мне вспоминается, как Джинджер Кайнд — я ведь был тогда
очень молод, и потому слова его мне врезались в память,— Кайнд, уез-
жая из тропиков, кричал, что наша фруктовая компания состоит и^ по-
донков нации, у которой большие благородные традиции.
— Он и сейчас кричит то же...
— Вы правы, мистер Грей; только деньги дают власть, и «подонки»,
как зовет нас Кайнд, уже ворочают более чем двумястами миллиардами
долларов; именем этого императорского величества мы можем захваты-
вать страны, которые были завоеваны именем каких-то ничтожных коро-
лей, закладывавших свои бриллианты и не имевших рубахи на смену,
завоеваны с помощью банды нищих солдат и босых монахов.
— Времена, друг мой, меняются...
— Я полностью согласен с тем, что вы сказали, мистер Грей: когда-
то власть даровалась богом, потом — королем, потом — народом, а сей-
час— деньгами; только деньги даруют 'власть.
— Я же сказал вам, Мейкер Томпсон, времена меняются. На смену
большим благородным традициям, о которых болтает Кайнд, к счастью,
пришли тресты, и поскольку мы — один из ста трестов, направляющих
политику Соединенных Штатов, нам нечего церемониться с этими стра-
нами, надо обезопасить наше имущество и покончить с правительства-
ми, которые мы там поддерживаем для того, мне так представляется,
чтобы жители в конце концов взвыли от отчаяния и вышли бы на улицы,

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
крича, что пойдут за кем угодно, лишь бы избавиться от ярма своих кро-
вожадных соплеменников.
— Совершенно верно, мистер Грей...
— Ибо не надо быть очень проницательным, чтоб догадаться,
что именно на это и рассчитывает Белый дом, поддерживая такие режи-
мы, при которых великие бездельники — военные грабят свои страны,
сеют в народе смерть и ужас.
— Вы знаете все это лучше, чем протестант библию...
— Друг мой, ведь в Новый Орлеан раньше всего летят жалобы от
бедняг туземцев. Однако выпьем. Еще немножко виски?.. Они надеются,
что аннексия принесет покой их очагам, будет гарантией их личной бе-
зопасности и сохранения имущества. Надо спасать то, что уцелело,
остатки диких народов...
— Нечего их спасать, мы не Армия спасения. Кайнд совсем поме-
шался на своих гуманистических идеях. Вы не бывали в тропиках,
мистер Грей? Тот, кто живет в тех краях годы, знает, что спа-
сать там нечего, там нет даже праха мертвых — в таком климате по-
койники не дремлют в склепах по-египетски, как здесь... В тропиках
даже мертвецов, их бренные останки нельзя спасти, все исчезает, ухо-
дит, ничего не остается; смерть не вечна там, а жизнь слишком быстро-
течна...
Мейкер Томпсон прервал речь, заслышав шаги. Прибыли другие пер-
соны. Банкиры и крупные акционеры, как ему сообщил Грей, от «Соко-
ни-вакуум ойл» — миллиард четыреста миллионов долларов; от «Галф
ойл» — миллиард двести миллионов долларов; от «Бетлэхем стил» —
миллиард долларов; от «Дженерал электрик» — миллиард долларов; от
«Тексас компани» — миллиард долларов; от «Дженерал моторе» — два
миллиарда восемьсот миллионов долларов; от «Юнайтед стейтс стил»-^-
два миллиарда пятьсот миллионов долларов; от «Стандард ойл» — три
миллиарда восемьсот миллионов долларов...
— Я не хотел приглашать мелюзгу,— сказал Грей, улыбаясь и вста-
вая навстречу гостям,— пигмеев не надо! Ни одного, стоящего меньше
миллиарда долларов; все самые влиятельные акционеры и ваши сто-
ронники.
Аромат резеды вливался в открытые окна вместе с сомнамбуличе-
ским светом жаркой ночи и смешивался с серебристым дымом мягких
Табаков и благовонием ликеров, помогавших, вместе с кофе, перевари-
вать сытный обед, который изобиловал сухими белыми винами со льда и
винами красными, подогретыми до температуры кончиков пальцев.
Горы лунных бликов, горы золота... Холодок пробегал по его спине...
Он взял сигару... Жевал ее жадно, яростно и сплевывал табак... Он —
Мейкер Томпсон... Я — Мейкер Томпсон... Зеленый папа... Мое господ-
ство— вне времени и во времени, вне жизни и в жизни.
Он потер руки, распрощавшись с мистером Греем и с могуществен-
ными акционерами, которые обещали ему свои голоса на выборах пре-
зидента компании.
Улица — он проезжал Канал-стрит,— автомобиль, шофер в форме,
колокольный звон какой-то церкви — наверно, уже утро,— холодный
шум города, оглушительное чиханье рынков, кареты скорой помощи и
свеТло-медные лучи на кирпичных зданиях.
Ноль часов... Чикаго... Вздраги поезда на стрелках... Ноль часов..,
Чикаго... Вздраги поезда на стрелках... Вызов срочный, самый срочный...
Неприятно говорить на прощание дочери: «Да будут тебе пирамиды пу-

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
хом!..» Рэй Сальседо... Хорошо, что сказано и другое. «Аурелия, если
Рэй Сальседо не явится и будет мальчик, пусть назовут Джео Мейкер-
младший...» Звучит не плохо, а?.. Кажется, будто опять это я со своими
юношескими иллюзиями, будто этот вот человек — ныне сухой, потрепан-
ный, жесткий, как древесина старого дерева,—снова удивит мир све-
жестью и юношеским порывом.
Ноль часов... Чикаго... Ноль часов... Чикаго... Вздраги поезда на
стрелках... Ссссстоооп... Ссссстоооп... Секретари, телохранители с руч-
ными пулеметами... Прощай, инкогнито... Фотографы... Журналисты...
Газетчики... Да, еще не набрана колонка с сообщением о прибытии...
Заявление... Еще рано... Заявление будет сегодня, позже... Да, надо
резервировать до пяти часов место на первой полосе... Может быть,
раньше или немного позже... Надо резервировать место в вечерних вы-
пусках... Журналисты... Все в отель... Занять телеграфные линии. Занять
телеграфные линии... Не загружать подводный кабель сегодня вечером...
Его карие глаза выдержали взгляд президента компании. Странно,
что нет сенатора от Массачусетса. Сердце забилось сильнее, как у шко-
ляра, попавшего в экзаменационный зал: вот кабинет, который скоро
станет его офисом. В сотую долю секунды он прикинул, какие изменения
произведет в убранстве, меблировке, расположении сейфов и т. д. При-
стальный и несколько испытующий взгляд президента Мейкер Томпсон
отнес за счет того, что президенту, возможно, уже известно: он, Томп-
сон, скоро сменит старика на посту, избранный абсолютным большин-
ством голосов акционеров на ближайшем собрании.
— Кто такой Ричард Уоттон? — спросил президент.
Вопрос кольнул так ядовито, что Мейкер Томпсон чуть было не
сунул большой палец за подтяжки, чтобы, постегав резиной свою шел-
ковую рубашку, ответить: «Вернее — кем был, потому что я его при-
кончил».
— Ричард Уоттон умер много лет назад. Это был визитер, ехавший
со мной в дрезине, которая перевернулась на «Обезьяньем повороте».
— Но после своей смерти он приехал...
— Да, приехал в ящике на пароходе «Турриальба».
— Вы так думаете, Мейкер...
— Как это — «думаю»? Так было! Я сам привез Ричарда Уоттона,
когда его едва вытащили из пропасти с пробитым черепом, как подтвер-
дил врач, а затем я перевез его труп на пароход...
— Он ожил, Мейкер Томпсон...
Джео Мейкер кивнул головой, мигая и как бы соглашаясь, что все,
сказанное с таким апломбом президентом компании, могло оказаться
правдой, если за дело взялись деньги с их огромной чудотворной силой
и способностью воскресить визитера по его прибытии в США.
— Ожил?
— Не сомневайтесь в этом, Мейкер Томпсон, и ожил он не на
«Турриальбе», а на «Сиксаола»; покойник представил госдепартаменту
полный, точный, документированный, даже с диаграммами отчет, где
он с бесспорной убедительностью сообщил о всех злоупотреблениях,
насилиях, подкупах, преступлениях и... бог знает, о чем еще!., какие
«Тропикаль платанера» там творила...
— Почтенный визитер был не Ричард Уоттон? — не веря своим
ушам, спросил еще раз Джео Мейкер.
— Какое там!.. Почтенный визитер был сумасброд-акционер, кото-
рому компания поручила осмотреть плантации.
— Но он выслушивал всех недовольных...

АНХЕЛЬ
— Он слушал жалобы, потому что был, как Джинджер Кайнд,
не в своем уме...
Мейкер Томпсон крепко сцепил пальцы и потом развел руками,
не говоря ни слова.
— Однако еще ничего не потеряно...— продолжал президент ком-
пании,— кроме аннексии. Об аннексии и думать нечего... Но надо дей-
ствовать, если мы не хотим, чтобы, подобно аннексии, все наше дело
пошло прахом. Надо поехать туда и выжать из властей красноречивые
заявления о том, что своим экономическим процветанием их страна обя-
зана нашему присутствию, так как наше предприятие платит самое боль-
шое жалованье и дает работу тысячам батраков... Надо купить всех тех,
кто стоит во главе республики, депутатов, членов магистрата, алькаль-
дов... Все власть имущие, все влиятельные лица должны под барабанный
бой восхвалять нашу сельскохозяйственную, коммерческую, экономиче-
скую, социальную деятельность... А для этого — не жалеть денег полити-
канам и журналистам, одаривать приюты для бедных, дома для преста-
релых, благотворительные учреждения и церкви... Какую религию они
там исповедуют?
— Католическую...
— Прекрасно, хоть мне и претит помогать свиньям-католикам, надо
пополнить их кошелек. А в прессе поменьше слов,— слышите? — по-
больше фотографий: наши поля, наши больницы, наш транспорт, наши
школы...
— Их нет..,
— Значит, мы должны их организовать. Немедленно. Три, четыре,
пять, десять... Сколько нужно. Главное, чтобы на фотографиях появи-
лись учителя и учащиеся... И агентства печати...
— Есть несколько...
— Некоторые из них мы субсидируем и направляем, они у нас на
службе. Надо срочно мобилизовать полностью все средства, чтобы пре-
дупредить любую акцию госдепартамента, который может покончить
с плодами вашего двадцатилетнего труда одним лишь росчерком пера.
— Кто же был, как звали того почтенного визитера? — повторил
вопрос Мейкер Томпсон, который словно ничего не слышал.
— Чарлз Пейфер...
— Нет, этого не может быть. Он просто назвался Чарлзом Пейфе-
ром, а настоящее имя его — Ричард Уоттон.
— Его звали Чарлз Пейфер, и он был Чарлзом Пейфером, трое
детей и красавица вдова унаследовали его акции и собираются голосо-
вать за вас, Мейкер Томпсон, на следующем собрании акционеров; они
навек вам благодарны.
«Какая ужасная ошибка!..» — повторял про себя Мейкер Томпсон.
— Ричард Уоттон, не знаю, видели ли вы его, действовал там в роли
археолога, составленный им обвинительный документ против нас просто
великолепен, но мы обрушим на эту бумажонку лавину громких воплей,
которые поднимут все карибские страны, требуя нашего присутствия и
прославляя нас как послов цивилизации и прогресса, герольдов благо-
состояния и богатства...
— Ричард Уоттон,— снова спросил Мейкер Томпсон, словно обра-
щаясь в пространство,— Ричард Уоттон был археологом?
— Он применил эту хитрость, чтобы проникнуть на наши план-
тации, в наши тайны, ибо, без сомнения, он имел допуск ко многим
архивам.
Президент «Тропикаль платанеры» увидел, как Мейкер Томпсон
встал и удалился, но не услышал шума его шагов...

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
Газетчики кричали в этот вечер на улицах Чикаго: «Сенсационное
сообщение!.. Сенсационная новость!.. Джео Мейкер Томпсон, Его Зеле-
ное Святейшество, Зеленый папа, удаляется от дел, снимает свою кан-
дидатуру в президенты компании...»
Непоправимо...
Он не мог воскресить Пейфера, как не мог и преградить путь в
жизнь созданию, зревшему под сердцем Аурелии, сыну Ричарда
Уоттона...
Миллиард долларов... Миллиард пятьсот миллионов долларов...
Миллиард восемьсот миллионов долларов... Два миллиарда долларов...
Непоправимо... Непоправимо...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
8
оби Томпсон, гринго, внук Мейкера Томпсона, и в старости
сохранившего прозвище Зеленый папа, подразделял весь го-
род на восемь, девять, десять полей для бейсбола: «Льяно
дель куадро», «Льяно де паломо», «Херона», «Сан-Себа-
стьян», «Кампо де марте», «Эль серрито», «Ла Эрмита» и
«Ипподром», где была лучшая команда, бейсбольный «брильянт».
Команда Боби Томпсона называлась «Б. Т. Индиан», хотя ее чаще
звали просто «Индиан» — результат легкого и невинного сопротивления
игроков, которым при сохранении полного названия команды пришлось
бы ставить «Б. Т.», то есть инициалы гринго, над своими именами, а
он, Боби Томпсон, не такая уж важная птица, хоть и считается капита-
ном... '"'
Боби Томпсон пригласил членов своей команды к себе в сад по-
глазеть на -пару близнецов-американцев, приехавших из Нью-Йорка.
— Они тут в цирке будут выступать? — спросил Галисиа по проз-
вищу Перышко.
— Не болтай ерунды,— ответил Боби,—это братья Досуэлл.
— А что они такое?
— Как что? Братья...
— Ну, братья, а что они делают?..
— Адвокаты. Два знаменитых адвоката из Нью-Йорка.
Хуарес-Черепаха расхохотался. За стеклами окон, выходивших
в сад, гости казались двумя манекенами в витрине. На них были костю-
мы прекрасного покроя. Один и тот же костюм из темной фланели, по-
вторенный дважды. Белая рубашка — дважды. Красный галстук — дваж-
ды. Две пары одинаковых ботинок. Черепаху душил смех, он тихо по-
визгивал...
— Адвокаты Альфред и Роберт Досуэлл из Нью-Йорка,— сказал
старик Мейкер Томпсон по-испански адвокату Видалю Мота; затем,
повернувшись к близнецам, добавил по-английски: — Лиценциат Рехи-
нальдо Видаль Мота.
Когда официальные представления закончились, приступили к чте-
нию завещания недавно погибшего Лестера Стонера в пользу его
супруги Леланд Фостер и в случае ее неявки по причине смерти — в
пользу граждан Лино Лусеро де Леон, Хуана Лусеро де Леон, Росалио
Лусеро де Леон, Себастьяна Кохубуля Сан-Хуана, Макарио Айук Гай-
тана, Хуана Состенес Айук Гайтана и Лисандро Айук Гайтана. Псдлин-

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
ный текст завещания составлен на английском языке, копия на испан-
ском...
Близнецы, не разумея по-испански, улыбались, как глухонемые.
С приходом лиценциата Видаля Мота мальчики из команды «Б Т.
Индиан» — или просто'«Индиан»,— вдоволь наглядевшись на «адвока-
шек-двояшек», которые, как сообщил Боби, обещали прислать самую
лучшую и новейшую экипировку для бейсбола: перчатки, биты, мячи,
сетки и нагрудники,— распрощались с Боби Томпсоном.
Лениво плелись мальчишки друг за другом. Иногда, пересекая пере-
крестки, сбивались в кучу.
— А у гринго нет отца, только дед,— пробурчал Лемус, будто го-
воря с самим собою, но так, чтобы его слышали другие. Он часто разго-
варивал сам с собой, был не совсем в уме. Приятели отвечали ему с
опаской, словно вмешиваясь в разговор двух людей.
— Мать гринго живет в Новом Орлеане и приезжает иногда к не-
му,— поспешил сказать Лима, прежде чем они перебежали улицу под
самым носом у ревущих автомобилей.— Как-то его мать приехала, и я их
увидел. Я ему крикнул: «Эй, гринго, пока!»,— а он мне: «Пока, Лима,
я еду с моей мамой!»
— У него шикарная мать,— сказал Мейен-Столбик, шагавший ря-
дом,— шлепает за ним из Нового Орлеана, а моя за мной — из кухни..«
— Сеньоры, воля Лестера Стонера (или Лестера Мида) и Леланд
Фостер — закон! — провозгласил сначала по-испански, затем по-англий
ски старый Мейкер Томпсон, когда Видаль Мота закрыл протокол.
Хуамбо, слуга мулат, внес первый поднос с рюмками, до краев на-
полненными тонкими винами, и высокие, как флейты, бокалы с коктей
лями.
— Так, так, примите к сведению!..— заметил Видаль Мота.— Воля
завещателя, погибшего вместе со своей супругой во время урагана, ко-
торый обрушился на плантации Юга,— закон, и воля эта выражена в
имеющем юридическую силу документе, с каковым ознакомили нас мои
высокоуважаемые нью-йоркские коллеги, известные адвокаты Досуэлл,
мои новые друзья. Мы, дорогой сеньор,— он подкатился к Мейкеру
Томпсону и похлопал его по спине,— лишь юридически оформляем волю
Лестера Стонера, которая сама по себе является законом, составляем
документ для исполнения воли завещателя.
Возможно, потому, что нью-йоркские адвокаты не понимали испан-
ского языка, или потому, что лавина журналистов, фотографов и коррес-
пондентов обрушилась на виски и близнецов, но речь лиценциата Видаля
Мота была удостоена внимания лишь со стороны его самого —он дели-
катно поаплодировал и прижал руку к груди в знак полного удовлетво-
рения.
— Что Стонер завещал?.. Как?.. Где?.. Когда?..— спрашивали жур-
налисты у братьев -Досуэлл.
Эти — никто не знал, отвечает ли Роберт или ^льфред, — рассказа-
ли, что однажды утром в их нью-йоркскую контору пришел Лестер Сто-
нер, известный на плантациях под именем Лестера Мида, поверенными
которого они являются уже много-много лет, и попросил их сформули-
ровать завещание в пользу его супруги Леланд Фостер, а в случае ее
неявки по причине смерти — в пользу общества «Мид—Лусеро—Коху-
буль—-Айук Гайтан». Трагическая смерть Стонера и его супруги превра-
тила семерых наследников в миллионеров.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
Не выпуская из одной руки стакан с -виски — едва стакан становил-
ся сухим как мумия, его наполняли снова,— а из другой — перо, репорте-
ры спрашивали о величине наследства и отмечали: одиннадцать миллио-
нов долларов, что давало каждому наследнику, каждому из семи счаст-
ливейших смертных, около полутора миллионов.
Другие вопросы. Предчувствовали Лестер и Леланд свой близкий
конец? Говорили они о своем желании умереть так, как умерли: обняв-
шись, сметенные страшным ураганом? Правда ли, что одна цыганка
предсказала им подобную смерть, гибель от бури, и что Стонер, вообра-
зив, что ему грозит гибель от руки восставших пеонов, поспешил пред-
упредить исполнение злого пророчества созданием компании «Мид—
Лусеро—Кохубуль—Айук Гайтан»?
Мейкер Томпсон, выступавший переводчиком, сообщил корреспон-
дентам; что адвокаты ничего не знают о таких подробностях и считают
интервью оконченным.
Лиценциат Видаль Мота, подкравшись к журналистам, отозвал в
сторону знакомых и сказал:
— Я могу вас информировать... сообщить имена наследников... Но
прежде — знаете ли вы, что эти адвокаты с липами нечистокровных ан-
гелочков зарабатывают тысячу долларов в минуту? — Он повторил мед-
ленно, по слогам: — Ты-ся-чу долларов в ми-ну-ту... Смотрите на часы...
Глядите как следует на стрелку,.. Прошла одна минута... Тысяча долла-
риков в карман двум ангелочкам... а старик Томпсон... слыхали его
историю?.. А-а, но это не для печати! Шепну вам на ушко, мальчики,—
уж больно люблю я газетчиков! — старик Мейкер Томпсон отошел от
компании как раз тогда, когда его в Чикаго хотели выбрать в президен-
ты, он ведь сел в огромную лужу... Его единственная дочка, Аурелия,
совсем сбилась с пути... Не ураганом ее смело, а ураганищем... Потому
и зовут старика Томпсона папа, что он едва не стал Зеленым папой...
Мальчишка этот — не сын его, а внук и должен, по правилам, носить
имя своего отца, Рэя Сальседо, одного археолога, который испарился,
слепив крошке барельеф в животике...
— Ладно, давайте имена наследников...
— Они все тут, у меня в протоколе.... Сейчас я вам дам их... Но не
за ваши красивые глазки — ведь всякому приятно, когда его имя оттис-
нуто черным по белому... Я и хочу, чтоб вы сообщили, что лиценциат
Рехинальдо Видаль Мота был приглашен удостоверить юридическую си-
лу завещания на одиннадцать миллионов долларов... Итак, имена на-
следников... Вот они... Лино Лусеро, Хуан Лусеро, Росалио Кандидо
Лусеро, Себастьян Кохубуль, А^акарио Айук Гайтан, Хуан Состенес
Айук Гайтан и Лисандро Гайтан... наследнички этого скота гринго, не
знавшего, куда деньги девать; единственное, что ему в голову взбрело,—
завещать их неграмотным, паршивым оборванцам побережья. Что им
делать с такою кучей денег? Пропить? От пьянства сдохнуть? Прокля-
тые, ведь захлебнутся в водке! И жен побросают!.. Теперешние им пока-
жутся престрашными, лохматыми, вонючими и краснокожими; с полу-
тора-то миллионами долларов каждый, они захотят чего-нибудь получ-
ше— нежную кожу да рыжую косу, полный комплект...
В кружке североамериканцев из-за сплошного гама нельзя было
разобрать ни слова. Собеседники перебивали друг друга, говорили по
двое и по трое сразу, словно держали пари или бились об заклад, кто
скорее достигнет финиша, финиша беседы, который не был настоящим
финишем, ибо кто-нибудь на лету опять подхватывал брошенное слово
да и говоривший сам не мог остановиться. Обменивались мнениями ста-
рый Мейкер Томпсон, адвокаты Досуэлл, вице-президент компании,
6 Иностранная литература, № 12

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
управляющий округом Пасифико и другие высокие чины местной адми-
нистрации.
Старый Мейкер Томпсон перекрыл своим голосом шум:
— Самое лучшее — вытащить наследников отсюда, оторвать от всего
здешнего и пусть их едут в США. Из взрослых я не знаю, что получится,
хоть глянец на них наведут, а вот их дети, воспитанные нами, изменят
свой образ мыслей и вернутся сюда настоящими североамериканцами.
— Отлично, мы согласны, да, мы согласны,— сказал вице-прези-
дент,— только это так трудно осуществить на практике, что я и думать
боюсь, если вы не поможете нам,— он снова поднял стакан виски, чтобы
чокнуться с Мейкером Томпсоном.— Старый друг компании, хоть и от-
странившийся от дел, не может нам отказать в своей поддержке.
— Мистер вице-президент знает, это невозможно, и вовсе не тре-
буется, чтобы я вмешивался в то, что под силу каждому. Взрослым мож-
но посоветовать обзавестись фермами, а детей отправить в школы, где
им полностью перетряхнут мозги.
— Фермы... Фермы... мне не слишком-то нравится,— сказал управ-
ляющий округом Пасифико,— ведь это значит дать им в руки опасное
оружие. Они научатся обрабатывать по всем правилам землю и, обладая
капиталом, не будут больше в нас нуждаться. Наука и капитал — хм! хм!
Не вдохновляет меня, не вдохновляет... Вместо ферм лучше путеше-
ствия... Для меня двадцатое столетие — не век просвещения, а век ту-
ризма. Их надо отвести в роскошный магазин, как следует одеть, обуть
и все прочее и спровадить мир поглядеть. А так как им нечего позна-
вать, они будут путешествовать, как все другие, кто родится, производит
себе подобных и умирает: туристы, мотающиеся туда-сюда как куклы,
и в этой суете люди стареют и обалдевают. Обалдевают... Не знаю, как
перевести, здесь именно так и говорят... От путешествий люди, которым
нечему учиться, обалдевают...
— А отпрысков их — в школы,— заметил вице-президент.
— Пожалуй,— согласился управляющий,— с детьми, как правильно
заметил Мейкер Томпсон, хлопот не будет, мы воспитаем их, а когда они
достигнут такого возраста, что смогут соображать, то будут большими
папистами, чем сам Зеленый папа... •
И, довольный, расхохотался, похлопывая по животу старого Мейке-
ра Томпсона, дабы тот понял намек, и тот понял, ибо тут же продолжил
смеясь:
— Обставят эти паписты и папу Зеленого, и папу-аса, и папу-гая,
и всех прочих пап...
Но думал он совсем о другом. Отстранившись от дел компании, Мей-
кер Томпсон часто размышлял об опасности, какую являли собой для
плантаций бартоломики. Сигатога — банановая хворь, болезни из Пана-
мы, ураганы и бартоломики. Что такое бартоломики? Всего-навсего севе-
роамериканские Бартоломе де лас Касас*. Вот тот... тот самый... Чарлз
Пейфер — будь он неладен,— убитый им на «Обезьяньем'повороте» вмес-
то Ричарда Уоттона. И Лестер Стонер — Лестер Мид, или Кози — типич-
ный бартоломик. Если бы смерч не покончил с ним и его женой, кто
знает, чем бы это... Бартоломики пробуждают к жизни вулканы, вулка-
нических самоубийц. Так же как японцы'пользуются на войне живыми
торпедами-смертниками, такой североамериканский благодетель застав-
* Бартоломе де лас Касас (1475—1566)—испанский священник-миссионер, со-
провождавший Колумба в первом путешествии. Провел большую часть жизни в Аме-
рике. Приобрел известность как смелый обличитель зверств конкистадоров и защит-
ник угнетенных индейцев.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
ляет действовать вулканы-самоубийцы, рушащие все вокруг, будоражит
сынов этой страны, которые его поддерживают, всяких там Лусеро, Ко-
хубулей; порождает смутьянов, таких как Манотас и братья Эскивели...
Сколько доверенных лиц компании погибло при кличе «Чос, чос, мойон,
кон...», который, как говорит Хуамбо, его старый слуга мулат, ничего не
означает и вместе с тем значит все... Бартоломик обладает способно-
стью пробудить этих людей, которым лень пошевелиться даже во сне —
сон обращается в лень,— он в состоянии пробудить в них вулканическую
деятельность, такую, когда каждый человек, обольщенный иллюзией,
райской мечтой, ни разу не воплотившейся в жизнь и вообще нереаль-
ной, начнет извергаться, выбрасывая из своего пылающего нутра огонь,
лаву, все, что несет погибель ему самому и всем, кто его окружает... Так
думал Мейкер Томпсон.
А о супругах-иностранцах в народе сложили сказку, чистую сказку..<
...На плантациях появился вдруг странный субъект, и не умен и не
дурак; откликался, как пес, на имя Кози. Бродяга, похожий на христиа-
нина только с виду, продавал иголки, булавки, наперстки, всякую мелочь
для шитья и предлагал свой товар со смехом, звучавшим и как смех, и
как жалобный стон. Он приглянулся одной сеньоре, супруге большого
чиновника банановой компании. Кажется, она влюбилась в парня за его
t сладкие речи. Бархатный голос, приятный разговор, ведь многое можно
сказать, но надо еще и уметь сказать, уметь выразиться. Донья Леланд
развелась со своим мужем, который загребал сотни долларов, и вышла
замуж за бедняка, всего-навсего мелочного торговца, очень неумелого,
потому что торговцы выручают капиталец за самые разные товары,
а Кози предлагал иголки, наперстки — только то, что нужно для порт
ного. Но с этой поры Кози, назвавшийся Лестером Мидом, -оставил свою
мелочную торговлю и основал дело сообща с мелкими хозяевами бана-
новых участков, страдавшими от притеснения, произвола и насилия, что
чинила над ними компания. И маленький очаг борьбы вырос в общество
во главе с североамериканцем, которому во всем следовала его жена.
Большие денежные затруднения вставали перед местными владельцами
банановых участков, и тогда направился янки Лестер Мид с супругою в
Чикаго добиться там, чтобы его выслушали, чтобы смягчились звериные
повадки банановой компании, но ничего не смог добиться. Разочаровав-
шись в земляках, он поехал в Нью-Йорк и велел своим адвокатам, этим
самым двойняшкам, что теперь тут шныряют, составить завещание в
пользу своей супруги Леланд Фостер, в случае же ее смерти весь его
капитал целиком доставался жителям побережья, его компаньонам Но
что именно он завещал? Знала ли она, кто ее муж? Знала ли, что несча-
стный, за которого она вышла замуж, был одним из самых сильных ак-
ционеров той самой компании, с которой боролись жители побережья?
Теперь все открылось. Он оказался вовсе не Лестером Мидом. Его на-
стоящее имя было Лестер Стонер, миллионер. Ему опротивела жизнь
миллионщика, он переоделся бедняком и в самом деле жил как бедняк,
бедняк, бедняк и бродил по плантациям в поисках любви...— здесь тор-
говка рыбой прервала свой рассказ и шесть раз подряд куснула зубами
копал *,— и, к счастью, нашел ее. Так всегда бывает* кто презирает день-
ги, тот находит любовь... Ему посчастливилось ее найти, ведь та, что в
него влюбилась, полюбила только его: бросила дом, свои хорошие вещи,
бросила мужа и вышла замуж за того, кто ничего не имел, кроме иголок
и наперстков...— у торговки рыбного лотка не только хрустнул копал на
белых зубах, блестевших от слюнной влаги, хрустнули все ее пальцы, а
* Желтая смола, которую жуют жители Латинской Америки.
6*

84
МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
черные зрачки метнулись вверх, и под двумя агатовыми лунами сверк-
нула светлая голубизна белков.
Сказка на этом не кончилась. Открыв всю правду донье Леланд, он
мог остаться с нею в Нью-Йорке и зажить там припеваючи, но никто из
них обоих и не подумал об этом. Они поспешили назад, на плантации, с
намерением перестроить свою мельницу для банановой муки, заложить
фабрику для вяления бананов, ввезти культуры для производства расти-
тельного масла, но смерть всему помешала; там, где нашла их любовь,
нашла их и смерть. Ураган покончил с ними. Две жизни, принесенные в
жертву самой жизни... Всякий раз, повествуя об этом, плакала на рын-
ке торговка сушеной рыбой (ей не нравилось, впрочем, когда ее назы-
вали торговкой, и она всегда отвечала: «Это ваша мать торгует рыб-
кой с ушко!»), хозяйка лотка с сушеной рыбой — так надо говорить,
чтоб не разгневать женщину, потому что ярость ее вскипала морским
прибоем в сильную бурю, и, случалось, подравшись с другой торговкой,
она шквалом рушила на голову той целую корзину рыбы.
la ' г • с
|1^# оздух благоухал цветочным медом. Горячий воздух. Солнце стоя-
^^ ло над головой, казалось, с четырех часов утра. Хмельной, пьяня-
щий аромат. Звезды в рассветном пекле. Сна нет. Бессонница одоле-
вала; все живое томилось в дреме, сраженное усталостью, но сон не шел.
Всюду простор, но не сон. Пот. Пот реками, пот озерами. Тяжесть соб-
ственных конечностей, и пот — реками, морями. Блеск полураскрытых
глаз. Полуденное забытье на рассвете...
За живой изгородью из подсолнечников, переплетенных бирюзовой
цепью цветов киебракахетас и крессов, гирляндами из желтых гиацин-
тов с каплями христовой крови, раскрыли во всю ширь глаза Бастиан-
сито Кохубуль, его жена с грудным ребенком, Росалио Кандидо Лусеро
и волосатый Айук Гайтан.
Все трое — женщина для них не в счет — увидели в небе мошкой
жужжавший самолет, ставший затем шмелем, потом стрекозой и, нако-
нец, огромной машиной. Он сломал прямую, по которой шел к морю, и
взял курс на аэродром компании «Тропикаль платанера».
— Ну, ладно, соседи, утро уже на исходе, а мы все валяемся!—ска-
зал кто-то из них.
Они выбрались из-за изгороди, мокрые от росы, и направились к ме-
сту раооты, а женщина, пахнувшая молоком, склонилась над спящим в
плетенке сыном, собираясь разбудить его и покормить. Но не успела она
расшевелить малыша, как вдруг показались мужчины; они возвраща-
лись, а с ними шли другие люди, тыкавшие руками им прямо в лицо,
чтобы объяснить, кем они стали.
— Вот вы кто!..— кричал Маурисио Креспо.— Если доверху нака-
чаться, и то такое в голову не взбредет... Бросайте ваши мачете, серпы,
швыряйте веревки, выкиньте к черту все, что у вас есть!
— Долой работу сегодня!.. Идти на работу, ха! Да вы никогда к
ней больше не прикоснетесь...— рассмеялся им в лицо Браулио Раскон,—
теперь вы, что называется, заживете! Мы родились мертвецами, ребята,
потому что мы бедняки и бедняками останемся! А эти ожили, вылезли с
кладбища нищеты!
«Не иначе как выиграли в лотерею»,— думала жена Бастиансито
Кохубуля, поддерживая пальцами грудь, полную молока, давая ее ребен-
ку. Бедненький! Не видя, что делает, удивленная громкими криками лю-

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
дей, поздравлявших мужа, Гауделия брызнула молоком младенцу прямо
в глаза, но это не помешало тому впиться в грудь и засосать, вращая
глазами то в сторону Креспо, то в сторону Раскона и других, тех, кто
был уже здесь, и тех, кто подходил. Сосал и глядел, глядел и сосал.
Все говорили хором, все, кроме этих счастливейших смертных, во-
круг которых бурлила радость, а они вопрошали недоверчивым взгля-
дом, не сходят ли люди с ума, не разыгрывают ли их.
Наконец Раскон, видя, что они рта не раскрывают, молча снося
пинки, объятия, рукопожатия, приветствия и поздравления прибываю-
щих соседей, сказал:
— Надо дать им по глотку. Бутылка-то здесь, я ее прихватил —
знал, что они обмякнут с перепугу... Ну-ка, глотни, и ты, Волосач... Пря-
мо из горлышка. Какие там рюмки и стаканы!..
— Эй, Гауделия, уйми крикуна! — было первое, что промолвил Ба-
стиансито, обратившись к жене. С возрастом он становился сварливым.
— Да оставь ты ее! Она тоже рада. Если только знает, кто вы такие
теперь. Видите? Собаки и те 6т радости хвостами крутят! Они тоже по-
нимают, что с сегодняшнего дня не грызть им больше сухих корок,—
подавай похлебку из костей да с добрым куском мяса.
Больше всех пил и говорил Раскон. Креспо тоже частенько прикла-
дывался к бутылке. Самуэли — Самуэлон, Самуэль и Самуэлито — сле-
довали его примеру: нельзя же отставать. Событие стоило того. Под-
нялись, как всегда, на заре, и вот тебе на — как внезапно все изменилось.
Кто только мог себе представить, что с тем самолетом, с той крохотной
мошкой...
—•■ Мне думается, вас должны позвать в контору компании,— ска-
зал кто-то.
Другой поправил:
— А по-моему, их вызовут в суд, не иначе. Судья им должен сказать
об этом.
— Ох, если еще и судью приплетут...— покачал головой Раскон.
— А как же, ведь речь идет о наследстве. Так вот и было, когда бог
прибрал моего деда Белисарио.
— За наследников...— снова поднял бутыль Самуэлон, его братья
Самуэль и Самуэлито отхлебнули тростниковой водки с привкусом
какао.
Потом братья принесли гитары, чтоб подогреть импровизированный
праздник. Но перед этим, глотнули водки еще разок.
— Все пробки вылетели вон, а мы — и ни в одном глазу... Схожу-ка
принесу еще... Я ставлю...
— Никто не ставит...— воскликнул Росалио Кандидо,— у меня есть
с собой три бутылки мексиканской.
Звонким соном * вздрогнули гитары, застрекотали пасодоблем, за-
урчали вальсом.
— Не нализывайтесь, ребята...
— А он хорош, этот Раскон; говорит, не нализывайтесь...
— Да. не стоит перехватывать, мы ведь пойдем вместе с ними как
свидетели. Надо, чтоб котелок варил.
— А их-то словно бы пришибло,— вмешался Креспо.— Эй, вы, раз-
веселитесь! Бастиансито! И ты, Волосач, и вы, Росалио, Кандидо, весе-
литесь, ну же, развеселитесь!..
Необъятную тишь морского побережья давил свинцовый полдень;
ге, кто не участвовали в празднике — мексиканская водка поджигала го-
* Сон — кубинский танец.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
лос за голосом, чаррангеада сменялась тонадой * и соном,— валились в
этот час замертво в гамак, на койку или попросту на землю, ища, где
попрохладней. В мареве стирались очертания дали. Блеск белого полу-
денного солнца слепил, как тьма. Порою пролетала птица. Чуть шевелила
крыльями, тяжелыми от пота и усилий.
Их не позвали ни в контору «Тропикаль платанеры», ни в суд — ни в
один из двух новых залов суда, старое здание снес ураган вместе с бу-
магами и всем прочим. Надо было видеть, с какой яростью вихрь разме-
тал бумажонки презренного правосудия: дела, приговоры — ничего не
осталось, а те, что не унесены ветром, стали мусором под обломками зда-
ний. Да и что такое человеческое правосудие, как не мусор, бумажный
мусор?
Их не пригласили ни в контору компании, ни в новый дом суда.
Местный комендант распорядился привести их под конвоем. Свист хлыс-
тов вспугнул веселившихся. Есть ли на свете большее свинство? При-
вычка обращаться с людьми по-скотски. Унизить их до конца. Что за
важность, если из бедных они сегодня стали богатыми! Конвой уравни-
вает всех. На то и существует «военная власть», чтобы уравнивать граж-
дан. Всех до уровня земли, и —берегись! — кто поднимет голову, будет
там же, где был, только тремя метрами ниже. Быть ниже общего уровня
разрешается. Лейтенант, командовавший стражей, передал им приказа-
ние явиться, и, пожалуй, лучше им пойти сейчас же вместе с ним.
Гауделия, объятая беспокойством и радостью, понеслась в усадьбу
«Семирамида». Надо известить Лино и Хуанчо Лусеро, а также и дру-
гих братьев, Айук Гайтанов, что их срочно вызывают в комендатуру и
скорее нужно идти туда, потому что Бастиансито, Волосача и Росалио
Кандидо уже увели под конвоем, никто и оглянуться не успел, только
свалили потом в повозку остатки праздника — пьяных, гитары, бутыли.
Металлические ободья колес разбрызгивали блики-зайчики по ров-
ной глинистой дороге вслед за коротконогими быками, еле тащившими
невозмутимые громады своих тел.
— Быки!.. Быки!.. — кричал Раскон, взобравшись на передок повоз-
ки.— Вот чем были раньше наши приятели, быки, быки... быки, как мы
сейчас... Сейчас они уже не те...— язык его стал заплетаться.— Теперь...
теперь они... это самое, не быки... быками и не пахнут!.. Нет... дружки
наши уже не... они не будут трястись в повозке! Уже не... конец,
больше не будут трястись в повозке!.. Привалило же им... повезло... Я хо-
тел бы... не быком... не быть быком и быком... не быть, как вон эти, быки,
да и только!.. Зачем нас в церквах крестили? Я спрашиваю... А, может,
быков тоже крестят?..
Он слез с повозки и заковылял к своему ранчо, где жил у Сары
Хобальды. Взмахивал правой рукой, когда падал направо, но так и не
упал, ни налево ни направо.
— Быки!.. — повторял он с каждым неверным шагом.— Быки!..—
зевал, сплевывал, чихал, кашлял, пуская слюни.— Быки!..
Когда Сара Хобальда узнала, что Лино Лусеро — один из наслед-
ников этой кучи-чи-чищи денег, она оставила пьяного, скрежетавшего зу-
бами, словно жевавшего жару, и побежала к комендатуре, которую лю-
бопытные едва не разнесли в щепы.
— Они пьют, чтобы жить отсутствуя...— ее последние слова, услы-
шанные издали пьяным, который уже летел в бездонную пропасть по ту
сторону сознания; он хотел ответить, но не ответил или ответил, все дело
в том, что он ответил, ответил, ответил...
* Танцы народов Центральной Америки.

87
— Мы пьем, чтобы жить, не присутствуя при таком свинстве... Здесь
ни у кого из нас нет ничего, все ихнее... Это и значит, что они — господа...
Пусть мне не говорят, я знаю, что такое господа... Это значит не давать
нам, людям, которые не господа, почувствовать себя хозяевами всего
того, что имеем... Имеем и не имеем... рождены, чтобы не иметь...
^РШ ечеР0М народ группками стекался к «Семирамиде», усадьбе бра-
1ет* тьев Лусеро, стоявшей на том самом месте, где Аделаидо, отец их,
построил ее розно столько лет назад, сколько стукнуло теперь Хуану и
Лино. Несмотря на свой возраст, «Семирамида» вечно казалась игруш-
кой, словно была закончена только вчера; много изменений и обновлений
произведено за все это время, она расширена и частью заново отстроена,
но не потому, что дом старел — на побережье ничто не стареет, все ру-
шится вдруг, как люди, идет, не дряхлея, от молодых лет прямо к
смерти.
В ветвях пальм торчали гроздья ребячьих голов — будто на кокосо-
вых орехах вдруг вылезли глаза; головы сначала были скрыты тенью,
потом осветились разожженными вокруг усадьбы огнями, а позднее —
вспышками петард, взрывавших глубокую, синюю ночь.
Поло Камей, телеграфист, швырял ввысь бенгальские свечи, поджи-
гая их сигарой, большей, чем он сам, и, когда они трещали, он слушал,
слушал, пытаясь расшифровать телеграмму, которую посылал огненный
сверчок в бесконечность.
До здания администрации долетало эхо праздника в «Семирамиде».
Веселье было в разгаре, и его отзвуки слышались всюду. Время от вре-
мени игроки протягивали руку, чтобы взять виски, лед, содовую Со сто-
лика на маленьких колесах, катившегося мимо них. Два вентилятора
взбалтывали воздух. Ветер немного мешал игре, подхватывая и кружа
карты. Но пусть лучше вспархивают карты, чем убивает ночная духо-
та, давящая жара, словно вся земля посажена в одну большую печь.
Отрывистые фразы. Грохот передвигаемых игроками стульев. Сон-
ное вращение лопастей вентилятора, словно пропеллера самолета, ко-
торый никак не оторвется от земли. Тасовать, сдавать, брать... Щелка-
нье переключателя автоматического охлаждения.
Стража сменялась в полночь. Другие шаги других людей в одном и
том же марше, круговом марше до самого восхода солнца. Они охраня-
ли здания «Тропикаль платанеры», увитые проволокой, закупоренные
железными дверями.
— Ай, тирана!.. Тирана!.. Тирана!.. Ай, тирана!.. Тирана!.. Тира-
на!..— пели люди, отплясывая.— Ай, тирана!.. Тирана!.. Тирана!.
— Ай, тирана!.. Тирана!.. Тирана!..— разливалось эхо праздника.
Наследники были здесь и не были. Они присутствовали на праздни-
ке, но не заполняли его собой, а несли пустоту своим озабоченным,
отсутствующим видом, не проявляя интереса к событиям, бывшим ра-
нее частью их жизни, а теперь, начиная с этого утра, уже не имевшим
значения.
— Бандиты! — воскликнул один из гостей, жалуясь Хуанчо Лусеро
на таможенных солдат.— Ворвались в мой дом, говорят, мол, ищем то,
чего найти не можем.
— Только предлог,— вмешался один из крестьян,— они уже давно
не ищут спиртогонов.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
— Еще бы, конечно. Только предлог. Оружие они ищут. Кто им
вбил в голову, что где-то тут оружие спрятано?..
— Как кто? Ихняя же совесть, страх, в котором живут... Думаешь,
они не знают, что творят безобразие, охаивая наши бананы, даже не
взглянув на товар? Они даже не смотрят. Швыряют, и делу конец.
Собаки. Отвез я как-то несколько связок к банановому поезду и, кля-
нусь святой девой Марией, как увидел, что стражник даже глядеть
на связки не хочет, свинец раскаленный по лицу у меня потек,— а из
меня ведь слезы не выдавить. В дерьмо превратились мои бананы...
Потому и говорю своим сыновьям, чтоб уходили, бросали все... Вот вы-
то, Хуанчо Лусеро, можете податься отсюда! Жизнь приготовила вам
прогулочку с хорошей провожатой, она вам все двери откроет, даже на
небо,— донья Монета...
— Не знаю, поедем ли мы...— ответил Хуанчо Лусеро.
—. А не поедете, давайте сюда — мы съездим.
— Да если мы с деньгами и тут останемся, плевать нам на всех
гринго.
— У кого деньги, тому незачем драться, слышь, Хуанчо,— вмешал-
ся кто-то из соседнего кружка.— В драку лезть бедняку, а богач, мил-
лионер кулаками не машет, за него другие дерутся; вон те, конвоиры,
за вас постоят.
— Мы об этом потом потолкуем, сейчас собрались не серьезные
разговоры вести, а веселиться, и хватит рассказов о всяких бедах.—
Хуанчо стал протискиваться сквозь толпу, чтобы распорядиться насчет
спиртного...
Бастиансито Кохубуль читал вместе с Помом (помощником теле-
графиста) получаемые телеграммы. Им предлагали автомобили, сейфы,
радиолы, пишущие машинки, мебель, дома, квартиры, туристские по-
ездки, виллы, дачи...
— За кого нас эти люди принимают? — вопрошал Кохубуль.—
Предлагают нам все, кроме плугов, тракторов, плодоочистительных ма-
шин, зерна...— и рассмеялся.— Ха-ха! Вот я и в автомобиле, живу уже
в квартире с сейфом... Ха-ха-ха! Если б они знали, что мне больше все-
го граммофон иметь хочется... Вот-вот, куплю граммофон с преболь-
шущей трубой!
Стража бросала зловещую тень на праздник. Когда народ стал со-
бираться домой, комендант разразился речью, приказывая лейтенанту,
как и прежде, охранять с помощью солдатского пикета жизнь и имуще-
ство богатых наследников.
— Лейтенант, солдаты, наш долг — оберегать и защищать этих
кабальеро! Я — человек военный и знаю, что военные никогда не изме-
нят своему священному долгу, даже если нужно жертвовать жизнью!
Солдат, вооруженная рука родины, должен идти туда, куда его посы-
лают, даже если он больше не увидит дорогих его сердцу существ, да-
же если ему придется оставить на поле боя свое бренное тело, защищая
родную землю. («Браво! Браво!» — раздались крики.) Мои люди будут
защищать кабальеро, в доме которых мы пируем. Они нуждаются в
нашей смелой, искренней, доброй, бескорыстной помощи, и мы — гото-
вы. Ничто нас не сломит, ничто не согнет. «Ни шагу дальше!» — крик-
нем мы толпе, и она не посмеет двинуться дальше, потому что мы на-
правим на нее дула наших ружей. Никто не осмелится тронуть их, пока
солдаты и мой лейтенант будут держать на расстоянии злодея, одного
или многих, ибо число злоумышленников растет, к несчастью, с каждым

89
днем. Все хотят быть богатыми, а это — увы! — невозможно. Спите спо-
койно, друзья мои, под боком у своих жен, рядом с вашими дорогими
детьми; конвой будет неусыпно бодрствовать у ваших дверей, и не бой-
тесь ничего — у нас есть достойные воины, готовые защитить народное
добро, все богатства родины!
Гремели аплодисменты, собравшиеся поздравляли и обнимали ко-
менданта, когда вдруг, желая что-то сказать, вперед вышел Лино Лусе-
ро. Все смолкли. Сейчас он, конечно, скажет слова благодарности...
— Сеньор комендант... Я говорю от своего имени и от имени на-
следников этого светлого человека, североамериканца, которого звали
Лестер Мид — мы знали его под этим именем,— и его супруги, Леланд
Фостер, о которой мы всегда вспоминаем, как только загораются звезды
на небе; я говорю от имени всех нас, приносящих сеньору коменданту
благодарность за его заботу о нас самих и нашем имуществе. Плохо
бы мы поступили, если бы согласились на охрану, предлагаемую нам
от доброго сердца. Во-первых, потому, что мы этого не стоим. Мы —
маленькие люди, хоть и унаследовали большие деньги. И во-вторых,
потому, что мы в ней не нуждаемся.
Комендант с таким остервенением пригладил ус, что у него под-
прыгнула верхняя губа, обнажив ряд стершихся, пожелтевших от нико-
тина зубов.
— Не нуждаемся мы в ней, сеньор комендант, потому что мы не
те, кто эксплуатируют тружеников, а богатство, которое мы унаследо-
вали— дарованное нам милостивой судьбой и не запятнанное ни с ка-
кой стороны,— не свидетельствует еще о том, что мы со всем своим
добром готовы перейти в лагерь врага. Пусть войска охраняют имуще-
ство монополистов, щупальца ненасытного осьминога-златоеда, а не
нас — мы получили от Лестера Мида и Леланд Фостер урок, который не
должны никогда забывать: быть всегда заодно с народом. Нам, сеньор
комендант, не грозит никакая опасность, никто не нарушит наш сон,
потому что мы ни у кого ничего не украли, ни от кого не получили ни
песо, окропленного чужим потом и кровью.
Комендант едва сдерживался.
— Мы сами сродни тому сброду, от которого вы нас готовы охра-
нять. Поэтому-то, выражая вам, сеньор комендант, благодарность, я
хотел вместе с тем вас попросить, чтобы вы защитили нас от эксплуа-
таторов, повернули дула своих ружей против врагов, засевших в нашем
доме и в нашем же собственном доме спускающих с нас по три
шкуры...
— Неблагодарный!.. Неблагодарный!..— слышались голоса.— По-
вернуть оружие против североамериканцев, которые их же осчастли-
вили, дали им такое богатство.
Волосатый Айук Гайтан перебил Лусеро:
— Я думаю, сеньоры, что Лино не вправе говорить «мы», потому
что я, например, не согласен с ним! Мы отдаем себя под защиту воен-
ной охраны.
— А я — нет...— крикнул Лино,— и мои братья тоже!
— Пока мы тут, на побережье,— продолжал Волосач,— мы хотим,
чтобы комендант и стража нас охраняли...
— От кого? — спросил Лусеро.
— Как от кого? А разве «Тропикаль платанеру» не охраняют? Ее-
то от кого охраняют?
— От народа; но ведь мы сами — народ, принадлежим к тем са-
мым, от кого в недобрый час хотят нас оградить...

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
— Я, что ни говорите, от охраны не откажусь, пока отсюда не уеду.
Думаю отправиться со всей семьей; Макарито уже подрос, пора ему и
за учение браться.
— И я со своими тоже двинусь...—вмешался Бастиансито Коху-
буль..
Другие братья Айук Гайтана также закивали головами.
— Лейтенант,— приказал комендант,— пусть конвой очистит «Се-
мирамиду», мы будем охранять тех, других сеньоров. А вас, Лино
Лусеро. я не трону, вы просто ненормальный человек, и потому я не
лишу вас нашей защиты, если не от всякой там сволочи, то, скажем,
от мошенников, нищих и всех, кто будет клянчить у вас помощь...
— Послушайте меня, комендант... Послушайте!.. Я требую, чтобы
меня выслушали! — вскричал Лино Лусеро.—Мы, я говорю о нас, из
«Семирамиды», мы отвергаем также и такого рода покровительство
военной власти. Лестер Мид никогда не признавал лицемерного мило-
сердия денежных подачек и милостыни нуждающимся. Такое милосер-
дие, с помощью которого иные прокладывают себе путь на небо, должно
исчезнуть, быть сметено с лица земли, если мы хотим, чтобы наш народ
уважали. Долой всякую милостыню! Из той суммы, что я и мои братья,
Хуан и Росалио Кандидо, унаследовали, никто не получит ни одного
медяка.. Деньги, доставшиеся нам, совсем не милостыня, они получены
из рук человека с большой и щедрой душой, который ни разу не позво-
лил себе оскорбить нас подарком, унизить благотворительностью, по-
дачкой, Главное для Лестера Мида было дать человеку возможность
найти самого себя, свой счастливый случай, применение своим силам.
Я не знаю, как все это лучше объяснить вам. И мы будем делать то же,
будем помогать людям найти свой случай, применить свои силы
в труде...
От волнения у него дрожали руки, бледность залила щеки до самых
губ. Хуан Лусеро и Росалио Кандидо встали с ним рядом.
Хуан Состенес Айук Гайтан, выпятив грудь и расставив кривые
ноги, хотел было разразиться речью, но смог связать всего несколько
слов:
— Этот Лино всегда был малость тронутый... Не хватает винтика...
Помните, как он влюбился в сирену, женщину-рыбу? Она ему во сне
привидится, а он уж просыпается, облапив куст банановый... Говорил,
бананы все равно что женщины,..
Кое-кто залился смехом. Надо бы пролиться крови, но лился смех.
Смех за скобками. Кривые ноги Хуана Состенеса заключили в скобки
напряженную атмосферу.
— Во всяком случае, следует позвать судью, чтобы составить про-
токол: «Так, мол, и так...»
— Еще один защитник...— сказал Хуан Лусеро, взглянув на комен-
данта.
Но тот прикинулся глухим и последовал за лейтенантом, понимая,
что еще предстоит стычка, помимо той, что была.
В прихожую шмыгнул мулат за ботинками хозяина... Один ботинок
готов. Просто зеркало. Второй становился таким же. В ванной комнате
слышались всплески. Патрон уже встал. Слишком рано. Что же случи-
лось?
— Доброе утре, шеф...
— Доброе утро, Хуамбо... Ты тоже был там?
— Да, ходил поглядеть, как пляшут в усадьбе, в «Семирамиде»,
-т- Видно, весело было. Много петард запустили...

91
— Сначала-то все веселились, но праздники обычно плохо кон-
чаются.
— Ликер, Хуамбо, плохой советчик...
— Нет, не в этом дело... Один там стал говорить и послал комен-
данта к... вы сами понимаете куда...
Зазвонил телефон. Разговор в повышенном тоне, трубка уже на
месте, затем стакан апельсинового сока, крутое яйцо, чашка черного
кофе со сливками и хрустящий тост.
Дела не ждали. Горячка. Не было еще восьми утра. Перила лест-
ницы, при спуске вниз, из дому, прямо обжигали. Деревянные ступени
и ленты серого асфальта между домами тоже жгли. На газонах трепе-
тали водяные веера, окропляя брызгами траву. Самолет, доставивший
его в столицу, тихо дремал — абрис гигантской птицы на фоне глубокой
лазури.
Мнение старого Мейкера Томпсона — его все еще звали Зеленым
папой — расходилось с мнением вице-президента компании на этом
утреннем обсуждении при закрытых дверях, на котором присутствовали
также судьи и управляющие. Вице-президент противился тому, чтобы
«Тропикаль платанера» вмешивалась в так называемую сферу частной
жизни акционеров. Долг выполнен — введение в наследство состоялось.
В остальном они, мол, разберутся сами.
— Прямолинейный подход к делам, а я полагаю, у меня тут боль-
ше опыта, чем у мистера вице-президента,— говорил Мейкер Томпсон,—
не дает хороших результатов в Центральной Америке; не знаю, объяс-
нять ли это географией, пейзажем ли, ибо в этой части Америки, как вы
сможете заметить, преобладают ломаные линии, и тот, кто идет прямой
дорогой, попадает впросак. Наше прямолинейное мышление, наша вер-
ти...кальная линия поведения, наши строго ответственные поступки —
одно из несомненных достижений компании. Однако в Центральной
Америке физически и морально надо следовать извилистой тропкой,
ища подходящее направление, идет ли речь о постройке дороги или
о подкупе власть имущего. И в этом случае, когда среди наследников
оказался один строптивец, остается только обласкать его, опираясь на
тех, кто с нами.
— Строптивца,— сказал судья,— вам не удастся ублажить. Скры-
тое недовольство всегда существует, вечная история с наследниками.
Если бы мы, юристы, все знали заранее... Компании следует просто
использовать это недовольство так же, как в ином,, более широком
аспекте использовалась недовольная страна из числа тех пяти, что соста-
вили Федеральную Республику *. Там тоже наследственное право еди-
но, и каждая из них до сих пор тянет свою сторону.
— Положитесь на меня,— промолвил управляющий округом Па-
сифико,— и я заверяю мистера вице-президента, заверяем его вместе с
сеньором судьей, что наследники по имени Айук Гайтан и Кохубуль
отправятся в Соединенные Штаты и останутся там надолго...
— Что касается этих Лусеро,— прибавил судья,— то мистер вице-
президент может быть спокоен, ими займусь я сам; вернее, не я, а за-
коны; закон о наследстве, о налогообложении, об отсутствующем вла-
дельце— если .сами они не захотят отсутствовать, выставим их отсюда
мы,— и закон о контрибуциях, за который — об этом еще будет время
позаботиться — проголосует наш парламент. Если богатый хочет быть
богатым, надо вести себя как подобает богачу, и государство всячески
* Имеется в виду федерация пяти республик Центральной Америки (Гватемала,
Гондурас, Коста-Рика, Никарагуа, Сальвадор), просуществовавшая с 1823 по 1839 г.
и распавшаяся в результате внутренних распрей.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
его поощрит, а власти найдут законные пути для увеличения его ка-
питалов, но тот, кто, помимо всего прочего, хочет быть еще и избави-
телем...
— Случай Мида...— сказал Мейкер Томпсон.
— Случай Мида,— повторил судья,— если бы его не унес ура-
ган, он был бы распят...
— Распят вами? — спросил управляющий.
— Нами или кем-либо другим, но все-таки распят, расстрелян,
повешен...
— Ошибаетесь, мой друг,— вмешался вице-президент,— Стонер —
североамериканский гражданин. А Христос не был североамерикан-
цем, потому его и распяли...
— Итак, замесим тесто!..— воскликнул Мейкер Томпсон.— Но к
делу надо приступать с великой предосторожностью, здесь замеши-
вается не мука, а золото, золото же обращается в нечто столь тонкое,
столь бесконечно тонкое, что становится желтым ветром, ветром, ко-
торый здесь ласкает, а попав в Белый дом и в конгресс, на берега По-
томака, может стать сквозняком!
Всюду ходили слухи о земле... Земля превращалась в слухи...
И это сводило людей с ума... Землю будут дарить... Ее будут делить
среди самых бедных... Ее будут сдавать в аренду... В аренду на дол-
гий срок, но больше для виду, потому что платить придется самый пус-
тяк... Ее будут продавать втрое, вчетверо дешевле.. Родственники, близ-
кие, дружки, знакомые Кохубуля и Айук Гайтана расхаживали, пере-
давая друг другу слухи, убежденные в том, что получат предпочтение
при дележе земли — ведь теперь им, этим богачам, земля вообще ни
к чему, они уезжают за границу! Землю будут делить... ее будут раз-
давать... без всякой оплаты... просто так отдадут... Придется, правда,
платить нотариусу... но совсем немного... А плантации хороши... Земли
плодородные..:
Площадь стекленела под солнцем, жестким, накрахмаленным, ре-
жущим солнцем. Толпы крестьян — широкие сомбреро, штаны ру-
бахи — и отряд всадников с туго натянутыми поводьями, чтобы не за-
давить людей, шатающихся по площади, громыхающих сандалиями,
шлепающих босыми ногами в ожидании дележа земли. Для крестьян
речь шла о бесплатной раздаче — так они слышали не раз и не два,—
и, поскольку читать не умели, им было невдомек посмотреть, о чем гла-
сило объявление, прибитое к дверям муниципалитета и начинавшееся
словами: «Продажа земли тем, кто даст наибольшую цену» И даже
умея читать, они не смогли бы этому поверить, ибо им незачем было
в это верить, а когда написано то, во что верить совсем незачем,—
пусть напишут любые слова, все равно они ничего не значат.
Братья Айук Гайтаны прибыли верхом на горячих конях, а Бастиан
Кохубуль — в автомашине, длинной, как паровоз, капот горячий, коле-
са белые, всякие блестящие шт>чки! Их ожидал судья и алькальд.
Дон Паскуаль держал жезл с черными кистями и серебряной ручкой.
Вступительная речь судьи о выгодах дробления земли, о том, что надо
покончить с латифундией, была внезапно прервана. Здоровый жеребец,
сверкнув зубами — беломраморная пенистая молния,— словно громом
взлохматил черное облако дивной блестящей гривы, чтобы расчесать
ее в прыжке, безрассудном, как само желание. Крики, ахи, вопли; лов-
кие пеоны вынырнули из толпы, будто летающие рыбы, чтобы осадить
обезумевшего коня..,

93
— Дурное начало,— сказал Пиедрасанта жене; они стояли в две-
рях своего кабачка на площади недалеко от алькальдии,— и плохим
будет конец... Послушай-ка, что кричат...
— Делить, делить землю... Делить ее... делить... делить... землю...
делить землю... Делить ее... делить... делить...
Все, что не отвечало требованиям крестьян, переставало существо-
вать. Заставили смолкнуть судью. Кончилась власть алькальда. Пер-
вые камни стукнули по черно-серебряной автомашине, где сидела семья
Кохубуля.
— Делить землю... делить ее... делить... делить... Делить землю...
делить землю... делить ее... делить...
Единый крик стал горизонтом, площадью, крышей, домом, почвой,
небом, народом, народом, шедшим напролом:
— ...делить... делить ее... делить...
Мятеж усмирили быстро, быстрее, чем коня, но следы стычки оста-
лись: на истоптанной земле, клубившейся пылью, валялись камни,
палки, скорлупа кокосовых орехов, пивные бутылки...
— Сладить с конем хватило бы двоих,— сказал посетитель Чачо,
возвращаясь с горящими глазами к стойке в харчевне Пиедрасанты,— а
тут на каждого крестьянина мало и троих...
— К счастью, конвой вмешался,— сказал Пиедрасанта.
— К счастью или к несчастью... В щепы разнесли автомобиль это-
го слюнтяя Кохубуля...
— Но это все равно что вырвать волосок у кошки...
— Да хотя бы и волосок... Представьте себе только, продать зем-
лю, которую они должны были раздать... Никогда не видел такого раз-
боя... Они-то, невиданные богатеи, да против своего народа, невиданно
бедного... Истинный грабеж... Дай-ка глоток, мне горечь рот обжи-
гает... Гуаро * становится сладкой, когда заливаешь неправое дело,
так-то, Пиедра... ничего нет на свете горше черной несправедливости.
11
тот же самый вечер комендант напустил на себя весьма таин-
ственный вид, то и дело многозначительно зевая. Недаром его
прозвали Раззявой.
Лейтенант растянулся в гамаке и пытался уснуть; жара его раз-
морила и гнала прочь сон; забыться, хотя бы в дреме, дать отдых телу.
Война. Стоит ему заикнуться об отставке, как Раззява тычет в
нос этой самой войной. Нет, на этот раз в словах начальства таилось
что-то веское. Кто просит отставку в такое время, тому всаживают пулю
в спину. Лейтенант то закрывал, то открывал глаза. Пулю в спину.
Гроза уж где-то близко. Потому так жарко. Неизбежная, как эта вой-
на, она сейчас обрушится на голову. Вот опустились жалюзи дождевых
потоков. С деревянных стен и потолка брызжет водяная пыль. Он взял
шинель и набросил на себя. Задремал. Робкий танец капель на
дранке крыши. Отзвуки удалявшейся битвы, удалявшейся по мере того,
как другая битва рушила его сон. Ему снилось, что он проснулся, и в то
же время спит и бьется во сне против тех, кого в тот недобрый час за-
щищал от крестьянских требований, от требований людей — корней без
земли. Какой поворот стрелки вечных часов заставил его сражаться
теперь на стороне тех, кого сдерживал вчера, приказав солдатам взять
* Тростниковая водка.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
их на прицел? И отдал бы команду «Огонь!», если бы эти безумцы не
остановились перед самым дулом ружей... «Огонь!»...
Но сейчас он идет вместе с ними и сражается за них. Его сабля
выхвачена из ножен распаленною людскою массой, неодолимым на-
тиском оборванных и босых, народом-тружеником, требующим земли,—
и он приказывает повернуть оружие против тех, кого охранял вчера.
Лейтенант свесил во сне руки с гамака, стараясь схватить что-то,
только бы не пустоту.
Взмах руками. Их притягивал свет керосиновой лампы. Два, три
взмаха — чуть не задели стекло, как руки слепого, который тянется
к свету, ощущая тепло огня. Грохот разбившейся вдребезги лампы его
разбудил. Он еще видел свои мечущиеся, словно бабочки, руки. Оста-
новил их, поняв, что опрокинул фонарь, и видел только две большие
бабочки. Но в одной руке он что-то сжимал. Саблю. Сабля — теперь
лишь обрывок сна...
Освободившись на вечер, лейтенант отправился в деревню. Жали
ботинки, побаливала голова.
Группа крестьян, в основном мужчины, показалась на углу улицы,
ведущей к плантации, и, видно, направлялась к муниципалитету. Во
главе шествовал судья рядом с парнями, тащившими бело-синий флаг.
Толпа остановилась у дверей дома, вышел алькальд. Судья, обратив-
шись к нему, в сбивчивой речи изложил просьбу созвать людей на от-
крытую сходку, чтобы народ мог во всеуслышание заявить властям о
своей готовности выполнить долг патриотов в минуту чрезвычайной
опасности.
— ...Родина в опасности... Враг наготове... Все как один на защиту
земли наших предков...
Последние слова судьи потонули в аплодисментах и криках одоб-
рения...
Лейтенант Педро Доминго Саломе вернулся в казармы раньше
срока, но там не было заметно никаких перемен.
— Что делается на свете, лейтенант? — спросил его Раззява из
своего кабинета.
— Разрешите, сеньор комендант?
— Входите...
Саломе сообщил о том, что творится на площади, о сходке у му-
ниципалитета, созванной алькальдом и судьей...
— Похоже, что эту кашу заварила компания...— послышалось
после зевка.
Лейтенант информировал начальство о составах, переданных в
распоряжение правительства компанией на случай всеобщей мобилиза-
ции, и о дислокации войск военным ведомством.
— Кстати, этот болван-телеграфист Поло Камей пытался с собой
покончить,— сказал комендант,— да только по-идиотски изрезался. На-
до будет расспросить одного из хирургов... Неужели и в этом повинна
компания?
— Нет надобности, шеф; я был на телеграфе и знаю примерно
всю историю.
Шеф зевнул и спросил с недоверием:
— Вы?
— Да, я...
— Помощник Камея отправился в больницу узнать, как там дела.
Говорят, Камей оставил письмо властям. Сходите-ка, Саломе, вы ведь

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО _^ лг
сказали, что сейчас судьишка собирает сходку перед зданием муници-
палитета, а в его комнате должно лежать это письмо. Если дверь за-
перта, влезьте в окно. Добудьте письмо и принесите сюда.
Лейтенант повернулся на каблуках и припустил почти бегом,
чтобы раньше судьи попасть в его кабинет. Там в бюваре хранилось
письмо Поло Камея. Не красными чернилами — кровью было оно за*
брызгано. Кровь опечатала конверт сургучом из перерезанных вен.
Комендант вырвал письмо из рук офицера и, перед тем как войти
в свой кабинет, чтобы вскрыть конверт и узнать содержание, зевнул
и приказал ему идти под арест за ношение крестьянской одежды.
— Агуакате! *
— Яичница с сыром!
— Перец фаршированный!
— Лимоны!
— Пирожки с мясом!
— Лороко! **
— Манго!
У вагонов поезда, замершего в раскаленном воздухе Рио Браво,
индейцы, чистые, как ручейки, где они искупались, продавали всякую
снедь пассажирам.
— Рис будешь брать? Рис с курицей...
— Яйца крутые...
— Пироги с перцем, купишь?
— Пироги с перцем!..
— Рис в молоке!
— Кофе! Кофе с молоком! Горячий кофе!
И руки пассажиров, протянутые из окон вагонов, хватали у торго-
вок то, что облюбует глаз на этом базаре, двумя ручьями обтекавшем
полотно железной дороги.
— Пиво!
—■ Хлеб маисовый!
— Кокосы!
На зеленые лианы нанизаны раки — четки с мертвыми глазами и
шевелящимися усами.
Кашель, захлебнувшийся в рвоте. И опять кашель, сухой. Снова
кашель. Взрывы хохота. Крепкая брань. Окурки. Ароматный сигарный
дым. Плевки. Поезд в ожидании звонка, который известит о моменте
отправления.
Если опоздаешь, на другой не сядешь.
— Доброго здоровья, лейтенант! — приветствовал Саломе какой-то
пассажир.
— Доброго и вам! — ответил тот, вскакивая на подножку.
— Торопитесь, торопитесь, если не хотите отстать... от времени!
— Да уж, время не терпит!
— Сейчас, наверно, прицепят... Вот и прицепили...
Под вагонами в трубах посвистывал пар.
— В эти края подаетесь, лейтенант?
— Приходится!
Поезд несся по равнине, убегавшей с обеих сторон в бесконечность.
Облака мягким белым бременем ложились на луга, чтоб облизать их.
* Плоды дерева агуакате, напоминающие по форме грушу.
** Семена ароматического растения лороко, потребляемые в пищу с вареным
рисом.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
Мост, повисший над речкой, нарушил монотонный ход поезда, разбро-
сав вокруг звонкий грохот круглых миров — плоских и металличе-
ских,— несших поезд вперед с космической скоростью.
Педро Доминго Саломе, лейтенант пехоты, вез на своей груди в
пакете, заклеенном и запечатанном большой печатью комендатуры,
письмо, которое написал Поло Камей перед тем, как вскрыть себе
вены.
— Слыхал я, будет заваруха...— сказал, подойдя к Саломе, чело-
век, окликнувший его у поезда.— Там, внизу, говорят, что война уже
на носу... Я еду из-за семьи, она на другом побережье. Лучше уж быть
нам всем вместе, чтоб события не застали нас врозь, не так ли?
А если будет драка, надо раз и навсегда дать по рукам тем идиотам.
Саломе разглядел на площадке своего вагона Пио Аделаидо Лу-
серо. Мальчик высунулся из окна: в руке — сомбреро, в волосах — ве-
тер; лейтенант схватил его за пояс; Пио Аделаидо вздрогнул.
— Мужчины не пугаются...
— А я вот испугался! — признался мальчик, побледнев; глухо сту-
чало сердце, стараясь вырваться из груди.
— А тде отец?
— В третьем вагоне отсюда...
— Передай ему привет и не высовывай голову из окна, это очень
опасно. Попадется навстречу скала или столб постовой — и убьет.
Лейтенант Саломе вернулся на место. Зажег сигарету — так легче
думать. Поезд прибудет в шесть тридцать вечера. С вокзала — в воен-
ное министерство. Передать — и прямо в отель. Переночевать—и
завтра обратно: таков приказ. Под тканью мундира гремел запечатан-
ный пакет, словно внутри его бушевала буря.
В сопровождении сына пришел Лино Лусеро. Лейтенант выждал,
пока они подойдут.
— Очень рад...— он было приподнялся, но Лино положил ему на
плечо левую руку и не позволил встать, горячо стиснув его ладонь.
— Куда направляетесь? — спросил он; лейтенант подвинулся, осво-
бождая место рядом с собой.
— В столицу, а вы?
— Едете с поручением?
— Да, вроде так...
— Я в парикмахерской слышал,— сказал лейтенанту Лино,— от
кого, не помню, но слышал. Много народу было. Не помню, кто рас-
сказал. Со всеми подробностями. В открытом море видели подводную
лодку. В понедельник. А в среду подлодка опять всплыла. Потом узна-
ли, что она получила точные данные о защитных сооружениях Панам-
ского канала у тихоокеанских берегов.
— Серьезное дело,— сказал лейтенант.— И мне кажется, если Поло
Камей в этом виновен...
— Потому и покончил с собой...
— Да, если Поло Камей пошел на такое, то на свой страх и риск,
без ведома властей.
— Возможно, что без их ведома, но уж, во всяком случае, действо-
вал он не на свой страх и риск.
— А кто же его научил?
— Вот в этом-то и загвоздка.
Письмо самоубийцы стучало под мундиром, словно внутри пакета,
заклеенного и запечатанного большой печатью комендатуры, гремели
кости.
— В общем,— продолжал Лино,— наше правительство в пресквер-

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
ном положении. Как раз теперь, когда нам грозят соседи с той стороны
границы и мы вынуждены, как всегда, обратиться за помощью к этим
гринго. А они черта с два помогут, узнав, что мы даем сведения
иностранным подводным лодкам!
— Паршивая история! Верно говорят: бедняку сушить белье — с
неба ливень льет.
— Кроме того, ходят слухи, что Камей оставил письмо; судья
положил его в стол, а оно вдруг исчезло. Дурак, нашел время пусто-
звонить на муниципальных сходках!
— А что вы об этом думаете, сеньор Лусеро?
— То, что все люди думают: письмо прибрал к рукам какой-нибудь
большой человек из «Тропикаль платанеры», хотя такое объяснение для
меня тоже имеет свое но...
И он встал, собираясь удалиться на поиски сына, когда тот пока-
зался в вагоне; Лусеро снова сел, чтобы закончить мысль, и похлопал
ладонью .по колену военного.
— И вот в чем это но,— ведь судья и так у них на жалованье,
зачем же им красть письмо. Более того. Если не красть письмо, а оста-
вить у судьи, его можно было бы подменить другим — так легче замести
следы, если текст письма не подходит. Представьте себе, ведь Камей мог
написать, что он получил кругленькую сумму от «Тропикаль платанеры»
за свои шпионские сведения...
— Но ведь они североамериканцы, те из компании...
— Они — ниоткуда... У денег нет отечества... А что, если сообщения
были ложные и отправлены лишь для того, чтобы нарочно заманить в
страшную ловушку какого-нибудь государственного служащего?
Лейтенант Саломе, на чьей груди было спрятано письмо, гордо
выпрямился — ведь это он не допустил, чтобы такой, видимо, важный
документ попал в руки чиновнику компании и самому судье. По губам
скользнул сладкий ветер плоскогорья, позади остались соленые дуно-
вения с побережья, поезд погружался в душистый воздух гор.
Пио Аделаидо встал перед отцом и объявил:
— Папа, я хочу быть летчиком.
Лино легонько пошлепал его по руке в такт подрагиванью поезда
и ничего не ответил.
— Папа...
— Ладно, посмотрим...
— По делу едете?—спросил лейтенант.
— По делу. Нужно купить сельскохозяйственные машины. Вы,
наверно, слышали о Лестере Миде.
— Только то, что говорили о нем на плантациях, сеньор Лусеро.
Значительный был человек.
— Я в жизни своей еще не видел людей такого большого сердца;
он ведь мечтал объединить производителей бананов и с помощью
кооперативного труда и капитала защитить наши земли от зверского
насилования. Если бы он не умер, иные песни бы тут пелись.
— А вы, я вижу, задумали идти по его стопам...
— Да, и потому отказался ехать в большие города, как Кохубуль
и все Айук Гайтаны.
— Они-то клюнули на удочку, наслушались всяких бредней...
— Каждый думает сам за себя...
— Вас многие должны поддержать. Если бы мне разрешили уйти
в отставку, я бы с закрытыми глазами пошел с вами работать.
— Поддержат или не поддержат... Спасибо вам на добром слове...
Просто я верю в то, что моим моральным долгом было считать, что я
7 Иностранная литература, № 12

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
получил в наследство не только холодный металл, но и пламя, озаряв-
шее жизнь Лестера Мида и доньи Леланд.
Жажда, голод и сон обуревали пассажиров, утомленных дорогой и
молчаливых; бесконечно медленно тянулось время.
— Папа, возьмешь меня в кино?..
— А что вы будете смотреть в кино? — поинтересовался лейтенант.
— Как что? Что покажут. Показушки,— ответил мальчик.
Рассеянный, слабый свет лампочек тушевал фигуры пассажиров.
Друг на друга смотрели тюки. Тюки на скамьях. Казалось, что дороге
конца не будет. Оттого, что все время смотришь на часы.
— Папа, возьмешь меня в кино?
— Зачем тебе в кино? Гляди-ка, вон бегут улицы и фонари, люди,
автомашины, совсем как в кино...
И вправду, изображение было точным — киноизображение города,
куда вихрем ворвался поезд.
Северный ветер подмел город, бухту темных и мрачных вожде-
лений, пустынный город, отданный ветру и тишине, заточенный в призе-
мистые дома и глубокий сон. Лиловое небо. Лиловые ночи, еще более
усугубляющие безграничное сиротство звезд. А на западе — вулканы,
горы, подавленные величавой мощью туч, чуждые всему, чем дышат
люди.
Лейтенант Саломе взял такси и поехал в военное министерство. За-
меститель министра ждал его в своем кабинете и тотчас, едва кивнув,
проводил к министру, которому Саломе вручил пакет с письмом само-
убийцы. Министр не ответил на приветствие, не удостоил его взглядом
и засеменил прочь, зажав пакет в маленькой сухонькой ручке — выгля-
дывая из широкого манжета с генеральскими нашивками, она казалась
очень маленькой и сухонькой,— засеменил мелкими шажками индейца,
топорща свои седые тюленьи усики, по ярко освещенным коридорам, по
малиновоковровому пути между портупеями адъютантов и манишка-
ми лакеев...
Десять наэлектризованных пальцев стучали на пишущей машинке
в министерстве иностранных дел. Копия письма Поло Камея и перевод
документа на английский язык. Завтра надо снять фотокопии. В мини-
стерском кабинете беседовали советник посольства — скелет мертвой
маленькой страны, американский посланник — типичный «carpet
bagger» * и военный министр, согбенный годами, не говорящий, а мур-
лычащий что-то себе под нос.
Лицо американского посланника после прочтения письма Камея
стало желтее его желтой рубашки. В такой дружественной и конфиден-
циальной форме он был ознакомлен с этим документом заранее, еще до
официального сообщения.
— Можно легко установить,— сказал советник, задвигав челюстями,
под кожей щек ходили желваки, как пружины на черепе — школьном
пособии по анатомии,— достоверность версии о крупной сумме, полу-
ченной телеграфистом. У нас на руках его банкноты, и можно произве-
сти расследование, чтобы установить, соответствуют ли номера этих
банкнот сериям тех, что недавно внесены компанией в. счет других
платежей...
Светящиеся рекламы, вспыхивая и угасая на крышах зданий в
центре города, то одевали в цвета радуги, то раздевали лейтенанта
* Политический авантюрист.

99
Педро Доминго Саломе; такой радужный свет ему доводилось видеть
только во время деревенских фейерверков. Он остановился поглядеть
на сверкающие приливы и отливы света, на всю эту баталию огней, их
отступление, их столкновение; игра света отражалась на лейтенант-
ской одежде, красной, потом бурой, зеленоватой и внезапно — черной,
когда погасли все рекламные огни. Он исчез с лица земли, и все исчезло
вокруг него, будто один-единственный выстрел вверг его во тьму
вечной ночи. Саломе снова зашагал вперед, по площади Оружия,
к военному министерству.
На этот раз заместитель министра был более любезен и, поддер-
живая разговор, спросил, идут ли уже на побережье дожди.
— Да, временами ливни шли, но зима еще не установилась. Когда
там, внизу, льет дождь, дело плохо.
— Я-то знаю, лейтенант, я ведь всю молодость провел там в жаре
и духоте. Ох, что за климат, бог ты мой!.. Страшно вспомнить; хорошо,
что лихорадка оставила меня в покое, сейчас, правда, условия измени-
лись, а -раньше, просто ужас...— и после долгого молчания, изведя поч-
ти всю коробку спичек, чтобы зажечь окурок сигары, добавил: — Сень-
ор министр еще не возвратился... Вы завтра не исчезайте... Если он вас
не отослал, придется задержаться...
Тиканье часов, нарушаемое причмокиваньем заместителя министра,
сосавшего сигару, сопровождало раздумья офицера. Гостиница «Был
я счастлив»... Он думал о девице, что прислуживала ему в кафе,—
красотка, скромница,— и, услыхав, что его, возможно, сейчас не ото-
шлют обратно, а оставят здесь на время, решил сменить отель. Надо
поискать что-нибудь получше — рот той девахи чертовски аппетитен,—
найти бы гостиницу в центре, потому что там, где он остановился, го-
воря по правде, обстановка такая, будто едешь в поезде. И называется-
то этот отель «Был я счастлив», а приглашать девушку в такой отель-
поезд все равно что тащить ее в «Абевегедерию», дом, где каждая из
комнат имеет дверь прямо на улицу. На каждой двери буква, и под
каждой буквой — любовь; одна уходит, другая приходит.
Появление министра пробудило ожидавших его от сна наяву, от
транса, в котором они считали минуты, а может, и не считали, пребы-
вая вне времени,— заместитель министра посасывал обмусоленный
окурок сигары, а лейтенант грезил утехами с той девочкой из кафе...
«Был я счастлив»... Звон сабель и шпор адъютантов, шаги и голоса при-
слуги возвестили о прибытии молчаливого министра. Заместитель ми-
нистра тотчас прошел в министерский кабинет, едва успев бросить
окурок в урну.
На цыпочках, будто покинув комнату больного, он вскоре снова
выскользнул из кабинета.
— Через минуту министр вас пригласит,— сказал он лейтенанту.—
Стойте здесь, у двери, у самой двери. Вот здесь... вот здесь...
Старый генерал, военный министр, поздравил лейтенанта с успеш-
ной доставкой письма Камея, телеграфиста он назвал «недостойным
сыном своей родины», который, осознав всю тяжесть своего преступле-
ния, постарался подписать сей документ и своевременно убраться на
тот свет.
Лейтенанту было сообщено, что отныне он — капитан и останется в
столице впредь до особого распоряжения. Чрезвычайные заслуги, ока-
занные им родине, будут отмечены в специальном приказе.
Грудь молодого капитана распирало от всяческих невидимых рега-
лий— честь, достоинство, слава,— и если рука министра дрожала от
старости, рука офицера тряслась от волнения при рукопожатии под
7*

100
МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
немою картой родины, картой, похожей на высунутый в широком зевке
язык. Почему вдруг вспомнился комендант? Да, поблагодарив мини-
стра, он вспомнил о коменданте; может быть, и того наградят...
Его поздравлял заместитель министра, его поздравляли товарищи
по оружию — но уже в другом кабинете. Дверь сеньора министра сно-
ва закрылась.
Капитан еле дотянул до утра в отеле-поезде и спозаранку отпра-
вился в поход на поиски другого прибежища.
— Номер четырнадцатый освобождается,— крикнул привратник,
позвав слугу, чтобы тот вынес чемодан и саквояж, и отказался взять
плату за ночлег.
— Нет, сеньор офицер,— отвел он руку с деньгами,— нет, ни за
что на свете... Если бы я был молод и мог воевать за отечество... Как
я могу брать деньги с вас!
Слуга тоже не захотел принять чаевые.
— Я думаю пойти добровольцем на этой неделе, и, кто знает, мо-
жет, лопаду >в вашу роту. Буду сражаться бок о бок с вами — это и
будут чаевые...
И он протянул капитану руку, скромную руку корневища, только
что вырванного из земли.
— Поздоровайся, не гляди букой! — подтолкнул своего сына
Лусеро.
— У него язык съели мыши,— подошел мистер Мейкер Томпсон к
Пио Аделаидо, протягивая ему руку,— и не оставили ни кусочка, что-
бы поздороваться, да?
— Как поживаете, мистер Томпсон?
— Как в те времена, когда я не был акционером, дружище... А что
скажет нам этот паренек? Боби, наверно, гуляет. У нас все вверх
дном. Собаки дома, дети на улице. Он у меня совсем уличный мальчиш-
ка, не то что ты, ты, наверно, хорошо себя ведешь.
— Не слишком-то, мистер Томпсон...
— Вот что, оставим-ка папу здесь и пойдем поищем Боби, моего
внука, познакомишься с ним.
— Не утруждайтесь, мистер Томпсон, мы зашли-то ведь, в общем,
на пять минут...
— В моем доме—да будет он и вашим, дружище Лусеро,— не
терпят ни докторов, ни докторских визитов.
И он скрылся вместе с Пио Аделаидо в глубине зала, который
казался еще более просторным из-за недостатка мебели: с одной сто-
роны — софа и два кресла, с другой, у огромных окон, выходивших в
сад,— длинный стол с газетами, журналами, книгами, коробками сигар
и портретами Майари, доньи Флоры и Аурелии в серебряных рамках,
теми самыми портретами, какие во время пребывания на плантациях все-
гда стояли у него на письменном столе и уцелели просто чудом; Боби
своими мячами разбил все, что можно было разбить, и даже на стенах
виднелись вмятины от забитых голов, как следы прямых попаданий
снарядов.
Утренний свет погружал комнату в ясную глубь прозрачной воды,
нет, не воды, в одну лишь прозрачность, пустую и бездонную. А на по-
бережье свет совсем иной; там он заполняет все — от лазурного просто-
ра до самой маленькой каморки, когда светит солнце; вещи и люди ста-
новятся пленниками искрометных сверкающих частиц и прилагают не-
мало усилий, чтобы пробиться сквозь их плотный слой. Здесь — нет;

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
здесь, в городе, на высоте почти двух тысяч метров над уровнем моря,
солнце встает и ничего не заполняет; любое пространство остается по-
лым, омываясь, как зеркало, солнечным блеском, и все словно сон, сон
в пустоте сна,— ничего ощутимого, ничего реального, ничего явно су-
ществующего в этом свете — не прямом, >а отраженном.
— Я оставил его с Боби — пусть подружатся,— говорил возвра-
щаясь Мейкер Томпсон,— но я так занялся вашим сыном, что даже не
подал вам руку... Как дела, сеньор Лусеро?.. Как поживаете? Нам
надо сесть... Садитесь... Не знаю, курите ли вы... Жизнь моя, друг Лу-
серо, не имела бы никакого смысла без внука. Но оставим сентимен-
ты и займемся делом, которое побудило меня пригласить вас посетить
мой дом.
Светлячковыми искрами сверкали седые волосы в рыжеватой
шевелюре старого Мейкера. Он нагнул голову, поднял правую руку с
растопыренными рогаткой большим и указательным -пальцами, дотро-
нулся ими до закрытых глаз, погладил веки и сомкнул-пальцы на кон-
чике носа.
Затем решительно вскинул голову. Его утратившие блеск глаза,
подернутые поволокой времени, доброжелательно смотрели на загоре-
лое лицо гостя, которого он называл сеньор Лусеро, а не дон Лино.
«Сеньор Лусеро» звучало почти как «мистер Лусеро», а «дон Лино» —
это так провинциально, по-деревенски...
— Намерение продолжать дело супругов Стонер, или Мид, под этим
именем вы их знали, сеньор Лусеро, принципы, которыми вы и ваши
братья руководствуетесь, достойны уважения... Создать сельскохозяй-
ственные кооперативы...
Лино с удовлетворением кивнул, хотя не верил ни одному слову ста-
рого американца.
— К несчастью, сеньор Лусеро, богатство — это сплетение алч-
ных мечтаний, отвратительный и грязный жгут, который можно распле-
сти, но только так, как, скажем, можно гребнем разделить волосы на
голове. Создается видимость, что один волос отделен, однако у корней
он ни на дюйм не отошел от всех других волос и продолжает жить
всем тем, чем питает его кожа, всем, что есть хорошего и плохого под
корнями. Акции, которыми вы, сеньор Лусеро, и ваши братья владеете
в «Тропикаль платанере», вы стараетесь в порыве великодушия распре-
делить, раздать, следуя по стопам Лестера Мида, но от этого все равно
ничего не изменится, ибо по существу своему через корни свои они про-
должают питаться тем, что питает все остальные акции.
Он сделал паузу и продолжал:
— А под их корнями, сеньор Лусеро, в это самое время затевается
сражение не на жизнь, а на смерть, которое может развязать войну
между вашей страной и соседней, легко и просто ввергнув вас в крова-
вую бойню.
— Вы думаете, мистер Мейкер Томпсон, что дело дойдет до этого?
Я говорил сегодня утром с моими адвокатами, они считают, что вопрос
о границах будет разрешен мирным путем, на суде в Вашингтоне.
— Я боюсь другого; события ныне развиваются так, что арбитраж-
ное решение может быть вынесено не в вашу пользу, а если проиграете
вы, то все мы в «Тропикаль платанере» окажемся под пятой у «Фру-
тамьель компани», которая в Карибском бассейне является самым
страшным и прожорливым дочерним обществом нашей компании. Она,
«Фрутамьель компани», раздула пограничный конфликт не потому, что
ее хоть как-то ущемляют территориальные притязания соседней страны.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
Намерения ее иные: прижать к ногтю «Тропикаль илатанеру» и стать
вершителем судеб всей компании...
Карие глаза старого плантатора вновь обрели утраченный огонь и
блеск, когда прощупывали каждую морщинку на лице Лусеро: какое
впечатление произвели на гостя его слова? Он продолжал:
:— Довольно сильная группа акционеров старается не допустить
самого худшего, и они просили меня через мою дочь Аурелию приехать
в Чикаго. Надо так умело сманеврировать, чтобы ваша страна не поте-
ряла по решению арбитража большую полосу земли и мы бы не попали
под контроль «Фрутамьель компани». Вот и все.
— Тогда вам надо ехать в Чикаго...
— Посмотрим... там будет видно,— и лицо его, размякшее от воспо-
минаний о родном городе, снова напряглось и стало суровым, таким,
как всегда,— комком энергии.— Сеньор Лусеро,— он перешел в реши-
тельное наступление,— я имел смелость просить вас приехать срочно
потому, что нам понадобятся ваши голоса, голоса акционеров, для моего
избрания президентом компании; если у меня будет уверенность в ва-
шей поддержке, я сделаю все, чтобы избежать войны за пограничные
земли, главное — избежать войны, и постараюсь добиться решения
арбитража в вашу пользу.
Лусеро поднялся и протянул ему руку; минуту назад он был еще
настороже, но теперь горел воодушевлением.
— Не надо трубить победу раньше времени и не говорите об этом
со своими адвокатами,— сказал старый Мейкер, отвечая на его рукопо-
жатие.— Любая обмолвка с вашей стороны может оказаться роковой в
нашей игре; страна ваша потеряет добрый кусок территории, а мы пол-
ностью будем зависеть от «Фрутамьель».
— Отныне рассчитывайте на наши голоса. Какое безобразие! Как
только вернусь на побережье, поговорю с братьями и расскажу им обо
всем.
— Да, о таких вещах надо говорить с глазу на глаз и не слишком
распространяться о конечной цели, которая в итоге сводится к тому,
чтобы обставить «Фрутамьель компани» в вопросе о границах — если
состоится арбитраж — и во что бы то ни стало избежать войны. Адвока-
там скажите, что я пригласил вас с целью скупить ваши акции.
— Они так и полагают...
— Тем лучше...
— Когда же вы отправитесь в Чикаго?
— Я жду лишь телефонного звонка, скажу вам в знак доверия,
которое вы мне внушаете,— вижу, вы человек открытый, как ваша
ладонь,— что нынешний президент компании — большая помеха в на-
шем деле. Он слишком симпатизирует группе «Фрутамьель», и нельзя
допустить, чтобы он подложил нам свинью. Было- бы чудесно, если бы
вы поехали со мной в Чикаго, но кто сможет оторвать вас от побе-
режья?!
— Нельзя упускать момента, мистер Мейкер, и если господь не
пожелает иначе, я приеду, когда будет нужно, брошусь вместе с вами в
этот муравейник — тамошние города небось похожи на разворошен-
ные муравьиные кучи.
— А что нового на побережье? Что вы мне расскажете?
— Единственная новость — о телеграфисте. Зарезался. Говорят,
давал сведения иностранным подводным лодкам. По крайней мере, так
хотят представить это дело. Он написал письмо, в котором показывает
на «Тропикаль платанеру», мол, она заплатила ему за грязное дело.
— Если ему и заплатили, то не кто иной, как агенты «Фрутамьель».

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
—- Но она же находится в соседнем государстве...
— Она повсюду... Эти компании всемогущи и действуют там, где
меньше всего ожидаешь. Вы убедитесь, что тут наверняка замешаны
агенты «Фрутамьель».
— Мне надо бросить все дела и ехать домой... Словно не в гостях
побывал, а на поле боя. Вы не сказали мне только, как мы сможем
передать вам голоса.
— Простой телеграммой. А о сыне своем вы не беспокойтесь, когда
они с Боби вернутся, я велю шоферу отвезти его в моем автомобиле.
И большое спасибо... Всего наилучшего...
Другой гость, которого этим же утром ожидал Мейкер Томпсон,
шел через сад. Он показался на дорожке, посыпанной белым песком -—
зеркальная пыль в свете солнца,— среди живописных кустиков, клумб
и ковров-газонов. Вблизи он стал виден яснее. Человек без шляпы.
Крупный, плотный, в светло-сером костюме, ботинки кофейного цвета,
голубая рубашка с поперечными полосками на груди; пристяжной и
слишком высокий белый воротничок лизали мясистые мочки ушей. Мозо-
ли заставляли его скользить на подошвах, как на роликовых коньках,
— Не спешите, дон Герберт, не торопитесь,— крикнул шутливо
Джео Мейкер, уже издали кивая ему и прикуривая, сигарету от пламе-
ни золотой зажигалки.
— Приятные новости,— объявил дон Герберт, приблизившись. Он
ходил на полусогнутых ногах, стараясь наступать на. пятки и махая
руками, чтобы сохранить равновесие.—Мой сын Исидор вернулся на
своей яхте из длительной поездки вдоль западного побережья, и не
только сам, но и его друзья, и друзья его друзей, словом — почти все
крупнейшие акционеры Калифорнии отдают вам свои голоса.
— Великолепно, дон Герберт... Не хотите ли сесть?
— Ненавижу сидеть...
В самом деле, его всегда видели на ногах и что-то жующим — то ли
он все еще грыз твердый орешек недавней партии в бридж, накручивая
и раскручивая в такт цепочку от часов, то ли просто жевал сухие семеч-
ки, но так или иначе — это служило ему предлогом для непрерывного
скрипения зубами.
— Вы — подходящий человек, Джео Мейкер Томпсон, и мы сделаем
вас главной преградой на пути «Фрутамьель компани». Нельзя им усту-
пать руководство компанией. Итак, мы упустили многое, с тех пор как
вы в свое время отказались стать президентом...
Словно в музыкальной шкатулке, где звенит одна и та же мелодия
всякий раз, когда заводят пружину, опять отдались в голове у Мейкера
Томпсона шаги, его собственные шаги, его, бесцельно бродившего по ули-
цам Чикаго. Кто, кто над ним тогда посмеялся?.. Не Ричард Уоттон, нет!
Шутник, надевший маску археолога Сальседо, даже не знал про «Обе-
зьяний поворот», про несчастный случай, стоивший Пейферу пролом-
ленного черепа, а если б и узнал, не придал бы этому значения, занятый
своим лишь делом: подготовкой отчета, вдребезги разбившего его, Мей-
кера Томпсона, аннексионистские планы. А потом еще одна неожидан-
ность, когда дочь вдруг оказалась беременной.
Такое бывает один раз в жизни. Над ним никто не насмеялся, но и
никто не удержал. Он вышел на улицу, еле волоча ноги, одряхлевший
от внезапной апатии, выжатый, раздавленный небоскребами, колесами
автомобилей и волнами Великого озера, которые откатывались от бере-
гов, пугаясь рева громадины города...
С трудом вынырнул он из глубины собственной памяти. Так много
улиц оставалось тогда позади, и так много их надо было еще пройти,

104
МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
что он даже заколебался — идти ли дальше или остаться на месте, как
заблудившийся пес. Железо, уголь, зерно, мясо, кожи, а за всем этим
он сам со своей клубящейся медной бородкой...
Один раз в жизни случается, когда так теряешься и не сразу нахо-
дишься...
Он оставил в стороне воспоминания и, обогнув острый мыс вздоха,
спросил дона Герберта:
— Что вы жуете, мистер Крилл?
— Фисташки. Мне пора. Важное свидание в клубе... Вы понимаете,
чтобы не отстать от «Фрутамьель», мы поддержим военную шумиху в
прессе,— он кружил по залу, жевал и выплевывал слова,— в этом мире
концы не сходятся с концами, мой добрый друг, мы оплачиваем объяв-
ления в газетах, рекламируя плуги, швейные машины, гидравлические
насосы, куклы и детские соски, и доходом от этих вещей, облегчающих
и увеселяющих жизнь — ибо мы рекламируем также пианино, аккордеоны
и гитары,— покрываем стоимость того места, какое занимает в газетах
наша пропаганда войны в виде сообщений, комментариев, карикатур...
И он удалился, скользя по саду на своих бесчисленных мозолях; у
самой двери столкнулся с Боби и Пио Аделаидо, которые с ним поздо-
ровались.
— Папа называет его «вечный жид»,— сказал Боби на ухо своему
другу и прибавил, уже входя в дом: — Жаль, что ты не можешь пойти
сегодня вечером в Серро, мы сыграли бы там в войну...
Пио Аделаидо должен идти куда-то с отцом. Восемь вечера. Парад-
ный костюм. Выход. Они направились к дантисту, родственнику Мака-
рио Айук Гайтана; над входной дверью выпуклые буквы из темной брон-
зы на золотом фоне слагались в имя «Др. Сильвано Лариос».
За порогом резиденции доктора Лариоса все выглядело иначе —
каким-то волшебством гости переносились прямо в Нью-Йорк. Рассеян-
ный свет вяло отражался голыми поверхностями стен, потолков, полов,
мебели, как «убитый» теннисный мяч, еле-еле отскакивающий от земли.
В этом свете все казались вялыми. Гости, прислуга, музыканты, чередо-
вавшие вальсы и гавайские напевы.
Пио Аделаидо окружили мальчишки и потащили в сад. На сыне
Лусеро был новый костюм, пахнувший стеарином; волосы на голове за-
твердели— столько бриолина вылил на них отец. Впервые в жизни на
шее Пио — галстук и на руке — часы.
— Подойдите-ка сюда, сеньор Лусеро,— сказал доктор Лариос,—
мне надо поговорить с вами об одном деликатном деле.
Лино взял сигарету, предложенную доктором, и сел на один из
стульев в вестибюле перед врачебным кабинетом, куда его привел хо-
зяин дома, приложив палец к губам в знак молчания.
— Здесь вы посидите, сеньор Лусеро,. и почитаете это письмо.
Я тотчас вернусь.
Лино развернул бумагу, которую передал ему в конверте доктор
Лариос, и, прочтя ее, остолбенел, замер, не зная, что делать и говорить.
Попробовал взглянуть на письмо еще раз, но отвел глаза — довольно.
Макарио Айук Гайтан просил его голосовать на выборах президен-
та компании за одну особу, чье имя — если Лусеро и его братья соглас-
ны отдать голоса — доктор Лариос уполномочен сообщить им по
джентльменскому соглашению; эта особа возглавляет и поддерживает
акционеров «Фрутамьель компани».

105
Вернулся Лариос, неся по стакану виски с содовой, и предложил
выпить, молчаливо и многозначительно чокнувшись с гостем. Издали
слышалась музыка и взрывы веселого смеха. Отхлебнув с наслажде-
нием виски и причмокнув от удовольствия, доктор спросил, что думает
Лусеро о письме Мака.
— О письме Мака...— повторил машинально Лино.
— Да, Мака...
— Макарио...
— Нет, дружище, этого человека знают в финансовых и биржевых
кругах только под именем Мак Хейтан.
— А знает ли,— он хотел было сказать «Макарио», но под своим
новым именем тот показался ему совсем чужим человеком,— знает ли
этот сеньор, что «Фрутамьель компани» замышляет недоброе против на-
шей родины? Ведь он же сам отсюда, здесь родился, здесь вырос, отсюда
ведь он.
— Ныне, мой друг, подобные -аргументы изжили себя,— воскликнул
доктор Лариос, сопровождая слова жестом, будто отбросил что-то не-
нужное, хлам, которого случайно коснулась рука.— Родина и все та-
кое прочее вышло из моды.
— Но если родина для Макарио...
— Одну минутку: Мак! Мак Хейтан!
— Макарио, так он зовется! Если даже родина для Макарио и
вышла из моды, то не может быть, чтобы он забыл наставления того,
кто ему оставил деньги, сделав его человеком... Что за чертовщина!
— Помнить того идиота, которому солнце ударило в затылок! Хм!
— Сомневаюсь, доктор Лариос, будь я не у вас дома, а в другом
месте, я не позволил бы говорить так о Лестере Миде.
— Прошу извинения. Полагал, что вы его презираете так же,
как презирает его Мак с братьями и Кохубуль.
— Презирают, говорите вы?
— Да, я слышал, он и его жена были большие чудаки, любители
все ставить с ног на голову, одним словом, люди с заскоком. Но это —
дело прошлое, а сейчас Мак и Кохубуль хотят, так же как и все мы,
одного: чтобы «Фрутамьель компани» забрала акции «Тропикаль пла-
танеры», которая стала дряхлой и неповоротливой, и мы стали бы ак-
ционерами «Фрутамьель», ясно? Этот филиал компании более мощ-
ный, чем «Тропикаль платанера», понятно? В то время как в нашей
стране с нас берут налоги за вдох и выдох, там, в соседнем с нами го-
сударстве, «Фрутамьель» добилась для себя уменьшения налогообло-
жения на девять миллионов долларов в год, а так как льготный срок
составляет десять лет, подсчитайте-ка: около ста миллионов долларов
будут распределены среди акционеров, понятно? Вот где настоящий по-
рядок, порядок в той, соседней с нами стране, где господствует «Фру-
тамьель»! Допивайте виски. Здесь, с «Тропикаль платанерой», мы нача-
ли, -правда, неплохо, нам подарили железные дороги, у нас их купят че-
рез девяносто девять лет, нам отдали даром -причалы, но теперь чем
дальше, тем хуже. Поэтому надо, чтобы президентом компании стал че-
ловек из «Фрутамьель», чтобы он злом ли, добром ли, войной или ре-
шением арбитража сделал все наши здешние плантации собственно-
стью «Фрутамьель», отдав тем, с той стороны границы, спорный кусок
земли. Тогда все мы могли бы пользоваться равными благами. Вы,
видно, утомились?
— Немного. Когда залезешь на гору, становится нехорошо.
— Высота действует.
— Да, верно, тут просто невмоготу.

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
— Что вы решили в связи с письмом?.. Вы должны решать, мне
надо ответить Маку, можно ли рассчитывать на ваши голоса. В по-
следнем случае, заключив с вами джентльменское соглашение, я смогу
назвать вам имя нашего кандидата.
— Это не сеньор Мейкер Томпсон? — робко спросил Лусеро.
Его вдруг взяло сомнение, не ставит ли тот сразу на две карты, и
сердце забилось в ожидании ответа.
— Ни в коем случае. Этого беднягу Зеленого папу пора бы тиг-
ру на обед! Наш кандидат — человек с когтями.
Лусеро вздохнул с облегчением и, стараясь скрыть радость,
закинул голову назад и прижал к губам стакан. Лед с привкусом вис-
ки поцелуем скользнул по губам, обжег нёбо.
— Давайте заключим джентльменское соглашение, и я тотчас ска-
жу вам имя.
— Нет, доктор Лариос.
— В таком случае, как полагается, дайте мне честное слово, что
наш разговор останется между нами.
— Насчет этого, доктор Лариос, не сомневайтесь — с моим ли сло-
вом или без такового. Мне стыдно передавать содержание этой бумаж-
ки и ваше предложение. Что это за человек, спросили бы те, кому я
рассказал бы, что это за человек, который не плюнул в лицо негодяю,
призывавшему предать родину, осквернявшему память супругов Лесте-
ра Мида и Леланд Фостер в его присутствии?
— Если подобное мнение обо мне будет гарантией вашего молча-
ния — оставайтесь при нем, сеньор Лусеро, но тут нет никакого преда-
тельства родины, никакого предательства вообще... Дайте сказать мне,
позвольте кончить... Пограничные земли, из-за которых разгорелся
спор между обеими странами, не принадлежат чьей-нибудь «родине».
Они не здешние и не тамошние, это земли компании, ныне «Тропи-
каль платанеры», а завтра, если мы выиграем дело, «Фрутамьель».
Вопрос не стоит ни о родине, ни о границах, как вам представляется,
так рассуждать непрактично. Те земли, та самая полоса у границы, из-
за которой ссорится наша страна с соседней,— собственность компа-
нии, и борьба идет не между патриотами, а между двумя мощными
акционерными группами.
— А почему же тогда говорят о войне?
— Тут ведь такое дело... Кое-кто заинтересован в том, чтобы про-
дать оружие, и старается использовать случай, погреть руки на по-
рохе. И поднимают шумиху, да еще какую. Газеты кричат о войне все
время и на все голоса, но только ради интересов коммерции и не из-
за чего более. Дураки те, кто делает из этого драму, болтает о смер-
ти за отечество, о борьбе до последнего вздоха под сенью знамени,
о защите священной родины до последней капли крови... Ерунда... Чис-
тейшая ерунда, потому что в конечном счете все пойдут искать чу-
жой и собственной смерти, а не защищать свою землю, ибо им тут ни-
что не принадлежит. Победят ли те, победят ли эти — спорная терри-
тория не сменит хозяина, все принадлежит компании. Если победят
соседи, мы будем с «Фрутамьель», а если наоборот, с победой вернется
наше славное войско, мы останемся с «Тропикаль ллатанерой».
— Не той палкой машете, доктор Лариос, если хотите меня убе-
дить. Ясно одно: кончится все это плохо.
— Почему лее, если это не конфликт, а коммерция? Вкладчику
ведь не безразличны ни выгоды, ни прибыль, ни собственное благоден-
ствие. Сигарету?.. У янки есть слово, определяющее суть нашей эпохи:
«просперити»,.. «Просперити» для меня озяача-ет: да преуспеют пре-

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ_СВЯТЕЙШЕСТВО jqj
успевающие и все остальные, кто ухитрится. У современного человека
нет иного понятия родины, кроме «просперити»; я родился в стране
озер, но я — гражданин отечества, которое зовется «процветание» и
«благоденствие». Важно одно — хорошо жить. Однако мы болтаем о
разных глупостях, надо решать наш вопрос.
— Нечего нам решать, доктор Лариос, ответ мой прост. Мы не бу-
дем голосовать за то, что хоть самую малость может помочь осуще-
ствлению планов «Фрутамьель».
— Но вы могли бы воздержаться от голосования, не голосовать
ни за, ни против...
Лусеро молча пошел к двери, ведущей из приемной в другие ком-
наты. Его спина, покачиваясь, говорила «нет». Лариос бросился за ним.
— Нет, доктор, не на того напали,— и он высвободил, будто
стряхивая какую-то пакость, свою руку из рук Лариоса.
— Давно вы здесь? Как я рада вас видеть! — остановила Лусеро
давняя приятельница его жены, положив конец его стычке с докто-
ром.— Идемте, я представлю вас друзьям. Мужа моего вы знаете...
Знакомьтесь с одним из знаменитых наследников Стонера, он из тех
миллионеров, что не уехали за границу. Мы как раз сейчас о вас го-
ворили. У вас, должно быть, горели уши.
— Не представляю, как люди со средствами могут здесь жить,—
томно протянула дама, одетая в черное; на ее белом лице у самого
рта чернела родинка, превращенная с помощью косметики в одетый
трауром Момотомбито *. Ее соотечественник, один поэт, сказал ей как-
то тоном заговорщика: «Твоя родинка — Момотомбито в трауре...»
— Донья Маргарита из тех же краев, что и доктор Лариос,—
объяснила знакомая Лусеро, представлявшая ему гостей,— вдова ди-
пломата.
— Крупного дипломата...— сказала вдова, вздыхая и поднося кру-
жевной платочек к своему точеному носу греческой статуи, к Момотом-
бито в трауре на бледной щеке.
— Папа, пойдем отсюда... Пойдем, папа...— тянул отца Пио Аде-
лаидо.
— Да, да, сейчас. Сеньоры, извините...
— Вы не уйдете, не ответив мне на один вопрос,— обратилась вдо-
за к Лино.— Вы непременно должны ответить... Я сгораю от желания
узнать все что можно о супругах Мид. Ведь это редчайший случай
встретить таких гринго, гринго, которые душой и телом встали бы на
сторону сынов нашей земли... Душою, телом и деньгами, ибо без этого
ингредиента, сеньор Лусеро, на что годятся тело и душа? Вы можете
быть самым добродетельным и талантливым человеком, а я — самой
красивой женщиной на свете, обладающей классическими формами, но
чего все это стоит, если не будет широко известно, а без рекламы ни-
кто ничего не узнает, реклама же — деньги.
— Папа, скоро мы пойдем домой?
— Мне кажется, что супруги Мид — их, говорят, звали также Сто-
кер — все делали ради славы, гласности, да и завещание составили в
вашу пользу лишь для того, чтобы прославиться, вовсе не подозревая,
что смерть близка. Они, наверно, говорили: составим завещание, а потом,
попав в нашу печать — здешняя-то ничего не -стоит,— ликвидируем до-
кумент. Супруги Мид хотели прослыть людьми оригинальными, войти
в историю. Вам не кажется?
— Нет, сеньора...
• Вулкан у озера Манагуа в Никарагуа.

108
МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
— Меня зовут Маргарита..,
— Нет, донья Маргарита...
— Донья! Вы считаете меня старухой!.. Бог вам судья... можете
взять назад свою «донью».
— Нет, Маргарита...
— Нет, нет, нет... и раз я зовусь Маргаритой, то могу возразить
вам и сказать... да, да, да!
— Папа, ну когда мы, наконец, пойдем!.. Идем же, папа!
— Этот малыш просто валится с ног от усталости,— и вдова тро-
нула худое плечо Пио Аделаидо пальцами, унизанными перстнями, на
запястье звякали браслеты.
— Да, сейчас идем...
— Но так как за вами ответ, то я зайду к вам в отель, вы ведь
остановились в «Сантьяго де лос Кабальерос»? Я навещу вас, чтобы
вы мне рассказали о супругах Мид. Людях с другой планеты.
Небесный купол из целой глыбы темно-синего базальта, под ко-
торым натянули звездную золотую сеть — дабы человеко-насекомые не
тревожили сон бога,— содрогнулся от рева моторов. К другим, север-
ным, широтам направлялись ночью воздушные суда с пассажирами,
с людьми, которые на утренней заре летят к иным мечтам, совсем к
иным мечтам.
Маэстро Моисее Гуаспер, как всегда нагруженный бумагами, те-
традями, газетами и книгами, вышел из Национального архива, где
проводил в трудах все дни, роясь, как крыса, в ворохах бумаг, снимая
копии и выбирая то, что представляет интерес. Он так долго торчал в
архиве, что стал как бы частью персонала, не следившего ни за чем,
кроме хода часов, чтобы пораньше улизнуть с этого кладбища моли,
пауков р грез, попавших сюда сквозь слуховое окно, через которое в
зимнее время сочились струйки дождя.
Кто заставил Гуаспера броситься из архива в яркое неистовство
вечера, бежать от мертвой тишины древних бумаг, чтобы совсем обез-
уметь в лихорадке улиц, блуждать, как лунатик, и ждать, пока выйдут
все ночные светила, пока окропят аспидную доску неба все-все светила?
Он остановился послушать свое сердце. Оно казалось ему магни-
том, то вдруг терявшим, то снова обретавшим свойство притяжения,
магнитом, который поднимал и гнал кровь, освежив ее, по сплетениям
сосудов, от больших и раздувшихся яремных до ничтожных капилляров
на кончиках пальцев. Он весь дрожал, в глазах рябило, во рту было
сразу мокро и сухо, догоняя скакавшие мысли, он глотал слюну, чтобы
не захлебнуться от счастья. Влажный и замасленный пергамент ше-
лестел под груботканой рубашкой на его мохнатой груди...
Он прикрыл глаза. Нет, не может быть... Снизу вверх по телу раз-
лилось щекотанье... Вернуться, положить на место, довольствоваться
фотокопией и сообщением; это имело бы, пожалуй, большую доказа-
тельную силу... Хорошо, если бы можно было вернуться, но что сказать
служащим... Он расстегнул воротник, однако тот опять стал стягивать
горло, сдавливать петлей галстука. Не ему решать в конечном итоге, 'а
Лариосу. Он покажет доктору чудесную находку, и если для дела луч-
ше оставить ее в архиве, а не в руках своего правительства, тогда зав-
тра утром он сунет документ в груду бумаг, откуда вытащил его.
Лариос вырвал пергамент из рук рычащего от боли мнимого боль-
ного, который пришел вырвать зуб и продолжал рычать, пока доктор
исследовал с лупой документ, строчку за строчкой, печать за печатью.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
вплоть до малейшей царапины или пятнышка — метки старины. Нет,
доктор не обнял пациента. Раздавил его. Поднял с кресла, чтобы рас-
целовать. Ну и находка! (Я, король... превосходнейший Вальядолидский
вердикт.) Зазвонил телефон, и Гуаспер, не переставая стонать, вышел
из кабинета, бледный от волнения, окунув лицо в платок, прищурив ма-
ленькие, как два стручка, печальные глазки.
— Следующий,— сказал, провожая Гуаспера, внеочередного «па-
циента с острой болью», доктор Лариос и довольно улыбнулся.
Гуаспер, не отнимая платка от щеки, почти ощущая зубную боль —
так долго пришлось притворяться,— поспешил к району Хокотенанго
в уверенности, что встретит на пути свою дочь Клару-Марию. Дети, со-
баки и толстые супружеские пары на тротуарах придавали обычный вид
городу, чистому, как серебряная чаша, под венозно-синим небом с золо-
тыми точками звезд.
— Клара-Мария,— произнес он, увидев ее на углу, залитую тенью
густых деревьев,— дочь моя, мы можем вернуться домой; я, наконец,
нашел документ, отнес Лариосу; думал, что лучше сфотографировать
его, оставить в архиве и потом попросить разыскать... однако доктор
сказал «нет», документ этот очень важен, и мы не можем допустить,
чтобы он потерялся или чтобы его нарочно потеряли, и уж лучше похи-
тить его, прибрать к рукам и, когда будет нам нужно, предъявить в
Вашингтоне.
Половинка луны освещала улицу. Вскоре они вошли в парк: полу-
тени, ароматы, звонкая вода в фонтанах и преогромная сейба; сто-
летнее дерево прочно стояло, ибо его ствол залили цементом, а ветер,
видно, искал в его листьях, как в старом архиве, иные бумаги, что опре-
делили бы границу между землей и небом.
— Ну и глупцы эти люди! — вздохнул Гуаспер, подняв глаза к
огромному дереву, соборному куполу, зеленовато-серому под луной, на
фоне серебристой чистоты неба.— Лучше сказать, что мы за глупцы,
человеческие существа, маленькие, как муравьи! Что такое и ты, и я
рядом с этой монументальной сейбой?.. Что представляем мы собою?..
Но ведь величие человека именно в том, великое величие человека, что,
будучи ничем, ничтожно малою частичкой, он вознесся и стал господ-
ствовать над всем. Страшно подумать, на что способна крохотная мас-
са вещества, замурованного в нашем черепе.
— Папа, расскажи про документ.
Гуаспер сильно сжал пальцами локоть дочери.
— Здесь нас услышат тени, кусты, статуи, вода, скамейки. Вот
когда мы обогнем мыс Монабике... Я сказал тебе о глупости людской
потому, что за какой-то старый документ мы получим завтра бумажон-
ку, одну-единственную бумажонку с единицей и множеством нулей —
может, с двумя, может, с тремя, с четырьмя, может, с пятью... Я всю
жизнь мечтал о доме в Комаягуа. За этим документом я охотился с
девятьсот одиннадцатого года, а сейчас... Осторожно, мы чуть не мино-
вали мыс Монабике в своем счастливом возвращении!.. Я тебе скажу
лишь одно: да будет благословен король Испании, приложивший к этой
бумаге руку, божественный король с бурым лицом, одетый в черное с
головы до пят. И знай еще,— он понизил голос, оглянувшись по сторо-
нам,— с помощью этого подлинного манускрипта, имеющего безуслов-
ную силу перед любым судом, «Фрутамьель» распространит свои план-
тации дальше тех земель, которые сейчас занимает «Тропикаль плата-
нера». Единица и много нулей, столько, сколько сейчас звезд на небе...
Как хорош бог, когда он становится долларом!..

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
Не предупредив о своем визите заранее, донья Маргарита постуча-
ла в номер семнадцатый отеля «Сантьяго де лос Кабальерос»; белизна
кожи и пудры оттенялась простым черным платьем очаровательной вдо-
вы, и только чуть менее черным стал Момотомбито — родинка, делавшая
таким пикантным ее лицо и темневшая, будто третий глаз, на ее шеке.
Дверь открыл Лусеро в рубахе с закатанными рукавами, в ночных
туфлях, по бокам свисали подтяжки. Он едва успел ее приветствовать —
она уже сидела на краю постели, боком, с сигаретою в губах, положив
ногу на ногу...
.— Не думайте, что я пришла для того, чтобы вы мне рассказывали,
какими.были Лестер Мид и его супруга. Я уже стара слушать сказки.
Я пришла узнать, сколько вы мне дадите, если я покажу вам доку-
мент— для вас чрезвычайной важности. Немногого у вас прошу. Вашей
дружбы, всего лишь.
И она протянула руку — нежнейшие пальцы, кожа как пена,— ру-
ку, которая замерла в руке Лусеро на какой-то момент, достаточно дол-
гий, чтобы гостья перестала курить и вонзила ему в самую душу круг-
лые лезвия своих зрачков, бездонных и всемогущих.
— Вот, возьмите... Тут фотокопия...
Лино взял плотную бумагу, обрамленную свинцово-серой полосой;
где проступали древние печати и письмена.
— Я оставлю ее здесь, ознакомьтесь, потом поговорим; позвоню
вам по телефону сегодня вечером...
Она встала и снова протянула руку.
— Не. вижу вашего сына. Где же он бегает?..
— Лучше спросите, где он, дьяволенок, не бегает.
В дверях она задержалась и взглянула на Лусеро, чтобы удосто-
вериться, что он провожает ее глазами, ее, удалявшуюся теперь по тем-
ному, коридору, благоухавшую жасмином и магнолией.
Мало что понял Лусеро из того документа и, прочитав его несколь-
ко раз, оставил на бюро, не зная, как поступить: звонить ли своему
адвокату или сеньору Герберту Криллу, которого старый Мейкер Томп-
сон оставил вместо себя на случай каких-нибудь срочных дел —сам он
отправился в США дать бой «Фрутамьель». Лусеро решил вызвать
Крилла. Того не оказалось дома. Вдруг снова постучали в дверь. Он
поспешно накинул на плечи подтяжки, опустил рукава рубахи, застегнул
манжеты и открыл. Снова вдова.
— Я забыла сказать вам,— она говорила, не переступая порога,—
что, если по прочтении документа вы захотите продать свои акции «Тро-
пикаль платанеры», у меня найдется покупатель, по справедливой цене,
разумеется, учитывая обстановку, ибо сейчас эти акции котируются не-
высоко. Благодарю вас. Извините за беспокойство. Я позвоню вам.
Он едва не стукнул себя телефонной трубкой по губам, с такой
поспешностью бросился звонить дону Герберту Криллу, желая узнать,
правда ли, что акции «Тропикаль платанеры» падают в цене.
Поднял глаза навстречу входящему сыну. Крилл еще не вернулся
домой. У телефона — фотокопия, беспомощный листок. Да, старый
документ в этом виде выглядел как-то беспомощно, жалко. Лусеро взял
его и сунул в шкаф. Его сын снова приготовился втолковывать отцу
правила игры в бейсбол.
Президент компании, не повышая голоса, дребезжащего голоса
счетной машины — рычагами ритмично ходили челюсти,— закончил
доклад перед дирекцией, маленькой группой больших акционеров,
сидевших — затененный амфитеатр — в полумраке,. мягком, комфорта-

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
бельном. Из каждого кресла, занятого акционером, поднимался, вибри-
руя, как телеграфный провод, табачный дымок.
— ...сорок четыре миллиона семьсот двенадцать тысяч пятьсот
восемьдесят две связки бананов...
— Повторяю... Сорок четыре миллиона семьсот двенадцать тысяч
пятьсот восемьдесят две связки бананов...
— Уточняю... Сорок четыре миллиона семьсот двенадцать тысяч
пятьсот связок бананов по пяти долларов за связку! Чистая прибыль-
Сигарный дым буравил тишину.
— Чистая прибыль за год: пятьдесят миллионов долларов за выче-
том пяти миллионов — налог на прибыли,— внесенных в американскую
федеральную казну...
Голос. Голос акционера с гвоздикой в петлице.
— Ну, -а этим республишкам сколько уплачено?
— Около четырехсот сорока семи тысяч долларов...
, — Ого!..
— Повторяю... Трем странам, где мы культивируем бананы, упла-
чено налогов четыреста сорок семь тысяч долларов; для сведения:
в двух из этих стран мы платим только цент за экспортную связку, а
в третьей — два цента. Продолжаю доклад. Повторяю ...— он выжимал из
себя слова с упорством заедающего рычага.— Продолжаю доклад!..
Целлулоидно-мутная, холодная атмосфера, в йодистом свете пла-
вали кресла и люди.
— Республика — в нашем досье значится под буквой «А» — не
хочет уступить нам несколько концессий для более крупных операций
на ее территории, и нам приходится преодолевать ее упорство на атлан-
тическом побережье, что причиняет нам немало хлопот. Решение, пред-
лагаемое господам акционерам. Другая республика — в нашем досье
значится под буквой «Б»,— он листал, листал бумаги...— где мы также
владеем плантациями, граничит с республикой «А», и между ними суще-
ствует старый спор о пограничных землях.
Целлулоидно-мутная, холодная атмосфера, в йодистом свете пла-
вали кресла и люди, люди и кресла, дышавшие сигарным дымом.
— Решение. Использовать давнишний антагонизм между обеими
республиками, вновь нами подогретый, и под шум патриотических там-
тамов подготовить войну. Агенты наши действуют умело. Мы перехва-
тили телеграмму, в высшей степени компрометирующую республику,
отмеченную буквой «А». Перехваченная депеша поможет нам ока-
зать давление на правительство этой страны, с тем чтобы оно предоста-
вило необходимые нам концессии. Депеша доказывает, что упомянутая
республика потворствует проискам одной иностранной державы. Если
она не предоставит нам концессий, которых мы просим, мы припугнем
ее, предупредив, что передадим перехваченную телеграмму в наш госу-
дарственный департамент, чтобы он в пограничном конфликте под-
держал республику под буквой «Б».
В гулкой тишине, где слышался шорох уже не бумаг, а оружия,
раздался голос пепельно-серого старца, который, заговорив, стал почти
голубым. На лбу набухли синие жилки недоноска.
— Прошу информировать нас о продаже оружия...
— Агенты обеих республик,— продолжал президент компании,—
прибывшие в США закупить оружие, попали к нам в руки. Обнаружив,
одних в Новом Орлеане, других в Нью-Йорке, мы тотчас их перехва-
тили... "
Нья... нья... нья!.. Заходился телефон плачем грудного ребенка.
Ньяа-а... ньяа-а... ньяа-а-а!..

112
МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
Президент поднял трубку изумрудно-зеленого цвета и приложил
к большому, мясистому, красному уху.
Голос женщины, которая встала перед его глазами, глазками из
лиловатого битума в рыжих ресницах. Он причмокнул губами или, ско-
рее, что-то глотнул, нечто вроде неудобоглотаемых морщин своей шеи.
— Протестую, господа, протестую! — возвысил голос пепельный
старец, который, заговорив, стал совсем голубым. На лбу бились выпук-
лые синеватые жилки недоноска.— Я протестую!.. Телефонные разгово-
ры во время заседания дирекции!..
— На прямом проводе...— тихо сказал президент, вращая зрачка-
ми из лиловатого битума под золочеными ресницами.— Оружие... ору-
жие... Они просят оружия...— и обернулся к трубке,— алло, алло, Но-
вый Орлеан... Алло... Алло... Новый Орлеан... Вешаю трубку, я на засе-
дании дирекции!
Но едва он повесил трубку, снова заверещал телефон.
Нья... нья... нья... нья-а-а... ньяа-а-а-а!
— Нью-Йорк,— тихо сообщил президент...— Оружие... оружие...
оружие...— и, продолжая разговор с агентом из Нью-Йорка, проговорил
(морщины вдруг разошлись, веки редко моргали): — Да эти страны
хотят исчезнуть с лица земли... Так много?.. Так много оружия?.. Не
может быть!.. Нет... нет... Даже в Европу не отправляли столько ору-
жия!.. Деревья?.. Останутся одни деревья?... Невыгодная операция для
компании, невыгодная операция для нас — нам нужна рабочая сила!..
Алло!.. Да, да, впрочем, не такая уж беда — покончить со всеми разом,
то есть чтобы они покончили друг с другом, а мы потом ввезем на план-
тации цветных... Вешаю... вешаю... Я на заседании дирекции!
Упала вилка аппарата, раздавив далекий, эфирный голос, будто
жизнь человеческого существа, а они в это время метались: акционеры,
бумаги и руки в табачном дыму.
— Спокойствие! Спокойствие! Надо кончать доклад. Далее следует
отчет о наследниках Лестера Стонера, известного на плантациях под
именем Мид. Первые поступившие к нам сведения благоприятны...—
суматоха мало-помалу стихала.— Из унаследованной суммы,— про-
должал президент,— акции остались у Себастьяна Кохубуля, Макарио
Айук Гайтана, Хуана Состенеса Айук Гайтана и Лисандро Айук Гайта-
на, обосновавшихся в Соединенных Штатах. Их дети зачислены в луч-
шие колледжи, а родители разъезжают по свету — товар для бюро
путешествий. Другие наследники: Лино, Хуан и Кандидо Росалио Лусе-
ро — отказались переехать в США и орудуют в тропиках под вывеской
«Мид, Лусеро и К0. Преемники».
Нья... нья... нья... ньяа-а-а... ньяа-а-а! Снова зашелся телефон
визгом грудного ребенка: нья-а-а... нья-а-а-а... нья-а-а!..
— Вашингтон,— тихо сказал президент компании и прижался ртом
к трубке, стараясь говорить глуше.— А?.. Арбитраж?.. Передать спор о
границах в арбитраж?.. Подождите минутку, здесь заседание членов
правления!
Он не разъединил телефон цвета надежды. Из трубки неслось дале-
кое жужжание голоса, терявшегося в пространстве, бормотавшего что-
то впустую — будто клокочет вода в бутылке перед тем, как вырваться
струе наружу.
— Господа акционеры, разрешите мне прервать доклад: из Ва-
шингтона сообщают, что спорный вопрос о границах между этими стра-
нами будет передан в арбитраж. Война обошлась бы недешево им.
Арбитраж будет стоить недешево нам. Однако если поставки оружия
не прекратятся и наша сделка состоится, мы будем иметь возможность

113
заплатить арбитрам, чтобы они вынесли решение, отвечающее нашим
интересам.
А чувствительная металлическая облатка трубки все вибрировала.
Неясный трепет слов, извещавших о предстоящей дипломатической
борьбе между двумя американскими республиками.
Голубовато-пепельный старец с круглыми синими жилками недо-
носка, пульсирующими на висках, показал президенту на аппарат, мол,
оттуда еще говорят, но этот, не обращая внимания, объявил заседание
закрытым. Голос жужжал то хрипло, то звонко, словно какой-то
абстрактный звук; акционеры между тем уходили: очень старые — воло-
ча ноги по зеркальному полу из ценного дерева; менее старые — пру-
жинящим шагом. Одни — укутанные в темные костюмы, другие — в
модных фланелевых тройках, кое-кто из них — в фетровых шляпах, лег-
ких, как пух.
— Болтай, болтай, паршивая дрянь,— обратился президент, остав-
шись один, к голосу, скрежетавшему в трубке,— на этот раз я имею
удовольствие тебя не слушать. Ха-ха-ха-ха!.. Гра, гра, гра, гри... Вот
что остается от твоего угрожающего лепета. Гре, гре, гри, гра, гра, гру...
Болтун! Попугай... попка... попка...— Зеленый аппарат действительно
походил на говорящего попугая.
Зрачки из лиловатого битума под золотыми ресницами качнулись
в сторону двери. Приближались шаги. Конечно секретарь. Президент
поднял трубку жестом короля, вздымающего скипетр, чтобы беседовать
с самим господом богом. Но поднес ее не к уху, а к губам и притворно
плюнул. Сколько раз телефонный зев казался ему клоакой, извергаю-
щей нечистоты, маленькой урной, куда больные выворачивают нутро,
становящееся мокротой. На этот раз его осведомитель вывернул туда
всю подлость анонимности, ставшую звучным жужжанием. Однако зву-
ки голоса смолкли. Слышался только голос электротока, дрожь не-
известного флюида.
Ожерелье из морщин — неотъемлемая принадлежность его смеха,
звучавшего теперь нелепо; внимание президента раздвоилось между
шагами секретаря, который никак не входил в дверь, и гудением тока,
в котором терялся голос его неоплаченного друга, ежедневно предупреж-
давшего его об опасности: нельзя делать всю ставку в игре на «Фру-
тамьель». А ныне — еще это сообщение об арбитраже. Он, президент,
сам предвидел такой поворот. Да, но не в форме суда, выносящего реше-
ние без права обжалования и заседающего в Вашингтоне. Ну и пре-
красно. Только одна «Фрутамьель» в состоянии истратить такую сумму,
чтобы ошеломить весь арбитраж. Величина предоставляемых ею зай-
мов для закупки оружия показывала, на какие расходы она готова
пойти, лишь бы судьи склонились на ее сторону.
Секретарь доложил ему, что пришел лакей с двумя клетками. Он
велел впустить и нетерпеливо поднялся.
— Но эти же крысы чистые! — вскричал он в гневе, едва владея
собой.— Я просил доставить мне двух грязных крыс! Неужели во всем
Чикаго нельзя найти двух грязных крыс?
Смех женщины — лейка с брызгами-бубенцами — сообщил о при-
ходе Аурелии Мейкер Томпсон. Она открыла дверь, возвестив о себе
только смехом.
— Возможно ли, Аурелия, чтобы во всем Чикаго не осталось двух
грязных крыс? Те, что доставлены в этих клетках, побывали в парик-
махерской, у массажиста, черт знает где! Беленькие крысята с рубино-
выми глазками и розовыми ушками, лучше посадить бы туда канареек.
Я просил дать мне пару мерзких зачумленных тварей с облезлой шерстью
8 Иностранная литература, № 12

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
и бешеными глазами, мокрыми носами и обтрепанными ушами. Неуже-
ли в этом городе нет ни одной такой крысы, ни одной отвратительной
крысы. Или двух... Двух я просил. Эти не подойдут для моей затеи, они
не годятся для шутки, какую я задумал сыграть с вашим отцом... при-
ехавшим сюда... О, ну и приятный сюрприз! Аурелия, вы не сказали, что
пришли ко мне вместе с ним...
— Но вы не дали вымолвить ни слова.
— А эти твари зачем тут? — спросил Мейкер Томпсон, пожав руку
и обняв президента компании; он с удивлением глядел на две золоченые
клетки, превращенные в крысоловки и стоявшие на письменном столе
могущественного бананового магната.
— Я хотел держать с вами пари, что вы не угадаете, зачем
здесь эти клетки; я задумал придвинуть их к некой демаркационной ли-
нии, пахнущей сыром; но не с такими крысами... Для этого я заказал
двух мерзопакостных животных, грязных, жалких — весьма точный про-
образ народов, запертых в наши золоченые клетки и готовых подраться
из-за- куска сыра...
Старый Мейкер Томпсон рассмеялся от души, провел рукой по ши-
рокому лбу и поредевшим волосам, потом, лукаво блеснув глазами,
сказал:
— Ну, если так, то я тоже задам вам загадку: что являют собой
два этих белых зверька? Придвинем клетки к тому, что вы называете
демаркационной линией. Глядите, как они зашевелились, почуяв запах
сыра,— полностью превратились в сплошное обоняние, как пищат, ста-
раясь достать кусок сыра, вытянув морды, дрожа всем телом... Подумай-
те, отгадайте, кого они изображают, а если не отгадаете, заплатите за
все, что мы съедим и выпьем сегодня вечером. Да, угадать вы, пожалуй,
сможете, но сказать об этом не захотите,— продолжал Мейкер Томп-
сон,— они изображают две компании, воюющие за господство над спор-
ной территорией.
— Слышали последнюю новость? Войны не будет. Конфликт пере-
дается в арбитраж.
— А каково положение «Тропикаль платанеры»? Я приехал, ибо
имею несколько акций; они, собственно, принадлежат Аурелии, но я
хотел бы с вами посоветоваться по этому поводу.
— Аурелия уже говорила со мной, и я дружески рекомендовал ей
продать их и купить акции «Фрутамьель». Многие акционеры так поступи-
ли. Дело не в том, что «Фрутамьель» — более солидная фирма, просто в
споре о границах она имеет полную возможность выиграть. Она дейст-
вует более напористо и раздает больше денег. С другой стороны, «Тро-
пикаль платанера» совсем потеряла престиж из-за всяческих обвинений
и безрассудного завещания Лестера Стонера. К счастью, нам удалось при-
струнить наследников. Там остались только те, по фамилии Лусеро:
Лино, Хуан и третий... Но у нас еще будет время поговорить о них. Те-
перь идемте, отметИхМ прибытие Зеленого папы инкогнито.
— Я упиваюсь этим прозвищем, когда бываю в Чикаго. Сразу ста-
новлюсь молодым, готовым на бесшабашные выходки. Скупить бы,
например, все акции «Платанеры», какие попадут под руку, и броситься
в атаку на «Фрутамьель».
— Совершенное безумие...
— Да, да, я знаю, безумные фантазии старого пирата, но чего хо-
тите вы от старца, вернувшегося на родную землю; как не мечтать ему
о всяческих безумствах, чтобы снова почувствовать себя молодым?
Аурелия, протиснувшись между мужчинами, взяла их под руки и
увлекла к дверям. Она мурлыкала песенку моряков из Нового Орлеана.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
В кабинете на письменном столе остались две позолоченные клетки с
пищавшими крысами, которые прыгали и исходили слюной, яростно
пытаясь достать сыр. Вдруг их сковал звук телефона. Цикада. Какой-то
странный звук. Нья... нья... ньа-а-а! Аппарат звонил не переставая, и
когда умолк, снова зашныряли в волнении по клеткам голодные грызу-
ны. Нья... нья... нья-а-а-а!.. Никаких признаков жизни. Все замерло. Жи-
вым остался только блеск их глаз, четыре рубиновые искры, пока зво-
нил зеленый телефон. Одна из клеток соскользнула со стола, а вместе
с клеткой, где кувыркалась более крупная крыса, свалился телефон, и из
трубки вырвался голос, тот самый голос, голос анонимного осведоми-
теля, далекий, слышимый только крысами, большой крысой, которая,
упав, оказалась рядом с трубкой, и тому, кто говорил, представилось,
что об аппарат трется чье-то ухо: кто-то слушает, не отвечая, затаясь.
— Неважно, что вы не удостаиваете меня ответом. Достаточно того,
что вы слушаете. Этого довольно. Я прекрасно слышу, как вы дышите,
будто дышите рядом со мною, и слышу, как щекочет аппарат ваше ухо,
когда я читаю вам документ: «Я, король...— потом слышались лишь от-
дельные слова; другая крыса осталась на столе, ближе к сыру—...оное
рассмотрено нашим советом вместе с географическими картами, о како-
вых упомянуто... И поставить на этом вердикте, что составлен в городе
Вальядолиде, дату девятый день месяца мая тысяча шестьсот сорок
шестого года...» Вы меня слышите?.. Вы слышите, что, согласно королев-
скому вердикту, окончательно не устанавливается местонахождение по-
граничных вех на тех землях, которые относятся к одному королевству
или владению и не могут быть разделены иначе, чем на отдельные уго-
дья данного королевства или владения? А ведь оба филиала компании
дерутся из-за земель, принадлежащих по сути этой компании! «И мы
повелеваем, чтобы никто не преступал и не пытался преступить или
обойти смысл и форму нашего вердикта»... А кто ныне преступает?..
Люди, обладающие всеми правами, действующие по закону, имеющие
расчудесные документы, старые и новые, новые и новейшие, ни один из
коих не сравнится с Вальядолидским вердиктом...
Чьи уста вещали, будто из мира грез, о том, что происходит в Ва-
шингтоне, кто шептал крысе, запертой в, золоченую клетку-тюрьму, в
уверенности, что слушает президент компании, слушает своим большим
холодным ухом, сопя, как старый седой грызун?
— ...«Я, король...» — продолжал аноним,— юридически самый силь-
ный документ, найденный одним школьным учителем в Национальном
архиве и изъятый им оттуда для «Фрутамьель», королевский вердикт, до-
пускающий различное толкование, как будто суверен в Вальядолиде три-
ста лет назад предугадал: для того чтобы документ обрел действитель-
ную силу, некий банановый концерн должен придать ему вес своим зе-
леным золотом... А «Тропикаль платанера», что она делает, как думает
обратить в свою пользу этот королевский документ, пустив в ход свои
миллионы? Что сталось с Зеленым папой?
Анонимный осведомитель услышал вдруг странный шум (секретарь
поднял трубку), глупо-растерянный голос, проговоривший:
— Карамба, все рухнуло к черту!
Привратник, возвращаясь домой из офиса, выпустил крыс на ули-
цу—две лишние крысы на улицах старого Чикаго не могли никого ис-
пугать,— а нищий съел кусок сыра, который был так близко и так да-
леко от розовых носиков хищных тварей...
Спиной к шумному городу, к шуму воды стоял Мейкер Томпсон,
спасаясь от дождя на висячем балконе вместе с доном Гербертом Крил-
8+

МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
лом, который говорил, поминутно сплевывая. Дон Герберт страдал
боязнью высоты и на разумном расстоянии от края, жуя свои фисташки,
высказывался против скупки акций «Тропикаль платанеры» — ее явная
индифферентность и пассивность в вопросе о границах означала полный
триумф «Фрутамьель». Он приехал в Чикаго, вопреки запрету своих
докторов, чтобы лично показать Джео фотокопию бесподобного до-
кумента, найденного в архиве, ту самую копию, какую донья Маргарита
передала Лино Лусеро,— по словам экспертов, неоспоримое доказатель-
ство того, что «Тропикаль платанера» дело проиграла бесповоротно.
— Счастливый вы, дон Герберт, живете в стране «жуй-жуй»,—
Мейкер Томпсон уклонялся от разговора,— ибо здесь все вас понимают,
говорят на вашем родном языке: жуют, жуют, жуют всегда и повсюду.
Скрытая форма каннибализма. Деды съели краснокожих, а внуки жуют
резинку, одновременно экономически пожирая страны и континенты...
Крилл позабыл о своей боязни высоты. Надо немедленно убедить
старого морского волка в том, что промедление в нынешнее время гро-
зит разгромом и катастрофой. Он ринулся в пустоту, туда, где балкон,
оттолкнувшись от стены, висел над улицей, ничем не скованный, воздуш-
ный, и наскочил на друга, долбя ему пальцами грудь, нервно хватая за
лацканы и карманы, тыча носищем в щеки, будто телесная близость
могла помочь уговорить Томпсона не рисковать своим капиталом, капи-
талом всех, не покупать больше -акций «Тропикаль платанеры».
Но вдруг дона Герберта качнуло, будто висельника, хоть под ногами
была не пустота, а твердый пол,— с улицы летели вверх крики газетчи-
ков: «Green Pope! Зеленый папа! Green Pope! Green Pope! Банановый
король! Green Pope!»
Что это значило? Глаза дона Герберта сверлили старого Томпсона,
ища на его лице ответ. Что это значило?
Утонуть... пойти ко дну вместе с командой и кораблем...
Да, Джео Мейкер способен...
Но если старик потерял голову, другие еще не совсем рехнулись.
Вошла Аурелия с газетой в руке.
— Бомба взорвалась! — это все, что она сказала. Остальное было
в газете; Крилл с жадностью близорукого глотал ее по буквам, которые,
по мере развертывания простыни, сливались в колонки, в муравьиные
полчища, шедшие в наступление с оружием более грозным, чем порох.
Все, все было так, как он предполагал. Заносчивость. Заносчи-
вость— и больше ничего... Заносчивость старого кретина. Но заносчи-
вость такого рода уместна лишь в парикмахерской, где можно снова
увидеть себя молодым, если намазаться кремом и вздыбить остатки
волос на лысине. Заносчивость старца в парикмахерской...— стучали
его зубы в смехе, но он не смеялся, а только жевал, жевал быстрее обыч-
ного...— в парикмахерской, где вместо зеркал блестят доски с цифрами,
в парикмахерской, которая зовется «УоЛл-стрит».
Пришло разорение. Было одиннадцать вечера. День напролет они
курили. Пиво и прохладительные напитки стояли нетронутыми на под-
носах. Нагретые солнцем стаканы, на них — одинокие мухи. Внезапно
ворвался к ним мистер Мак Айук Хейтан (Макарио Айук Гайтан)
вместе с одним из братьев Коджубул (Кохубуль), они прибежали
спросить, продавать ли им свои акции. Джео Мейкер не колеблясь
посоветовал продать.
— Но ведь вы сами скупаете...
— Я — да, но вы — продавайте...
— Мы «х вам продадим...

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
— Сомневаюсь, чтобы вы мне их отдали по нынешней цене. Это
банкротство.
— Но еще хуже остаться с ними. Если они совсем ничего не будут
стоить.
— Нет, стоить-то они будут, но не так много...
Улицы Чикаго бурлили, кишели муравьиным людом, а над ними, на
балконе, Джео Мейкер Томпсон ринулся в сражение — без дочери, без
друга, один, с пачкой бумаг в руках, с карандашом и вечной ручкой.
Когда ушли Гайтан и Кохубуль, сбыв ему акции по цене, какую он
назвал, в страхе бежали от него Аурелия и Герберт Крилл. Старик со-
шел с ума. Если он приобрел акции этих, то почему отказался купить
у братьев Лусеро, на что был уполномочен сам Крилл?
Акции «Фрутамьель» поднимались. За ними — будущее. Никто уже
не сомневался, каков будет приговор судей по вопросу о границах. Об
этом вещала нью-йоркская биржа. В то время как акции «Фрутамьель»
(«Беру! Беру! Беру!» — только и слышались выкрики) повышались в це-
не — эта операция сулила сказочные барыши,— с минуты на минуту
ждали крушения «Тропикаль платанеры», в нее уже никто не верил,
кроме Мейкера Томпсона — вполне понятное безумство, безумство ста-
рых моряков, не покидающих корабль, чтобы погибнуть вместе с ним.
Его руками было создано богатство, которое разыгрывалось теперь на
бирже и в арбитраже. Как грустно стареть. В молодые годы он скрутил
бы шею любому (арбитру, чтобы заставить его вынести решение в пользу
своей компании. Однако недаром страшен старый черт — вместо осла-
бевших рук теперь будет действовать пагубная сила самых мощных
существ на свете...
Котировки... Арбитры... Оружие...
Аурелия и Крилл покинули «Стивене отель»— в одном из трех ты-
сяч номеров отеля остался безумец, пират с бредовыми мыслями,— поки-
нули, не выходя на улицу: отель был так велик, что можно пребывать
вне отеля и вместе с тем находиться в нем,— они сели за столик в одном
из его ресторанов, затерявшись среди сотен, тысяч людей, пьющих кофе.
Крилл, жуя фисташки, сказал:
— Если бы речь шла только о патронташах, но он сказал мне,
что у него просили оружие.
— Агенты «Фрутамьель»,— пояснила Аурелия, размешивая сахар
в чашке.
— А связи у него недурные?
— Отличные...
— В этом спасение вашего отца: играть на акциях «Тропикаль
платанеры», если ему так хочется — каждый волен повеситься,— и за-
купать оружие для «Фрутамьель», у которой есть все шансы выиграть
даже войну, если учесть, сколько она затратила и сколько продолжает
тратить на оружие.
— Отец мой и слышать не желает.
— Вы подошли к делу слишком прямолинейно...
— Он глядел на меня искоса, глядел, а потом потребовал, что-
бы я села у его ног. Как в детстве, сказал он. Я послушалась. Покорно
свернулась клубочком на ковре, как ребенок, не знающий ни бремени
лет, ни горечи жизни, словно и он и я вновь очутились на плантациях.
Запахи влажной земли и жарких бананов. Гулкие, манящие звуки
тропической ночи.

118
МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС
Она отпила кофе. Ее губы отпечатались на фарфоре, как два лепе-
стка трилистника, срезанные краем чашки,
— И вот, когда я так сидела, он стал рассказывать мне сказку...
— Невероятно, среди этого урагана, который нас так треплет...
— Раскурил трубку — все тем же самым вонючим табаком бед-
ного матроса — и спросил, слыхала ли я про людей, что могут обернуть-
ся шакалами...
— Человек человеку волк — старо!
— Я сама подумала об этом, однако нет. Речь шла о «шакалюдях»,
о тех, кто при лунном свете превращаются в шакалов, и в шакальих шку-
рах творят всякие гнусности. Народное предание. Пошлое суеверие. То,
что вообще немыслимо и все-таки существует якобы не только в деревнях,
но даже и в самом Вашингтоне, в Капитолии, где есть люди, кото-
рые при свете золота становятся тем, что называется чуть иначе: «шака-
лобби» *.
— Сюжет для Чаплина...
— Вот-вот. Представьте себе Чаплина в образе шакала, «шака-
лобби», завывающего за спиной сенаторов в закоулках конгресса.
— Однако, Аурелия...— Крилл умолк на секунду, во рту истощились
запасы жвачки, и он достал фисташку из кармана,— я еще не схватил
сути его рассказа, разве что некоторые «шакалобби» интересуются сбы-
том оружия.
— Не знаю. Нынешний президент компании сказал мне о патронта-
шах, по-видимому, у него в руках все заказы на оружие.
— Тот самый, с глазами цвета клоаки, куда блевало десять тысяч
пьяных? Аурелия, над притчей о «шакалюдях» Капитолия стоит пораз-
мыслить. Я пойду в свой номер.
— А я тем временем просмотрю письмо от сына. Наконец-то прислал
свой портрет. Бесподобный мальчишка. Без меня — растет, а при мне —
никак не становится старше, карапуз.
Крилл с шутливым раздражением отвернулся от портрета Боби.
— Он называет меня сплетником...
— Не сердитесь. Разве попугай бывает виноват? Он повторяет то,
что слышит от деда. А деду не откажешь в правоте. Ставлю два против
одного, что вы идете в номер для того, чтобы наболтать кому-нибудь по
телефону о «шакалобби», о «шакалюдях Капитолия», как вы их только
что назвали.
— Нет времени. Надо дать распоряжение агентам немедля скупать
акции «Тропикаль платанеры»...
— Вы такой же безумец, как мой отец!
— О да-а-а... как ваш отец...— насмешливо бросил он, холодные
камфарные глаза, и удалился крупными шагами, чуть припадая на ту
сторону, где из петлицы выглядывала хризантема, на левую ногу, хотя
ему было сейчас не до судороги в ноге и вовсе не ощущалась боль...—
Хе-хе-хе! Королевские грамоты, вердикт его величества, подписанный в
Вальядолиде... Хе-хе-хе! Шашни этого правительства с иностранцами,
используемые для атаки на демаркационную линию 1821 года в пользу
«Фрутамьель»... Хе-хе-хе! Глядеть надо в оба. Спекулятивная игра на
повышение и понижение...
Он не поднялся в свой номер. Обошел Аурелию, созерцавшую порт-
рет сына, забился в телефонную кабинку и звонил, звонил, звонил. Нако-
* Имеются в виду закулисные дельцы, действующие в кулуарах конгресса США
и посредством грязных махинаций и подкупа конгрессменов влияющие на американ-
скую политику.

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
нец-то поймал одного из своих агентов. Задыхается Сучит ногами,
словно топчет кого-то. Вешает трубку. Уф! Скорей! Скорей!.. Аурелия
уже ушла. Где бы найти ее? В отеле?.. Ха-ха-ха!.. Опять свело судорогой
ногу. Поклоны в сторону хризантемы. В одном из зеркал появилась ста-
руха. В другом — удалялась девица. Возраст. Какой там возраст! Коти-
ровка! Возраст людей — это обычная биржевая котировка. Ясно, что
Зеленый папа играл на понижение акций «Тропикаль платанеры», чтобы
сохранить их, точнее, большую часть, ибо все остальные он всучит вместе
с бонами, чеками, купонами «шакалюдям Капитолия», арбитрам, адвока-
там, хозяевам газетных столбцов — ну и ловок! — газетных столбцов, на
которых от имени свободы распинают свободу... Аурелия!.. Аурелия!..
Надо найти Аурелию и поблагодарить. Ведь спасся он из-за нее. Из-за
нее Герберт Крилл, Крилл, Крилл, моллюск, какими питаются голубые
киты, спасся и плывет на корабле, на котором рассекают дивное Кариб-
ское море короли, президенты — пожизненные и нежизненные; полковод-
цы, участники кровавых и биржевых сражений; арбитры — члены суда,
разбиравшие жаркий спор о границах; великий госсекретарь великой
державы. Плывут... Плывут... Плы...вем, и ничто не грозит нам, потому
что все дельцы-молодцы едут вместе на одном судне... О, море голубых
банановых листов и золотых бурь, легких гамаков, усыпляющих, как си-
рена; островов, где во время резни, когда кровь струится из вен, слы-
шится музыка, музыка... Он перестал жевать... Снова жует... Перестал.
Крилл, ты спасся из-за притчи о людях, что становятся шакалами при
свете лупы... Теперь ничто не страшно. Все шакалы на одном корабле.
Шакалы и дельцы-молодцы. Только народ за бортом, чтобы аплодиро-
вать, чтобы работать, ибо ничто так не возвышает, как труд. На самой
высокой мачте плещет флаг Его Зеленого Святейшества, Зеленого папы
(Green Pope! Green Pope!) Подумать только, я здесь мальчишкой жил,
в Чикаго, и работал, пока не услыхал магические слова: «Green Pope!»,
«Green Pope!» —в мастерской шлифовщиков с Борнео, не представляя
вовсе, что гораздо больше, чем эти камни, стоят бриллианты, выступаю-
щие каплями на лбу у сборщиков бананов, пот, который стоит и весит
больше бриллиантов.. В наших руках... понятно; в наших руках, потому
что для них он ничего не стоит. Светлое зеленое знамя, реющее на самой
высокой мачте, знамя пирата, и вместо классических скрещенных ко-
стей—две банановые связки, а череп, убивающий надежду народов, что
работают и рукоплещут, этот череп грозит не одной какой-нибудь стране,
он грозит убить надежду всех тех, кто ее еще сохраняет. Умертвить
надежду... О да!.. Убить надежду... Гигантская затея, ведь каждый чело-
век — это фабрика надежды.
— Бормочете, плюетесь, жуете... Что с вами, дон Герберт? — пробу-
дил его голос Аурелии.
— Не бормочу, не плюю, не жую. Я в трансе!..
— А!..
— Я искал вас...—он промокнул платком свой вспотевший лоб.—
Я спасся от адского огня, Аурелия! Ваша сказка о «шакалюдях Капито-
лия» заставила меня решиться на скупку акций нашей «Тропикаль пла-
танеры»! Знайте, что в настоящий момент их стоимость повышается. Если
бы не вы, я разорился бы, покончил с собой и — прямо в пекло.
Аурелии не было рядом. Она снова исчезла. Похороненная заживо в
кабинке телефона, она кричала:
— Продавайте. Продавайте... Продавайте все акции «Фрутамьель»,
какие имеете... Да, все мои акции «Фрутамьель», продавайте... Аурелия..!
Аурелия Мейкер Томпсон... Мейкер Томпсон... Мое имя — Аурелия Мей-
кер Томпсон,- медленно повторила она.— Ау-ре-лия Мей-кер Томп-сон.

120
Родные земли. Горы словно гигантские раковины, где навеки остался
шум волн. Рудники, лесопильни, стада, реки, запруженные рыбой, и бес-
крайняя пустыня голубого неба, неба над соснами, неба над кедрами,
неба над скалами, обрызганными кровью сумерек. Бесконечные шеренги
птичьих армий, уснувших на телеграфных проводах у этой деревни,
больше привыкшей к звездам, чем к темноте. Что же случилось? Почему
вдруг вспорхнули птицы? Кто стреляет из револьвера? Что значат эти
выстрелы? «Зажги, зажги свет, надо прятаться!» — слышится голос ста-
рухи, которая спит до одури, чтобы привыкнуть к смерти. Не потому, что
ей так нравится. Ей хоть бы совсем не спать, но, говорит она, ведь надо
привыкнуть к вечному сну, а к этому лучше всего готовит долгая дрема в
постели. После ружейных и револьверных выстрелов зазвонили колокола.
Можно спутать все на свете. Можно подумать — рождественская ночь.
Рождественская месса, дочка! Какая там месса, не из-за господа бога
трезвонят, совсем по другой, вовсе не столь священной причине народ
созывают! На улице пронизывает холод, влажный холод незамощенной
земли. Только в городах улицы обуты. Здесь они разуты. Землю, землю
под ноги босому народу. Тусклый свет в четырех стенах. Чад потушенной
свечки. Дверь запирается на засов. Перезвон. Выстрелы. Смоляные фа-
келы у комендатуры. Местный комендант пьет в окружении людей. Вот-
вот будет обнародован указ. Уже построены солдаты. Тот, кто должен
читать, встряхнулся. Пусть кончат звонить. Нет конца этому звону. Раз-
будил всех— и хватит. Человек с фонарем. Человек с фонарем тоже
встряхнулся. Фонарь нужен, чтобы человек с указом мог прочитать бу-
магу. За окнами — свет. Перед окнами — ночь, и все люди в ночи. Тем
лучше, что не будет войны. Демаркационная линия пройдет, прыгая ко-
зой, по вершинам гор. Ни вашим, ни нашим. Все обошлось. Могло быть
и хуже. Маленькие порты атлантического побережья на Карибском море
заполнялись народом. Негры, метисы, европейцы — все в белых костю-
мах. Белые знамена. Так пусть же играет муниципальный оркестр. Толь-
ко этого не хватает нынешней ночью. Как поздно пришло известие! Сов-
сем неожиданно. По телефону. Ну и спят же, как... прости господи! Слов-
но не спят, а все померли. Отпирайте, сволочи, мы выиграли границу!
Какое там выиграли — потеряли! Мир выиграли! Вот это правда! «Раз-
будите Туфлищу!» — «Я не Туфлища, она живет вон там!»—высунулась
из окна рыжеватая женщина с голосом, самым хриплым на всем побе-
режье. «Не Туфлища, -а у самой соски трясутся от радости!» — «Не пой-
му я спросонок, отчего орете!» Оттого, что выиграла ты, колдовская ком-
пания! Не слишком ли ты богата, чтобы выигрывать?! Пусть пахнет поро-
хом, морем и дымом петард. Да здравствует родина, родина наших пред-
ков! Учитель уже напился. На каждом шагу он кричит: «Да здравствует
родина-мать!» И, собираясь совсем приземлиться, бормочет, распустив
слюни и всхлипывая: «Да здравствует Америка и мать ее, королева!»
А гринго настроены не так. В компании будто ничего и не знают. Кажет-
ся, никто и не слышал о решении, вынесенном высочайшим судом исто-
рии...
В толпе студент-медик объясняет, что решение суда — результат
биржевой борьбы двух мощных филиалов банановой компании. Но его
не слушают. Кто-то швырнул ему в голову пустую коробку из-под сар-
дин. Еще немного и ранило бы. У студента хватило юмора и времени
крикнуть незнакомцу: «Я не теряю надежды сделать вам бесплатное
вскрытие!» Разбуженные жабы квакали «это потом», «это потом», «это
потом», отделяя то, что происходило, от того, что незримо продолжает
происходить. Вы понимаете?
Манифестации, крики радости, давка людей, кидавшихся на газе-

ЕГО ЗЕЛЕНОЕ СВЯТЕЙШЕСТВО
ты. Известие. Известие. Решение арбитража по вопросу о границах.
Краткое сообщение телеграфного агентства. Официальной информации
еще нет. В учреждениях с настежь разверстыми дверями чиновники бли-
стательно отсутствуют. Последняя новость. Правительства обеих рес-
публик сообщат о решении арбитража в течение ближайших двадцати
четырех часов. Обжалованию оно не подлежит. Делегаты консультиро-
вались со своими адвокатами. Обжалованию не подлежит, и Соединен-
ные Штаты выступят гарантом его немедленного выполнения обеими
сторонами. Государственные служащие ожидают с минуты на минуту
сообщения: нерабочий день! Праздник!.. Наплевать, что без обжалова-
ния, зато день праздничный! Улицы уже заполнены народом, дома
украшены национальными флагами, в автомашинах и повозках — радо-
стные лица, гирлянды, знамена, гитары, бутылки; девочки и мальчики
проходят с пением «Марсельезы», а вокруг — озорники с палками, что-
бы тушить петарды и хватать их, пока не взорвались. Ликование. Лико-
вание едет. Ликование идет. Ликование — на колесах. Ликование —
пешком. Танцы на площадях. «Те Deum» в соборе.
Окаменел президент компании, узнав о крахе своей «фрутамьель-
ской» политики. Джео Мейкер Томпсон, отныне главный акционер круп-
нейшего бананового концерна, был только что избран на его место. Уже
слышались тяжелые шаги. Шаги бананового плантатора. На зеркаль-
ных полах из ценного дерева отражался, снизу вверх, образ Его Зеле-
ного Святейшества. Он шел, опираясь на руку Аурелии. Друзья и не-
други следовали сзади. Крилл среди них. Крилл, самый ничтожнейший из
моллюсков, какими кормятся голубые киты.

Николас Гильен
ДОБРЫЙ ДЕНЬ, ФИДЕЛЬ!
Транзитные пассажиры,
для желающих помечтать пересадка в другой самолет!
— Да, месье; да, сеньор.
Я на Кубе рожден, под пальмой, зеленеющей круглый год.
Здесь проездом. Теперь — домой.
Сахар? Ну да, сеньор.
Среди моря сахар растет.
— В море? И море сахара, так?
—- Море.
— А табак?
— Дым среди моря плывет.
И зной.
— Румбу танцуете? Чудный танец!
— Нет, сеньор.
Я танцевать не мастак.
— Английский знаете? Вы же американец.
— Нет, месье; нет, сеньор.
По-английски не мог говорить никогда.
Для желающих помечтать
пересадка в другой самолет, господа!
Помню слезы. Муки. Потом
жизнь брела своим чередом.
Кровь текла, пылая огнем.
И вот, наконец, я вернулся в свой дом.
Завтра стало уже сегодняшним днем.
Мистер Вуд, мистер Тафт,
прощайте.
Мистер Мэгун *, прощайте.
Мистер Линч, прощайте.
Мистер Кроудер **, прощайте.
Мистер Мрак, миссис Ночь,
прочь!
Убирайтесь, стадо скотов!
Ваше нутро я давно разглядел.
* Американский губернатор на Кубе с 1906 по 1909 г.
** Американский посол на Кубе с 1923 по 1927 г.

ПОЭТЫ КУБЫ
PaHQ. Еще.рассвет. Сажусь за письменный стол.
Поздно. Уже рассвет. А еще столько дел.
Слышен рокот реки...
— Добрый день, Фидель!
* #
*
Добрый день, мой стяг и мой герб; добрый день, зеленые дали,
пальма — стрела, вонзенная в землю.
Добрый день, бородатый профиль на бронзе медали
и мститель — мачете, сжатый рукою дерзкой.
Добрый день, суровые камни, застывшие волны Сьерра Маэстры.
Добрый день, моя мастерская, мои руки и строк тропинки;
добрый день, мое синее небо и ласточки, черные молнии,
мой хлеб и мой суп, моя ложка, мой пиджак и мои ботинки;
добрый день, мой рис в моем поле, мое солнце и кровь моя
вольная.
Добрый день, моя гордая Родина, одетая по-воскресному;
добрый день, сеньор и сеньора;
добрый день, мальчишка на улице, зарю встречающий песнями,
и горец, рожденный для жизни там, где вздымаются горы.
Добрый день, рабочий с винтовкой.
Добрый день, винтовка.
Добрый день, трактор.
Добрый день, сахар.
Добрый день, поэты.
Добрый день, демонстранты.
Добрый день, высокие девушки, похожие на тростинки.
Добрый день, старики и матери, сыновья и внучата
Добрый день, о земля моих вен,
зажатый в стальных кулаках кукурузный початок.
Поле пахнет недавним дождем. Синий ветер ерошит
зелень влажной листвы. Чернокожий и белокожий
рядом идут по дороге. Солнце взошло над долиной.
Где-то синсонтэ * поет. И хрустальная трель
льется со склона Туркино **...
— Добрый день! Добрый день, Фидель!
Перевод с испанского М. Самаева
Файад Хамис
СЛУШАЙТЕ
Слушай меня, неграмотный,—
Я пою для тебя.
Слушай, старик, чей голос похож
на струящийся камнепад,—
Я пою для тебя.
* Певчая птица.
** Главная вершина Сьерра Маэстры.

124
ПОЭТЫ КУ5Ы
Слушай, мясник, не имеющий слез и кожи,
не знающий, что значит быть раненным
от плеча до плеча,—
Я пою для тебя.
Слушай меня, археолог, хозяин угля и нефти,
вгрызающийся во Вчера,
глядящий с вершины Вчера
на зеленое Завтра,
* ставшее нашим Сегодня,—
Я пою для тебя.
Слушай меня, проклятье с растрепанной бородой.
Слушай меня, красота —щ
жертва жестоких сражений
и жестоких ножей,—
Я пою для тебя.
Слушай, обездоленный путник,
ночующий у корраля.
Слушай, бледный тюремщик,
Слушай, шахтер, в глубинах несчастья,
Слушай, землепашец,.
не имеющий песен и хлеба,—
Я пою для тебя.
Слушай меня, ненасытный бродяга.
Слушай меня, сумасшедшая,
одетая лишь в чешуйки воды
из Источника Юности.
Слушай, каменщик,
дремлющий под крышей лохмотьев.
Слушай, злобный восточный ветер,—
Я пою для тебя.
Слушай меня, пастух,
плотник,
беглец,
цирковой артист,
пират с ногою из алюминия,—
Я пою для тебя.
Слушай, сторож из парка,
в чьем сомбреро птицы свивают гнезда,—
Я пою для тебя.
Столяр моего стола,
ткач моей рубахи,
отец моего хлеба,—
Я пою для тебя.
Сеятель, пашущий и оживляющий
пустыни Израиля,
негр, принимающий форму жизни и смерти
внутри гигантского изумруда Африки,—
Я пою для тебя.

125
Женщина — облако юности,
Сладкая искорка Вечности,—
Я пою для тебя.
Льются мои слова.
Волны равномерно обрушиваются на берег»
Печально качаются звезды...
Завтра утром взорвется весна!
Роберто Фернандес Ретамар
СМЕНА
Мы, пережившие умерших,—
кому обязаны своею жизнью?
Кто за меняйюгиб в застенке?
Кто пулю мою задержал
в своем умолкшем сердце?
Над кем из павших я стою?
В моих костях — чьи кости ноют?
Чьи выколотые глаза
глядят из-под моих бровей?
И чьей рукой сейчас пишу я,
когда пишу своей рукой
вот эти рваные слова,
я — переживший тех, кто умер?!
Перевод с испанского П. Грушко

Луис Энрике Дэлано
ОлЪтл
Главы из романа
. Перевод с испанского Юрия Дашкевича
В один из апрельских дней 1957 года — в момент столкновений
между выступившими за свои права трудящимися Сантьяго и полицией —
трагически оборвалась жизнь А лисий Рамирес, молодой чилийской ком-
мунистки, активно работавшей в подполье...
Прекрасная жизнь А лисий Рамирес воодушевила известного чилийт
ского писателя Луиса Энрике Дэлано создать роман о простой девушке-
коммунистке и ее товарищах по подпольной борьбе.
«Рожденное в партии, это произведение по своему значению выхо-
дит далеко за рамки ее деятельности,— пишет о романе Дэлано чилий-
ский прогрессивный романист и общественный деятель В. Тейтельбойм.—
Реалистическими средствами автор показывает, как партия воспитывает
новых людей высокой морали, людей с чистой совестью, стойких перед
лицом врага... Автор показывает процесс формирования своих героев на
фоне реальных современных событий...»
Среди тех, кто ныне борется за торжество подлинной свободы и
справедливости, за лучшее будущее и счастье народов Латинской Аме-
рики, видное место занимают коммунисты. Борьба тяжела. Во многих
латиноамериканских странах коммунистические партии еще находятся
в глубоком подполье или ведут работу в полулегальных условиях. Не-
смотря на дикую антикоммунистическую пропаганду, развязанную силами
реакции и империализма, несмотря на репрессии и террор, коммунисты
не прекращают ни на минуту борьбу. Люди, вышедшие из народа и не-
разрывно связанные с народом, коммунисты самоотверженно, не щадя
жизни своей, защищают интересы народа.
Такова и скромная, обаятельная девушка Ольга — один из восьми
членов подпольной партийной организации, с которой знакомит нас Луис
Энрике Дэлано (мы печатаем главы из романа, выпускаемого Изда-
тельством иностранной литературы).

ОЛЬГА
. 127
Hello, darling! В какое кино отправимся вечерком?..
Не успел я выпалить эту фразу, подхваченную в каком-
то фильме с Роком Хадсоном, как, взглянув на девушку,
понял, насколько же я глуп. Ольга пристально посмотрела
на меня, и во взгляде ее сквозила не то усмешка, не то со-
чувствие. От такого позора кровь бросилась мне в лицо, и я, очевидно,
показался ей совсем смешным.
— Что вам принести? — спросила она, видимо посчитав, что я уже
достаточно наказан.
На лету ухватившись за столь удачный предлог — и все еще не
потеряв надежды смягчить впечатление от собственной глупости, да и
несколько оправиться,— я попросил черного кофе с гренками. Она
тотчас же принесла.
А из-за кассы посмеивался дон Педро, владелец кафе: похоже, что
он заметил, как я сел в лужу, и это сто немало повеселило. По-друже-
ски он махнул мне рукой, а я молча стал мешать кофе в чашке, да так
отчаянно, словно от этого жизнь моя зависела.
Ольга поглядывала на меня дивными карими глазами. Темно-каш-
тановые волосы с медным отливом падали ей на плечи, большой волни-
стой прядью прикрывая правое ухо, а левое виднелось — крошечное,
белоснежное, какое-то прозрачное. Не знаю, сколько дал бы я, чтобы
расцеловать такой цветок, ее ушко! Но разве это удастся — какого
дурака я только что свалял!
Эта девушка совсем не походила на Марию, работавшую здесь до
нее! Вот Марию я пригласил уже на второй день после того, как она по-
казалась в «Ла ранкагуйна». Два месяца мы гуляли вместе, пока мне она
не осточертела и я ее не бросил. Однако Мария тут же нашла замену —
одного парня из химической лаборатории, а за ним последовал цинко-
граф из типографии «Эль агила»; с цинкографом она даже целовалась,
выбегая на улицу, едва только дон Педро упустит ее из виду. Когда же
от нее удрал цинкограф, она вскоре связалась с новобранцем, который
вечерами по субботам наведывался к ней на свидания и торчал в кафе,
пока дон Педро не закроет заведение, а после исчезал с Марией в тени
улицы Майпу, держа путь к бульварам Аламеды *.
Ольга пришла сюда работать примерно с неделю назад, сменив
Марию. Поговаривали, что Марию пристроил к себе какой-то офицер из
корпуса карабинеров **,— и ничего удивительного в этом не было:
Мария далеко не безобразна, пожалуй лишь несколько легкомыслен-
на— если хотите, сердце у нее чересчур отзывчивое,— но зато как она
превосходно сложена, а ножки прямо потрясают!
Появление Ольги в первые дни прошло более или менее незамечен-
ным почти для всех завсегдатаев кафе, не считая, однако, таких, как я,
которые заглядывают сюда, в «Ла ранкагуйна», по нескольку раз в день.
Впрочем, сразу она не привлекала к себе внимания: посмотришь — и
отведешь взгляд, как будто ничего особенного! И надо было хорошенько
приглядеться, чтобы оценить матовый цвет ее лица, быть может даже
слишком ровный — она не прибегала к косметике, разве только немного
тронет помадой губы; ее не очень большие, но глубокие и лучистые
глаза глядели из-под тонко очерченных бровей. А рот — что за рот! —
с изящными губками и такими восхитительными зубами — ничего по-
добного я не видывал!
* Аламеда — главный проспект чилийской столицы Сантьяго.
** Корпус карабинеров — полиция в Чили.

ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО
Медленно потягивая кофе, я совсем не чувствовал его вкуса: меня
все еще преследовала мысль, насколько же глупым и смешным я пока-»
зался Ольге. Один бог знает, как сильно в эту минуту мне хотелось
вызвать ее восхищение, и «притом такое, с каким обычно девушки любу-
ются в кино, положим, Дэном Эндрюсом или, скажем, Кирком Дуг-
ласом. Время от времени я смотрел на Ольгу, но перехватить ее взгляд
не удавалось. В конце концов мне все же повезло — мы одновременно
взглянули друг на друга и не могли удержаться от улыбки. Впечатле-
ние от моего промаха стало исчезать.
— Сеньорита, пильзенского!
Ей пришлось отойти, чтобы подать пиво докучливому посетителю,
который своей просьбой мог еще, чего доброго, нарушить налаживав-
шееся между нами взаимопонимание. Однако, обслужив его, Ольга
вернулась на свое прежнее место — почти напротив меня.
— Вероятно, по-вашему, я просто идиот,— промямлил я.— А приз-
наться, я бил на эффект, но вот вижу, что просчитался... Вы правы...
Я лишь хотел пригласить вас в кино... Если у вас нет ничего лучшего, то
я был бы чертовски рад сопровождать вас...
— Спасибо,— ответила она,— но сейчас я не могу. Работаю до
одиннадцати... Как-нибудь в другой раз...
— Завтра?
— Завтра? А какой день завтра?.. Четверг. Тоже не могу. Может,
в субботу... по субботам кончаю в девять. Но вы чем-нибудь заняты...
— Нет, нет, что вы! Если бы и был занят, то освободился бы... Зна-
чит, согласны на субботу?.. Не забудьте!..
Я проглотил остывший кофе и вышел, улыбнувшись на прощание
Ольге,— по-моему, весьма эффектно улыбнулся. Все, что начина-
лось так нескладно, кончалось хорошо, а предвещало еще лучшее. Це-
лых три дня нужно было ждать до субботы. Три дня — достаточный
срок, чтобы постепенно сблизиться с девушкой, укрепляя дружбу,
завоевывая доверие. К субботе все уже должно созреть, и я смогу нако-
нец расцеловать столь привлекательное ушко, изящное, словно цветок.
На следующий день не пробило еще двенадцати, как я сидел в
«Ла ранкагуина». Обычно я полдничал с матерью и младшим братиш-
кой дома, но сегодня решил перекусить в кафе, где можно было доста-
точно быстро получить завтрак, хоть и достаточно плохого качества.
Помещение кафе мало-помалу заполнялось рабочими химической лабо-
ратории и типографии. Из гаража, где я работал, в кафе ходил только
мастер Сото, наш главный механик, который жил далеко, да еще один
парень, обслуживавший бензоколонку. Девушки-лаборантки в своих
белых фартуках, отдававших карболкой, облепили столики. Некоторые
из них принесли с собой бутерброды и апельсины, а здесь заказывали
лишь чашку кофе или бутылку лимонада.
Ольга и другая гарсона (мне это слово режет слух, но официанток
так называют в «Ла ранкагуина»), приходившая сюда помогать в часы
«пик», буквально разрывались, обслуживая стольких людей. Стоя за
кассой, дон Педро невозмутимо, но зорко наблюдал за всем происходя-
щим. Говорят, он бывал довольнешенек, когда кафе битком набито, и
не столько потому, что текли денежки в кассу, сколько из чувства гор-
дости: из всех ближайших таверн печатники и рабочие химической ла-
боратории решительно отдавали предпочтение кафе «Ла ранкагуина».
Я присел около стойки в надежде перекинуться словечком с Ольгой.
Меня она приветствовала молча, лишь взглядом, и продолжала обслужи-
вать посетителей. Из кухни временами доносились панические возгласы:
там суп убегал прямо на плиту. Слышалось шипение, вспыхивало пламя,

129
и посетители не без опаски поглядывали на кухонные двери: как бы не
начался пожар. Однако никаких происшествий не случалось, и повариха
донья Хуанита, как всегда, с улыбкой выглядывала из кухни.
Ольга то и дело летала из одного конца зала в другой: прини-
мала заказы, передавала в кухню, возвратившись с дымящимися тарел-
ками, расставляла их на столах, каждому обедающему приносила хлеб
и бумажные салфетки, разливала кофе — причем все это она делала
быстро и аккуратно, радушно поглядывая на всех и никого особо
не выделяя.
Дня два назад дон Педро, которому я платил за выпитое пильзен-
ское, сказал:
— Ну, какова новая гарсона, Пато? (Собственно, мое полное имя
Патрисио Рамирес, но друзья меня называют просто Пато.) Это ведь
не Мария, правда? Взгляни, как она обслуживает клиентов... Ни на ми-
нуту не остановится и ни разу не ошибется. А как держит себя! Ведь
подчас всякие там ловеласы из типографских изрядно надоедают ей
своими комплиментами... Серьезна, трудолюбива. Золото, а не девушка,
Пато! Вот в субботу, когда выдам жалованье за первую неделю,
объявлю ей о прибавке. Нужно заинтересовать ее. Она стоит этого,
верно?
А Ольга все сновала между столиками.
— Кока-колы нет больше. Не хотите ли другого прохладительного,
есть бильц.
— Можно.
— А мне, сеньорита, сандвич с сыром и томатом.
— Минуточку.
К часу схлынули химики, в кафе задержались только дза или три
наборщика из «Эль агила».
— Ну и работенка у вас! — сказал я.— Вероятно, устали?
— Немножко.
— А когда вы обедаете?
— Скоро пойду, только сначала обслужу наборщиков.
— Здесь, пожалуй, у вас нет и минутки свободной, чтобы...— и я
по привычке чуть не сморозил снова глупость, но меня что-то сдержало;
конечно, этого не случилось бы, если бы я обратился, например, к Марии,
а с этой девушкой я не мог так вольно обходиться,— ...ни для того,
чтобы почитать...
— Работы много, но между завтраком и обедом выпадает часок
затишья. Этим я и пользуюсь, немножко читаю...
— А романы вы любите?
— Да.
— А мне нравятся только такие, от которых мороз подирает по
коже,— заявил я с некоторым тщеславием, в глубине души, очевидно,
рассчитывая, что уж этим признанием непременно вызову ее восхище-
ние.— Я сейчас читаю как раз один захватывающий роман. Из серии
«О'кей». Называется «Кровь в Конго». Если хотите, принесу вам.
Ольга опять улыбнулась так, что за последние двадцать четыре
часа я вторично почувствовал себя болваном. Что же особенное, черт
возьми, читает эта девушка, если она чуть ли не сожалеет о моих лите-
ратурных вкусах?
— Книги такого жанра не очень-то мне нравятся.
— Предпочитаете о любви?
— О любви или о чем-нибудь еще... Другое дело" романы, в кото-
рых показана настоящая жизнь, а не фантазия...
Из-под стойки она вытащила книгу.
9 Иностранная литература, № 12

130
ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО
— Вот, например, эта.
На обложке я увидел слова «Повесть о бедных влюбленных». «Вот
как,— подумал я,— ей нравятся романы «с перчиком», пикантные, из
так называемых порнографических...» Все же я поостерегся бухнуть,
что с особым удовольствием начал бы знакомство с нею, прочитав ее
любимые книги. Я подумал и о том, что мне, очевидно, следует показать
ей свой пылкий темперамент. В ближайшую субботу я докажу ей, что
Пато Рамирес тоже может быть на высоте и, конечно, уж ни в чем не
уступит любому из этих бедных влюбленных.
2
Программа на субботу была мною тщательно подготовлена. Очень
внимательно изучал я страницу объявлений кинотеатров и наконец
нашел такой фильм, который, бесспорно, ей поправится: «Босая гра-
финя» с участием Авы Гарднер. Вечером мы пойдем в кино, а затем
я уговорю ее отправиться в «Цеппелин», и там потанцуем часок другой.
А после... Ладно! Что произойдет после, будет зависеть только от меня,
а если еще принять в расчет мой опыт... Ради чего-то мы ведь проведем
часа два в полумраке кинотеатра, а затем — в полуосвещенном кабаре,
крепко прильнув друг к другу в танго или отплясывая веселое мамбо.
Что ни говорите, а мамбо — это чувственный танец. Разве нет?
Я был готов парировать любое возражение Ольги, чтобы пойти про-
вожать ее после кинофильма. К доводам вроде того, что ей, дескать,
надо рано вставать, она не могла прибегнуть: по воскресеньям кафе
«Ла ранкагуина» закрыто. Лаборатория в этот день не работала, а в
типографии бывало занято очень мало печатников, выполнявших какой-
нибудь срочный, но небольшой заказ. В таком случае, почему бы нам не
провести ночь вместе?
Работать в гараже я кончил вскоре после четырех. Гринго пред-
лагал мне остаться и наладить двигатель какой-то автомашины, обе-
щая заплатить сверхурочные, но я заявил ему, что раньше понедельника
не сделаю, и мастеру пришлось согласиться. Перепачканными в масле
руками я вывел свой велосипед и, собираясь домой, решил все же по
дороге заглянуть в кафе, чтобы напомнить о договоренности. Ольга
встретила меня улыбающимися глазами.
— Точно в девять?
— Точно в девять.
Я махнул ей на прощание рукой, оседлал машину и нажал на
падали.
Мать куда-то ушла, и это было неплохо, так я избавлялся от града
вопросов — конечно, она не молчала бы, заметив, что я вынул из гар-
дероба синий костюм, нейлоновую рубашку, купленную по случаю
у одного контрабандиста из Арики, и галстук с красными и темно-ли-
ловыми полосками. Мой брат Рауль однажды увидел этот галстук в ка-
кой-то лавчонке на улице Сан-Диэго и в тот же вечер мне сообщил:
— Пато, мне попался галстук, точь-в-точь как у Монтгомери Клиф-
та в фильме «Честолюбие убивает».
На следующий же день я пошел в эту лавчонку; чертовы спекулянты
с меня содрали семьсот песо, но зато теперь у меня галстук, как у кино-
героя!
Приняв душ, я побрился и приоделся. Что ж, тщательно причесан-
ный, в двубортном синем костюме я выгляжу совсем не плохо. Что-то

ОЛЬГА
скажет теперь Ольга? Чем я хуже любого из бедных влюбленных, о ко-
торых говорится в ее романе?
С часок я проболтался в центре города и ровно в девять уже был
в «Ла ранкагуина». По ее глазам я мог судить о том, какое произвел
впечатление: они широко открылись, будто искал ее вовсе не я, а совсем
другой человек.
— Парадно оделись,— заметила она, когда мы шли к Аламеде.—
Вам идет, очень идет синее.
— Спасибо.
А Ольга, хотя мне и не казалось, что она нарядилась, выбрала свое
лучшее летнее платье, кофейного цвета с желтой отделкой. Девушка,
пожалуй, не выглядела столь франтовато, как я в синей тройке, но была
Есе же обворожительна! Волосы, развеваясь, падали на открытые
плечи и словно излучали какой-то свет. Подкрашенные губы подчер-
кивали ощущение покоя и красоты; мне, правда, очень трудно все это
объяснить, но бесспорно одно: более милых губок я еще не видал.
Мы шли не спеша, наслаждаясь вечерней прохладой. Она мерно
размахивала сумкой, которую держала в обнаженной руке, и казалось,
забыла обо мне, о моем костюме, обо всем. А мне так хотелось, чтобы
она чем-нибудь поинтересовалась, сказала бы о галстуке или спросила,
например, о том, какой марки бриллиантин я предпочитаю для волос...
Но все это уже отодвинулось на второй план, Ольга продолжала идти
своим широким и упругим шагом, глядя вперед и слегка улыбаясь.
— А в какой кинотеатр мы пойдем? — внезапно спросила она.
Я хотел было предложить ей «Босую графиню», но вдруг меня осе-
нило: надо же быть галантным!
— А вас, может быть, какая-нибудь картина особенно интересует?
— Да,— скромно ответила она.— Мне хотелось бы увидеть «Улицу».
— «Улицу»... «Улицу»...— повторил я в замешательстве.— А где ее
показывают?
— В «Бандэра».
— Очень хорошо. Пойдем туда.
«Улица» оказалась довольно глупым фильмом, в котором участво-
вали неизвестные мне актеры и речь шла о жизни бродячего акробата,
в приступе отчаяния убившего какую-то женщину. Ничего не было тако-
го в этом фильме, что меня обычно привлекало и что, очевидно, мы
увидели бы в «Босой графине»: ни обольстительных красавиц, ни игры
иа чувствах, ни любовников-сердцеедов в один метр девяносто санти-
метров ростом — элегантных и с такими же галстуками, какой красо-
вался на мне. Но во всяком случае картина трогала, и порой — если
зрение меня не обманывало — у Ольги появлялись слезы на глазах. Хоте-
лось ей что-то сказать, но от волнения она не могла произнести ни слова.
Тогда я осмелился, хоть и не без колебаний, взять ее за руку. Вна-
чале она, пожалуй, удивилась, а затем, не отрывая глаз от экрана,
убрала руку. Момент был подходящим для того, чтобы я мог протянуть
руку вдоль спинки кресла, обнять девушку за плечи, приблизить ее
голову к моей, а затем и поцеловать. Эта обычная тактика еще никогда
меня не подводила.
Но все же на этот раз я не рискнул к ней прибегнуть. В этой де-
вушке что-то невольно вызывало уважение.
Я страшно разозлился на самого себя. С чего это у меня разыгра-
лись нервы, разве не сижу я с официанточкой из кафе? Со сколькими
я обращался запросто — валил на постель,— почему же сейчас выгляжу
каким-то школьником? Полный решимости обнять ее, я взглянул на де-
вушку. Я видел ее профиль: глаза устремлены вперед, прямой нос чуть
9*

132
вздернут, уголки сжатых губ немного опущены, подбородок слегка
выдвинут, а высокая шея уходила в тень где-то у плеч, за вырез платья...
Нет, не мог я просто так ее поцеловать, и, если меня спросят —
почему, я должен признаться: не знаю.
Смешавшись с публикой, мы покидали зрительный зал. Улыбка
Ольги теперь была несколько грустной. Я уже отдавал себе отчет, как
она далека от меня, и мне казалось абсурдом приглашать ее потанцевать
в «Цеппелине» — это все равно, что предложить паралитику участво-
вать в футбольном матче. Планы, ранее созревшие у меня в голове,
рухнули ко всем чертям, и, по-видимому, из-за этой проклятой картины,
омрачившей радостное настроение Ольги.
И все же я набрался храбрости:
— Хотите чего-нибудь выпить или потанцевать немножко?
Она внимательно посмотрела на меня, будто желая разгадать мои
намерения.
— Хорошо. Чашку кофе я выпила бы.
Мы зашли в кафе на Аламеде, напротив университета, и Ольга на-
чала разъяснять мне художественные достоинства кинофильма и что-то
еще... Что сказали бы мои друзья, встретив меня в костюме покорителя
сердец, с шикарным галстуком, напротив красивой девушки и... попиваю-
щим за беседой с ней кофе!
3
В понедельник, когда я вновь увидел ее в белом переднике летаю-
щей между столиками с подносом в руке, мне показалось, что какую-то
другую девушку, мечтательную и несколько меланхоличную, я провожал
домой, медленно вышагивая по Аламеде. Освежающий бриз покачивал
ветви деревьев. Ольга шла спокойным и широким шагом. Время от вре-
мени она поднимала глаза, поглядывала на меня и улыбалась. Быть
может, она заметила что-то; не исключено, что в выражении моего лица
она могла обнаружить недовольство: все шло не так, как было заду-
мано, и свои переживания мне трудно было скрыть.
— Пато, я провела очень приятный вечер,— сказала она,— А вот
вы, мне думается, чуточку скучали. И это естественно... Не та я девушка,
которая вам нужна... Я не весела... то есть я весела, но только по-иному,
радость я нахожу в другом, не в танцах или развлечениях... И мне
кажется, вы разочаровались, да и показать себя не смогли. Не правда ли?
Я попытался было отрицать, но, вероятно, натура моя столь же
прозрачна, как оконное стекло, и утаить досаду я не сумел.
А Ольга продолжала:
— Что ж, не впервые это со мной бывает. Человек понравился,
а понять друг друга мы не можем — характерами или вкусами не сош-
лись...
Эти слова прозвучали в моих ушах как прощание; прескверно почув-
ствовал я себя, неизмеримо хуже, чем до сих пор. В вечерних сумерках
я взглянул на Ольгу, и мне представилась она такой обаятельной, даже
сердце защемило. Невыносимой показалась мысль, что наши отношения,
едва-едва возникшие, сразу же должны оборваться и никогда больше
я не смогу пойти куда-нибудь с Ольгой. Девушка тоже смотрела на меня
своими темными глазами, рот у нее был полуоткрыт, словно в ожидании
моего ответа.
Порвать с ней только потому, что мы не могли понять друг друга,
как только в первый раз оказались вдвоем? Нет, это невозможно. Я стал
раздумывать, в чем же состоит разница между нами, и пришел к заклю-

чению: никакой разницы нет. Раньше я попросту рассчитывал, что эту
ночь проведу с ней, а она была другого мнения, и здесь нет ничего уди-
вительного. Но ведь из-за этого не должна же нарушиться наша дружба.
Отношения иной раз налаживаются не столь быстро, но все-таки надо
стремиться к тому, чтобы они наладились.
По шоссе промчались две автомашины со скоростью свыше ста
километров, видимо пытаясь перегнать одна другую. Мы остановились,
сами не понимая почему.
— Ну как же...— сказал я робко (в речах-то я не силен).— Возмож-
но, мы не похожи друг на друга, на многое у нас разные взгляды, но
кто знает, Ольга, не может ли со временем все это устроиться... Зачем
спешить? Времени впереди много, мы еще можем научиться понимать
друг друга...
Я заметил огоньки в ее глазах — и был доволен: наконец-то сказал
к месту!
Ольга взяла меня под руку и произнесла с какой-то даже мяг-
костью:
— Как раз это я и ожидала услышать от тебя, Пато.— Ее пальцы
слегка пожали мою руку.— Ты мне нравишься. Нравишься с первого
дня. И я уверена, что и дальше будешь нравиться...
— Я полюбил тебя, едва увидел,— лгал я самым наглым образом.
(Но что иное оставалось мне делать?) — И с каждым днем ты мне все
больше по душе...
Ольга улыбнулась — и улыбка так и осталась на ее губах. Она
доверчиво взяла меня под руку, и я почувствовал себя на седьмом небе
от счастья.
На улице Брасиль мы повернули в сторону ее дома. Когда подошли,
я увидел скромный домишко, пожалуй еще беднее моего.
О жизни Ольги я уже многое знал. Она жила вместе со своей стар-
шей сестрой, которая работала в швейной мастерской. Они были сиро-
тами. До третьего курса Ольга дотянула, а затем ей пришлось оставить
лицей и начать работать. Позднее она поступила в вечерний колледж.
Жадно стремилась она к знаниям, книги ее захватывали, но необходи-
мость вести домашние дела вынудила бросить учение. Чем только ей
не пришлось заниматься: она работала репетиторшей, нянькой, продав-
щицей универсального магазина в центре города...
— Ас твоим образованием ты смогла бы служить в какой-нибудь
конторе,— как-то заметил я.
Она засмеялась.
— Пыталась устроиться. Две недели побыла в бюро одного мак-
лера, но ушла оттуда, как только хозяин любезнейше пригласил меня
прогуляться вечерком... Люди такого рода хотят, чтобы конторщицы
соглашались на все... А я не согласна, Пато. Предпочитаю быть честной
работницей...
— А служба в кафе тебя устраивает?
— Если бы я смогла выбирать, то, конечно, подыскала бы себе
другую работу. Но здесь по крайней мере народ достойный — рабочие,
никто не обидит меня, все уважают.— Она улыбнулась.— Если бы ты
зидел меня в первый день работы... Это вообще был мой самый первый
опыт. Мне стали давать на чай: «Сеньорита, возьмите, это для вас».
И протягивали мне одну, а то и две бумажки по десять песо... И каж-
дого из посетителей пришлось уговаривать не делать этого — мне ведь
платят за работу, а давать на чай трудящимся — значит обижать их.
Ведь это оскорбление. Так заведено только среди буржуа.

134
ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО
Уже минут десять беседовали мы, стоя около крыльца ее дома,—
впрочем, я мог бы здесь простоять всю ночь напролет. Ольга заставила
меня рассказывать о себе, о моих занятиях в профессиональной школе,
которую мне тоже пришлось оставить: надо было работать, чтобы содер-
жать мать и младшего брата. Как смеялась она, когда я поделился с ней,
что мне нравится футбол, кино, романы с захватывающими дух приклю-
чениями, но теперь ее улыбка была иной — и я уже не краснел. А потом
она мне обещала давать книги для чтения.
Наступил момент прощания — и, клянусь, я чувствовал себя неиз-
меримо более счастливым, чем если бы мне удалось осуществить то, что
я задумал в самом начале.
Я сел около стойки и терпеливо стал выжидать, когда Ольга сможет
улучить свободную минуту. Было жарко, и я попросил пильзенского.
На этот раз на мне был не двубортный синий костюм, а серая тенниска,
руки вымазаны в масле — хоть и протрешь их паклей, пропитанной
парафином, масло, въевшееся в кожу, все равно нелегко сходит.
Она подошла ко мне и прямо-таки рухнула на сиденье. Беспрестан-
ная беготня, полуденная жарища да еще душный воздух кухни — все
это разрумянило ее матовые щеки, и она выглядела еше красивее.
Вынув платок, она вытерла лоб.
— Тяжеленько...
— Уф!.. Никогда так много посетителей не было...— Она протянула
руку, чтобы достать со стойки бутылку с минеральной водой. Конечно,
она очень устала, но все же нашла в себе силы улыбнуться мне.—
Возьми, я принесла тебе книги. Быть может, они тебе понравятся не так
сильно, как романы из серии «О'кей», но со временем привыкнешь и пой-
мешь, чего они стоят.
Я начал перелистывать книги. Оказалось, что одна из них — «Повесть
о бедных влюбленных», а другая — «Мать» Максима Горького. В этой
книге был портрет автора — старика с коротко остриженными волосами и
пышными усами; только я стал разглядывать портрет, как заметил, что
Ольга подбежала к противоположному краю стойки, заговорила с ка-
ким-то человеком. Вначале я было посчитал, что это один из клиентов,
однако он не заказывал ничего. Человек этот, одетый в серую куртку
и рубашку с расстегнутым воротом, был свежевыбрит, хотя подбородок
его уже отливал синевой. Он что-то сказал Ольге, и та ответила вполго-
лоса. Я смог разобрать лишь одно слово: «Условились». Потом мужчина
улыбнулся и вышел из кафе.
Не по вкусу пришлось мне все это, если говорить честно. Я почув-
ствовал, как все во мне протестует, однако сразу же сам себе сказал:
не слишком ли рано я ревную? Я тотчас же хотел было расспросить
Ольгу, но все же — правда, не без труда — сдержался. Она тоже не
обмолвилась ни словом о посетителе, но сомнения уже не покидали
меня. Так или иначе, ей еще придется расплатиться за неприятные
минуты, пережитые мной. Рано или поздно я узнаю, кто был этот не-
известный в серой куртке.
4
Меня она предупредила, что выйдет в девять, и я подъехал за ней
— Видишь, я на велосипеде,— сказал я,— но могу оставить его
в гараже до утра.
— А зачем? Обоих нас машина не выдержит?

135
— Что ты, выдержит! Я возил и более тяжелых, чем ты.
— Тогда...
Она уселась на раму впереди меня, опершись руками о руль, и ее
руки задевали мои.
Я начал нажимать на педали с большей гордостью, чем если бы
вел «кадиллак» последней модели. Спиной она опиралась на меня, а во-
лосы ее ласково касались моего лица. Чтобы править велосипедом, мне
пришлось чуть ли не обнять ее. Все это, как и густой аромат ее волос,
прямо-таки опьяняло меня. Я был счастлив — и неторопливо нажимал на
педали, желая продлить блаженство. На Агустинас я свернул и поехал
вверх, направляясь к ее дому.
Велосипед двигался медленно вдоль тротуара, неся на себе своего
обычного ездока и милую пассажирку. Я ощущал, как мало-помалу
лицо мое начало гореть, и уже, казалось, ничто не могло остановить меня
от того, чтобы поцеловать Ольгу. Однако, едва только мы доехали до
улицы Брасиль, она повернула голову и вдруг сама нежно поцеловала
меня чуть ниже губ. Я прижался щекой к ее волосам.
Она ловко соскочила с велосипеда. Укрепив машину в кювете с
помощью педали, я подошел к Ольге, стоявшей около дверей своего
дома.
— Замечательная прогулка,— сказала она. Взяв меня за руки, она
добавила:—Синий костюм чудесен, но ты мне нравишься больше в та-
ком виде — рубашка с открытым воротом и с засученными рукавами. Так
ты выглядишь сильнее, энергичнее, моложе.
Я обнял ее за талию и снова поцеловал, на этот раз так, как мне
хотелось — от всей души. Этот поцелуй был из тех, о которых говорят:
целует так, будто последний раз в жизни. Ее горячие обнаженные руки
охватили мои плечи, и на своих губах я почувствовал прохладу ее чу-
десных зубов. Но вот ее объятие стало ослабевать, и Ольга отшатнулась,
вспыхнув, словно роза.
— Смотри, расшалятся нервы...— промолвила она.— Да и у меня
тоже... Надо осторожней, Пато...
— Верно, любимая...
— Не следует поддаваться увлечению...
— Гмм...
— Это рискованно...
Я промолчал. Она открыла дверь своим ключом.
— До завтра, Пато. Ты едешь домой?
— Конечно.
— До завтра.
Она быстро поцеловала меня и скрылась за дверью.
А мне пришлось переждать несколько секунд, чтобы успокоиться
перед тем, как вновь сесть на велосипед. И когда я вспоминаю о том
дне и о первых ласках Ольги, мне до сих пор кажется, что именно тогда
я начал по-настоящему жить.
Всю среду в гараже и в «Ла ранкагуина» только и говорили о на-
циональной забастовке, объявленной Единым центром трудящихся *.
Один из механиков спросил меня, что я думаю о стачке, но я в ответ
только пожал плечами. Политика, честно говоря, меня не привлекала.
Еще мальчишкой, когда я учился в профессиональной школе, товарищи
* Крупнейшая профсоюзная организация Чили.

136
ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО
мне рассказывали о таких делах, но для меня это было сплошной нераз-
берихой. Тогда у нас в школе были радикалы и социалисты, коммунисты
и фалангисты *. Меня звали к себе и те и другие, но я ни к кому не шел.
Все они были славными ребятами, прекрасными товарищами... Зачем
еще бороться в каких-то партиях за какие-то политические идеи? Мои
тогдашние герои, люди, которыми я больше всего восхищался,— вот
как Сапо Ливингстои, Рокки Марчиано, Карлос Гардель, Тони Кэртис,
Джонни Рэй **,— ничего общего с политикой не имели. Ну и я тоже не
имел.
Так и шло. Мой брат Рауль — демократ, он тоже тянул меня на
свои собрания, но я увиливал от этих приглашений. В нашем гараже
было два социалиста, иногда они пытались поиздеваться надо мной за
мое безразличие к политике. А я в ответ только смеялся, и мы по-преж-
нему оставались хорошими друзьями.
В кафе «Ла ранкагуина» рабочие типографии оживленно беседова-
ли, громко перекликаясь между собой, сидя за столиками,— они считали,
что забастовка будет успешной.
— Что же, и правительство может пасть?
— Кто знает... А хоть бы и так!
— Угрожали уволить всех служащих и учителей — всех, кто прим-
кнет к стачке.
— Попробуй уволить!
— Не осмелятся.
— Студенческая федерация только что решила присоединиться.
Я, как всегда, устроился поближе к стойке — отсюда легче было
говорить с Ольгой.
— А вы у себя в гараже бастуете? — спросила она меня.
— Похоже. Еще не решили, но сегодня будут обсуждать. А ты,
любимая?
— Я работать не буду. Уже предупредила дона Педро... Да и он
как будто не собирается открывать кафе. Видишь, рабочие типографии
и химики бастуют...
— Значит, завтра я тебя не увижу?
Она умолкла.
— Мы смогли бы пойти в кино.
— Пато, кино не будет и автобусов тоже. Я пойду на митинг на
площадь Артесанос... Если хочешь, подвези меня на велосипеде.
— Еще бы, любимая...
Мы договорились о встрече на следующий день, и я вернулся в га-
раж. А там уже все собрались у лестничного пролета. Решали, идти на
забастовку или не идти. Гринго тоже был там; он молчал, покуривая
свои американские сигареты. Очень небрежно он обращался с сигаре-
тами, повсюду забывая пачки, и они, разумеется, тут же исчезали.
Первым заговорил механик: по его мнению, нет смысла лезть в за-
бастовку.
— Вот когда речь идет об экономических требованиях,— уверял
он,—тут я первый — за.
Потом попросил слова социалист Бандерас. Почти двадцать минут
он ораторствовал. Сев на своего конька, он распространялся о дорого-
* Члены Национальной фаланги, молодежной организации, отколовшейся от кон-
сервативной партии Чили.
** Сапо Ливингстои — популярный футболист; Рокки Марчиано — боксер, Карлос
Гардель — знаменитый аргентинский певец; Тони Кэртис и Джонни Рэй — амери-
канские певцы.

137
визне и высказывался против правительства. А в заключение призвал
всех бросить работу и бастовать.
После этого секретарь предложил поднять руки тем, кто готов при-
соединиться к стачке.
Глаза гринго, до сих пор державшегося в тени, оживились; со сво-
его места он как бы фотографировал всех, голосовавших за участие
в забастовке.
Я тоже поднял руку, хотя и без меня большинство уже приняло ре-
шение бастовать.
Мы начали расходиться. Я вытащил велосипед и, выезжая, на-
ткнулся на гринго, торчавшего в воротах гаража; поглаживая рукой
стриженные под ежик седые волосы, он поглядывал на улицу. У меня
с ним всегда были хорошие отношения. Он любил останавливаться воз-
ле меня, когда я выполнял какое-нибудь сложное задание, и смотреть,
как я работаю. Время от времени он одобрительно покачивал головой, а
иногда советовал:
— Отверни-ка лучше сначала эту гайку...
Обычно он бывал прав. Будучи хорошим механиком, он, видимо, в
свое время и сам работал, а теперь лишь контролировал нашу работу
в гараже.
— До послезавтра, дон Энрике! — сказал я.
Он что-то непонятное буркнул в ответ и посмотрел на меня укориз-
ненно, будто порицая за то, что и я голосовал за стачку.
Мне стало немного не по себе. На кой черт я поднял руку? Но я
как-то инстинктивно сознавал, что мой поступок понравится Ольге, лишь
только он станет, ей известен.
Жара царила на площади Артесанос, где проходил митинг. Вело-
сипед нам мешал добраться поближе к трибуне, но и гут я встретил мно-
го знакомых — почти все завсегдатаи «Ла ранкагуина». А наборщики
из «Эль агила» даже принесли транспарант с названием их синдиката.
Ольга была в радостном настроении, она бурно аплодировала ора-
торам, пела, подхватывала лозунги, скандируемые целыми группами,
покупала то газету, то значок, распространяемые разносчиками, а когда
стали собирать в фонд Единого центра, я увидел, что она вытащила
бумажку в пятьдесят песо и, аккуратненько сложив ее, сунула в копил-
ку. Ольгу здесь знали. Многие участники митинга радушно приветство-
вали девушку, а она чувствовала себя как на празднике.
А я... Честно говоря, все это мне порядком осточертело. Я предпочел
бы побыть с ней где-нибудь в другом месте, например в парке Форе-
сталь, отсюда, с площади Артесанос, были видны кроны его деревьев —
хорошо бы посидеть там на скамейке, держа друг друга за руки...
Ольга заметила, как я поглядываю то на карабинеров, которые
издалека наблюдали за митингом, то на продавцов маисовых лепешек
и пирожков, они толкались среди демонстрантов и, не обращая внима-
ния на речи выступавших, рекламировали свою снедь. После выступле-
ния Клотарио Блеста * Ольга мне сказала:
— Если хочешь, пойдем, Патр.
Я, конечно, с удовольствием согласился — и мы начали пробирать-
ся сквозь толпу. Миновали мост через реку. Ольга села на раму вело-
сипеда, и мы поехали на запад, по направлению к вокзалу Мапочо.
Спускался вечер — тихий и приятный, ничто уже не напоминало о жаре,
* Клотарио Блеет — один из руководителей Единого центра трудящихся Чили
(ЕЦТ).

138
ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО
заставлявшей обливаться потом на митинге. Легкий бриз дул прямо в
лицо, и локоны девушки порой застилали мне глаза.
У Ольги на блузке и на моей рубашке алели ленточки с белыми
буквами ЕЦТ. Видимо, поэтому постовой карабинер угрюмо воззрился
на нас, когда мы проехали мимо него. Вот еще, разве нельзя надеть зна-
чок, если он тебе нравится? Хотя меня это и задело, но я тем не менее
спокойно выдержал взгляд полицейского. Да и что он мог со мной сде-
лать? С велосипедом было все в порядке — тормоз и свет, права у меня
с собой. Быть может, нельзя везти любимую на раме?
Я расстался с Ольгой у дверей ее дома после многих горячих поце-
луев. И всякий раз скольких усилий стоило мне расстаться с ней. Я уже
не испытывал того чувства страха, угнетавшего меня, когда мы прежде
бывали наедине, меня уже оставило то постоянное напряжение, застав-
лявшее держаться все время начеку и постоянно опасаясь, как бы не
сморозить какую-нибудь глупость или не отпустить соленое словечко.
Когда завязывалась наша дружба, я не раз гнал от себя ту или иную
мысль: что-то подсказывало мне, что она может не понравиться Ольге.
И наоборот, ее я слушал с большим интересом и мог слушать долго-
долго, не проронив ни слова. Я отдавал себе отчет, что действую уже не
так, как раньше, меня будто подменили, и все-таки я предпочитал вести
себя именно так, чтобы не поскользнуться и не проиграть в ее глазах.
В моих отношениях с Ольгой чувство душевной тревоги стало посте-
пенно исчезать, вернее всего, с ним покончил мой первый поцелуй. Я,
безусловно, не считал себя хозяином положения, но раз Ольга воспри-
нимала мои поцелуи так, как она это делала, значит, она относилась ко
мне, как к равному. Поэтому у меня и начало исчезать ощущение непол-
ноценности; я уже владел собой, да и язык развязывался мало-помалу.
Пока мы ехали на велосипеде навстречу ласковому ветерку, трепав-
шему волосы Ольги, нам пришла в голову мысль устроить прогулку в
Картахену. Целый день на море — и вместе с нею!
— Послушай, Ольга, мы все это можем устроить. Сейчас я ремон-
тирую мотор старого «доджа». В гараже дону Энрике я скажу, что в
воскресенье буду его испытывать, и мы отправимся на побережье.
Я-то надеялся, что она запляшет от радости — но нет, этого не
произошло.
— Тебе не нравится моя идея?
— Очень нравится! Но зачем нам автомашина? Вдруг что-нибудь
случится, и тебе придется отвечать? Зачем это? Кто нас заставляет
разъезжать в автомобиле? Мы можем поехать, как и все, поездом.
В конце концов билеты стоят столько же, сколько бензин!
— Не то,— проронил я с горечью.— А что такое может случиться с
машиной? Я бы не предлагал тебе, если бы не был опытным шофером...
— Не сомневаюсь, Пато, но не об этом речь. Я не хочу, чтобы ты
совершал поступки, которые грозят тебе неприятностями на работе.
А потом, мы все-таки не буржуа. Не так ли? Отлично проедем и поездом.
Во второй, или третий раз из уст Ольги я слышал слово «буржуа».
Я не очень понимал, что это за буржуа такие, но, судя по книгам, они,
безусловно, толстые и богатые люди, очень элегантные, в сюртуках и
пуховых шляпах.
— Ясно, что мы не буржуа! — запротестовал я с возмущением.
— В таком случае...
И тут сразу все наладилось. Я оплачиваю билеты, а она займется
продуктами, чтобы не завтракать в ресторане. В семь часов утра мы

139
отправимся в экскурсионном поезде, а вернемся как можно позднее —
загорелые, зарядившиеся кислородом.
— А у тебя есть купальный костюм?
— Конечно. И у тебя?
— Тоже. Староват, но я думаю, еще послужит...
— Бикини?
— Что ты, Пато! Конечно, нет.
5
Невозможно описать кутерьму, царившую в воскресенье на вокза-
ле. Один за другим сюда подходили микроавтобусы, доставляя все но-
вые и новые группы пассажиров, заполнявших перрон; приехавшие нес-
ли сумки с продуктами, пиджаки или плащи, одеяла, палатки, глиня-
ные кувшины с вином, арбузы, гитары. Подошел семичасовой экскур-
сионный поезд — целая лавина двинулась к дверям. Я взял за руку
Ольгу, и мы побежали, проталкиваясь среди шумливых пассажиров.
Пока толпа сражалась за места, нам удалось отлично устроиться.
Отовсюду слышались крики, возгласы, громкие голоса, дети сновали
взад и вперед, и не успели мы оглянуться, как поезд уже был набит.
— Софанор, что делать, у нас солнечная сторона!..
— Ладно, женушка, потерпи. Хорошо еще, что сидим...
— А твоя кузина? Где она?
— Должно быть, в другом вагоне. После встретимся,
Ольга сияла от счастья, как маленькая девочка. Кофейного цвета
свитер и спортивные темно-зеленые брюки обрисовывали ее фигуру. Мне
она напоминала Кэтрин Хэпберн в каком-то фильме, название которого
стерлось в памяти, но сказать ей о сходстве я все же не решился. Она
чувствовала себя частицей этой толпы, наполнившей поезд,— толпы пою-
щей, чистившей перочинными ножами фрукты, вытаскивавшей из бу-
мажных пакетов виноградные гроздья. Многие напевали популярные
песенки, и я уверен, что если бы Ольга знала слова, она немедля присо-
единилась бы к поющим.
Заполненный до отказа экскурсионный поезд ускорил ход. Желез-
нодорожная линия то вклинивалась в огромные виноградные плантации,
то шла мимо птицеводческих ферм, то огибала желтеющие пшеннцеГг
поля. На соломенных крышах крестьянских ранчо солнечные лучи золо-
тили сохнущие кукурузные початки.
Станции следовали одна за другой: Майпу, Падре Уртадо, Мальо-
ко, Талаганте, Эль-Монте, Чиньиге, Эль-Марко... Мелипилья.. Здесь
поезд остановился, и целая армия одетых в форму продавщиц бросилась
к вагонам. Высовываясь из окон и дверей, пассажиры закупали.сандви-
чи, фрукты, сладости, сыр.
— Не хочешь ли поесть, дорогая?
— Нет, я хорошо позавтракала... Да и с собой у нас много вкусного.
Поезд следовал далее. Станции теперь были совсем невзрачные,
уединенные: Эсмеральда, Пуанге, Лейда, Мальвилья... В окна вагона
стал врываться свежий воздух — терпкий, соленый. Ольга и я перегля-
нулись: за окном — море, первая весточка моря в это сверкающее утро,
утро, залитое летним пылающим солнцем... Льо-Льео, Сан-Антонио., Не-
сколько компаний с шумом сошли на платформу, а поезд продолжал
свой путь — теперь уже вдоль обрывистого, размытого морем берега,—
пока не появились дома Картахены.
Взяв куртку и рюкзак с продуктами, я подхватил Ольгу под руку, и
мы спустились к городу, кишевшему людьми. На самом берегу, на

140
ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО
Плайа-Чика, рассыпалось множество людей — одни прогуливались, за-
щитившись от солнца темными очками и какими-то необычными шляпа-
ми, другие были захвачены игрой с набегавшими на отмель волнами. Ту-
ристам из нашего поезда чуть не локтями пришлось пробивать себе путь.
Вообще мы представляли собой весьма любопытную процессию — девуш-
ки в брючках, детишки, толстые сеньоры, а также мужчины, тащившие
за спиной глиняные кувшины с вином или тяжелые арбузы. Целью про-
цессии как будто была Плайа-Гранде — столь необъятная, что экскур-
санты из ста поездов тоже не смогли бы ее заполнить.
А мы с Ольгой миновали и Плайа-Гранде, продолжая идти к Лас-
Крусес — скалы его уже вздымались перед нами. Обувь мы сняли и шли
босиком по сырому песку. Порой волна замирала у наших ног, и вместе
с пеной, утопавшей в песке, в отмель зарывались морские рачки. Здесь
берег был пуст. Позади остались купальщики, декоративные щиты фото-
графов, палатки и даже цыганский табор.
— Устала?
— Нет, но думаю, что тут мы могли бы остановиться
Этот пустынный уголок должен стать нашей штаб-квартирой. Я бро-
сил на землю куртку и рюкзак с провизией и растянулся на песке; хотя
солнце прямо-таки впивалось в кожу, его лучи лишь вызывали прилив
какой-то лени; крепко зажмурившись, я было предался сладкой дреме.
Открыв глаза, я увидел, что Ольга уже подходила в черном купаль-
ном костюме, облегавшем ее тело. Я окинул ее оценивающим взглядом»
словно был одним из членов жюри по избранию мисс Чили. И, конечно,
мой выбор пал только на нее. Ее стройная фигура, широкие плечи, не-
большие и упругие груди, ее талия, бедра, ноги — все это вызвало у меня
восторженную оценку.
— Ну как?
— Очаровательно! Цветок Плайа-Гранде! Королева Чили! Мисс
Вселенная!..
Договорить мне не удалось. Она бросилась н'а песок рядом со мной,
и мои губы сомкнул ее поцелуй — горячий, крепкий.
6
Свыше часа мы провели в воде, увлеченные сумасбродной игрой.
Я хватал ее за талию, бросал на песок и не выпускал до тех пор, пока
налетавшая волна не захлестывала рот и глаза пеной. Она тут же вы-
скальзывала, как рыбешка, и скатывалась по серому песку отмели, а мне
приходилось ее догонять. Я тащил ее за ноги под крики и смех, а затем,
обняв за плечи, целовал ее губы, отдававшие морем, и волосы, в которых
застряли песчинки. Своей грудью я чувствовал упругость ее грудей и,
чтобы избежать искушения, спешил окунуться обратно в море, заплывая
подальше. А после опять возвращался к ней — и все начиналось снова:
все жарче, все рискованней.
— Осторожней! Там человек на лошади!
Всадник не спеша ехал по берегу. Копыта лошади выдавливали в
песке углубления, исчезавшие от первого всплеска волны.
Мы легли навзничь, кожа мгновенно высохла под солнцем. Ольга
вытащила из сумки хлеб, сандвичи, томаты, жареное мясо, сыр, фрукты
и приготовленные ее сестрой сладости, и мы набросились на все это, как
жертвы кораблекрушения, умирающие от голода.
Посмотришь издали на Картахену — скопление людей, на Плайа-
Гранде кажется каким-то кишащим муравейником. А здесь мы были од-

141
ни — полновластные хозяева и дюн, и волн, и солнца, позолотившего
плечи Ольги и уже опалившего мне шею, лоб и нос. Позади нас тянулись
холмы, поросшие деревьями с жухлой от зноя листвой. А впереди бес-
крайним металлическим листом расстилалось море, и лишь где-то на
самом горизонте разорванные тучки походили на фантастические ко-
рабли.
— Доволен? — спросила она меня.
— Самое счастливое воскресенье в моей жизни, дорогая!
— И не жаль футбола?
— Футбола? А это что такое?..
Я, конечно, вечером спрошу брата о результатах матча Коло Коло —
А}-дакс *, и, конечно, он мне скажет, как всегда, на своем условном язы-
ке: первый тайм — «боме» (это означало — более или менее), второй —
«отвра» (то есть отвратительно). У меня язык не так уж хорошо под-
вешен, чтобы щегольнуть словечком, но зато Рауль был на этот счет
мастак — не знаю, откуда он только набрался таких изысканнейших
терминов. Он коверкал слова, а иной раз заменял одно другим — напри
мер, когда мы отправлялись в пивную, он вместо кружки пива просил
«пивнушку», вместо стопки каньи**— «тяпку» каньи, вместо белого
вина — «беловинку», и так далее в таком же духе.
Я опустился на песок рядом с Ольгой, а она положила голову на
мое плечо. Так, обнявшись, мы лежали — и не знаю, сколько зременн
прошло...
— А который час?
Поспешно разыскал часы.
— Шесть.
— Уже шесть!.. Ах, Пато, как грустно возвращаться! Зачем это
вообще надо возвращаться, лучше бы оставаться здесь навсегда, с тобой
и солнцем...
— Хорошо бы...
— А возвращаться в Сантьяго надо опять в жару, опять к забо-
там...
— Гмм...
— Но нельзя все-таки отрываться от жизни, Пато.
— Вот это жизнь, здесь!
— Только не для нас. Богачи могут отдыхать по три месяца. А на
нашу долю остается лишь экскурсионный поезд.
— Вот видишь, а ты еще не хотела проехаться на автомобиле...
Она рассмеялась.
— Отвернись и полюбуйся на Лас-Крусес. А я переоденусь.
— Я тоже.
Мы медленно возвращались по пляжу. Я обнял ее за талию, она
прижалась к моему плечу. В наступившем удивительном молчании моря
слышался какой-то легкий-легкий шум, какое-то странное эхо сопрово-
ждало нас, отвечая ритму наших шагов, словно с нами рядом шел кто-то
близкий. Вначале я не мог понять, чем объяснить это, и только
потом, внимательно прислушавшись, я открыл причину: при ходьбе ше-
лестела ткань ее костюма, и эти звуки вызвали у меня необъяснимый
прилив нежности. Они отдавались в ушах, как музыка, с которой отныне
связывались все воспоминания об Ольге.
На станции сотни людей ожидали поезда. Они галдели во всю мочь.
у некоторых, правда, заплетался язык: хватили, видать, лишнего.
* Названия двух популярных чилийских футбольных команд.
** Канья — крепкий алкогольный напиток из сока сахарного тростника.

142
ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО
Бесспорно, если перевернуть все кувшины и бутыли экскурсантов, то от-
туда теперь не вылилось бы ни одной капельки.
Мы штурмовали поезд еще до того, как он совсем остановился, и
снова нам повезло — удалось занять сидячие места. Лица пассажиров
выглядели по-иному, они уже не были похожи на те, что мы видели
утром: день, проведенный на пляже, отразился на всех. Покраснели но-
сы, будто поджаренные на медленном огне; пряди волос в беспорядке
свешивались на лоб, и глаза были сонными. Рубашки ребят пестрели
пятнами пота. Какой-то кислый и тяжелый запах наполнил вагон — как
сильно отличался он от вольного морского воздуха, которым нас привет-
ствовало утро. А на опустевшем, потемневшем берегу морская пена по-
прежнему плела белоснежные кружева.
Ольга устала. Я положил руку ей за спину — деревянное сиденье
было жестким, и вскоре после того, как мы миновали Льо-Льео, ее голо-
ва упала на мое плечо. Она дышала ровно, погрузившись в сон. Лоб ее
порозовел, опаленный соленым бризом и морской водой. Где-то по до-
роге и я уснул: дали себя знать и утомление, и океанский простор, и
волнения сердца, испытанные нами в это изумительное воскресенье.
7
Временами мне казалось, что в силу непонятных для меня причин
Ольга занималась чем-то мне неведомым. Значит, этим она лишала меня
того чувства доверия, которое, по моему мнению, я уже завоевал у нее.
Так или иначе, в том, что касалось денег, она отличалась исключитель-
нейшей щепетильностью и никогда не позволяла платить за себя, разве
лишь изредка мне удавалось опередить ее, выложив десять песо за
автобусный билет. Однажды мы пошли в театр имени Антонио Вараса
посмотреть «Вдову Апабласа». Несмотря на все мои возражения, она
все-таки уплатила за свой билет.
— Да, но, моя дорогая...
— Бесполезно, Пато. Ты такой же рабочий, как и я. А ты еще дол-
жен помогать семье, и я не могу позволить, чтобы ты платил. Не забы-
вай, я тоже работаю, и хоть зарабатываю немного, но всегда смогу
заплатить за билет на балкон, пусть один разочек в месяц.
Моя мужская гордость очень страдала от этого. Однако Ольга
умела заставить меня забыть обо всем. Достаточно одной улыбки, одного
поцелуя — и все мои огорчения исчезали.
Спустя несколько дней после нашей поездки в Картахену я вторично
увидел неизвестного в серой куртке. Я болтал с моими друзьями из
химической лаборатории, стоя у столика, занятого ими в кафе, когда он
вошел в помещение и сразу же направился к стойке.
Ольга немедля подошла к нему, они перекинулись какими-то фра-
зами. Он что-то ей передал — как мне показалось, газету,— а затем
ушел.
Я искусал себе губы в кровь, удерживаясь от вопросов насчет этого
типа, а бушевавшие во мне страсти, вероятно, заставили меня побагро-
веть. Я усиленно пытался скрыть свои чувства, однако, когда Ольга
предупредила, что мы не сможем встретиться в восемь, как было дого-
ворено,' я взорвался.
— Отправишься... с другим? — спросил я ее, задыхаясь от ревности.
— С каким другим, Пато?.. Я думаю, ты это не всерьез?
— А с тем самым, в куртке свинцового цвета, он тебе еще газету
принес,— заявил я, расхрабрившись.

143
Ольга взглянула мне прямо в глаза и не проронила ни слова, ее
продолжительное молчание заставило меня поежиться. Было видно, что
ее неприятно поразили мои слова. А я хотел вмешиваться положительно
во все, что могло бы поставить под удар/нашу любовь.
— Это один друг... Почти родственник...— промолвила она после
паузы.— И глупо ревновать к нему, да и вообще к кому-либо другому,
Паю. Прошло уже достаточно времени, ты меня хоть немного узнал и
должен быть уверен, что я не способна обманывать тебя. Не способна
вообще на что-либо подобное.
— Однако, милочка, мы сегодня условились пойти вместе, но вот
появился этот сеньор, что-то тебе сказал, и ты уже изменила свое наме-
рение... Как, по-твоему, разве нельзя предположить, что именно он пови-
нен в этом?
— В известной степени он... Именно он сообщил, что мне надо вы-
полнить одно очень срочное дело... Но только это не имеет никакого
отношения к тому, что ты воображаешь, Пато.
Я не ответил. Сердце у меня защемило, на плечи будто опустился
какой-то груз, и я испытывал недомогание, будто переболел гриппом.
Я тут же простился с ней. Она стояла, глядя задумчиво мне вслед, а я
направился в гараж.
Работать не хотелось, подчас я так неистово завинчивал гайки, что
они у меня вылетали, или грохотал инструментом.
Дон Энрике не замедлил появиться.
— Что случилось, Пато?.. Хочешь сломать шасси?
Я посмотрел на него, не скрывая ненависти. «Паршивый гринго!» —
чуть не сорвалось с языка, но все же я сдержался и промолчал. Видно,
мне было суждено весь этот день мучиться, подавляя свои чувства.
Ольга не выходила у меня из головы. Мне все казалось, что я обма-
нут... А с другой стороны, не слишком ли серьезно я отношусь ко всему
этому? Да и по какому праву я намерен стать полновластным хозяином
ее жизни?
Мне вспомнились Картахена, поцелуи Ольги и тот вечер, когда мы
спали на дюнах обнявшись. «Один друг... почти родственник»,— сказала
Ольга о человеке в серой куртке. Однако она не пояснила, чем собира-
лась заниматься с ним.
Я бросил гаечный ключ и уселся на полу. Все же надо узнать, что
на самом деле происходит! Не из таких я, которым можно подсунуть
кота вместо зайца. Пусть попробует!
Мысль, только что родившаяся в голове, не оставляла меня в покое.
Я понимал, на что иду: Ольга — гордый человек, и если она что-нибудь
заметит, у меня все сорвется. Пусть так, но я все же разузнаю. Разузнаю
обо всем и перестану мучиться, угнетаемый тяжелыми сомнениями.
Не пробило еще и восьми, как я увидел ее выходящей из кафе. Свой
велосипед я оставил в гараже: он не должен мне мешать, если она сядет
в автобус или еще на что-нибудь. Но она пошла пешком по Майпу, а
затем по улице Эрасмо Эскала свернула в сторону. Я следовал за ней на
благоразумном расстоянии. Сумерки сгустились, но голубое платье с бе-
лым узором еще выделялось на фоне темных домов.
Внезапно она остановилась, быстро оглянулась, словно желая убе-
диться в том, что за ней никто не следит (я молниеносно спрятался в
ближайшем подъезде), и вошла в какой-то дом. Я замер на месте, а
сердце пронизывала ревность. Пожалуй, я отдал бы месячное жало-
ванье,— нет, конечно, еше больше! — только бы очутиться в этом доме.
Двое мужчин, проходивших по противоположному тротуару, круто
свернули и исчезли в том же подъезде, а вскоре прибыл и тот, кто своим

144
ЛУИС ЭНРИКЕ дэллно
появлением влил последнюю каплю горечи: человек в серой куртке. Он
прошел совсем рядом со мной и, видимо не обнаружив моего присут-
ствия, скрылся в подъезде проклятого дома.
Не пошевельнувшись, я прождал еще десять или пятнадцать минут,
но никто больше не приходил. Тогда я покинул свое убежище и принял-
ся прохаживаться взад-вперед, нервничая, как отец, ожидающий рожде-
ния ребенка. Но я ждал разъяснений, а не ребенка, я ожидал чего-то
такого, что смогло бы вернуть мне спокойствие и пошатнувшуюся во
мне веру в Ольгу.
Я купил сигарет и принялся дымить, точно печная труба. Обычно
я курю только тогда, когда нервы чрезмерно расшалятся. Дважды я
прошел перед таинственным домом. Однако услышать что-либо не уда-
лось, да и увидеть тоже ничего не увидел.
Незадолго до десяти, когда ночная мгла уже плотно окутала ули-
цу— здесь страшно мало фонарей,— я заметил, как из дома вышла па-
ра. Они чуть не столкнулись со мной, но прошли мимо, даже не взглянув
на меня; я их, однако, внимательно рассмотрел, будто они были моими
врагами, с которыми мне еще придется померяться силами. Она — уже
зрелая женщина, лет около сорока, совсем не безобразна и даже хорошо
одета, волосы ее подстрижены, очки в темной оправе. Он казался не-
сколько моложе и был одет как рабочий; бачки оттеняли его лицо, а
черные глаза поблескивали в темноте по-кошачьи. Дойдя до первого
переулка, пара свернула в сторону Аламеды.
Немного погодя появились двое молодых мужчин, оживленно меж-
ду собой беседовавших. Поравнявшись со мной, один как будто сказал
другому:
— По-моему, не слишком удачно он выступил.
Прошло еще минут пять — на это раз дом покинули уже четыре че-
ловека: Ольга, неизвестный в серой куртке и те двое, которых я видел,
когда они пришли сюда вместе. Эти двое тут же удалились. А Ольга
и неизвестный не торопясь подошли к перекрестку. На углу они обме-
нялись рукопожатием, он пошел по направлению к Аламеде, а она, оче-
видно, на улицу Агустинас, где жила.
Никто меня не видел. Вначале мелькнула мысль: бежать, догнать
Ольгу, просить у нее объяснения, разрешить мучивший меня вопрос...
Однако я решил, что лучше поразмыслить. Вернувшись, я медленно
прошел мимо загадочного дома. Дверь была открыта, изнутри светил
подвешенный фонарь с закопченными стеклами. Доносился запах при-
готовляемой пищи — подогревалась похлебка, жарили лук.
Я направился домой, обуреваемый самыми мрачными мыслями.
8
На следующий день я с трудом осмелился взглянуть на нее, а душу
мою раздирали противоречия. G одной стороны, мне думалось, что слеж-
кой и ожиданием на улице Эрасмо Эскала я осквернил чистоту нашей
любви. С другой же стороны, ревность непрестанно требовала объяс-
нений. Что за люди находились с ней? Чем они занимались в том не-
взрачном и неприметном домишке?
Под влиянием ревности мне приходили в голову самые абсурдные
и грязные мысли, я старался себя убедить, что все уже кончено и что я
ничего общего не могу иметь с женщиной, способной участвовать в
сценах, которые возникали в моем воспаленном воображении.
Порвать? Не так-то это легко. Я понаблюдал, как со своей обычной

145
любезностью она обслуживала клиентов, и ведц когда я вошел, она
улыбнулась мне так, как улыбалась прежде. Это мне и придало храб-
рости. Я спросил ее, не сможем ли мы увидеться вечером. Она согласи-
лась. И мы условились, что я буду ждать ее в девять.
Мысленно я приготовил наиболее тяжкие обвинения, суровейшие
речи, призывая ее к искреннему признанию — считая это единственным
условием сохранения наших отношений. Но едва я только встретился с
нею, все мои планы превратились в ничто; я начал заикаться и чуть ли
не униженно просил ее поделиться со мной, из-за каких таких дел не
состоялось наше вчерашнее свидание. Ольга в нерешительности замол-
чала, как-то очень странно и очень серьезно посмотрела на меня, а затем
стала уверять, что она не сделала ничего предосудительного, ничего та-
кого, что нанесло бы ущерб нашей любви.
— Но, Пато, не требуй от меня подробного рассказа. Я этого не
могу. Дело в том, что это касается не только меня
— Ясно! — воскликнул я, ошеломленный ее отказом.— Это касается
и человека в серой куртке, и женщины в очках с коротко подстрижен-
ными волосами, а также и других пяти субъектов, которые были с тобой
на улице Эрасмо Эскала!
Мы шли рядом, когда я выпалил все это. Она остановилась, чуть
приоткрыла рот, словно желая что-то сказать, но сразу же, видимо, при-
няла другое решение. Мы пошли дальше. Конечно, ей стоило больших
усилий держать себя в руках — мы прошли еще до следующего угла,
прежде чем она заговорила:
— Пато, значит, ты выслеживал меня... Вот это уже возмутительно.
Значит, ты мне не веришь. Итак, самое лучшее в этих условиях — ска-
зать друг другу «прощай»...
Я не отвечал, хотя ее слова разверзли передо мной бездонную про-
пасть, куда я должен был неминуемо провалиться.
— Поверь мне, Пато! — продолжала она.— Я очень сожалею о слу-
чившемся. А я-то полюбила тебя, строила иллюзии...
Она горько рассмеялась:
— Иллюзии... Тебе следует поискать такую девушку, которая вну-
шала бы доверие, тогда ты верил бы... тому, что она говорит, и тебе не
пришлось бы следить за ней, как полицейскому шпику...
Я продолжал упрямо молчать.
— И ты ничего не скажешь, Пато?
— Ничего... Я ведь тоже могу возмутиться тем, что ты не доверяешь
мне... Не представляю себе, какие у тебя такие страшные дела, которые
ты не можешь мне доверить...
Молча мы прошли еще квартал. На углу Ольга опять остановилась.
— Ладно. Дальше можешь не идти.— В ее голосе прозвучали хо-
лодные нотки.— Надо привыкать ходить одной. Прощай, Пато.
— Прощай,— сказал я, стараясь ответить ей в тон.
Она ушла, а я остался на углу. Торчал, как болван, и думал о том,
что все уже рухнуло и дни теперь будут снова пусты.
В отдалении я еще различал голубое платье Ольги. Мне так хоте-
лось догнать ее и просить, чтобы она забыла обо всем и чтобы мы могли
начать все сначала. Но меня удерживала мысль: так ничего не изме-
нишь. Она будет упорно отстаивать свою независимость, а я — терзать-
ся ревностью. Нет, пожалуй, благоразумнее порвать сейчас, согласив-
шись с Ольгой.
Забыть! Таков конец. Нужно собрать все свое мужество, чтобы пе-
режить это. Все время жить, стиснув зубы. Обходить те места, где она
бывала, и попытаться отвлечься. Вот именно — отвлечься.
10 Иностранная литература, № 12

146
Домой я вернулся к обеду. Пока мы ели суп, Рауль начал рассу-
ждать о том, как ему хочется нынче «прошвырнуться». Я уже знал, что
это означало. Начинали они с бара «Нуэво мундо», куда обычно загля-
дывали его друзья. Опорожнив несколько бутылок или пару графинов
бургундского, они продолжали кутить в каком-нибудь другом злачном
месте или в дансинге. А чего же еще мне нужно? Лучше всего отпра-
виться с Раулем.
— Куда пойдем? — спросил я с некоторой неуверенностью.
— В «Нуэво мундо».
Мое воодушевление стало помаленьку исчезать.
— Чересчур далеко...
— А мы поедем в «микробе» (это означало в микро, в небольшом
городском автобусе).
— Что ж, идет.
Этой ночью я убедился в том, как глупо все-таки пытаться заглу-
шить горе выпивкой. Чем больше я пил, тем более отчужденным я чув-
ствовал себя на этой попойке, устроенной моим братом и его друзьями.
Мысль об Ольге не покидала меня. Я глотал стопку за стопкой, но
не мог забыть сосредоточенного выражения ее лица в момент прощания,
а ее плечи, локоны все время были перед глазами. В памяти всплывали
ее слова, ее поцелуи, возникало то чудесное воскресенье в Картахене,
даже слышался шелест ее платья. Язык мой уже заплетался, но образ
ее продолжал оставаться предельно ясным. Подчас меня захлестывала
волна отчаяния — всему пришел конец. И тогда я опрокидывал две
стопки подряд, даже не ощущая вкуса спиртного. Сквозь туманную пе-
лену доносились слова:
— А твой брат здорово наклюкался.
— Да, и я это вижу... Подозреваю, что он повздорил со своей кра-
соткой.
— А мотылек хорош?
— Не мотылек — невеста... Уже похоже, закован в кандалы
крепко...
Не представляю, как мы вышли из бара и попали в полупустой дан-
синг на улице Сан-Пабло. Какие-то женщины, ярко размалеванные,
словно паяцы, уселись за наш столик. Рауль и его друзья начали танце-
вать, а я остался с одной из них. В пьяной мгле при скудном освещении
салона я смог различить только ее огромные черные глаза на изможден-
ной физиономии с выдающимися скулами и щеками в алых пятнах.
— А ты не танцуешь, котик?
— Нет,— ответил я,— не танцую. Мне чертовски грустно.
Я хотел, чтобы эта женщина посочувствовала мне, чтобы все сочув-
ствовали мне, чтобы весь мир сочувствовал мне.
— Потому ты и выпил столько...—размышляла она вслух.
— Да. И буду пить всю ночь напролет и завтра буду пить, пока не
зажгутся свечи у моего гроба.
Женщина налила вина в свой бокал, а затем в мой.
— За твое здоровье! — сказала она.
Мы выпили, и я попросил официанта принести еще одну бутылку.
— А почему тебе так грустно?
Не мог я понять, действительно ли женщине хотелось знать причину
моей тоски или все это было лишь предлогом для того, чтобы остаться
со мной и пить за мой счет вино.
Мне не нравилось ее рыбье лицо, особенно противен был ее рот,
где не хватало зубов, вызывал отвращение и ужаснейший запах ее ду-
хов, которыми она обрызгала платье. В то же время меня одолевало

147
желание поделиться с ней своими горестями, как если бы я принадлежал
к тем забулдыгам, что истекают слезами под звуки танго в каком-нибудь
кабачке.
— Меня обманула...— выдавил я из себя, — Ольга.. — пояснял я
далее, совсем не раздумывая о том, говорит ли ей что-либо это имя или
нет.— ...Случайно открыл, что она мерзко обманывала меня в одном из
домов на улице Эрасмо Эскала...
Слово за слово — и я выложил всю мою печальную историю, а когда
женщина спросила меня, что же я собираюсь делать дальше, то в заме-»
шательстве я не знал, что сказать:
— Не знаю...
— И ты не стукнешь ее, котик? Не научишь быть тебе верной? А то,
может, его?
— Кого?..— Не соображу, о каком дьяволе твердит эта женщина.
— Его... любовника... !
Я расхохотался.
— Да ведь он не один!.. Представляешь... Их несколько... По мень-
шей мере пятеро было с Ольгой на Эрасмо Эскала!
— Эге, репутация завидная!
Я слушал ее рассуждения и не понимал, о ком же идет речь. Ко-
нечно, если бы смысл ее слов дошел до моего сознания, я заставил бы
ее дорогонько заплатить за такую оценку.
Танцевавшие вернулись к столу, и мой брат пожалел меня:
— Хватит, Пато! Пропустим еще по стопке, а потом пойдем! Ты
нагрузился до самой крышки.
9
Дни ложились на сердце тяжким грузом. По привычке шел я в «Ла
ранкагуина», но на полпути спохватывался и, возвращаясь в гараж,,доЧ
казывал сам себе, что в этом кафе мне делать нечего: Ольга для меня
уже не существует. Когда же мне хотелось выпить кофе или пильзен^
ского, я отправлялся в другое место, хотя и приходилось тащиться квар-
тала на два дальше. >
И все же меня ужасно тянуло заглянуть в «Ла ранкагуина»! Уви-1
деть Ольгу хоть издалека, узнать, как она себя чувствует, страдает ли
от нашего разрыва, переживает ли, как я, думает ли обо мне. ;
Так прошло восемь дней, восемь дней и ночей, но для меня они стали'
восемью годами. И даже на работе я не мог избавиться от преследовав-
ших меня мыслей. Сколько раз я пытался забыться, и, если за ремонтом1
какого-нибудь радиатора или карбюратора мне удавалось целых Два-1
дцать минут не думать о ней, я чувствовал себя неким победителем в
испытаниях на выдержку. Утешения в вине я уже не искал — в конце'
концов, оно не помогало.
Могу сказать, что когда после восьмисуточных страшных • пыток,
усугубленных бессонницей, я вновь решил показаться в кафе, предо мной
еще не было определенной цели. Единственно — и прежде всего— я хо-
тел увидеть ее. Я пришел к шести вечера, после работы, когда «Ла ран-'
кагуина» начинает заполняться завсегдатаями, скидывающими пиджаки
перед домино и бутылкой пива. '
Я вошел и сразу же увидел ее глаза, устремленные на дверь, как бы
в ожидании моего прихода. С глупейшим напускным безразличием я
сел за столик, приветствовав взмахом руки дона Педро.
— Что случилось, Пато?.. Болел?
— Нет,— сказал я.— Был очень занят., i
Ю*

ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО
С трудом оторвавшись от своего места у стойки, она приблизилась
ко мне... У столика она спросила меня столь естественно, будто мы виде-
лись только вчера:
— Что принести тебе, Пато?
Я посмотрел ей в глаза.
— Поговорить мы сможем, когда кончишь работу?
— А ты не будешь обижать меня снова?..
— Нет, Ольга! Хотел бы поговорить с тобой... хочу просить тебя...
Ладно, после скажу...
— С работы я уйду в восемь.
— Спасибо... Пильзенского мне принесешь?
Она подала бутылку и вернулась к стойке.
Я выпил пиво, на прощание кивнул ей — она ответила улыбкой.
А в гараже мне дьявольски не повезло. Только я показался там, как
гринго заметил меня и подозвал:
— Пато, наладь-ка вот карбюратор у «бьюика» да заодно его про-
чисти. На этой машине мне придется уехать домой, свою я дал доктору
Серде...
— И все это сейчас, дон Энрике?.. Уже поздно...
— Да. Не теряй времени.
Я посмотрел вслед уходившему гринго. Неужели он сорвет мне сви-
дание с Ольгой, прохвост окаянный? И все же я поторопился натянуть
комбинезон и принести инструменты.
Поднял капот. «Бьюик» был допотопнейший. Я присмотрелся: дей-
ствительно, карбюратор снаружи весь в бензине... Что ж, ясно, поплавок
прохудился, полон бензина — вот и затонул, а из-за этого переполняется
камера. Надо, значит, запаять поплавок и сменить прокладку. Хорошо
хоть, что машина старой конструкции: разобрать и вычистить карбюра-
тор— раз плюнуть, не то что в нынешних автомобилях, где надо еще
распутывать проводку.
Я снял воздушный фильтр и поводок акселератора с пружинами.
Убрав крышку карбюратора, я убедился в том, что мой диагноз прави-
лен: затонувший поплавок освободил запорную иглу, регулирующую по-
ступление горючего. Итак, долой ось поплавка! Я тщательно обтер все
ветошью, что, между прочим, гринго запрещал нам делать, уверяя, будто
тряпье засоряет жиклеры, но ведь это чистейшая чепуха! Так и есть —
поплавок распаялся. Я включил электропаяльник, капнул приготовлен-
ным припоем... Та-ак! А теперь немножко ветоши намотать на отвертку
и почистить внутри поплавковую камеру... Отложил ключ, жиклер... Ду-
нул в трубку и втянул в себя: воздух проходил свободно. Готово. Все
по местам!
Который же теперь час? Свидание с Ольгой для меня было несрав-
ненно более важным делом, чем этот паскудный «бьюик», чем гринго,
гараж vt все прочее на белом свете.
— Который час, мастер Сото?
— Десять минут восьмого.
Надо спешить. Нижняя часть карбюратора уже в порядке. Сейчас
повторим операцию с верхней. Еще кусочек латуни и ножницы. В одну
секунду я вырезал новую прокладку. Затем все собрал, подогнал. Фильтр
поставлен. Капот опущен. Сев за баранку, я включил зажигание, нажал
на кнопку стартера. Дал подогреться, включил скорость и нажал на ак-
селератор... Нет, это не автомобиль, а колымага какая-то!
Почему же так мало оборотов, хотя питание поступает исправно? —
ломал я себе голову.
В этот момент ко мне подошел гринго.

— Ну как, Пато, готово?
— Не знаю, право, что за чертовщина! Почему-то мало оборотов...
— Фу ты, верно ведь! — воскликнул дон Энрике.— Доктор Серда
еще предупреждал меня, а я забыл сказать об этом.
Ну и сукин же сын этот гринго! К счастью, проклятья застряли у
меня в зубах, и он их не слышал. А я уже считал, что раз мотор дает не-
достаточно оборотов при полной поплавковой камере, значит подводит
ускорительный насос. Мне пришлось опять ковыряться в машине, высво-
бождать карбюратор от бензотрубки и штуцеров, отвинчивать гайки и
контргайки... Вынул поршень со штоком, пружину и резиновый манжет.
Вот тут и не хватало кусочка. У дона Энрике я попросил запасной ман-
жет. А время-то шло и шло!
— Мастер Сото, скажите, пожалуйста, который час?
— Без четверти восемь.
— Спасибо.
Все снова собрал, как можно быстрее подсоединил, а после начал
подкачивать акселератором. И как только включил, так «бьюик» резкэ
рванулся с места — в спешке я, оказывается, чересчур сильно нажал на
акселератор.
— Готово, дон Энрике! — закричал я.
Схватив инструменты, я швырнул их в ящик — завтра хватит вре-
мени навести порядок.
В одно мгновение я умылся, сбросил комбинезон, надел костюм и
вышел из гаража, размышляя о том, что нужно сказать Ольге. Ровно в
восемь я был у «Ла ранкагуина». Увидев меня, Ольга взяла сумочку и
вышла.
Мы оба были очень серьезны и сосредоточенны, а я все никак не мог
придумать, с чего же начать. Искоса я пытливо оглядел лицо Ольги,
отыскивая в нем что-либо особенное, следы слез или переживаний, вы-
званных разлукой, которую я перенес так тяжело.
— Ольга,— наконец вымолвил я,— мне было горько... такие ужас-
ные дни...
— А по-твоему, я почивала на лепестках роз?
Я взглйнул на нее с чувством благодарности. Ей тоже, оказывается,
досталось.
— Ольга, хочу тебя просить еще об одном. Я вел себя как болван,
но в действительности я не такой... Ревность довела меня до сумасше-
ствия...
Она поняла, что мне очень трудно продолжать этот монолог.
— Знаю, Пато, и не думай, что я не отдавала себе во всем отчета.
И кроме того, скажу тебе: для меня эти дни также были ужасны —
если бы ты не пришел сегодня в кафе, то завтра же я послала бы тебе
письмо, написанное еще вчера... Довольно мучить друг друга, Пато... Что
касается происшедшего той ночью, то я хочу объяснить тебе...
— Не объясняй мне ничего,— прервал я ее.— Я никогда не буду
следить за тобой, расспрашивать тебя — и полностью верю тебе.
Ее глаза блеснули от радости.
— Как, по-твоему, могу я здесь расцеловать тебя, Пато? Это не вы-
зовет скандала?
Мы отошли на несколько шагов от фонаря, я поцеловал ее и крепко
обнял. По тротуару с другой стороны улицы проходили двое парней, они
что-то в наш адрес прокричали. Однако мы не могли оторваться друг от
друга еще несколько мгновений.
Она взяла меня под руку, и мы продолжали наш путь.

150
ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО
— Пато. мне не хочется идти домой... Как ты думаешь, не отпра-
виться ли нам, куда-нибудь вместе поужинать? Деньги у меня есть.
, — И у меня тоже есть,— ответил я.— Конечно, любимая, надо от-
праздновать. Как же все-таки глупы мы были! Целых восемь дней и но-
чей пытки!.. Я знаю один ресторанчик на улице Росас...
— Как хочешь, Пато. Куда ни пойдем, я буду рада.
Невероятна быстрота, с" какой переходишь ог одного настроения к
другому. Лишь несколько часов назад я был в отчаянии и желал только
одного: перестать хотя бы на какие-то минуты думать об Ольге. А сейчас
я чувствовал себя таким счастливым! Долгие дни уныния остались где-то
далеко позади, ; уже окончательно забытые. Ольга и я стали совсем
новыми людьми — ничто больше не омрачало нашей дружбы.
Мы сели за столик в таверне на улице Росас и заказали жаркое с
салатом из помидоров, но к еде едва притронулись. Я попросил бутылку
вина, чтобы отметить наше примирение, и рассказал ей, как много я пил
в ночь нашей ссоры, надеясь забыться... Ольга все принимала близко к
сердцу.
— В эти дни я много передумала. И считаю, что вся вина ложится
на меня, Пато. Я не питала к тебе доверия. Разумеется, тайна принадле-
жит не только мне, как я уже говорила тогда ночью, но во всяком слу-
чае я не должна была, ничего скрывать* Я должна была понять, что ты
никогда меня не предашь...
— Любимая, конечно, я не обману твоего доверия... Однако тебе не
следует говорить... *
— Нет, скажу, Пато... Только не знаю, как начать... Хорошо. То, что
было на улице Эрасмо Эскала, это не какая-то вечеринка, как ты считал,
а политическое собрание... Понимаешь?
В голове моей мелькнула догадка еще до того, как Ольга рассказала
мне обо всем. Какой же я дурак! Как мне это не пришло в голову
раньше!..
— Партия? — спросил я ее.
Она кивнула в ответ.
И я, всегда избегавший политики, взглянул на Ольгу иными глаза-
ми— и уже не мог скрыть своего восхищения.
Да, речь шла о партии!
Преследуемые повсюду, коммунисты вынуждены скрываться, чтобы
проводить свои собрания; им приходится принимать все меры предосто-
рожности, тайно извещая друг друга о месте встречи. А я-то шатался
перед домом на улице Эрасмо Эскала и, как безумный, таращил глаза
на всех проходивших/
Права была Ольга, в приступе возмущения сказав мне, что я мог
походить на полицейского шпика!

АРМАНДО ПОССЕ (Куба). Лицо

ХУЛИО ЭСКАМЕС (Чили). На берегу Био-Био
АМАЙА (Мексика). Цена войны
//>
i %, £

IW
ЛОРЕНСО ОМАР (Пуэрто-Рико). Янки в Пуэрто-Рико

ГОНСАЛО АРИСА
(Колумбия).
Народный танец
АТИЛАНО АРМЕНТЕРОС
(Куба).
Прокладывая путь

Рауль Гонсалес Туньон
МОЕ СЕРДЦЕ
Возьмите все — мои книги,
перо мое, лампу,
дыханье из легких,
изымите
из сетчатки родные пейзажи,
из памяти — лица, не стертые временем.
улицы, поезда, витрины.
Прострелите мою жилетку,
задушите мой ясный голос.
Пусть никогда не будет
ни колокольного звона,
ни вина,
ли корабликов под парусами
внутри бутылок.
Но сердце мое будет биться, как прежде,
рядом с сердцами солдат Свободы.
ГИТАРИСТЫ ИЗ КАТУНЫ
Гитаристы из Катуны.
Под луной рыдают струны.
Нежно смотрят друг на друга.
Первый гитарист — пьянчуга.
От игры их — дрожь по коже.
И второй пропойца тоже.
Братья, братья, сколько боли
в тишине ночных раздолий.
Дуб грустит над кровлей старой,
звезды прикоснулись к листьям,
и кружит вампиром .мглистым
неизбежность над гитарой.
Край, чья раса вымирает,
что твоих смертей безвестней!

156
ПОЭТЫ АРГЕНТИНЫ
VV
«
*
На костре старинной песни
сердце скорбное сгорает.
Лишь гитары зазвучали,
красная луна уныло
в ночь предчувствий уронила
лепестки своей печали.
Но рассвет расправит плечи —
я уйду ветрам навстречу.
Гитаристы из Катуны,
братья, братья, сколько боли
в тишине ночных раздолий!
Под луной рыдают струны...
Перевод с испанского Af. Самаева
Хосе Педрони
МАСТЕРОК КАМЕНЩИКА
Мой отец, печален я:
вспоминается мне снова
жизнь достойная твоя.
Если я тебе в работе
помогал
и при этом был прилежен
и молчал,
то тогда перед уходом
в школу на урок
мог за это взять я в руки
твой прославленный в округе
мастерок.
Ты его забрал с собою,
мне его не подарил,
и засыпан был землею,
похоронен был с тобою
мастерок, что в этой жизни
гордостью твоею был.
День твоей женитьбы помнил
мастерок,
в зимний день его наполнил
чуть заметный холодок.
Пыльный ус твой отражая,
он сверкал брильянтом,
был он славою твоей,
болью
и талантом.

157
Мастерок — твоя защита,
мастерок — сверканье дней,
мастерок, звучащий гонгом
в смутной памяти моей.
Как язык, лизал кирпич он,
выпачкан раствором,
и по кляче наудачу
шлепал он с укором.
Мастерок — твоя отвага,
мастерок — мое молчанье
и немой упрек,
мастерок — твой символ веры,
и веселье,
и страданье,
мастерок — мои напевы,
славный мастерок!
ДЕРЕВЯННАЯ ТАЧКА
Тебя с колыбелью сравнил бы я —
сравненья тебе не нужны;
какой мудрец придумал тебя
в блаженную ночь луны?
От этой ночи твое колесо —
луны совершенный круг,.
и твой сверчок, что забыл обо всем,
приветствуя нас, как друг.
Перевод с испанского М. Кудинова
ЕШВ

Ромуло Гальегос
ОгонЬ
II UIIE I! II I'll II \
Главы из романа
Перевод с испанского В. Крыловой
ДЕНЬ ПОЛУЧКИ
Игнасио Ороско, или, как его называли, дона Начо, никто никогда
в Эль Энсинаре не видел веселым и довольным. И причина была вовсе
не в окружающей обстановке или климате этого уголка мичоаканской
земли. Просто дон Начо не представлял себе, как, если не бранью и по-
преками, должен влиятельный сеньор, хозяин богатого поместья, отве-
чать на лень и нерадивость своих слуг.
Поместье Ороско нельзя было причислить к богатейшим латифун-
диям Мексики, владельцы которых, поручив ведение яел управляющим,
лишь изредка наведывались в свои владения, напоминающие крепости с
массивными стенами и бойницами; оно не было также настолько велико,
чтобы его нельзя было за день пересечь из конца в конец на лошади.
И все же с террасы своего дома дон Начо мог хозяйским глазом обозре-
вать достаточно обширное пространство.
Любил он это делать на исходе дня, когда прекрасные мичоакан-
ские пейзажи приобретают особую рельефность. Свежий горный ветер,
пролетая над раскаленной долиной, колышет стройные араукарии,
густолиственные ясени и огромные вековые кипарисы, окружающие по-
мещичий дом, выстроенный с большим вкусом на невысоком холме. Вни-
зу виднеются густые заросли маиса, то нежно-зеденые, то бурые, отяго-
щенные наливными початками; или изумрудный ковер пшеницы, кото-
рая в урочный час рассыпным золотом упадет под ноги лошадей на то-
ку; или несеяный-нелелеяный цветник из подсолнухов и ромашек,
скрашивающий в октябре опустевшую стерню. Подальше — столь обыч-
ная для мичоаканского пейзажа гряда холмов, предвестница близких
гор, где на склонах среди темных дубрав протягивают свои розовые ру-
ки земляничные деревья, и выше, вплоть до горных вершин,— мрачное
царство хвойных.
Нельзя сказать, чтобы эти картины не трогали дона Начо, который
был привязан к своей земле, где он родился и вырос. Он единолично
владел отцовским наследством, в завещании была даже сделана спе-
циальная оговорка: чтобы не делить Эль Энсинар, обе сестры дона Начо

159
не получили земельных угодий. Дон Начо покидал свою землю только в
исключительных случаях, когда необходимо было отлучиться по адми-
нистративным или хозяйственным делам. Тем не менее, стоя подбоченив-
шись на террасе с резными перилами и выставив вперед тронутую се-
диной бороду, он казался таким же хмурым и недовольным, как зсегда,
и на почтительные приветствия пеонов, спешивших после работы в свои
жалкие хижины, отвечал высокомерным молчанием.
В Эль Энсинаре еще не утвердились новые порядки землепользо-
вания, провозглашенные мексиканской революцией, но дон Начо пони-
мал, что рано или поздно в имении появятся представители власти, от-
берут у него излишки земли и распределят их среди безземельных пео-
нов. К своему великому сожалению, он был в этом уверен, ибо знал на
примере других, с какой твердостью правительство республики претво-
ряет в жизнь этот основной лозунг революции. Поэтому в последние
дни, расхаживая по террасе, дон Начо предпочитал глядеть не на мир-
ные поля, а на видневшиеся вдали пятна окаменевшей лавы и конусы
потухших вулканов, бормоча при этом:
— Пусть лучше погибнет эта земля в огне и лаве, чем перестанет
быть моей! Не уступлю ни пяди!
По всей стране революционным законодательством были упразд-
нены кредитные лавки как одна из форм закабаления крестьян, кото-
рые из-за нищенских заработков и завышенных цен были в постоянном
долгу у хозяина, долгу, возраставшем день ото дня и передававшемся
по наследству от отцов к детям. Дону Начо тоже пришлось закрыть
свою лавку и ввести денежную оплату труда, но даже после этого он
сумел удержать при себе пеонов с помощью подачек, которые сопрово-
ждались самым настоящим глумлением.
День получки. На столе, за которым восседает дон Начо, лежат
уже не расчетные листки с указанием заработанных и потраченных на
покупки в хозяйской лавке сумм, а деньги, сложенные аккуратными
столбиками,— монеты серебряные, никелевые, медные, больше всего
было медных. В конторе стоит едкий запах пота и давно не мытого чело-
веческого тела; пеоны, столпившиеся по другую сторону стола, напротив
хозяина, с тупой покорностью ждут своей очереди.
— Бери. Что заработал, то и получай.
Пеон, держа в руке снятую а знак почтения шляпу, долго и пе-
чально смотрит на монеты.
— Я бы хотел, сеньор... Я бы попросил, сеньор, еще немного в
долг, потому что...
Дон Начо перебивает:
— Ах, ты бы хотел! Ты уже не раз хотел и просил. Ты кругом
в долгу, сучий сын!
— Всего два песо, посочувствуйте, хозяин.
Дон Начо в ярости бьет ладонью по столу и рычит:
— Два песо? На, бери три, лодырь несчастный!
Но он не дает монеты «лодырю» в руки, он швыряет их на пол:
пеон подберет. Там, где поселилась нищета, гордости нет места.
- Дон Начо доволен: он приобрел себе пожизненного должника, ра-
ба. Пеон, подбирая с полу деньги, бормочет с чуть заметной ухмылкой:
— Уж этот дон Начо! Пока не выведешь его из себя — ничего не
получишь!
В самом деле, Игнасио Ороско, плативший своим работникам
жалкие гроши за их почти круглосуточную работу — хозяин есть хо-
зяин,— ничего не жалел ради удовольствия оскорбить и унизить чело-
века: пусть чернь не зазнается!

РОМУЛО ГАЛЬЕГОС
Несколько дней спустя пришло наконец указание аграрной комис-
сии немедленно приступить к разделу Эль Энсинара, и, хотя неделя
еще не кончилась, над конторой зазвучал колокол, созывавший обычно
к субботней получке.
— Что это он ни с того ни с сего раззвонился? — спрашивали друг
у друга пеоны.
Надсмотрщики подгоняли:
— В контору! За расчетом, за расчетом!
— Значит, сегодня уже нечего надеяться на лишние монеты?
На столе лежало ровно столько, сколько требовалось на оплату
пеонам, ни одного сентаво больше. Сегодня дон Начо счел излишним
проявлять свою злобную шедрость. Когда последний медяк исчез со
стола, дон Начо откинулся на спинку кресла и сказал:
— Ну вот Надо думать, на этом наши расчеты кончаются. Нацио-
нальная аграрная комиссия — стая койотов, как я их называю,— по-
становила отобрать у меня земли и раздать их тем, кто осмелится за-
владеть ими. Настал час, когда вы можете пустить в дело ваши капи-
талы Пахать, бороновать, сеять — для этого нужны деньги.
— Наши капиталы, сеньор? — переспросил кто-то удивленно.
— Вот именно,— подтвердил дон Начо, непонятно чему улыбаясь,
и, встав с кресла, продолжал: — Землевладелец должен иметь деньги,
иначе какой же он землевладелец? — Уже уходя, он добавил: — Все
остальное вам разъяснит священник. Он в церкви, ждет, чтобы вы
помолились и очистили от грехов вашу совесть, если она у вас вообще
есть.
Оставшись одни, пеоны молча недоуменно переглянулись
Слова хозяина повергли этих привыкших к покорности и рабской
зависимости людей в крайнее смущение. Почти в отчаяние.
Дон Начо, шагая к дому, злобно шептал:
— Теперь пусть приезжает аграрник.
МЕРЕГЕЛЬДА
День был на исходе. Высохшая трава на склонах холмов отливала
в лучах предзакатного солнца червонным золотом, в вечерней тиши-
не печально посвистывали суслики.
Приссилиано уже успел отправить в горы посыльных с приказом
всем индейцам, работавшим там на добыче смолы и выработке еловой
дранки, немедленно вернуться в поселок в виду чрезвычайно важных
новостей, принесенных Эмилиано. В кухне между тем обе его дочери
и несколько соседок, громко переговариваясь на родном языке и
поминутно подбрасывая в огонь пахучие смолистые поленья, варили
в котлах маисовую похлебку, жарили на глиняных сковородах пухлые
маисовые лепешки и гарначас * для угощения Чано Грасиана в честь
возвращения общине ее исконных земель. Маис — насущный хлеб индей-
ца! Теперь, как в былые времена, его будут сеять и выращивать сооб-
ща, и не будет семей голодных и сытых, закромов пустых и забитых
зерном до отказа: всем, кто работает, достанется поровну.
Хотя Чано Грасиан еще не прибыл и никто, кроме Эмилиано, не moi
подтвердить слух о разделе земли, люди не сомневались, что сбылас1
наконец давнишняя мечта общины.
Дед и внук сидели в патио, в тени огромного ясеня, и под оглуши
* Блюдо из мяса, фасоли и перца.

161
тельные трели щеглов мирно беседовали к вящему удовольствию
деда, с гордостью внимавшего зрелым суждениям своего внука.
— Значит, решил ехать в Чапинго, постигать агрономию? Неплохо
придумал. Только вот что я тебе скажу, Эмилиано. Прежде чем шить
пиджак, научись шить штаны.
— Что вы хотите сказать, дедушка?
— А вот что. Живому человеку есть-пить надо, а у отца твоего,
сам знаешь, какие доходы. Так что придется тебе на время учения
самому о себе позаботиться. Ну, часть выручки за кувшины я буду при-
сылать тебе на одежонку. А то отцу одному тебя не обеспечить. Его
жалованьишка едва хватает на поездки отсюда в аграрную комиссию
и обратно.
— Это верно, дедушка. Чано Грасиан истинный миссионер. Совсем
как Тата Васко, только францисканской рясы не хватает.
— Правильно говоришь, Эмилиано. Кстати, раз уж ты упомянул
Тату Васко, хочу задать тебе один вопрос — утром мы с тобой начали
об этом разговор, да не кончили. Как ты относишься к религии?
— Как отношусь? Конечно, в святые я уже не мечтаю попасть,
как бывало в детстве на религиозных праздниках, но от веры не отсту-
пился и требования ее соблюдаю.
— А отец тебе этого не запрещает?
— Я вам уже говорил, у нас с отцом нет никаких разногласий.
И секретов друг от друга тоже нет. Он, например, знает, что я живу
не только для того, чтобы просто так прожить и умереть. Он сам сделал
немало на своем веку, но чего-то он наверняка сделать не успеет. Вот
это и примет на себя его сын Эмилиано Грасиан Экиуа.
Старый Приссилиано долго не поднимал глаз от земли и молчал,
боясь выдать охватившее его при этих словах волнение, а внутри него
все так и пело: «Эмилиано Грасиан Экиуа!»
На ветку ясеня опустился щегол, спел песню и перепорхнул на
другое дерево. Над холмами в вечернем безмолвии не умолкало жалоб-
ное посвистывание сусликов, и с положенной от века точностью на
небе проступили первые звезды.
Наконец приехал Чано Грасиан. Едва войдя в патио, он спросил:
— Ну как. старик? Уже знаете новость?
— Знаем, сын, знаем. Дай я тебя обниму. А Эмилиано пока сходит
за скамейкой — посидим втроем, потолкуем.
— Дела идут хорошо. Я доволен, очень, очень доволен. Сам не
думал, что все пойдет так гладко.
Он повернулся к сыну и продолжал:
— Ты знаешь, Эмилиано? Начо Ороско согласился отдать земли,
которые его отец и дед некогда силой отобрали у этой общины. Пра-
вительственный нотариус уже оформляет документы на мое имя. Само
собой разумеется, я тут же передаю земли общине.
— Надо думать, не легко тебе далась это победа,— заметил Прис-
силиано, ласково похлопав зятя по спине.
— С Начо Ороско мне никогда не было легко. Всегда с боем
вырываешь у него малейшие уступки. Потом расскажу обо всем по-
подробнее, а сейчас пойду поздороваюсь со свояченицами.
Не успел Чано Грасиан скрыться в кухне, как в патио вбежала
с криками и причитаниями сумасшедшая Мерегельда.
Это растрепанное, грязное, оборванное существо, эту человеческую
развалину давно пожирал огонь галлюцинаций. Она остановилась
перед Приссилиано и, тяжело дыша от непосильного бега, заговорила
возбужденно:
Ц Иностранная литература, № 12

162
РОМУЛО ГАЛЬЕГОС
— Разве я Не предупреждала тебя, Приссилиано? Разве я не пре-
дупреждала тебя много раз, что в ущелье Ронкоса, где моя пещера,
уже несколько ночей подряд в самую полночь ухает филин? k
— Предупреждала, Мерегельда,— улыбнулся Приссилиано.— Ну
и что?
— А то, что филин ухает — индейцу смерть накликает.
— Поверил бы, да уж очень на сказку смахивает.
— На сказку? А ну-ка, приглядись вон к тому холму. Видишь, над
ним пыль клубится? Идет беда на нашу голову!
Не желая перечить юродивой, Приссилиано прибегнул к хитрости:
— У меня, Мерегельда, глаза стали слабые, да и темно уже. Не
вижу ни холма, ни пыли.
Он подмигнул внуку и продолжал:
— Вот у Эмилиано, у того глаза открытые. Погляди-ка, Эмилиано,
что там?
Юродивая прыгнула к Эмилиано и, вглядываясь в его лицо, за-
кричала:
— Эмилиано? Это Эмилиано Сапата? Он снова растет, чтобы его
опять убили в Чинамеке?
— Успокойся, Мерегельда, это мой внук, сын Чано Грасиана
и моей покойной дочери Атсимбы, мир праху ее.
Эмилиано, улыбаясь, возразил старухе:
— Я расту не только для того, чтобы умереть, Мерегельда.
— Тогда беги отсюда, сынок. Скоро придут злые архангелы.
Слышишь гром — это лошади скачут. Чуешь, как гудит под ними
земля? Великое множество злых архангелов из Коалькомана и Котихи
летит сюда, Приссилиано!
Старый уренди * нахмурился — в словах безумной содержался
явный намек на кристеро **, которые, по слухам, замышляли новый бунт
против правительства,— но тут же поспешил успокоить внука:
— Не обращай на нее внимания. У старухи бывают видения, она
даже голоса слышит.
Но Мерегельда, все больше волнуясь и уже не делая никакой
попытки удержать стремительно увлекаемые вихрем бреда мысли,
завопила:
— Видения, говоришь? У Мерегельды не раз просил руки благо-
родный сеньор, и она была его женой. Потому что у Мерегельды
красивые и добрые глаза и она видит дневной свет среди кромешной
тьмы, и она видела здесь, на стенах домов, знаки, которые поставил
сегодня утром один дотошный человек. Так что не говори потом,
Приссилиано, что Мерегельда потеряла твое обручальное кольцо.
Она уже повернулась, чтобы бежать куда-то, но, увидев выходив-
шего из кухни Чано Грасиана, остановилась, как вкопанная, и, не
спуская с его лица побелевших от ужаса глаз, прошептала:
— Чано Грасиан? Ты здесь? Теперь я все понимаю.
— Ну чего ты так испугалась, Мерегельда? — спросил тот, по
привычке протягивая безумной монетку, в то время как Мерегельда,
не слушая его, продолжала:
— Это о тебе спрашивал дотошный. По твою душу летят сюда
злые архангелы. Не говори потом, Чано Грасиан, что нашей свадьбы
не было по моей вине.
* Старейшина индейской общины.
** От испанского Cristo — Христос. Террористические банды, находившиеся на
службеву клерикалов и помещиков и действовавшие в мексиканской деревне в период
революции 1910 года.

ОГОНЬ В КЛЮВЕ ВОРОНА
163
И она опрометью бросилась вон.
Приссилиано встал со скамьи; скрывая беспокойные мысли, заме-
тил шутливо:
— Вечно эта Мерегельда со своими свадьбами да благоос.чными
женихами.
Эмилиано, еще раньше покинувший свое место под ясенем, возра-
зил возбужденно радостно:
— Пожалуй, сегодня она и дельные вещи говорила. Хотя бы
это — о дотошном человеке. Помните, дедушка, сегодня утром вам рас*
сказывали, что какой-то приезжий интересовался, большой ли здесь
гарнизон, будто бы хочет товары солдатам поставлять.
Не успел сын кончить, как Чано, вмиг поняв серьезность положе-
ния, приказал ему:
— Немедленно отправляйся в Патскуаро и сообщи там все, что
ты сказал сейчас.
— Ты думаешь, «злые архангелы» — это укрывшиеся в горах
кристеро? — уточнил Приссилиано.
Чано Граснан продолжал давать указания сыну:
— Скажи, чтобы оттуда прислали отряд федералистов: в селении
мужчин мало, все безоружны, нам не выдержать атаки. Сам, же оста-
вайся в Патскуаро, пока...
Но Эмилиано перебил отца:
— Нет, Чано Грасиан! Я тоже хочу быть здесь, когда это про-
изойдет.
— Ну, хватит! Беги. Каждая минута на счету. А я тем временем
попытаюсь организовать оборону, насколько это здесь возможно.
Эмилиано убежал, но когда Чано Грасиан отправился было соби-
рать народ, старый уренди задержал его и, указывая в сторону хол-
мов, откуда несся глухой шум, проговорил:
— Уже поздно, Чано Грасиан. Слышишь топот конницы, о которой
говорила Мерегельда? Оставь нас, уходи. Они идут за тобой, они не
должны тебя схватить.
ЗЕМЛЯ ПОД НОГАМИ
Всадники вынырнули из-за холма, перевалили через гребень, и
вскоре безмятежную сельскую тишь прорезал исступленный воинст-
венно-религиозный клич:
— Славен Христос!
От этого крика в поселке мгновенно все замерло, но в следую-
щую же минуту из десятков уст вырвалось:
— Кристеро!
И люди бросились запирать на замки и засовы двери своих домов.
Дочери старого уренди и помогавшие им соседки, до этого болтав-
шие без умолку, словно окаменели и стояли бледные, без кровинки в лице.
— Ну что ж,— сказал, входя в кухню, Приссилиано со спокойст
вием, присущим его многострадальной расе.— Стало быть, богу не
угодно, чтобы мы повеселились. Идите по домам. А вы, мои дочки,
возьмите детей и укройтесь в молельне — там дверь с замком и засо-
вом. Молитесь, чтобы Тата Васко защитил вас.
Образ святого Васко Кирогского, миссионера, наставника и по-
мощника индейцев в давние времена, был предметом глубочайшего
оелигиозного почитания теперешних жителей поселка. Дочери Прис-

164
РОМУЛО ГАЛЬЕГОС
силиано, прижимая к груди спящих детей, опустились перед образом
на колени и, всхлипывая, зашептали молитву.
Снаружи стояла зловещая тишина, поселок ждал, прислушиваясь,
как вниз по склону холма катилась лавина всадников.
Вот она обрушилась на поселок, и, перекрывая оглушительную
дробь копыт, над всадниками снова пронесся полный звериной нена-
висти клич:
— Славен Христос!
И вслед за этим:
— Где тут сучьи дети, охотники до чужих земель?
Их было тридцать, почти все — жители горных районов; глаза
горят фанатизмом, раздутые ноздри жаждут запаха крови. В руке
пистолет, грудь опоясана патронташем, на плетеной шляпе — шитое
изображение Гуадалупской богоматери, в кармане — на случай вне-
запной смерти без покаяния — пропуск на небо с обращением к «Сень-
ору святому Петру», собственноручно заверенный и подписанный свя-
щенником горной деревни, где формировалось повстанческое ядро.
Этот священник, детина со сросшимися бровями и лицом чревоугод-
ника, повязывавший себе голову платком на манер Освободителя Мо-
релоса *, был одновременно командиром конного отряда.
Они уже были перед домом Приссилиано Экиуа, куда только что
вернулся Чано Грасиан после неудачной попытки организовать в по-
селке сопротивление кристеро. Толстостенный, без единого окна кир-
пичный дом, выходивший дверьми в патио, куда с улицы вел узкий
проход в живой изгороди из кактусов, наглухо скрывал от посторонних
глаз свою внутреннюю жизнь.
Уступив просьбам женщин, Приссилиано и Чано Грасиан укры-
лись вместе с ними в домашней молельне и сейчас рассеянно слушали
их страстные бесхитростные молитвы перед иконописным ликом свя-
того Таты Васко, который с кроткой улыбкой гладил по голове двух
коленопреклоненных индейских ребятишек.
Тем временем снаружи на забитой всадниками узкой улице гла-
варь банды гремел:
— Эй, Приссилиано, еретик! Мы пришли за тобой и за твоим
зятем аграрником. Нам известно, что он здесь. Спрятались под юбки
к бабам, ублюдки, так вас растак! Любители чужого добра!
Приссилиано, сразу узнав громоподобный бас, обычно сотрясаю-
щий приходскую церквушку проповедями о христианском смирении
и всепрощении, усмехнулся и сказал:
— Это наш священник, падре Гарабато, как его прозвали за
крючковатый нос прихожане, не очень-то уверенные в том, что их
пастырь — истинный слуга божий. Может, он пришел свести со мной
старые счеты? Ведь это я заставил его1 выйти из общины, когда он стал
приставать к молоденьким девушкам. Так что, Чано Грасиан, ты сиди
здесь, а я один выйду к нему, пусть тешится вволю. Я не так нужен на
этой земле, как ты.
За стеной снова загремело:
— Не дожидайтесь, пока мы силой вытащим вас на улицу. Сда-
вайтесь на милость господа бога, царя земного и небесного, Иисуса
Христа, который глаголет моими устами!
— Ты слышишь, Чано Грасиан? — проговорил Приссилиано.—
Тот же самый бог, что говорил устами Таты Васко!
* Сельский священник, один из руководителей борьбы за независимость Мексики.
Расстрелян испанцами в 1815 году.

ОГОНЬ В КЛЮВЕ ВОРОНА
Кто знает, из каких глубин души Приссилиано Экиу-а, возможно
еще не совсем покинутой древними божествами его расы, поднялся
этот недоуменный вопрос. Жестокими и кровожадными были боги да-
лекого прошлого, а христианский бог, которого дал познать индейцам
Тата Васко, был гдобрым. Так мог ли Приссилиано в этот страшный
миг поверить, что бог святого миссионера и тот, что вещал сейчас уста-
ми падре Гарабато,— один и тот же бог?!
Старый уренди знал, что его предки без страха и колебаний под-
нимались по ступеням храма к алтарю в дни жертвоприношений, чтобы
своей кровью поддержать вечный огонь жизни на земле. Что же он?
Ведь рядом с ним не только его бедные дочери и крошечные внуки,
которых он мог бы избавить от смерти и надругательства, но человек,
крайне нужный своему народу. И старик решительно шагнул к двери,
готовый встретить судьбу лицом к лицу.
Но дочери с плачем и заклинаниями бросились к нему:
— Нет, тата *!
Чано Грасиан сказал спокойно:
— Не торопитесь, старик. Здесь ли, на улице ли и вы и я сумеем
умереть достойно, как и подобает мужчинам. Только не надо спешить.
Быть хможет, Эмилиано с солдатами уже идут к нам на помощь?
Приссилиано не понадобилось открывать дверь. Она рухнула под
напором прорвавшихся в дом кристеро.
Обоих мужчин схватили, вывели на окраину поселка, где среди
дубов возвышалось одинокое земляничное дерево, и на этом дереве
повесили.
Затем наполнили землей шляпы повешенных, предусмотрительно
захваченные из молельни, и,- поставив их под ноги своим жертвам,
еще вздрагивающим в предсмертных судорогах, выкрикивали со сме-
хом и непристойностями:
— Вот вам земля, которой вы так добивались. Можете поливать
ее предсмертным потом!
Дело было сделано, и через несколько минут кристеро поки-
нули поселок, крикнув в один голос:
— Славен Христос!
* Почтительное обращение к старшему по возрасту.

шт
\$оэты
\ Щексики
Альфонсо Рейес
ДЕТСТВО
Среди охотников я жил.
Стволы разобранных винтовок
они кладут в бутыли с маслом,
они сбивают молотками
прицел и мушку, потому что —
так говорят они — все эти штучки
мешают точности стрельбы.
Среди наездников я жил.
Они седла не признают
и часто ездят без уздечки,
а правят голосом они,
и легким поворотом тела,
и очень редко — шенкелями,
и говорят, что стремена —
для щегольства, не для ездьг
Среди погонщиков и пастухов я жил.
Они скотом насквозь пропахли,
а руки в трещинах у них:
ничто не огрубляет кожи,
как вымени коровьего тепло
и засыхающее молоко.
Я жил среди жандармов деревенских,
контрабандистов в прошлом.
Какие гитаристы, игроки,
стрелки из пистолета и рубаки!
Их смелость такова, что слез они не прячут,
когда им вздумается плакать.
Среди импровизаторов я жил.
Мескалем * вдохновленные, они
поют народные баллады,
достойные Макарио Ромеро,
* Водка.

ПОЭТЫ МЕКСИКИ
достойные Эраклео Берналя *,
о том, что помнят воды Рио Браво **,
о похождениях Криспены — с чертом
он в договорных отношеньях был.
Я жил в местах, где варят сахар.
Я видел, как тростник мололи на камнях:
и выжимки летели, и текла
медовая вода, и на огне, в котлах,
она чернела и густела.
Порой поля в ночной росе
речными камышами пахли,
и запах табака из листьев кукурузы
над каждым хутором стоял.
Я жил в местах, где варят пиво,
где перемешивают хмель
и выжимают золотые нити.
Я в погреба со льдом спускался,
где пахнет рыбой и морским отливом,
где кажется, что веки
уже не весят ничего,
и расширяются глаза.
Я жил с литейщиками, кузнецами,
умел я раздувать мехи,
очки задымленные надевал,
чтоб в печь глядеть.
Текли потоки жидкого металла,
горела почва под ногами,
торчали в воздухе лебедки,
огни плясали на площадке —
от них полнеба багровело.
Я жил на рудниках,
видал, как вороты крутились
и слышал взрывы динамита.
В корзинках и в подъемниках я ездил,
болтая с горняками
трех возрастов, трех поколений:
с забойщиком, с откатчиком, с подручным.
С тех пор я видел много стран, народов,
неправду и борьбу с неправдой.
Но как мне быть: когда я возмущаюсь,
то в памяти моей встают
охотники, контрабандисты,
наездники и пастухи,
сахаровары, пивовары,
литейщики и горняки.
В любой стране, с любым народом
всю ночь до самого утра
* Макарио Ромеро, Эраклео Берналь — народные певцы.
** Пограничная река между Мексикой и США.

168
ПОЭТЫ МЕКСИКИ
меня ведет воображенье
на тысячу боев
в рядах огромной армии теней,
з горах» где Север родины моей.
Перевод с испанского О. Савина
Хосе Лнтонио Монтеро
ЭТОТ МИР СТАНЕТ НАШИМ!
В глазах у меня —
девушки, только что вышедшие из реки,
женщины, гуляющие с детьми,
вздохи надежды, брошенные на ветер,
и сердце,
нескончаемое, точно мир.
Как хорошо все это вбирать глазами,
улыбкой, не искривленной горьким сомненьем,
кровью, пульсирующей среди листвы,
губами, не искусанными от голода.
В глазах у меня —
свобода, засевающая хлеба,
преданья, с которых стерт
запах могил,
и люди с открытыми настежь сердцами,
спокойно глядящие .в будущее.
В глазах у меня —
мальчишки, отплясывающие лихо
на лугах небывалой весны,
корзины, груженные доверху радостью,
и зарплата, которую получают
с поднятой головой.
В глазах у меня —
слезы,
не устающие смеяться,
и нескончаемое сердце.
В них мир, который еще не наш,
но обязательно станет нашим.
Перевод с испанского М. Самаева

У - ^SS4
'&:Ы^-\£ф
's/, <
mm]
wSl^inl
\Ш^
^
VA ■■■/■ v'
4
ФЕРНАНДО РАМИРЕС ОСОРИО (Мексика). Сон

ХОСЕ МЕХИА ВИДЕС (Сальвадор). Пейзаж
ФЕРНАНДО РАМИРЕС ОСОРИО (Мексика). На речке Атойак

АДОЛЬФО МЕХИАК (Мексика).
Индеец из племени чамула
ЭДУАРДО КИНГМАН РИОФРИО (Эквадор).
Индеец и его земля
^И^-^7 ■Т=~—.'—^—,;
ЛёЯКй
Щ11Ш
ШЕтШШ
ШШ
Щ14^ \^g^-"i
;:#- Ж::±? ■-
• ' ■*' *, .:т\ \g .
g^.-.A^S" -^
ЩШЩ'^ЩГ
^^н^щ^
^Ш|||-
Шшк
w$. '
^f |\д S
. f'j ' 1 '- --Vi- ■'■ -": ■■■dx~'■■■'■
АРМАНДО ПОССЕ (Куба). Мать

БЕЛЬТРАН (Мексика). Земля принадлежит тем, кто ее обрабатывает

Я«К«№»Ю№
Альфредо Варела
"КУБА-ДА!»
(Главы из книги)
Перевод с испанского Е. С. Кедровой
НЕСКОЛЬКО СЛОВ К СОВЕТСКОМУ ЧИТАТЕЛЮ
Г~Трежде всего я должен сказать, что ехал на Кубу без какого-либо намерения
i I написать эту книгу. Но когда я переписал свои заметки — получилась книга.
Я писал страницу за страницей как бы помимо своей воли, не терпелось поделиться
огромным впечатлением от моего недолгого пребывания на земле Хосе Марти *.
Моя книга о Кубе — это скорее репортаж, написанный на ходу, в машине.
Я хотел рассказать как можно скорее обо всем, что я увидел, а главное — о выдающем-
ся событии в жизни Латинской Америки.
Кубинская революция идет вперед, события там развиваются очень быстро. Со-
ветские читатели смогут заметить, что события эти уже обогнали мой рассказ, закон-
ченный в середине этого года. Например, я часто упоминаю об опасностях, нависших
над Кубой: сейчас их стало еще больше, но в то же время значительно возросли воз-
можности Кубы успешно противостоять им благодаря, в частности, великодушной и
энергичной поддержке СССР, благодаря пониманию, которое кубинская революция
встретила у народов Латинской Америки, у народов всего мира. Я указываю также на
возможное сокращение Соединенными Штатами квоты на сахар, как потом в действи-
тельности и произошло, правда без всякого ущерба для экономики страньи У Кубы
появился новый покупатель — социалистические страны. Я упоминаю также о районах,
где крестьянские дети ходили босиком, но куда теперь дошла обувь (кстати, в устах
одной крестьянки обувь приобрела некоторый символический смысл. Эта мать восьми
детей из Сьерра Маэстры дала мне искреннее, хотя и довольно наивное определение
революции: «Революция... революция — это башмаки»).
К сожалению, мой визит на Кубу был довольно кратким, поэтому я даже не
упоминаю о целом ряде событий, а о некоторых из них говорю лишь вскользь.
Надеюсь, что в недалеком будущем другие напишут более обстоятельную книгу, кото-
рую заслуживает кубинская революция. Во время одной из наших бесед Фидель
Кастро говорил мне: «Мы хотели бы, чтобы на Кубу приехали виднейшие писатели и
журналисты не только Латинской Америки, но и всех стран мира, чтобы они погово-
рили с народом и все увидели своими глазами. Мы ни о чем не станем просить их.
Если они честные люди, мы знаем, что они скажут о нашем луче света...» К счастью,
на это приглашение откликнулись лучшие представители интеллигенции разных стран,
и весь мир сможет прочесть правду о кубинских событиях..
* Хосе Марти (1853—1895 гг.) — выдающийся общественный и политический дея-
тель, борец за независимость Кубы. Талантливый поэт и публицист. Погиб, сражаясь
против испанских колонизаторов.

174
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
Мне хорошо известны язвы на теле моей страны. Я знаю о тяжкой судьбе пара-
гвайцев, о не менее ужасной нищете чилийцев, венесуэльцев, бразильцев и уругвайцев.
Я знаю, как изранена наша чудесная латиноамериканская земля. Мы привыкли стра-
дать, жаловаться и протестовать. Мы привыкли к тяжелой, но с каждым днем все
более стойкой борьбе наших угнетенных народов. И вот вдруг впервые один из них
победил, впервые с огромной энергией сам распоряжается своей судьбой. Это вселяет
неиссякаемую веру в лучшее будущее наших народов-братьев.
Мне хотелось бы рассказать обо всем, что я увидел в стране мамби *, с той же
простотой, с той большой человеческой страстью, которую я встретил в кубинцах, начи-
ная с премьер-министра и кончая горничными в гостиницах. Я хотел бы показать их
такими, какие они есть: верным отражением пламенной Кубы, которая теперь «не горь-
кая внутри», которая полна радости и созидательных сил. Основной чертой кубинца
является его отрицательное отношение к условностям. Но ошибается тот, кто видит
в нем только вспыльчивость, свободу в обращении и милую фамильярность, так свой-
ственную ему. Кубинцы шутят и смеются, совершая свои большие дела, неустанно
борясь за свою свободу. Пашет плуг их революции, пашет вглубь и идет вперед. По
этому поводу они коротко и остроумно говорят: «Дела идут!»
И этому счастью, так недавно пришедшему на Кубу, угрожает ее воинствен-
ный и властолюбивый сосед, которого еще Хосе Марти заклеймил позором. «Они
могут убить нас всех, но не победить»,— говорят кубинцы. Сейчас, после серьезного
предупреждения, которое СССР сделал США, они не только не смогут победить кубин-
цев, но и не так-то просто им будет развязать агрессию.
Советский Союз заступился также за страны, расположенные в других частях
света: за Египет, Ирак и совсем недавно — за Конго. Такая помощь, парализующая
действия агрессоров, впервые оказывается стране *нашего континента. Поэтому от
имени латиноамериканцев я хочу здесь выразить горячую благодарность Советскому
Союзу за то, что он протягивает могущественную руку помощи всем странам, борю-
щимся за свою независимость, и дает им возможность бесстрашно следовать по пути
к завоеванию полной свободы.
Уверенные в своей правоте и в солидарности всех народов мира, правительство
и народ Кубы ие отступят ни на пядь. Куба никогда не вернется к ненавистному
прошлому и заявляет об этом решительно, во весь голос.
Когда на заре борьбы аргентинского народа за независимость (во втором деся-
тилетии прошлого века) стало известно о прибытии многочисленной испанской экспе-
диции с целью подавления восставших аргентинцев, знаменитый уругвайский поэт
Бартоломе Идальго советовал испанским солдатам в своей известной песенке-съелито:
Если с миром к нам идете.
Здесь друзей себе найдете.
С нами вместе заживете.
Мирно, сытно и в почете.
А сейчас известный народный певец Кубы Карлос Пуэбла в одной из своих песен
предупреждает враждебный Север:
Если на Кубу идешь,
постарайся идти не солдатом,
потому что на острове том
все жители бородаты...
Не только прославленные «бородачи», не только мужчины, даже женщины и дети
носят символические бороды, ибо «у кого их нет на лице, у тех они в сердце».
Если мои записки вызовут у советского читателя желание поближе познакомиться
с пламенной революционной Кубой — я буду удовлетворен.
Москва, август 1960 г.
* Так испанцы называли кубинских инсургентов.

«КУБА —ДА!»
Наследство, оставленное революции
Как я уже вам говорил, нашу стройку посетили несколько американ-
ских социологов. Это было недавно...
Майор Фахардо замолкает, и на его тонких губах мелькает ироническая
усмешка, а взгляд темных глаз устремляется к пейзажу, который возникает на
отрогах Сьерра Маэстры: наполовину отстроенные одноэтажные и многоэтажные
дома, бетономешалки, бульдозеры, снующие повсюду грузовики. Солдаты-строи-
тели перетаскивают бревна, строят дома школьного городка, которому будет
присвоено имя национального героя Камило Сьенфуэгоса. Вдали шагает с песней
колонна крестьянских детей, возвращающихся с практических занятий на огоро-
дах. Это первые из тех двадцати тысяч крестьянских ребятишек, которые будут
жителями и хозяевами строящегося для них маленького городка. Как и взрослые,
они полны энтузиазма.
После продолжительной экскурсии по окрестностям мы отдыхаем, растянув-
шись на бетонных блоках. Здесь будет построен дом для одного из восьмисот учи-
телей. На худощавом лице Фахардо большие белые зубы ослепительно сверкают
в черной бороде:
— У этих гринго нет совести! Вы подумайте только, мы показали им нашу
стройку, чертежи, они посетили первые уроки наших детей, таких же, как и эти,
чистеньких и сытых. Они удивлялись энтузиазму и трудолюбию «этих креолов»,
которых всегда считали бездельниками и лентяями. И что же вы думаете? Они не
сделали ни одного снимка! Потом я повел их обедать тут же неподалеку, в
Лас Мерседес. По дороге, у двери одной из старых хижин, которые мы посте-
пенно сносим, стояла, засунув в рот грязные пальцы, оборванная девчушка. Как
раз в этот момент к ней подбежал поросенок, и девочка погладила его по спине...
И вот тогда-то они быстро навели свои объективы и защелкали аппаратами, ста-
раясь со всех сторон запечатлеть эту сценку. Я им ничего не сказал, ведь это и
есть их оружие, оно им нужно, чтобы защищаться... Что они хотят показать?
Кубинскую действительность? Ведь это то наследство, которое мы получили по
их вине и по вине их ставленников! И если мы так спешим в работе, иногда и
ошибаясь, так это потому, что хотим как можно скорее избавиться от такого
наследства...
♦ * *
В этой маленькой стране в драматический узел завязались все противоре-
чия, свойственные Латинской Америке, все старое зло. Судьбу страны решал
сахар. Чтобы оправдать свою постоянную капитуляцию перед «единственным по-
купателем», теоретики и дельцы, наживавшиеся на отсталости Кубы, надменно
заявляли: «Без сахара нет Кубы». С не менее лживыми аргументами аргентин-
ская олигархия говорит о важности производства мяса. Торговля мясом, конечно,
имеет большое значение для страны, но это вовсе не значит, что мы и кубинцы
должны быть обречены на роль поставщиков сырья для Лондона и Нью-Йорка.
Агрессивная монокультура, навязанная извне, направляла всю жизнь Кубы. Эта
плодородная страна была вынуждена ежегодно импортировать продовольствен-
ных товаров на 150 миллионов песо *, даже салат привозился из США. Пятая
часть всей обрабатываемой земли была в руках у «латифундиста номер один» —
империализма янки. Что же касается 80% кубинских крестьян, то они не были
хозяевами даже той земли, по которой ходили.
Одно движение бровей американского посла решало судьбу кубинцев. Поло-
вина населения, в основном безработные, жили в постоянных долгах, а «Кьюбэн
шугар К0» и другие семь американских компаний не знали, как скрыть свои по-
* Кубинский песо равен одному доллару.

176
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
стоянно растущие доходы: по официально опубликованным данным их прибыли
в пять раз превышали капиталовложения. Американский импорт не встречал ни-
каких преград: на Кубе не было ни одного завода, где бы производились холо-
дильники или бритвенные лезвия, но зато «кадиллаки» наводняли городские ули-
цы, и валюта баснословно быстро улетучивалась. За последние 10 лет торговый
обмен с США составил для острова отрицательное сальдо в один миллиард
долларов.
«Хабана хилтон» со своими 32-этажными внушительными громадами домов
и роскошными апартаментами похожа скорее на маленький земной рай, чем на
гостиницу. Батиста субсидировал миллион долларов предприятию-подрядчику, а
400 тысяч семей ютились в страшных зловонных трущобах, лишенных элемен-
тарных санитарных условий. Два миллиона крестьян никогда не видели врача,
зато их часто навещала сельская полиция, которая, требуя уплаты налогов, изби-
вала их, выселяла из домов или же появлялась просто для того, чтобы им впредь
было «неповадно»... В ООН делегат Батисты горячо принял на себя «защиту вен-
герских героев, борющихся за свою свободу». Даллес и Кабот Лодж с удоволь-
ствием внимали своему послушному выученику, чье тропически страстное крас-
норечие помогало им забыть о бесчисленных замученных узниках в тюрьмах
Кубы: 20 000 жертв, по которым остров носил траур. Высокий процент безграмот-
ных побивался рекордной цифрой нищих, осведомителей политической полиции
или тех, кто наживался на картежной игре, на ростовщичестве, на торговле нар-
котиками.
Куба имела мировую славу, но вряд ли можно было ей позавидовать. Среди
прочих заведений первое место принадлежало игорным домам. В переполненные
казино стекались туристы со всех концов света, а доходы с них шли в карманы
местных каудильо и гангстеров во фраках из Лас Вегас, Чикаго и Нью-Йорка.
Что же касается простых смертных — на их долю оставались лотереи, разыгры-
вавшиеся по нескольку раз в день, и бесчисленные автоматы, великодушно вы-
ставленные для всеобщего пользования почти на каждом углу и в каждом баре...
Гавана считалась самым изысканным домом терпимости Соединенных Штатов.
Только в одной столице 12 000 женщин продавали свои ласки, и эта цифра пре-
вышала количество учителей на всей Кубе.
Слаборазвитая промышленность Кубы влачила жалкое существование, но
зато ночной клуб «Тропикана» бесспорно считался лучшим в мире. И если в
стране, где большинство детей не имело обуви, обувные фабрики простаивали по
6 месяцев в году из-за отсутствия покупателей, то кабаре никогда не закрыва-
лись, обслуживая своих клиентов с полудня до утра следующего дня. Одним
словом, чудесный уголок, где так легко тратятся деньги и так же легко нажи-
ваются...
В XVII веке барон Гумбольдт дал очень меткое определение этой антильской
жемчужине: «остров сахара и рабов». Так продолжалось до тех пор, пока Фидель
Кастро це вступил победителем в Гавану.
Обновляется страна,
возрождается народ
На Кубе быстро развеивается один миф за другим и уничтожаются
табу, навязанные Латинской Америке извне. В то время как сообщ-
ники американских монополий продолжают настаивать, что нет иного пути, кроме
подчинения Международному валютному фонду или Экспортно-импортному банку,
кубинское правительство показывает им спину и добивается прочного националь-
ного прогресса. Глашатаи Уолл-стрита и местных латифундистов кричат во все
концы, что настоящая аграрная реформа разорительна, что экономическое разви-
тие невозможно без империалистических капиталовложений, что государственный

«КУБА— ДА!
контроль может сказаться лишь отрицательно, что не поможет торговля с социа-
листическими странами. Куба наглядно и убедительно доказывает иное.
Независимое поведение создало ей могущественных и уважающих ее сувере-
нитет друзей. Оказывается, не только можно свободно дышать без разрешения
на то США, наоборот: это единственная возможность преодолеть собственную
отсталость. Кубинцы познали это на своем опыте. Они сейчас с особым удоволь-
ствием повторяют слова Марти: «Народы Америки будут обретать свободу и про-
цветать по мере того, как они будут отдаляться от Соединенных Штатов...»
* * *
Кубинцы считают, что они потеряли полвека, то есть время, прошедшее с
момента предоставления Кубе формальной независимости. Во многих обществен-
ных учреждениях висит небольшой плакат, который напоминает посетителям:
«Будь краток: мы отстали на 58 лет!». Некоторые утверждают даже, что отста-
лость исчисляется веками, с момента открытия острова. Но все сходятся на
одном — надо все начинать сначала, и причем сразу: продолжать революцию и за-
щищать ее; ликвидировать безграмотность и вылавливать заговорщиков; научить
крестьян кипятить воду и противостоять экономической агрессии; готовить инже-
неров для развивающейся промышленности -и тушить на плантациях сахарного
тростника пожары, зажженные самолетами янки; отдать землю тем, кто ее обра-
батывает, и отвечать на нападки клеветников; проводить борьбу с желудочно-
кишечным паразитом, так называемым «necator americano», и одновременно — с
социальным паразитом, именуемым американским империализмом; обезоруживать
ЛЮДИ СВОБОДНОЙ КУБЫ
Фидель Кастро с кубинскими студентами — участниками
марша по местам партизанских боев.
12 Иностранная литература, ЛЪ 12

178
монополии и вооружать народ; протягивать руку дружбы всем странам и отби*
ваться от иностранного вмешательства; изъять книги и учебники, где извращает-
ся кубинская история, и написать новую историю Кубы.
Надо -все делать заново, « делать быстро. В одной из бесед, касаясь экспро-
приации латифундий, стоимость которых будет выплачена латифундистам бонами
в двадцатилетний срок, Фидель Кастро говорил нам; «Мы начали экспроприиро-
вать их до того, как были выпущены боны... Мы не могли ждать». Мексиканский
инженер Хорхе Тамайо спросил Фиделя, как была узаконена передача земли в
собственность кооперативам «Юридически мы еще никак это не оформили,—
ответил он,— крестьяне получили землю в свое пользование, мы им подарили ее,
и это уже дало свои результаты. Все остальное — потом...»
Показывая лам планы строительства большого туристского центра для ку-
бинцев, который строится в Варадеро, архитекторы объясняли извиняющим-
ся тоном; «Мы работаем с такой быстротой, что не успеваем делать макеты».
В Лас Вильяс я посетил один из кооперативов, выращивающих помидоры. Там
уже работают 2000 рабочих, женщин и мужчин, совсем недавно хронически без-
работных, у которых никогда не было своей земли. «Когда мы начали здесь ра-
ботать,— рассказывал мне двадцатидвухлетний Арансибиа, руководитель коопе-
ратива,— только четверо из нас знали, что такое помидор...» Надо было скорее
производить, скорее дать людям работу, и вот эти две тысячи людей уже знают
не только секреты выращивания и упаковки помидоров, но и -начинают познавать
секрет хорошей жизни. По декрету правительства было запланировано открыть
10 000 новых классов, но не хватало помещений, не хватало учителей. И все же
занятия начаты, а помещения строятся с поразительной быстротой. Еще ничего
не говорилось о национализации американского электрического треста, но был
положен конец его злоупотреблениям; правительство сделало ревизию бухгалтер-
ских книг, обнаружило огромную разницу между стоимостью издержек и тарифа-
ми и заставило снизить их на 30%. Я видел, как меняется облик бывших казарм
Монкада в Сантьяго по мере того, как переоборудуются помещения и ненавистный
кубинцам цвет охры, напоминающий им о батистской военщине, сменяется неж-
ными светлыми красками, как в готовые классы вносятся классные доски и гео-
графические атласы, как оборудуются столовые для школьников.
И так везде; каждый сантиметр, на который отступает колониальная Куба,
немедленно занимается Кубой революционной. Современная кубинская действи-
тельность напоминает яростный бой на ринге.
Вперед—и быстро
Я вспоминаю одну беременную женщину. Губы крепко сжаты, взгляд тем-
ных глаз устремлен вперед, лоходка тяжелая. Вместе с солдатами она
упорно старалась научиться стрелять, повторяя их движения и приемы. Ее живот
и ее винтовка... Живот, беременный будущей жизнью, и оружие, несущее
смерть,— как это -несовместимо и в то же время понятно! Уже сейчас эта женщи-
на чувствовала себя обязанной защищать счастье ребенка, лежащего у нее под
сердцем. Счастье, которое ему -несет революция.
Мне приходит также на память старый рабочий-строитель из Варадеро, му-
лат, с обветренным загорелым лицом и мозолистыми руками, перенесшими за
свою жизнь множество кирпичей и ведер с известью. «Расскажите всем,— про-
сил он меня,— что мы идем впер.ед, быстро идем и будем идти, пусть хоть рель-
сы падают с неба». В этих словах — вся сегодняшняя Куба; Куба борющаяся и
Куба строящая.
Вперед — и быстро!
Однако есть на Кубе люди, которые скрывают свое полное несогласие
с революционными преобразованиями за такой фразой; «Эго дело серьезное

<КУБА —ДА!»
179
и требует осторожности». Если их послушать, так надо «осторожно» налаживать
осложнившиеся отношения с воинственным соседом, «не спеша» проводить
аграрную реформу, «подольше» подумать, прежде чем приступить к инду-
стриализации.
В данном случае слово «осторожность» пущено в ход в качестве заворажи-
вающего эвфемизма. Кое-кто хорошо знает, что постепенное и осторожное прове-
дение революционных преобразований свело бы на нет их значение и в конечном
счете поддержало бы статус-кво до тех пор, пока не настал удобный момент,
пока никто не стал бы возражать, что все это коммунистическая пропаганда, пока
не нашлись бы все необходимые средства, чтобы... Именно так, в результате бес-
конечных колебаний и постоянной капитуляции, которые дали возможность пере-
строиться побитой реакции, в Латинской Америке были обречены на провал все
попытки изменить ее полуколониальное положение.
Пусть спросят кубинцев, хотят ли они ждать. Пусть спросят об этом у сотни
тысяч крестьян, получивших сейчас землю, у 15 000 безработных, которым в пер-
вые же пятнадцать месяцев после победы революционная власть дала работу, у
рабочих сахарной промышленности, которые заморозили свою зарплату, чтобы
помочь финансированию государственных планов, у детей, страдавших раньше от
болезней и безграмотности, а сегодня — здоровых, жизнерадостных наследников
революции...
Все дело в темпах: в большей или меньшей скорости осуществления рево-
люционных реформ. Коварный враг нащупывает узкие места, вьшскивает
малейший признак слабости, чтобы воспользоваться этим и вновь загнать Кубу
в свой колониальный загон. Сейчас динамизм в осуществлении революции яв-
ляется основным условием ее победы. Так же как космические ракеты должны
достичь скорости в 11,2 километра в секунду, чтобы выйти на орбиту Земли, так
и революция «а Кубе должна идти вперед полным ходом. Мне приходит в голову
еще одно сравнение. Когда срезают сахарный тростник, его надо перерабатывать
как можно скорее, иначе нельзя будет полностью использовать его. Так же и ре-
волюция: она не может ждать.
Есть, конечно, и такие, которые думали, что революция — это конечная
остановка. Но она еще в пути, и конечная станция еще далеко, ее еще и не
видно. Решительное и успешное движение вперед несмотря на преграды — вот что
важно сейчас и будет особенно важно еще в течение долгого времени. Ку-
бинский народ, прочно обосновавшийся на паровозе революции, и не думает сни-
жать его скорость. Он только требует: «Дорогу!» Одно из многих изречений Мар-
ти, которые сейчас часто можно услышать на Кубе, хорошо определяет это стрем-
ление: «Пусть покоряются слабые, сильные — вперед».
* * *
Многое поразило меня на Кубе: и ее разнообразный, полный прелести пей-
заж и томная грация кубинских женщин. Я покидал ее с сердцем, переполнен-
ным впечатлениями, и с карманами, набитыми заметками и письмами. Что же
из всего увиденного мною могло бы дать лучшее представление о кипящей водо-
воротом жизни Кубы? Выбрать трудно, но если это нужно было бы сделать, я
сказал бы о необыкновенном энтузиазме и созидательном порыве народа, о его
ликующем оптимизме.
Революция не только отдала землю крестьянам, она восстановила попранную
демократию. Больше того, она вернула кубинцам веру в свои силы. Чтобы пра-
вильно оценить огромное значение этого факта, надо вспомнить ту печать упадка
и скептицизма, которые свойственны широким слоям населения Латинской Аме-
рики. Сколько раз наши народы были обмануты! Сколько раз их вводили в за-
блуждение и разочаровывали! Сколько обещаний осталось невыполненными! Так
было с мексиканцами, когда их ловко провели с революцией. Или с аргентинца-
12*

180
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
ми, когда над ними жестоко поглумились после принятия большинством голосов
программы 23 февраля 1958 года.
Кубинская революция навсегда уничтожила одну из самых страшных язв
прошлого: всеобщий скептицизм.
* * *
И все же в январе — феврале 1959 года многие из рабочих и крестьян еще
не верили в свое освобождение от векового ненавистного рабства. И на это были
основания.
Верно, что у власти стоял Фидель Кастро, его повстанцы и примкнувшие к
ним народные массы. Однако сначала было сформировано министерство, где фи-
гурировали трусливые политики старого времени, правые, или чиновники, не ве-
рившие в возможность сбросить ярмо янки. В профсоюзных организациях все
еще пользовались большим влиянием люди Мухаля, не было проведено должной
чистки ни здесь, ни в других ведущих организациях. В самой повстанческой ар-
мии среди революционно настроенных слоев населения действовали подозритель-
ные элементы. Тем временем крупные предприниматели начали экономический
саботаж с целью вызвать недовольство, среди народа. Министерство не проявляло
особого рвения в осуществлении первого закона Сьерры, закона об аграрной
реформе...
Все противоречия разрешались постепенно, в непрекращающейся борьбе
демократически настроенных слоев, особенно левых и центра, с правыми отще-
пенцами и подголосками империалистов. Огромный престиж Фиделя, его реши-
мость вырвать зло с корнем, а также все более активная поддержка рабочих и
крестьянских масс сделали возможной победу над реакцией. Не пожелавшие
ждать крестьяне стали самочинно захватывать землю. Но достаточно было Фи-
делю, тогда уже премьер-министру, обещать немедленное проведение аграрной
реформы, как это движение прекратилось. Он нам объяснил так:
«Можно понять такой способ захвата в тех странах, где крестьяне не верят
своему правительству: тогда они берут то, что им не хотят дать. Но здесь было
полное согласие, и для укрепления революции не было необходимости самочинно
захватывать земли. Поэтому мы издали распоряжение, запрещающее это делать,
хотя нам и не пришлось его применять, поскольку крестьяне поняли свою
ошибку».
Выступая перед рабочими сахарной промышленности 15 декабря 1959 года,
Фидель Кастро так характеризовал этот трудный период:
«...Обстановка в те дни была сложной. Тогда еще не могло быть того пол-
ного единства трудящихся с революционным правительством, которое имеется
сейчас, ибо было неизвестно, по какому пути оно пойдет... Тогда надо было еще
убедиться собственными глазами, что наконец-то сформировано действительно
честное и революционное правительство... Ведь наш народ столько раз был oôv?-
нут, столько раз разочаровывался, что теперь, хотя все были довольны, не все
были уверены. Надо было убедиться, что действительно наступили лучшие вре-
мена, что действительно осуществились мечты народа, который в течение более
ста лет боролся за то, чтобы иметь Родину. После стольких лет борьбы и столь-
ких напрасных усилий почти необходимо было увидеть, чтобы поверить. Сегодня
мы все с большим доверием относимся друг к другу. Не только с большой сим-
патией, но и с большим доверием. Что касается революционного правительства —
оно всегда доверяло трудящимся, а трудящиеся возлагали на него свои надежды.
Сегодня трудящиеся не только надеются — они твердо верят в свое правитель-
ство».
Пришло время проведения аграрной реформы. Пришло время осуществления
других революционных мероприятий. Естественно, что эти решительные действия
вызвали вражеские выпады. И не только со стороны США, но и со стороны
некоторых кругов, которые вначале, казалось, были на стороне революции. «Не

«КУБА —ДА!»
181
в меру восторженные», как называл их Фидель, и те, кто рассчитывали на про-
вал революции и надеялись поставить ее на службу собственным интересам, чув-
ствовали себя несправедливо обойденными.
«Как получилось,— подчеркивает Фидель,— что вначале Есе были с рево-
люцией? Почему? Да потому, что одни надеялись, что это будет настоящая рево-
люция, а другие — что фиктивная...» И тут же поясняет: «...то есть одни хотели,
как всегда, фальшивой революции, а другие хотели настоящей революции, какой
не было никогда!»
Песня Карлоса Пуэблы так объясняет этот конфликт:
Много есть таких, которые хотели,
Чтобы пал тиран,
Но Куба чтоб вернулась
К 9 марта 52...
Но этого не будет, да, кабальеро,
Этого не будет, нет.
9 марта 1952 года — это канун государственного переворота, совершенного
Батисгой. Значит, вернуться к первой странице диктатуры. К старому режиму, ко-
торому Батиста, его верноподданный, своей жестокостью только помог утвердить-
ся. К старому фарсу, периодически повторявшемуся в подновленном виде в странах
Латинской Америки, как в Колумбии, например, где свергается какой-нибудь Ро-
хас Пинилья и его сменяет какой-нибудь Льерас Камарго; правые руководители
двух традиционных партий делят между собой власть, и все остается таким же,
как было до падения тирана или до его прихода к власти. А крестьяне, называемые
в официальных кругах бандитами, продолжают, как и' раньше, поднимать вос-
стания.
Нет закона о радости...
м;
[не «е раз приходилось в этом убеждаться. В жизни нынешней Кубы
я открыл одну интересную сторону, на которую никто не обращал мо-
его внимания: например, безукоризненное поведение солдат повстанческой армии,
их сердечное, простое обращение с гражданским населением. Несмотря на бурно
совершающиеся преобразования, в общественной жизни царит удивительный по-
рядок. Я разговаривал об этом с доктором Эдуардо Корона, начальником управ-
ления Госконтроля и одним из руководителей Движения 26 июля. Благодаря ему
мы смогли лучше ознакомиться с кубинской действительностью. Несмотря на
свою большую занятость, он все же находил время, чтобы сопровождать нас в
наших поездках. Обращая наше внимание на что-либо, Корона обычно лукаво до-
бавлял: «Знаете, а ведь об этом не говорится в законах. И об этом — тоже...»
Да, многое не записано в революционных законах, но многое является их след-
ствием. И особенно радость.
Мне могут возразить, и вполне резонно, что кубинец весел по натуре.
Но эта, так свойственная ему черта, подавлялась в нем в течение многих лет.
Возможно, сам того не замечая, он постепенно становился менее общительным,
более суровым и сдержанным. Тяжелая борьба за жизнь, которую ему прихо-
дилось вести, постоянная неуверенность в завтрашнем дне, безжалостные репрес-
сии — все это порождало страх. А сейчас он навсегда расстался с этим страхом.
Со всеми страхами. Его не подстерегает теперь нищета, ему не надо тревожиться
о завтрашнем дне, не надо бояться власть имущих.
«Раньше,— говорят кубинцы,— стоило только открыть рот для протеста,
как уже на другой день ты валялся где-нибудь в темном переулке, подстрелен-
ный из-за угла...» Всякий, кто обладал хоть малейшей властью, считал себя
вправе унижать тех, кто ее не имел. Военные, эти полицейские в мундирах, и
целая армия палачей-полицейских бесцеремонно расправлялись и с виноватыми
и с правыми. Повсюду рыскали доносчики и шпионы. Торговцев незаконно обла-
гали всякого рода штрафами. Крестьяне дрожали перед «сельской полицией»,

182
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
неумолимым защитником интересов латифундистов и иностранных компаний.
Конституционные гарантии были забыты, вместо них господствовал кнут.
Революция вымела всю нечисть. Свобода восстановлена в своих, правах,
свобода истинная, завоеванная в результате постепенной отмены бесчеловечных
экономических привилегий. Любому латиноамериканцу, привыкшему к узако-
ненным злоупотреблениям и произволу, покажется странной та фамильярность,
с. которой кубинцы обращаются с «другом-полицейским». Если в чем-либо
и упрекают представителей власти, так это в излишней «мягкости», в излишнем
сострадании к тем, кто сопротивляется революции и пытается ее саботировать.
Кстати, о полиции! Мы покидали плантации сахарного завода «Ауст£>алия»
в самом разгаре сбора урожая сахарного тростника. Была уже ночь, но работа
продолжалась: заступила ночная смена. Над территорией завода непрестанно
двигался подъемный кран, перенося связки сахарного тростника к зданию заво-
да, откуда по конвейеру они подавались к перемалывающим машинам. Во время
перерыва нас познакомили с крановщиком Родольфо Карраско, сильным, высо-
ким парнем. Днем он работает уполномоченным муниципалитета — алькаль-
дом в.близлежащем поселке. Карраско рассказал нам о своей совместной с проф-
союзами работе, направленной на улучшение жизни крестьян:
— Здесь мы изготовляем блоки и ванны для будущих домов гуахиро *. Нам
не хватало рабочих рук. А тут управление Госконтроля выделило зарплату для на-
чальника полиции и двух полицейских. Теперь они у нас есть. Я им предложил:
поскольку порядок здесь охраняют все, нам не нужна- полиция. Вы будете полу-
чать зарплату как полицейские, а работать будете плотниками. И вот строитель-
ство понемногу продвигается...
Как это принято и по многих других странах, кубинцы отмечают рождество
и Новый год в кругу своей семьи. Но-в последние годы их жизнь стала настолько
тяжелой, что им было не до этого. Теперь они наверстали упущенное: проводы
1959 «Года освобождения» и встреча 1960 «Года аграрной реформы» были не-
обычными. Кубинцы отмечали этот праздник не у себя дома, а на улицах горо-
дов и селений. Впервые прямо на улицах Гаваны были установлены длинные
столы, где люди вместе ели., пили, поднимали тосты и танцевали. Каждый про-
хожий приглашался к столу. Каждый ставил на стол, что имел, и впервые на
рождество и на Новый год в магазинах было раскуплено все съестное. Не хва-
тало украшений. Тогда кубинцы сделали их сами: они разрисовали консервные
банки, раскрасили пустые бутылки и, освещая их изнутри лампочками, разве-
сили везде гирлянды из цветов и веток. Отдельные районы и кварталы даже со-
ревновались между собой. Первое место занял большой и густонаселенный квар-
тал Аполо. В богатых же районах, например в окрестностях Пятой авеню и
«Кантри клаб», было темно и тихо. Богачам не до веселья. Гаванцы быстро
окрестили этот район «городом Трухильо». Раньше новогодние елки ввозились
из США, но на этот раз все было кубинским: традиционную елку заменила пре-
красная королевская пальма, а «бородачи» превратились в добрых дедов-моро-
зов. И разве не они принесли лучший подарок детям и всем соотечественникам?
Кубинцы радуются и веселятся по любому поводу: когда создается новый
кооператив, когда заканчивается строительство нового жилого района или нового
шоссе, когда еще одна казарма превращается в школу, когда приезжает Фидель.
Повсюду, где я бывал — на митингах, в автобусах, в поездах, на стройках
на полях кооперативов,— везде я разговаривал с людьми, расспрашивал их,
узнавал их мнение. И мне всегда охотно отвечали. Надо сказать, кубинца сейчас
не так уж и трудно вызвать на откровенность, он стал самим собой: общитель-
ным, приветливым, безмятежно спокойным и главное — доверчивым. С людьми,
которые ему импонируют, после первого же знакомства он переходит на ты
Во время публичных выступлений лидера ргсолющш присутствующие с треби
* Кубинский крестьянин.

:КУБА — ДА!»
ЛЮДИ СВОБОДНОЙ КУБЫ
Радость льется через край!
вательной фамильярностью кричат ему: «Береги себя. Фидель! Выгони реак-
ционеров! Покажи этим грпнго!» Кстати говоря, его называют на ты даже дети.
«Останься, не уходи!» — просят они, когда он навещает школы или детские
сады. Мне приходилось встречаться с Фиделем четыре или пять раз, и никто
его ни разу не назвал премьер-министром пли по фамилии. Все называли его
просто и сердечно: «Фидель». Так же любовно и сердечно они называют и других
своих руководителей: «Рауль», «Чс». Сеньорита Пастора Нуньес, директор
ИНАВ*, стала «Пасторитоп», а капитан Антонио Нуньес Хименес — «Ньико».
Я уже говорил, что кубинец по природе своей враг условностей, сдержан-
ность и церемонность несовместимы с его натурой. Условности, обычные п офи-
циальных отношениях, стесняют его. После революции эта естественность и не
посредственность в поведении стала проявляться еще больше. Очень просто
себя держат и сами руководители революции, чуждые всякой рисовки и позы,
в которую так легко впасть, находясь у власти.
Не знаю, свойственна ли и другим народам эта манера держать себя.
Я пишу о кубинцах. Но мне кажется важным установить разницу между пани-
братством и демагогическими приемами продажных правителей, которых терпела
Куба, и естественной простотой и здоровой веселостью, которые так отвечают
характеру кубинцев.
Служащие министерства труда имеют удобную и просторную столовую.
Там обедают все: мелкие служащие и начальники, машинистки и министр. Обед
одинаков для всех, только цена разная: 70 сентаво для министра, 15 сентаво для
служащих, то есть сообразно с зарплатой...
Старые служащие удивляются: на Кубе, где последний слуга пользовался
любым случаем, чтобы подчеркнуть свое социальное превосходство над другим,
* Национальный институт жилищного строительства и народных вкладов.

184
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
еще более нищим, министры так близко общаются со своими подчиненными.
Такой порядок существует и в других государственных учреждениях.
Когда задаешь кубинцу какой-нибудь сложный вопрос, он пожимает плеча-
ми: «Не беспокойся, чико *. Все утрясется». Утрясется потом... или нет, это уже
другой вопрос. Важно то, что для него нет ничего невозможного, что он не боится
трудностей, не воспринимает события трагически, не старается переоценивать
личное участие в них. Некоторые скажут, что не всегда уверенность на словах
подтверждается на деле. Но я хочу сказать о другом. Об удивительном умении
кубинца становиться лицом к лицу с жизнью. Он относится к ней не подозри-
тельно, не с напускной серьезностью, а доверчиво, на ты. Между прочим, также
на ты он обращается и к смерти. Наверно, она чувствует себя немного оби-
женной подобной фамильярностью...
Мне представляется, что когда Че приказал своим людям захватить изры-
гающий огонь бронепоезд Батисты (что ускорило падение Санта Клары и режима
тирана), его «бородачи» пожали плечами: не беспокойся, чико, сделаем... И они
сделали.
Когда мы спрашивали Фиделя, не будет ли трудностей в финансировании
аграрной реформы, именно таким был первый ответ, слетевший с его губ, прежде
чем он начал излагать все детально.
С мачете и винтовкой
По моим расчетам, я должен был застать Гавану в самом разгаре
празднеств. Я хотел провести два последних дня на знаменитом ку-
бинском карнавале. Мне говорили, что праздник в этом году был самым ориги-
нальным и веселым из всех, которые можно вспомнить. Но мой приезд на Кубу
совпал с трагическим для нее событием.
Есть такая традиция: когда путешественники выходят из самолета в аэро-
порту Ранчо Бойэрос, у подножия лестничного трапа их обычно встречает музы-
кальное трио: улыбаясь и покачиваясь в ритм музыки, они исполняют какую:ни-
будь кубинскую песенку, потряхивая своими неизменными мараками **. Но сего-
дня их не было. Лица служащих аэродрома, телефонисток, девушек, обмениваю-
щих иностранную валюту на кубинские песо, были серьезны, печальны. Не ока-
залось на аэродроме моих друзей, которых я предупредил о своем приезде из
Каракаса по телефону. Вскоре я узнал, почему моя телеграмма не была принята.
— Сейчас все прекратили работу,— объяснила телефонистка на аэродро-
ме,— у нас минута траура... по жертвам с «Ла Кувр»...
Пока я добирался до отеля, радио в такси передавало информацию. В голо-
се диктора слышалось сдерживаемое волнение: «Говорит ФИЭЛ... Федерасион
индепендиэнте де эмисорас либрес... «fiel» революции***... Колонны направляют-
ся к кладбищу... Сейчас проходит университетская милиция. Во главе кортежа
идут президент Дортикос, премьер-министр Фидель Кастро, капитан...»
Забронировав номер в гостинице и сдав чемоданы, я быстро направился на
Улицу 23, по которой в это время проходила траурная процессия, двигавшаяся
от Дворца трудящихся. Плотная масса людей шла за ней по тротуару. Гробы
утопали в цветах. Казалось, их несли по цветочному ковру, который растя-
нулся на километры. Серьезные, суровые лица. Скорбное молчание полу-
миллионного шествия прерывалось лишь рыданиями матерей и родственников
жертв, плачем женщин. Военным шагом проходили бойцы рабочей и универ-
* Дружище.
** Марака — музыкальный инструмент, сделанный из сухой тыквы или пустого
кокосового ореха, наполненного зернышками кукурузы, кусочками свинца или просто
камешками.
*** Непереводимая игра слов: „fielа по-испански «верный*», «преданный». ФИЭЛ —
сокращение: Независимая федерация свободного вещания.

«КУБА —ДА!»
ситетской милиции, делегации крестьянских патрулей, солдаты и моряки-повстан-
цы. Повсюду виднелись винтовки и автоматы. На широкие развернутые полотни-
ща знамен клали пожертвования, предназначенные для приобретения оружия и
самолетов. В этой драматической атмосфере чувствовалось большое мужество,
неодолимая воля к победе. Еще раз кубинцам бросили вызов! Они готовились
ответить ударом на удар за спровоцированное несчастье. Сорок восемь часов на
зад Гавана содрогнулась от взрыва. На одном из причалов грузчики и солдаты-
повстанцы выгружали товары, доставленные французским пароходом «Ла Кувр».
Среди прочих грузов было 76 тонн боеприпасов, закупленных у Бельгии. Первый
взрыв и последовавшие за ним разрушили большую часть порта. Позднее я ездил
туда и увидел страшные разрушения, причиненные взрывом: скрюченную желез-
ную арматуру, разбитый транспорт, приведенные в негодность складские поме-
щения. Но самым страшным было число человеческих жертв: 54 человека убито
и около 300 ранено.
Правительство и народ расценили это как вредительство. В своей большой
речи, произнесенной на кладбище, Фидель Кастро изложил веские доводы, кото-
рые также неизбежно приводили к этому заключению.
В то время когда Фидель со свойственной ему страстностью произносил
свою речь, я переходил от одной группы к другой, наблюдая за людьми. Они ло-
вили каждое слово, переживали каждую мысль. Ощущалось полное единство
между народом и вождем. Здесь я впервые почувствовал то, что впоследствии
часто встречал на Кубе. В минуту тяжелых испытаний в народе стихийно воз-
никают патриотические чувства и воодушевляют его на борьбу с любыми труд-
ностями. В такие моменты народ выпрямляется во весь рост.
В наступающих вечерних сумерках, среди необычной тишины перед слуша-
телями отчетливо вставал нарисованный Фиделем образ новой, молодой, еди-
ной Кубы.
Кто бы мог представить себе несколько лет назад такую картину: студенче-
ская милиция шагает рядом с работницами фабрик, крестьянами и студентами...
Министры и простые граждане рядом, в едином народном строю!.. Кто бы мог
поверить, что на Кубе настанет такой день!
Это было сплочение рядов, стойкое единство перед лицом общего врага.
«Важны не пробелы в рядах, важен боевой дух тех, кто стал в строй...» —
говорил между тем Кастро.
И наконец торжественное обещание павшим:
«Куба не испугается, Куба не отступит, кубинская революция не остано-
вится, она победоносно пойдет вперед...»
* • *
Неделю спустя на митинге, проходившем на ступенях университета, Фидель
с той же прямотой и откровенностью говорил своим соотечественникам об опас-
ности, которая угрожает Кубе: «...самым лучшим символом этой минуты, этого
этапа является представление о человеке, работающем с винтовкой наготове.
Иными словами, мы не можем оставить ни винтовку, ни работу. Если мы оста-
вим винтовку, мы погибнем, потому что революция будет разгромлена, если мы
оставим работу, мы погибнем, потому что революция будет разгромлена. Таким
образом, нам необходимо двигать ее вперед, не оставляя работу, но с винтовкой
наготове...»
Я вспомнил тогда точно такой же призыв, сделанный давным-давно, почти
три столетия назад. В конце XVIII века Дидро направил пламенное «Обращение
к инсургентам Америки». Он призывал сохранить и защитить только что за-
воеванную свободу и писал, что каждый должен иметь в доме, на своем поле,
рядом со своим ткацким станком, рядом с плугом — винтовку, шпагу и штык.
Каждый должен стать солдатом...

186
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
Эти слова, сказанные так давно, так далеко и при таких несхожих обстоя-
тельствах, оказались очень актуальными. Они были адресованы людям, ко-
торые показали нам поучительный пример, положив начало целому. ряду на-
циональных выступлений за независимость.
Эти слова полиостью относятся к сегодняшним кубинцам, которым угрожают
правители той.же самой североамериканской нации, пытаясь любыми способами
поработить их. «Пусть каждый: станет солдатом.,.» У них все — солдаты, верные
и стойкие. О таких поет в своей известной самбе аргентинский фольклорист
Орасио Гуарани:
Я хотел бы стать солдатом.
Чтобы землю мою защищать,
Чтобы сказать им: баста!
Тем, кто хочет воевать.
Так и совершается революция* под злобным взглядом соседа, среди страхов и тре-
вог, с беспокойным сном и недремлющим оком.
В разговорах с другими иностранцами в первые дни пребывания на Кубе
я и мои собеседники задавались вопросом — смогут ли кубинцы долго выдержать
это постоянное напряжение, устоит ли их дух перед такими суровыми испыта-
ниями, перед такими серьезными опасностями, перед силами, намного превосхо-
дящими их собственные. Ответ пришел сам собой в последующие дни. Ответили
многие. Одним из них был Серапио.
* * *
В то утро 21 марта 1960 года Серапио поднялся, как обычно, на рассвете.
Позавтракав, он надел пояс, на котором висел его неразлучный мачете, и сел на
старый велосипед. Утренний прохладный ветерок обвевал ему лицо, пока он ехал
к усадьбе «Ла Нарбонера», туда, где буйно растет хенекен. Серапио уже много
лет подряд расчищает своим мачете почву от кустарника, зарабатывая таким об-
разом на жизнь. Раньше он был пеоном, а теперь — равноправный член коопе-
ратива.
Вокруг все дышало спокойствием и тишиной. Вдруг он услышал один за
другим несколько выстрелов. «Автоматы»,— подумал он. У него мгновенно про-
мелькнули тысячи предположении. Он вспомнил налеты самолетов янки на план-
тации сахарного тростника и неустанные предостережения Фиделя: «Надо быть
наготове». Не раздумывая, Серапио повернул в сторону выстрелов, он увидел
бегущих людей, солдат и на земле небольшой самолет. Вдруг Серапио заметил,
что недалеко от него как-то неестественно качается тростник. Он сошел с велоси-
педа и стал осторожно подходить к подозрительному месту. Довольно полный че-
ловек лет пятидесяти, распластавшись на траве, пытался замаскироваться. Уви
дев, что его обнаружили, он бросился на Серапио. Крестьянин, занеся над ним
мачете, заставил вновь лечь на землю и лежать лицом вниз. На крики Серапио
подоспели солдаты и работавшие по соседству крестьяне.
Только некоторое время спустя Серапио Суарес Лопес узнал, что тот, кого
он задержал с помощью своего мачете, был один из наиболее известных ищеек
Батисты, подполковник свирепой «Полисия насиональ», Дамасо Монтесинос.
Он пытался тайком покинуть страну. Для этого из штата Флориды за ним при-
летели североамериканские летчики. Над шоссе они снизились с 17-километро-
вой высоты до 200 метров, готовясь приземлиться. В это время их заметил
патруль солдат-повстанцев, они дали по самолету несколько очередей из автома-
тов. Пули повредили мотор и ранили в ногу одного из летчиков. И вот самолет
типа «Команче-250» распростерся на траве. На фоне зелени ярким пятном вы-
деляется его светло-кремовая и розовая окраска. А Серапио, которого обнимали,
тормошили, поздравляли, не мог прийти в себя от удивления. Разве он сделал
что-нибудь особенное? Он и не подозревал, что стал своего рода символом, симво-
лом вооруженного народа-труженика, который трудится, не выпуская из рук
оружия.

«КУБА —ДА!*
187
ЛЮДИ СВОБОДНОЙ КУБЫ
Этот урожай принадлежит народу.
* * *
Я не знаком с простым корчевателем из «Ла Карбонера». Но зато за время
моего пребывания на Кубе я познакомился с другими Серапио. Я видел их и го-
ворил с ними в том же самом районе провинции Матансас, в окрестностях Вара-
деро, в горах Сьерра Маэст.ры, в боевых кооперативах провинции Лас Вильяс,
в Гаване, куда они съехались на парад народной милиции. Я видел их в хи-
жинах, за уборкой тростника, помидоров. Я видел, как они ухаживали за анана-
сами и как помогали строить новые жилища, новые школы. Я видел их сроднив-
шимися с революцией, отдавшими ей свои силы, свой энтузиазм, свое крестьян-
ское упорство, я видел их уверенными, веселыми, доверчивыми.' Они оберегают
революцию как долгожданного сына, как редкое и ценное растение. Они готовы
на все, чтобы защитить ее. С винтовками, когда их удается достать, и всегда со
своими мачете. Неоднократно они заявляли о своей решимости противопоставить
лес мачете тем, кто придет, чтобы отнять у них свободу и аграрную реформу, ко-
торые с таким трудом были завоеваны. Есть люди, которые считают это пустой
фразой. Поступки, подобные тому, что совершил Серапио, доказывают, как они
заблуждаются. А Серапио — миллионы. Вся Куба — Серапио.
В одном из кооперативов в Ховельянос мы спросили крестьян, что бы они
стали делать, если бы вдруг высадился контрреволюционный десант. Они пре-
зрительно усмехнулись: «Не уйдут живыми, чико. Пусть только попробуют к нам
сунуться. Мы раз и навсегда отобьем у них охоту».
«Пусть попробуют сунуться» — это предостережение выгравировано даже на
значках, которые носят гаванцы.
— Здесь мы тоже наготове,—продолжали гуахиро.— У нас 32 парня в
милиции кооператива. Да добавьте нас, стариков, которые умеют ходить с боевой
тросточкой...—Намек на друга-винтовку был встречен общим смехом. Мили-
ция, или «патрули», формируется везде на Кубе. Некоторые уже на деле дока-
зали свою эффективность, как, например, милиция кооператива «Грамма» и
«Монкада» в Пинар дель Рио. В этом районе разбойничала банда, которая гра-

188
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
била и совершала налеты с целью запугать гуахиро. Ее главарем был бывший
сержант Л ара, батистский убийца и палач, дезертировавший в январе 1959 года.
12 человек из этих кооперативов по собственному желанию были направлены в
лагерь повстанцев на обучение. Через две недели они вернулись домой. Однаж-
ды, когда гуахиро возвращались после работы, они увидели парашют, на кото-
ром спускалось несколько пакетов. Это было оружие, присланное Трухильо. Здесь
же неподалеку гуахиро отыскали тех, кому оно предназначалось. После пере-
стрелки все бандиты были пойманы. Как раз в этот вечер радиостанция «Голос
Доминиканской республики» сообщила, что, согласно указу генералиссимуса Тру-
хильо, в чин капитана был произведен некий Л ара, именуемый «командующим
силами освобождения в Пинар дель Рио»...
Реакционная печать Соединенных Штатов пытается выдать отдельные бан-
дитские вылазки за партизанское движение, за начало гражданской войны на
Кубе.
В окрестностях Эль Эскандель, в Сьерра Маэстре, крестьяне объяснили мне,
как разделен их район для того, чтобы можно было охранять его.
— Район Эль Канэй разбит на одиннадцать участков, в каждом из них
имеется по патрулю. Здесь мы все давно за революцию. Повстанцы заняли наш
район в конце 1958 года. Но еще раньше они контролировали соседний район до
Гран Пьедра. Иногда они делали вылазки и тайком проникали даже в Сантьяго,
что было очень опасно для них. Поэтому мы договорились, что, когда им что-
нибудь понадобится, пусть не ходят в город длинноволосые и бородатые, это
сделает кто-нибудь из нас. Так мы стали помогать им в разведке...
Монье Россель, вице-президент крестьянской ассоциации «Индалесио Мон-
техо» (названной так в честь капитана повстанческой армии, погибшего в тех
местах), вспоминает:
— Мы укрывали парней, которых батистовцы хотели убить. Мы прятали их
и кормили. Доставали им пистолеты и ружья. У меня пять сыновей и зять, и все
они ушли к повстанцам.
Молодой гуахиро по имени Карлос Мануэль Аранда показывает мне удосто-
верение, в котором говорится, что он является активным членом крестьянского
патруля.
— Мы несем службу один день в неделю, бесплатно. Наша группа каждую
неделю делает обход района, а на следующий день нас сменяют другие. Так
делается по всему Эль Канэй...
— Мы наблюдаем, не бродят ли в окрестностях подозрительные лич-
ности,— добавляет другой гуахиро,— если какой-нибудь незнакомец проходит по
горам или тропам, мы смотрим, что он делает, вооружен ли он, с кем встречает-
ся. Если надо, мы допрашиваем его и оповещаем об этом ближайший пост рево-
люционной армии. Кроме того, мы следим, не сеет ли кто-нибудь марихуану, это
запрещено. Следим, чтобы не зажигали костров, пожар может принести много
вреда.
Неподалеку видны землянки: там скрывались крестьяне во время налетов
североамериканских самолетов, с которых Батиста безнаказанно бомбардировал
не только Сьерру, селения, но и посевы. Землянки представляют собой обыкно-
венные ямы, крытые деревом и камнем, сверху на них плотно насыпана земля.
Здесь каждый имел рядом с домом землянку.
— Если погибнет Фидель, погибнет и революция,--говорят они,— мы, кре-
стьяне, тоже погибнем. Революция — наша. Поэтому все мы помогали и помогаем
ей.
* * *
— Раз... два! Ложись!
Сквозь стекла современного аэровокзала Гаваны было видно, как десятки
людей на прилегающем к аэродрому свободном участке проходят военную подго-

«КУБА —ДА!
189
товку. Это не бойцы, а служащие аэродрома, мужчины и женщины. Подобное
зрелище можно наблюдать на Кубе довольно часто, особенно по вечерам, когда
люди оканчивают работу или учебу. В Гаване такие занятия проходят на
бульваре Хосе Марти или неподалеку от табачных фабрик, колледжей, универси-
тета. Рядом с молодежью можно увидеть пожилых, рядом с рабочим или студен-
том — врача, архитектора, агронома или журналиста.
Отряды милиции охраняют Кубу в городе и деревне. На сахарных пред-
приятиях промышленные рабочие, в соответствии с решением профсоюзной орга-
низации, создают патрули из шести человек, которые каждые четыре часа
совершают обход. На всем острове в патрулировании участвуют 55 тысяч чело-
век... На прилегающих к заводам сахарных плантациях, которые ныне являются
кооперативной собственностью, день и ночь несут дозоры сельскохозяйственные
рабочие.
Верно говорят революционеры, что именно это — «высшее доказательство
демократии». Оружие в руках народа, и он готов пустить его в ход против любо-
го, кто попытается надругаться над великой надеждой, рожденной на Антильских
островах.
Героизм этих людей, таких миролюбивых и веселых, что едва представится
случай, они оставляют винтовку, чтобы станцевать «ча-ча-ча» или гуарачу, чтобы
всласть повеселиться,— это героизм без позы, героизм людей, чистых сердцем,
глубоко верящих в свою правоту.
Да, можно с уверенностью сказать, что сегодня, перед лицом опасности, вся
Куба — Сьерра Маэстра.
Бойцы народной милиции вместе со своими братьями-«бородачами» днем и
ночью охраняют жемчужину Латинской Америки...
Они снова стали братьями
Моя песня полна печали,
оттого что сыны нашей Кубы
не похожи больше на братьев,
на земле ее славной рожденных.
(«Моя бедная Куба» Карлоса Пуэблы)
На Кубе трудится целая армия добровольцев. Принцип добровольно-
сти — общая норма поведения в стране. Находятся добровольцы всех
профессий и занятий, всех возрастов... Начиная с детей. На улицах Гаваны они
держат за края горизонтально растянутый национальный флаг; туда падают моне-
ты тех, кто хочет содействовать индустриализации или сбору средств для закуп-
ки оружия и самолетов. В Сантьяго школьники рассказывали мне, что они перио-
дически отказывались от своих завтраков, «чтобы помочь Фиделю». Сколько это
могло дать? Конечно, ничтожную сумму. Но какую великую поддержку имеет ре-
жим, который дорог даже детям.
Однажды я побывал на строительстве жилых домов в Восточной Гаване.
Грациозные девушки и молодые женщины показывали нам постройки. Они да-
вали детальные пояснения с увлечением, не свойственным просто служащим.
— Вы, конечно, работаете здесь от ИНАВ?
Делия Сото и Мария Куйас улыбнулись:
— Нет. Мы работаем в аптеке Джонсона. Но у нас на предприятии создана
группа ОТВ (Организация трудящихся волонтеров). В нее входит более двадцати
пяти человек. Сюда пришли девять из нас. Мы отдаем революции свободное от
работы время. Поскольку сегодня воскресенье, мы работаем с часу до шести.
В субботу здесь работала другая смена девушек. Это не так трудно. Вот когда
мы помогали аграрной реформе, мы работали иной раз после окончания службы
до трех часов утра. Чтобы наше правительство не несло лишних расходов, мы

190
организуем бригады, которые убирают на выставках, в музеях, библиотеках и т. д.
Эрмино Суардия, пожилой человек, показывает нам макеты зданий. Он ра-
ботает в продовольственном магазине, но его субботы и воскресенья посвящены
ОТВ.
— Наша организация,— говорит он,— занимается многими вещами: убор-
кой улиц, уходом за памятниками, посадкой садов и парков, которые украсят
город...
Они хотят украсить жизнь. Они создали банк без денег. Банк зеленых на-
саждений. По радио и в газетах часто помещаются объявления ОТВ: просьба к
населению помочь своими семенами и саженцами, а также тарой и транспортом.
В марте жители Гаваны посадили парк имени Хосе Марти, который они хотят
превратить в «самый красивый в мире». Там растет около полумиллиона ярких
кубинских цветов и растений. Так они украшают свою столицу вплоть до самых
скромных кварталов. За какую-нибудь неделю на месте пустырей и руин появ-
ляются площади и сады. Примерно за две недели возник прекрасный Парк Рес-
публики. Подобным же образом на берегу реки Альмендарес, где высилось здание
политической полиции, появилась прелестная «зона отдыха». Живописные дорож-
ки, мостики, народные столовые в тени пышных королевских пальм, под которы-
ми так весело танцует молодежь. И это на том самом месте, откуда полтора года
назад раздавались крики истязуемых...
В 1959 году на праздник 26 июля в Гавану собралось множество народа.
По приглашению горожан десятки тысяч гуахиро, оказавшие решительную под-
держку восстанию, прибыли в столицу. Где разместить их? В распоряжении пра-
вительства имеются гостиницы и экспроприированные виллы, но этого было да-
леко не достаточно. Тогда правительство обратилось к гаванцам. Среди жителей
столицы разгорелись споры за честь принимать у себя в семье в качестве гостей
братьев из деревни. Один служащий рассказывал мне:
— Мои дети страшно боялись, что нашей семье не придется принимать у
себя гостей. Каждый день они спрашивали меня: «Пап, а наш гуахиро?» Наконец,
нам досталось целых пять... Но мы были не единственными. Соседи старались
друг перед другом как можно лучше уважить дорогих гостей. Те, кто не взяли
с собой мачете, получили их от хозяев, и на митинге перед Дворцом бескрай-
ний лес мачете приветствовал революционное правительство. Дарили одежду,
игрушки детям... Это был незабываемый праздник братства...
В кооперативе «Свободная Куба» я увидел другое свидетельство дружбы
города и деревни. Помимо домов, которые строит для крестьян ИНРА и другие
строительные предприятия, есть дома, подаренные крестьянам «добровольцами
воскресенья». В воскресный день в кооператив приезжают девушки из женской
сельскохозяйственной колонии «Хосе Марти», рабочие расположенного побли-
зости сахарного предприятия «Соледад», члены профсоюза строителей из Матан-
сас, сезонные рабочие со строек того же района и многие другие. Сотни энту-
зиастов работают здесь, чтобы построить новые жилища для семей гуахиро.
Я видел уже четыре построенных дома и фундаменты, заложенные под другие
дома.
— Все это делают они,— рассказал мне молодой парень, член кооперати-
ва.— Даже приводят с собой помощников. А в полдень мы ведем их обедать
с нами...
Эти «добровольцы воскресенья» — еще одно свидетельство новых отноше-
ний, возникших между кубинцами. Союз рабочих и крестьян является в то же
время лучшей гарантией успеха общего дела: наряду с повстанческой армией,
возникшей из рядов трудящихся, он составляет опору революции.
Было бы несправедливо утверждать, что этот дух радостной готовности ра-
ботать для революции живет только у рабочих и крестьян. Нельзя не вспомнить
и многих учителей, которые работали за половинное жалованье, самоотвержен-
ных врачей сельских санитарных бригад, архитекторов и других специалистов,

«КУБА —ДА!:
191
ЛЮДИ СВОБОДНОЙ КУБЫ
которые отдают рево-
люции все лучшее, что
имеют.
На митинге перед
университетом мы слы-
шали рассказ Фиделя о
том. как будет постро-
ен студенческий горо-
док в Гаване.
— У нас нет сред-
ств. Но мы не прекра-
тим строительство, нет.
Нас не беспокоит,
сколько это будет сто-
ить — 30 миллионов,
больше или меньше...
Среди преподавателей
университета есть ар-
хитекторы, инженеры,
техники: они отдадут
свои знания. Стройка
нуждается в рабочих
руках: их дадут студен-
ты инженерного и дру-
гих факультетов, а так-
же школьники старших
классов, рабочие руки
даст народ. Мы будем
строить университет-
ский городок исключи-
тельно силами добро-
вольцев. Никто ничего
не заработает. Из ниче-
го мы построим город.
Но нам нужны матери-
алы. Для приобретения
их не хватает денег.
Когда мы окончим сбор пожертвований на покупку оружия и самолетов, мы нач-
нем собирать средства на строительство университетского городка. Мы построим
его на наши пожертвования. Кто же будет учиться в этом университете? Все, кто
захотят, и среди них те. кто до сегодняшнего дня не имели такой возможности...
Это будет первый университетский городок в мире, построенный самими сту-
дентами.
Можно привести много примеров подобной самоотверженности: вначале это
были 4% от заработка, отчислявшиеся многими рабочими для финансирования
аграрной реформы, затем взносы на индустриализацию, потом пожертвования на
покупку оружия и самолетов. Можно рассказать о тех, кто отдал часть своих
сбережении на покупку тракторов для механизации сельского хозяйства, и о ра-
бочих, которые подобно рабочим сахарных предприятий замораживают свою соб-
ственную зарплату, чтобы помочь государству.
Здесь я должен рассказать еще об одном из актов бескорыстия, в котором
сообща приняли участие очень разные люди, пришедшие на помощь так же
быстро, как и самоотверженно. Они спасли урожай 1960 года, а вместе с -ним
в какой-то степени и революцию.
Посещая кооперативы, я часто замечал рядом с селением чio-то вроде сто-
На поле кооператива.

192
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
рожевой вышки: наблюдательный пост, построенный на высоких бревнах. Это
напоминало вышку, с которой в аргентинской пампе в прошлом веке распозна-
вали приближение отряда индейцев.
Оказывается, это для наблюдения за самолетами, которые прилетают, чтобы
пустить «красного петуха» в тростниковые плантации...
На вышке — человек, рядом с ним — винтовка. Когда появляется враг, он
пытается сбить его из винтовки: чудо, которое иногда удается... Но в основном
его стрельба служит как бы сигналом пожарной тревоги для окружающих. Они
успевают вовремя прибыть к месту пожара.
Таких налетов было уже более тридцати. Кроме того, бывает, какой-нибудь
контрреволюционер, бывший жандарм или полицейский времен Батисты прони-
кает в густые заросли сахарного тростника со стороны, мало посещаемой людь-
ми, и поджигает его. До недавнего времени это сходило с рук безнаказанно.
Пожары происходили почти ежедневно. Уборка урожая начинается в январе.
Североамериканские самолеты и вредители подожгли в период с 19 января по
18 февраля 19 миллионов арроб * сахарного тростника, а урожай 1960 года по
предварительным подсчетам должен был составлять около 25 миллионов. И тем
не менее потери были небольшие. Чем это объясняется? Посмотрим, что произо-
шло 22 марта в Пальма Сориано.
Мы прибыли к подножию Сьерра Маэстры, проезжая по районам, сплошь
засеянным тростником. Поблизости расположены сентрали ** Миранда и Пальма,
которым принадлежат обширные плантации сахарного тростника. Накануне из-за
вредительских поджогов в некоторых частях этого района бушевало море огня.
Было подожжено 3 миллиона арроб.
— И тогда поднялся народ...
Едва известие о пожаре достигло колонии «Посмотрим», входящей в сен-
траль Пальма, революционные руководители Движения 26 июля, социалистиче-
ской народной партии, профсоюзов созвали народ. В воскресенье в пять часов
утра из города Пальма Сориано отправилась колонна «джипов» и грузовиков.
Они везли более тысячи человек: среди них были муниципальный комиссар Гар-
сия Лупианьес, учителя, врачи, более ста рабочих-строителей, студенты, сапож-
ники, механики, служащие торговых предприятий. И много женщин. От пожилой
журналистки Алипии Серрано до пятнадцатилетней Росальбы Лабиада, уполномо-
ченной студенческого фронта...
В результате сильного ветра пламя быстро распространялось. Нельзя было
терять ни одной секунды. Прежде всего надо было отрезать горящий тростник
от остального и затем погасить его. Под руководством секретаря профсоюзной
организации Энрике Манчона из рабочих сахарных плантаций сентрали и горо-
жан-добровольцев были созданы группы, которые должны были рубить тростник
и собирать его в кучи. Из города привезли продукты. Женщины, не вошедшие
в группы, готовили и раздавали еду и сигареты. Быстрота, с которой работали
люди, была решающей для спасения урожая. Поэтому все, даже те, кто раньше
никогда не держал в руках мачете, рубили тростник, как будто всю жизнь толь-
ко и работали на сахарных плантациях. Правда, некоторые по неопытности пора-
нились, но доктор Ариель Рамирес Сигас, заведующий больницей в Пальма Со-
риано, с помощью добровольных медсестер организовал здесь и в соседнем рай-
оне, в колонии «Ла Хутия», посевы которой также были объяты пламенем, пункт
оказания первой помощи. Сам доктор, когда был свободен, брался за мачете...
— Враг может поджечь тростник, но мы начеку...
Так были спасены два с половиной миллиона арроб, подожженных в коло-
ниях сентралей Пальма и Миранда...
— Мы устали, но вернемся с песней...
* 1 арроба равна 14,5 килограмма.
** Сентраль ~ завод для первичной переработки сахарного тростника.

:КУБА —ДА!»
Мне рассказали о многих замечательных добровольцах. Вот, например, Эраэ-
ла Монсо, старая женщина. Ее единственный сын погиб в самом разгаре войны
в бою под Дос Пальмас. Она сказала, что пришла заменить его: не с винтовкой,
а убирая тростник, подожженный врагом...
На другой день все делегаты этих колоний собрались в правлении профсою-
за в сентрали Пальма. Земли и посевы этого хозяйства, принадлежащего северо-
американской компании «Маибио», были экспроприированы ИНРА. Работавшие
на плантациях этой компании сельскохозяйственные рабочие стали членами ко-
оператива. Перед ними стала задача — по окончании уборки тростника не откла-
дывая начинать обработку земли под посевы и добиться еще большего уро-
жая в 1961 году, обеспечить самоснабжение кооператива. Разве это не лучший
ответ вредителям, империалистическому заговору?
В провинции Матансас я побывал в хозяйстве «Аустралия», которое стало
теперь государственной собственностью. Уильфредо Прадо, руководитель этого
хозяйства, гостеприимно встретил меня и устроил на ночевку в просторном и
удобном доме, где родился Менокаль, один из бывших президентов. Обходя пу-
стой дом, я заметил, что на крыше устанавливали пулемет. Ожидали нападения
бандитов. Они появились через двое суток. Сильные пожары охватили плантации
сахарного тростника в шести сентралях провинции Матансас, среди которых на-
ходилось и хозяйство «Аустралия». Пламя подступило к домам. Срочно прибыли
солдаты-повстанцы, члены крестьянской милиции, рабочие, ремесленники. При-
ехал также Фидель Кастро. Возвращаясь из инспекционной поездки по Сьенага
де Сапата, он с капитаном Нуньесом Хименесом как раз проезжал через «Ау-
стралию». Одна старая воспитательница рассказывала:
— Мы все, вплоть до премьер-министра, превратились в пожарных.
Перед тем как уезжать, Фидель оставил распоряжение Уильфреду Прадо:
немедленно начать строить дома для тех гуахиро, чьи жилища погибли в огне.
Таким образом, хотя были подожжены 3 миллиона арроб, потери удалось свести
до минимума... И так на всем острове.
Нечто новое в Латинской Америке:
настоящая аграрная реформа
На континенте креолов произошло нечто неслыханное: впервые прово-
дится подлинная аграрная реформа, и проводится смело, с триумфом.
Земля освобождена от иссушающего ее латифундизма, народ освобожден от
империализма. Две язвы уничтожены разом и навечно.
17 мая 1959 года в местечке Ла Плата, где находился штаб повстанческой
армии, был провозглашен закон об аграрной реформе. Этот день был объявлен
потом Днем крестьянина.
Закон об аграрной реформе полностью упразднял латифундии и бесплатно
передавал земли крестьянам и сельскохозяйственным рабочим. Государство пре-
доставляло им помощь в виде кредита и технической консультации. Сельскохо-
зяйственная техника передавалась крестьянам во временное пользование.. Это
должно было стимулировать создание кооперативов.
Основным революционным органом был объявлен Национальный институт
аграрной реформы, который все называют просто ИНРА. Он уже завоевал ува-
жение и популярность среди кубинцев. ИНРА, президентом которого является
сам Фидель, занимает и экспроприирует латифундии, налаживает работу отобран-
ных поместий, организует кооперативы, следит за развитием сельского хозяйства,
управляет предприятиями, обрабатывающими сельскохозяйственную продукцию,
приобретает и распределяет сельскохозяйственные машины, помогает крестьянам-
единоличникам, строит жилища для гуахиро, строит туристские центры, боль-
13 Иностранная литература, № 12

АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
ницы, школьные городки. В любой части Кубы можно найти многочисленные
следы деятельности ИНРА. Когда кубинцы говорят <ИНРА», в их голосе слы-
шатся гордость и уважение.
Нам удалось поговорить о некоторых насущных проблемах аграрной рефор-
мы с премьер-министром.
— Какие у вас были трудности при организации кооперативов?
— Вначале,— отвечает Фидель,— у крестьян не было чувства сотрудниче-
ства, кооперативизма. Они плохо понимали, что это значит. Если бы вы, напри-
мер, направились на усадьбу с пятью тысячами гектаров земли и спросили бы
гуахиро, не желают ли они единолично владеть землей, почти все ответили бы
утвердительно. А сегодня они сожгли бы живьем того, кто сделал бы им это
предложение. Они уже поняли, что с маленькими единоличными участками им
не прожить, что они смогут заработать намного больше, если будут трудиться
сообща. В течение нескольких месяцев все были охвачены энтузиазмом. Ныне
гуахиро, если это необходимо, работают больше, чем полагается. Они вкладывают
в работу весь свой пыл. Намного возросла производительность труда. Поденщина
отменена. Единственное исключение составляют те, кто приходит из других коопе-
ративов, чтобы помочь убрать урожай. Но мы стараемся объединить и их, чтобы
довести процесс кооперирования до конца. Я сторонник создания крупных объ-
единений, сильных кооперативов. У нас уже есть несколько укрупненных коопе-
ративов с десятью тысячами гектаров земельных угодий. Мы решили все лати-
фундии превратить в кооперативы. Если бы мы роздали все эти земли, наступил
бы немедленный упадок, развал сельскохозяйственного производства. С первых
дней реформы мы добились значительного повышения урожая. Помимо этого, мы
быстрыми темпами осваиваем целинные земли: ежемесячно мы поднимаем 25 ты-
сяч гектаров целины. У нас есть еще одно большое преимущество,— продолжает
Фидель.— В странах, где происходила аграрная революция, надо было сначала
раздать землю, а потом уже начинать собирать ее в коллективные хозяйства.
Мы же начали с создания кооперативов, которым принадлежит большая часть
кубинской земли, и это избавляет нас от лишних проблем...
— Являются ли члены кооперативов хозяевами этой земли?
— Да. Сейчас решается вопрос, как оформить это юридически. Крестьяне
получают землю бесплатно в свое пользование. Но эту землю нельзя продавать
или делить. Если же они уходят из кооператива или умирают, не оставив после
себя семьи, их место в коллективном хозяйстве занимают другие. Государство
снабжает их средствами, семенами, сельскохозяйственными машинами. Для них
строятся новые дома, школы. За эту помощь кооператоры расплачиваются
постепенно, по мере того как крепнут и развиваются. На деньги, пожертво-
ванные народом и выделенные ИНРА, были куплены и переданы гуахиро
1800 тракторов и тысячи сеялок, плугов, опрыскивателей и т. д. Но для
механизации сельского хозяйства нужно гораздо больше. Мало у нас еще
вертолетов и малогабаритных самолетов, которые необходимы для удобрения
полей и опыления от вредителей. Был сделан запрос на покупку этих машин
в США. Нам отказали. Предлогом послужило «напряженное положение в
районе Карибского моря», как будто бы разговор шел о бомбардировщиках, а
не о сельскохозяйственных машинах. Кстати, причина отказа именно в этом и
кроется... Однако нас выручили. После закрытия советской выставки достижений
в области техники, науки и культуры, проводившейся в Гаване, СССР подарил
Кубе вертолеты, а также сельскохозяйственные машины, которые на ней экспо-
нирозались. После подписания торгового соглашения с СССР, Чехословакией,
Японией и другими странами Куба в обмен на сахар будет получать необходимые
ей машины. Благодаря этому сельскохозяйственное производство быстро пойдет
в гору. Может получиться так, что в течение первых пяти лет кооперативы не
будут распределять среди своих членов годовые доходы. Так будет погашен вклад
государства, вклад народа. Так мы покончим со всеми старыми хижинами на

«КУБА — ДА!»
195
Кубе. И это всего за
5 лет! За это время мы
построим тысячу новых
сел, удобных, со всеми
санитарными условия-
ми, со всеми необходи-
мыми общественными
службами. В настоя-
щее время 400 сол-
дат-повстанцев прохо-
дят специальную подго-
товку, чтобы потом эф-
фективно помогать нам
в этом деле.
Чтобы ускорить
проведение аграрной
реформы в жизнь,
ИНРА разбил страну
на зоны аграрного раз-
вития, каждая из кото-
рых включает в себя
несколько муниципали-
тетов.
Дорожный указа-
тель похож на при-
глашение: «К коопера-
тиву «Свободная Ку-
ба». Мы путешествуем
люди свободной кубы
*е:;^
«Пусть попробуют сунуться!»
сейчас по провинции Матапсас. Машина движется среди зарослей сахарного
тростника, которые слегка волнуются под утренним ветерком; подъезжаем
к поселку кооператива, занимающего сравнительно небольшую площадь,
650 гектаров. Раньше эти земли принадлежали Амада Лопесу Кастро, одному
из ловких сообщников тирании, президенту помпезно именовавшейся Комиссии
национального развития, который был в то же время удачливым спекулян-
том сахара. Кооператив был организован из бывших сельскохозяйственных
рабочих. В него вошли 72 семьи. Поскольку выгоднее создавать крупные, мощ-
ные кооперативы, решено было объединиться с соседним коллективным хозяй-
ством «Ломбар» и еще с тремя расположенными неподалеку. Раньше на этих
землях возделывался только сахарный тростник. Сейчас, благодаря помощи
ИНРА и инициативе крестьян, здесь возделывается не только сахарный тростник,
но и другие культуры: картофель, юкка, фасоль, хенекен, бананы. Имеется также
выпас для скота.
Усадьбу кооператива нам показывает Бенигно Эрнандес, высокий темноко-
жий крестьянин.
Бенигно — один из руководителей кооператива. Он знает эту землю как свои
пять пальцев, недаром проработал на ней пеоном более 20 лет. Каждая из его
морщин говорит о страдании, о горестях старой жизни. Черты лица Бенигно
удивительно подвижны.
Он идет впереди нас огромными шагами. Изредка останавливается и с боль-
шим волнением рассказывает нам о жизни кооператива. Чувствуется, что он здесь
хозяин. И он действительно хозяин, потому что этой земле он отдал все свои
силы, энергию. Она полита и удобрена его потом, его усталостью и лишениями в
13*

196
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
течение стольких лет. Тогда земля была ему мачехой, требовательной, враждеб-
ной. Теперь... Кто бы мог сказать, что он, простой резчик тростника, станет хо-
зяином этой усадьбы, одним из 72 хозяев этой земли. (Завтра, когда они объеди-
нятся с другими кооперативами, их станет 150 или 300, а это значит — больше
продукции, больше доходов... и меньше собственнического эгоизма.)
В поселке мы видим жилища, которые символизируют две эпохи. С одной
стороиы — старинные хижины, покрытые пальмовыми листьями, прогнившей
соломой, птичьим пометом, а с другой — новые просторные светлые дома, уже
построенные или строящиеся. Их строят солдаты-повстанцы или крестьяне, кото-
рые получают на этой работе ту же плату, что и на сельскохозяйственных ра-
ботах. Это — двух-, трех- и четырехкомнатные дома с террасами, увитыми вино-
градом. Стены их — из местного материала: прессованные стебли сахарного
тростника. В других местах дома строят из камня или железобетонных блоков.
Уже три месяца, как эти крестьяне наконец получили электричество. С самой
большой гордостью нам показывают ванные комнаты — чудо, которого никогда
не знали не только гуахиро, но и большая часть латиноамериканского крестьян-
ства.
Перед ветхой хижиной с земляным полом пожилая женщина стирает
белье. Рядом с нею, хлюпая носом, копошится мальчонка. Пятеро мужчин из ее
семьи работают в кооперативе: ее муж, три сына и зять. На пороге дома появ-
ляется ее дочь, она молода, но трудно сказать это по ее виду: она в том неопре-
деленном возрасте, который свойствен жителям тропических стран.
— А вы... получили новый дом?
На худом скуластом лице дочери живым блеском загораются глаза, они
неожиданно делают ее красивой:
— Да... сегодня вечером мы переезжаем!
И она прижимает к груди свою худенькую руку. Тогда мы замечаем, что у
нее на измятой выгоревшей блузе висит ключ. Молодая женщина гладит его с
нежностью и гордостью. Маленький стальной ключ — это прочная крыша над ее
семьей, удобства, которых до сих пор не знали, это — незримое присутствие рево-
люции, символ изменений, которые происходят даже в самых отдаленных уголках
Кубы. Я никогда не видел женщины, так любующейся своими драгоценностями,
как эта гуахира своим ключом...
Во многих сельских местностях Кубы можно встретить выразительные пла-
каты: «Слушай, приятель, ты можешь говорить, кричать, плакать или вытворять
что угодно, но аграрная реформа идет!» Эти слова в равной степени относятся
и к крупным латиноамериканским землевладельцам, которые, боясь «кубинской
заразы» в своих собственных странах, хотели бы любыми средствами скрыть
правду о Кубе.
Бывшая колония
на пути к индустриализации
Я только что вернулся из поездки по провинции Ориенте. Из-за посто-
янных разъездов по горным дорогам на «джипе» страшно ныли бока,
по я был полон волнующих впечатлений.
В отеле нас ожидала записка: «Капитан Гевара примет Вас в 21 час».
— Поужинаем потом, в полночь...— решили мы.
Но когда имеешь дело с вождями революции, трудно рассчитать свое время.
Мы встретились с Че в 11 часов вечера, а распрощались с ним что-то около
половины пятого утра. Неподалеку от Капитолия в еще открытом баре мы про-
глотили несколько сандвичей и кусков кукурузного пирога с мясом. «Диктатор
кубинских финансов», как называет его американская пресса, продолжал работать

в своем кабинете в На- люди свободной кубы
циональном банке.
«Диктатор»... Ко-
гда я упомянул об этом
прозвище во время сви-
дания, его юное муже-
ственное лицо освети-
лось широкой улыбкой.
— Я не был эко-
номистом. Фидель на-
правил меня сюда, и я
подчиняюсь, как в те
времена, когда мы бы-
ли на Сьерре. И эта
битва, поверьте мне,
намного более жесто-
кая, чем та...
Помню, назначение
доктора Гевары вы-
звало переполох осо-
бенно в США, где пре-
словутые «хорошо ос-
ведомленные источни-
ки» пессимистически
уверяли, что этим на-
чиналась «большевизм Этот старый шахтер увидит ПЛОАЫ своего трУАа>
ция» страны.
Фидель Кастро ответил:
— Кто был обеспокоен, когда мы назначили Че председателем правления
Национального банка? Конечно не гуахиро, конечно не рабочие-сахарники, конеч-
но не простые люди. Кто забеспокоился? Те, кто развернули против Че клеветни-
ческую кампанию. Они стали извращать высказывания Че, они не признавали за
ним его высоких заслуг, они превращали Че в пугало... А на поЕерку вышло,
что он не был пугалом для народа, он стал пугалом для них самих. Они испуга-
лись того самого пугала, которое сами выдумали. Когда-то мы направляли Че в
Лас Вильяс, чтобы задержать продвижение вражеских войск к Ориенте. Теперь
мы направили его в Национальный банк для того, чтобы валютный фонд, кото-
рым мы располагаем, правильно использовался. Народ уже знает: если нужны
жертвы, первое, чем мы пожертвуем,— это избытки; неважно, если придется рас-
статься с роскошью, ведь некоторые крестьяне не имеют ни дома, ни пищи, ни
обуви, ни медикаментов. Сначала надо решить элементарные насущные пробле-
мы, дать хлеб тем, кто голодает, а потом настанет время и для роскоши. На-
станет время, когда каждый кубинец сможет покупать все, еплоть до парижских
духов, и никто не будет голодать, когда мы будем иметь машины, заводы и агре-
гаты.
Мы говорили с Че о том, что было сделано, чтобы помешать вывозу валюты
за границу. Когда победоносные повстанческие колонны вступили в Гавану, госу-
дарственная казна была пустой. Из 531 миллиона за шесть лет Батиста оста-
вил 70, которые вскоре исчезли в покрытие дефицита во внешней торговле. За
последние 10 лет взаимный обмен валютой с США привел к дефициту в 1 мил-
лиард долларов. Страна погрязла в долгах.
Было два пути: один — традиционный, тот, который Соединенные Штаты
навязывают через Международный валютный фонд, Экспортно-импортный банк
и другие организации. Это займы с высоким процентом в обмен на новые кон-

198
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
цессии в основных отраслях экономики, это понижение денежного курса и жиз-
ненного уровня народа, это отказ от независимого национального развития.
Революционное правительство пошло другим путем. В первую очередь -надо
было поднять производство, избавиться от монокультурного сельского хозяйства,
расширив внутренний рынок; сократить импорт за счет прекращения ввоза това-
ров, конкурирующих с продуктами национального производства; увеличить экс-
порт, добавив к традиционному сахару другие продукты. Для этого, во-первых,
надо было провести аграрную реформу, во-вторых, начать торговлю со всеми
странами, которые пожелают торговать с Кубой на равных началах, и в-третьих—
приступить к индустриализации.
Валюта осталась на Кубе. Ее тратят лишь для самых необходимых закупок.
— Прежде,— рассказывал нам премьер-министр,— Куба ввозила из-за гра-
ницы на 35 миллионов автомобилей и только на 5 миллионов сельскохозяйствен-
ных машин. А продуктов питания мы импортировали па 150 миллионов. Так
продолжаться больше не может; мы будем ввозить автомобилей только на 5 мил-
лионов, зато больше сельскохозяйственных машин, чтобы производить продукты
питания у себя. У нас будет меньше «кадиллаков» и больше товаров, необходи-
мых для кубинской экономики и для жизни народа.
О том же говорил и Гевара;
— В результате этих ограничений и первых благоприятных последствий
раскрепощения внешней торговли увеличивался наш валютный фонд. К концу
апреля 1960 года у нас уже было 142 миллиона; это в два раза больше, чем
осталось после Батисты. Сокращение импорта и увеличение экспорта дает нам
часть валюты, необходимой для финансирования индустриализации. В этом
году и за 6 месяцев 1961 года у нас будет для этого 100 миллионов.— Гевара
удобно вытягивает ноги и добавляет, удовлетворенно рассмеявшись;— Ничего, а?
Это то, что Фидель называет «планец».
Врач, ставший военным командиром, превратившись в председателя правле-
ния Национального банка, сохранил скромную одежду «бородача»; блуза и зеле-
ные, оливкового оттенка брюки формы повстанческой армии, заправленные в
низкие сапоги, а на голове — черный с позолоченной звездой берет, из-под кото-
рого ниспадают волосы до плеч. Если одним он кажется пугалом или больше-
вистским дьяволом, привыкшим чистить зубы ножом и завтракать вареными бур-
жуями, другие находят для него совсем иные сравнения. Одна женщина из Санть-
яго говорила мне; «Он похож на Иисуса из Назарета». В своем восхищении им
она наивно смешивала обе фигуры. Это много говорит о симпатиях, которые про-
будил Эрнесто Гевара среди простых людей Кубы. Во всяком случае, этот «апо-
стол из Назарета» неистов и энергичен. От него не дождешься, что он подставит
правую щеку, когда его ударят по левой, по щеке народа. Он привык отвечать
на удар и сметать препятствия без особых церемоний.
Я вспоминаю, как в Буэнос-Айресе один из его бывших товарищей по учебе
рассказывал мне;
— Он был тихим, замкнутым, вежливым парнем... И вот этот тихоня провел
одну из самых отважных операций в войне с войсками Батисты, вооруженными
и инструктированными США. Несмотря на приступы астмы, он совершал труд-
ные переходы по обрывистой Сьерре и никогда не жаловался. Кубинцы относятся
к Че не только с восхищением, но с нежностью и большим доверием.
В течение последних месяцев этого года, когда велись военные приготовле-
ния для нападения на Кубу, одновременно началась экономическая агрессия со
стороны США. Форма давления была простой; США закупают ежегодно 3 миллиона
тонн кубинского сахара, производных продуктов. Если отказаться от этого экс-
порта или хотя бы сократить его, можно нанести тяжелый удар по экономике
острова. Этой угрозы, по расчетам ее вдохновителей, было достаточно, чтобы по-

«КУБА —ДА!»
199
ставить революцию на колени. Но они и здесь просчитались. Революционное пра-
вительство приготовилось к худшему. Его решение было единодушно поддержано
народом. Об этом хорошо сказал гуахиро из Агиада де Пасахерос:
— Если нас прижмут, тогда... мы станем есть малангу! А потом, мы ведь
торгуем с Россией...
Кубинско-советское торговое соглашение, подписанное в феврале 1960 года,
прорвало первую брешь в старом кольце, которое душило остров. В эту брешь
ворвался живительный ветер, вдохнувший жизнь в кубинскую экономику. Сахар,
продаваемый Советскому Союзу, превратился в машины, индустриальные пред-
приятия и нефть, которая продается Кубе по цене значительно более низкой,
нежели монопольные цены англо-американских компаний.
Благодаря кубинско-советскому соглашению, революционное правительство
получает эти необходимые для развития страны товары, не тратя ни единой
валютной единицы. Более того: 20% проданного сахара будет оплачиваться в дол-
ларах. Это составит ежегодно 15 миллионов долларов, которые Куба сможет
использовать на другом рынке. Помимо этого, СССР предоставил Кубе кредит
в 100 миллионов долларов для скорейшего промышленного и сельскохозяйствен
ного развития.
За последние месяцы были подписаны или подготовлены к подписанию тор-
говые соглашения со многими странами Востока и Запада: ОАР, Югославией.
Китайской Народной Республикой, Японией, ГДР, Чехословакией, Польшей
и другими. Таким образом, Куба сможет снабжать себя еще большим коли-
чеством машин, средств транспорта и т. д. Заодно она получит новые рынки
для сбыта сахара. В 1960 году был продан целиком урожай в 5,7 миллиона
тонн, а также часть запасов прежних лет.
Таможенная реформа оберегает Кубу от разорительной конкуренции
импортных продуктов. Кроме того, с тех пор как началась кампания под лозунгом
«Покупайте кубинские товары», спрос на товары отечественного производства
значительно вырос. Поднялся уровень жизни, люди стали тратить больше денег...
Расходы на содержание государственного аппарата сильно сократились, начиная
с зарплаты высоких должностных лиц... Нынешний президент доктор Дортикос
снизил свою зарплату до 2500 песо. Фидель Кастро урезал свою зарплату за
пост премьер-министра. За пост главнокомандующего и президента ИНРА он
ничего не получает. Оклад председателя правления Национального банка со-
ставляет 3000 песо, Че получает только около 600. Начальники отделов и дру-
гие высокие должностные лица и инженеры также урезывают свою зарплату.
Члены правительства отчисляют 10% из своего жалованья на нужды инду-
стриализации.
Революционное правительство берет в свои руки контроль и управление
экономикой при помощи государственной собственности на основные отрасли про-
мышленности — металлургию, химию,, полезные ископаемые, топливо и т. д.
К этому надо добавить предприятия, конфискованные у приспешников Батисты.
Начался процесс, который ведет к контролю над рудной и нефтяной промышлен-
ностью. Кубинские геологи считают, что нефть имеется на Кубе в изобилии.
Теперь некоторые эксперты, кажется, подтверждают это.
Опираясь на индустриализацию и на поставки, которые обеспечат Кубе
торговые соглашения с СССР и другими странами, стала сейчас крепнуть и раз-
виваться национальная промышленность. В результате кубинская промышлен-
ность сможет производить сельскохозяйственные машины, в том числе тракторы.
. Принцип независимости з торговле, которому следует теперь Куба, может
позволить ей, как это произошло с освободившимися афро-азиатскими странами,
приобрести важное оборудование, необходимое для широкого использования ее
минеральных богатств.
К отвоеванным богатствам земли и моря прибавятся богатства недр Кубы. .

200
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
Тотальная война
против безграмотности
Мне рассказали о следующем эпизоде: в первые дни января 1959 года
отряды «бородачей» вступили в Гавану. Радость была неописуемой.
Толпы людей обнимали и целовали бойцов Сьерры. Их засыпали цветами, им
аплодировали. Многие подходили к ним с записной книжкой, книгой или просто
с листом бумаги: они хотели иметь автограф этих героев. Но почти всегда им от-
казывали: солдаты не могли написать даже свое имя...
Со Станислао Гусманом я познакомился в продовольственном магазине,
открытом революционной армией на Сьерра Маэсгре напротив стройки школь-
ного городка. Пока он угощал нас ананасовым соком, мы разговорились. Он не
умел читать, но дал себе слово ходить в вечернюю школу, открытую неподалеку
для солдат и гуахиро. Лицо его дышало задором и радостью.
— Мы хотели учиться, но не могли. Еще мальчишкой я начал работать на
уборке тростника и прополке. И мне не стыдно говорить об этом, потому что
работа — не преступление, она — неудобство. Сейчас совсем другое, мы видим
плоды наших трудов. И если многие вещи мы не делаем хорошо, это потому, что
мы мало знаем...
Станислао говорил об одной из самых серьезных проблем, стоящих перед
революцией,— о безграмотности.
Че при встрече также говорил мне о скрытой опасности, которую представ-
ляет собой отсутствие инженеров и специалистов, способных занять ответствен-
ные посты на всех видах революционной работы. Он привел пример со своим
помощником. Я видел его несколько раз. Он сопровождал Гевару, не отставая от
него ни на шаг, всегда с оружием в руках. В последний раз он также был на
встрече. Очень молодой, с длинными волосами, обрамляющими его темное лицо
и ниспадающими на плечи, с черными глазами, которые пристально вглядывают-
ся, как бы желая проникнуть во все окружающее. Че говорил о природных спо-
собностях этого юноши, его отваге, о подвигах, им совершенных.
— И вот подумайте, он только сейчас начинает учиться читать и писать.
А что бы он мог совершить, имей образование!..
Была объявлена всеобщая война безграмотности, которую Фидель назвал
«умственными латифундиями». Темпы, которыми ведется эга кампания, таковы,
что безграмотность будет ликвидирована за какие-нибудь два года.
Революционное правительство приняло решение в 1959 году построить
10 тысяч новых классных комнат. Строители и солдаты-повстанцы принялись за
дело. Под школы приспосабливались даже конфискованные дома. Но самым
трудным оказалось найти учителей, и особенно платить им. Правительство откро-
венно объявило о нехватке средстЕ. Нужны были люди, не только умеющие
учить грамоте, но и готовые пойти на лишения. Вместо 200 песо в месяц в тече-
ние некоторого времени была возможность платить новым учителям только
половину...
И нашлось много добровольцев. Даже теперь их тысячи. В Сантьяго я по-
знакомился с коммунистом Хуаном Маурйссетом. Я побывал у него дома, увидел
его жену, детей. Она католичка, не принимает участия в политической жизни, но
она всем сердцем за Фиделя. Несколько лет она работала учительницей в Пальма
Сориано. За полную зарплату, конечно. В ответ на обращение правительства она
попросила перевести ее в одну из новых школ с половинным жалованьем.
—- И я не единственная,— говорила она мне,— многие из моих подруг
сделали го же самое. Мы тоже хотим помогать.

«КУБА —ДА!»
201
* * *
— Здесь, на этом самом месте, меня пытали...
Человек в рабочем халате показывает мне на одно место в зале. Мы нахо-
димся в бывшем штабе Монкада, в логове одного из самых жестоких палачей
старого режима. В этом помещении находилась зловещая СИМ *. Сколько кри-
ков боли, ненависти, мужественного протеста слышали эти стены! Теперь место
орудий пыток заняли книги, карты, коробки с карандашами, компасы. Здесь
магазин школьных принадлежностей. А тот, с кем я разговариваю,— его служа-
щий. Стены зала расписаны в мягких зеленых тонах. Через двери и окна обильно
льется солнце антильской зимы, напоминающей весну.
28 января 1960 года детям был передан новый школьный городок имени
26 июля, построенный на месте казармы. Я захожу в некоторые классы. Они
просторны, полны света, обставлены современной мебелью. В одном из них
меня встречает директор этой школы, живая молодая женщина Марсиана Гарсия
Фигероа. Она учительница начальной и средней школы. Она извиняется за то,
что не приняла меня в своем кабинете:
— Знаете, надо столько успеть сделать, что у меня нет времени бывать
там, к тому же я еще веду занятия в классах...
Она рассказывает, что у них сейчас подготовительный период и что в их
школе занимается 313 учеников, две полные смены. Но это только одна из школ.
Сюда уже переехали другие школы из окрестных мест, которые ютились раньше
в темных, полуразрушенных зданиях без вентиляции.
В нескольких метрах от нас работают каменщики. В то время как в одном
из классов занимаются, другие еще строят. Здесь мальчики дают урок грамоты
строителям, а там устанавливаются кухонные котлы, в которых будет готовиться
обед для просторных школьных столоеых. В школьном городке будет две библио-
теки. В нижнем этаже разместятся детские сады. Когда я подошел к месту, где
строится спортивное поле с бассейном, оказавшийся поблизости мальчонка-мулат
заметил в восхищении:
— А раньше нас сюда даже близко не подпускали.
В декабре 1959 года Фидель Кастро снес стены, окружавшие казармы.
Вместе с каменной кладкой, превращенной в пыльные руины, был символически
уничтожен один из бастионов военно-фашистского режима.
Сегодня в этих бывших казармах звучит смех кубинских детей.
Зловещая охра бывших военных центров исчезла под яркими жизнерадостными
красками. Так выполняется одно из обещаний, данных Фиделем народу в
1953 году. В своей речи перед военным трибуналом, который судил его как раз
за нападение на эту казарму, он говорил:
— Военные лагеря в провинции Колумбия должны превратиться в школы,
и здесь надо поместить вместо солдат 10 тысяч детей-сирот.
Уже 40 тысяч детей сегодня занимаются там, где прежде находились только
палачи в мундирах.
Город, где царят дети
Наш «джип» останавливается в туче пыли. На обочине дороги выстрои-
лись грузовики, легковые автомобили, «джипы». Много солнца, пы-
ли, криков. Солдаты-повстанцы, штатские, крестьяне ходят взад и вперед или
задерживаются у еще не достроенного, сверкающего стеклами бара. Пьют только
безалкогольные напитки. Несколько поодаль, по другую сторону дороги видны
другие постройки. Там стройка школьного городка.
* Служба военной разведки.

202
люди свободной кубы Из кабины одного
из грузовиков вылеза-
Т^ | ет тучный человек с
длинной бородой и без-
мятежным взглядом.
Это — Арма н до А по-
ста, командующий вой-
сками из Лас Вильяс,
которые теперь дисло-
««ьщ&^ю,^ цируются в Лас Мерсе-
" дес.
— Здесь работа-
ют более тысячи сол-
дат разных возрастов.
В это время при-
езжает майор Мануэль
Фахардо Риверо, руко-
водящий всеми строи-
тельными работами в
школьном городке. Его
сопровождает Николас
| Гарсия Родригес, худо-
■ щавый задумчивый че-
ловек с редкой черной
бородкой, 29 лет.
Школьный горо-
Щ док, который они стро-
1 ят, раскинется на 845
1 гектаров по дороге ме-
I жду Лас Мерседес и
1 Эстрада Пальма. Он
I имеет форму подковы:
вдоль берега реки бу-
дет возведено 35 комп-
лексов в три круга.
— В центре этого тройного круга,—рассказывает нам майор Фахардо,—
разместятся: главная дирекция, спортивный городок, аудитория для концертов,
музей, планетарий, большая Гражданская площадь для митингов ребят. За пре-
делами городка будет разбит зоопарк, ботанический сад, большой стадион, спорт-
площадки, бассейны...
Школьный городок будет находиться на самоснабжении.
— Некоторые считают, что дети должны заниматься только учебой. Мы
считаем иначе: одновременно они должны заниматься производительным трудом.
Это будет дополнять их образование.
Мы идем по стройке. Школы — одноэтажные. В каждом классе, в соответ-
ствии с современными педагогическими нормами, будет заниматься 25 человек.
Дома, в которых они будут жить и которые строятся вокруг школ,— двухэтаж-
ные. В каждой спальной комнате имеется 6 коек, расположенных на манер мор-
ских. Недалеко от спальни — просторные душевые. В нижнем этаже по одну сто-
рону расположены большие, столовые; по другую — залы для игр. из которых
единственной обязательной игрой буду г шахматы.
— А кто будет наблюдать за ребятами?
— Они сами. Те, кто уже живут здесь, дисциплинируются, контролируя
себя. В связи с этим у меня состоялась дискуссия с группой американских социо-
логов, которые посетили нас. Я обратил их внимание на режим самодисциплины.
Первые игрушки.

«КУБА —ДА!»
203
Я рассказал им, что ЛЮДИ СВОБОДНОЙ КУБЫ
когда дети совершают
проступки (дерутся,
пропускают уроки и
г. д.), их не наказы-
вают. Они сами соби-
раются в каждом от-
дельном случае и ре-
шают вопрос о взыска-
нии для провинившего-
ся — например, проле-
жать в течение трех
дней в постели или хо-
дить в класс, но оста-
ваться целый день без
еды и т. д. Гринго
спросили меня: «Кто
же их научил этому?»
Никто, у детей бога-
тейшая фантазия! Надо
помогать им, но разре-
шать, чтобы они сами
справлялись со своими
заботами. Часто после
того, как они решат на-
казать кого-либо, ли-
шив его еды, его това-
рищ приносит ему
ужин в постель... и
остальные этому не
противятся. Одним сло-
вом, я не испытываю
затруднений с ребятами... Тогда американцы спросили меня: «Сколько церквей
будет в школьном городке?» — «В плане не предусмотрено ни одной».— «Это
плохо».— «Почему? Разве вы не знаете, что наша конституция — светская?
У нас полная свобода культов, никто не преследуется за веру, и поэтому церковь
может строить свои храмы где захочет, рядом с городком. Вам следует признать,
что мы опередили вас...»
Так создается один из десяти школьных городков. Одновременно строятся
четыре университетских городка.
Теперь они учатся вместе.
Разговор с Фиделем.
Истоки революции
С бедняками моей земли
Я хочу связать судьбу мою.
Хосе Марти.
«Это революция простого люда и
для него».
Фидель Кастро.
ужественный. беспокойный, полный бьющей через край жизненной
. силы, Фидель сразу создает вокруг себя атмосферу заразительной
сердечности Мне уже доводилось видеть его на митингах или окруженным людь-
ми, которые подходят к нему на улице. îkmvt ему руку и затевают оживленные
разговоры. Сегодня он нас принял в своем кабинете, находящемся на десятом
Mi

204
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
этаже здания ИНРА. Слушая собеседника, он посасывает свою неизменную сига-
ру, потом вдруг откладывает ее, записывает появившуюся мысль с улыбкой или
нахмурившись. В этом солдате-интеллигенте есть что-то от юноши и много — от
человека из народа: прямота, горячность, простота. Широкими жестами он допол-
няет смысл высказываемого, говорит свободно, а то вдруг рассмеется веселым,
задорным смехом.
Мы говорили о необходимости всеобщего разоружения, непременном усло-
вии достижения подлинного мира. Он подтверждает категорическими кивками
головы: «Это то, что нам нужно». Мы говорим также, что решимость Кубы защи-
щать свою независимость любыми средствами одновременно служит делу все-
общего мира, ибо нарушение национальной независимости является одним из
прямых методов подготовки войны.
— Что касается нас, мы не перевооружаемся,— подчеркивает он.— У нас
нет ни атомных бомб, *ни ракет, управляемых на расстоянии... Единственное,
ччто нам нужно, это оружие, чтобы защищаться от бандитов, от тех, кто грозит
нам агрессией и кто ее готовит.
Он говорит о кампании, развязанной против Кубы в США, о могуществен-
ной прессе Соединенных Штатов.
Даже когда Фидель сидит, заметны его рост и могучее телосложение. Он —
страстный спортсмен. Еще в студенческие годы он был чемпионом по баскетболу,
футболу, бейсболу и совершил восхождение почти на все вершины Кубы. Когда
пробил час Сьерра Маэстры, его организм был подготовлен к этой суровой
жизни, полной лишений. Он мог похвастать, что знает землю, освобождением
которой руководил. Сейчас он также часто покидает кабинет и отправляется
в тот или другой конец страны, чтобы самому убедиться в том, как претворяются
в жизнь решения революционного правительства, как идут дела в кооперативе,
как строится селение или школьный городок.
Однажды в Гаванском университете группа студентов проявила недоволь-
ство революционными преобразованиями. Студенты рассказывали нам, что тогда
у них вдруг неожиданно появился Фидель, чтобы принять участие в споре
с этой группой, познакомиться с ее доводами, опровергнуть их. Он старался сам
понять, идет ли речь о людях несознательных, идеологически отсталых или ими
движут эгоистические интересы, а может быть, даже и контрреволюционные.
Так же внезапно он появлялся и на рабочих собраниях.
Одна из главных черт характера Фиделя — это порывистость. С этим вели-
колепным свойством молодости он еще в студенческие годы отдался гражданской
борьбе за свободу, за которую потом стал драться с оружием в руках. С такой же
порывистостью он возглавляет сейчас стойкое сопротивление кубинцев превосхо-
дящему по мощи иностранному давлению.
* * *
Фидель бросил в пепельницу выкуренную сигарету — и во рту у него
уже новая.
— Мы видели в Гаване названия улиц, бюсты, мемориальные доски, где
увековечивалась память чужеземцев или кубинцев, которые причинили стране
горькие страдания. Как с ними сейчас?
— Здесь мы уже стали еретиками. Мы начинаем низвергать статуи. Мы
будем собирать конгрессы, чтобы пересмотреть учебники истории и исправить
то, что наклеветали на Латинскую Америку в течение целых десятилетий.
Среди прочих вопросов мы задаем один, который не интересует кубинцев,
но горячо обсуждается за границей: почему не назначаются выборы? Нам
известно единодушное отрицательное мнение кубинского народа на этот счет, но
хочется знать мнение Фиделя:
— Вы видели, чтобы кто-нибудь здесь беспокоился об этом? У нас будет

«КУБА —ДА!»
205
парламент, и в свое время мы создадим соответствующие революции политиче-
ские и социальные учреждения. Но сначала — борьба против голода, неравен-
ства, сначала надо провести экономические и социальные реформы. Потом при-
дет время заниматься политикой. Враг хочет искусственно раздуть партийные
страсти, чтобы разъединить народ и парализовать его силы. Он хочет укрыться
под сенью институтов, которые охраняли бы его несправедливые привилегии.
Ему хотелось бы, чтобы мы уже начали красить дом, который мы еще только
строим, и чтобы мы обставили мебелью тот дом, который мы разрушаем...
Разговор, о котором я уже частично рассказывал, продолжался долго.
Несмотря на впечатление неиссякаемой энергии, которое всегда оставляет Фи-
дель, в этот день он показался нам усталым.
— Это,— признается он,— оттого, что я смешал вчерашний день с сего-
дняшним. У меня не было времени поспать. Я уже много дней подряд вынужден
оставаться до шести часов утра, обсуждая различные вопросы. Обычно я этого
не делаю: я знаю, что так не следует поступать. Но в суматохе, в которой мы
сейчас находимся... Есть люди, занимающие важные посты, которые действуют
на свой страх и риск и совершают ошибки. Мы облекли их полномочиями, а
теперь нам приходится призывать их к порядку. Мы боремся за централизацию
и контроль. Поэтому маленькой группе наших приходится заниматься всем, идет
ли речь об административных вопросах, об оружии или о крестьянской пробле-
ме. У нас не хватало опытных руководителей, поэтому мы все перегружены ра-
ботой. Многие революционеры первого поколения умерли, а наша революция не
имеет ничего общего с гражданской войной, обычно затягивающейся на много
лет, когда закаляются и формируются кадры. Наша революция — замечательная,
но она совершилась без соответствующей подготовки. Поэтому, как вы слышали,
когда- я говорил на площади перед университетом, мы будем набирать студентов
из бедноты по всей стране, чтобы дать им образование.
Кастро напоминают, что он опаздывает: назначены две аудиенции, а затем
он должен выступать на митинге. Я показываю Фиделю на запястье:
— Я вижу, что премьер-министр не может распоряжаться своим временем,
хотя и носит двое часов...
Он смеется, пожимая плечами, широкие бакенбарды и борода не могут
скрыть молодую упругость его лица.
У подъезда здания ИНРА солдат мулат, удобно развалившись в «джипе»,
лениво пощипывает струны гитары...
Когда Фидель выступает по телевидению, улицы пустеют. Люди собираются
у себя дома или у своих друзей, чтобы видеть и слышать его. Выступления его
обычно затягиваются до 2 или 3 часов ночи, это бывает утомительно для тех,
кто должен рано утром идти на работу. Многие нашли остроумный выход из за-
труднительного положения. Мне рассказал об этом один рабочий табачной
фабрики:
— Вечером, когда я прихожу домой, я умываюсь, ужинаю и ложусь спать.
В десять или одиннадцать часов, как только начинает выступать Фидель, жена
будит меня, мы слушаем его выступление, а потом я снова ложусь спать до
шести часов утра...
Так или иначе, огромное большинство народа предпочитает непосредственно
слушать своего премьер-министра, несмотря на то что на следующий день газеты
помещают полный текст его выступления. Когда он не выступает в течение не-
скольких дней, кубинцы обеспокоенно говорят: «Что-то долго не слышно
Фиделя...»
* * *
Враги кубинской революции, мечтающие о ее поражении, способны на убий-
ство Фиделя. Но он уже не раз говорил, что, если он погибнет, его вполне
смогут заменить Рауль и Че, а это — плохое утешение для контрреволюции.

206
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
Рауль и Че заявили со свое fi стороны, что, в случае если на премьер-ми-
нистра будет совершено покушение, они немедленно примут решительные меры
против всех злоумышленников как внутри, так и вне страны. Народ Кубы пол-
ностью присоединился к их заявлению. Однако кубинцы беспокоятся за своего
вождя. Во время публичных выступлений Фиделя часто из толпы раздаются со-
веты: «Береги себя, Фидель!»
— Но он не бережется,— жаловалась мне горничная отеля «Комодоро».—
Мы вынуждены охранять его сообща...
Так же сообща они тушат пожары на плантациях сахарного тростника или
разбивают цветники и парки на пустырях, готовятся дать отпор любой агрессии.
Все сообща.
Закат власти вице-королей янки
Есть люди, которые наивно думают, что у американских правящих кру-
гов враждебность к революции появилась только сейчас или после
первых революционных преобразований, проведенных в 1959 году. Они глубоко
заблуждаются. Эта враждебность появилась у них еще раньше, с тех пор как они
поняли, что движение, зародившееся в Сьсррс, носит всенародный характер.
Когда они поняли, что крах режима Батисты неизбежен, они пытались пере-
манить на свою сторону Фиделя, прийти к какому-либо компромиссу с ним, кото-
рый в будущем связал бы его по рукам и ногам. Например, какое-нибудь
антикоммунистическое
ЛЮДИ СВОБОДНОЙ КУБЫ
Крестьянка со Сьерра Маэстры.
решение или заявле-
ние, заранее гарантиру-
ющее привилегии аме-
риканских компаний
на Кубе. Но эмиссары
Вашингтона вернулись
с пустыми руками. Тог-
да-то они и начали
усиленно поддерживать
тиранию, снабжая ее
оружием. Все это, само
собой разумеется, мас-
кировалось программой
помощи для континен-
тальной обороны.
Действия США в
1 прошлом и в настоя-
| щем свидетельствуют
об одном неоспоримом
факте: на Кубе наконец
осуществлено одно из
завещаний Хосе Мар-
тп, сделанное еще в
конце прошлого века:
«Куба должна освобо-
диться как от Испа-
нии, так и от Соединен-
ных Штатов». Но этого
не хотят признавать в
Вашингтоне.
Старик гуахиро и■.,

«КУБА —ДА!
207
Матансас прочел мне
урок истории только
одной фразой:
— Мы побили Ис-
панию, а победа доста-
лась гринго...
Раньше американ-
ским заправилам легко
жилось на Кубе. Не-
сколько слов, или про-
сто один телефонный
звонок, или, как на-
смешливо говорят ку-
бинцы, «записочка» —
вот все, что от • них
требовалось, чтобы тот-
час же были утвержде-
ны новые концессии
или смещены мини-
стры. Конечно, им
трудно теперь привык-
нуть к иному обраще-
нию с Кубой, трудно
иметь дела с прави-
тельством, которое не
спрашивает у них сове-
та в разрешении своих
внутренних дел, обла-
гает пошлинами амери-
канскую продукцию,
изготовленную на Ку-
бе, или голосует в
ООН без консультаций
с Вашингтоном. Ны-
нешнему американско-
му послу Вонсалю хо-
рошо знакомы эти
ЛЮДИ СВОБОДНОЙ КУБЫ
Завтра — в море.
трудности. Вскоре после своего назначения он нанес визит министру иностран-
ных дел Кубы. Вонсаль спросил: «Что вы имеете сообщить мне?» — «Я? Ничего.
А вы?» —спросил его в свою очередь Рауль Роа.— «Ничего».— «В таком слу-
чае,— подытожил кубинский министр,— до свидания».
Но американцам придется к этому привыкнуть. Прошли навсегда времена
вице-королей на Кубе.
Военный министр
стоит за мир
А
ля защиты своего недавно завоеванного суверенитета Куба должна
была вооружиться. США систематически отказывали ей в продаже
оружия, но зато снабжали; Батисту.
Фидель, который еще в 1959 году говорил, что при необходимости кубинцы
«отправились бы за оружием даже на Луну», заявил:
— Если бы уважались права народов, мы не истратили бы на оружие ни
одного сентаво. Вина в этом лежит на преступниках, их союзниках и кумовьях...

208
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА
Мы покупаем оружие на собственные средства, на средства нашего народа, ко-
торый готов на любые жертвы, чтобы не вернуться к прошлому.
В марте этого года участники латиноамериканского съезда борцов за мир,
на котором я тоже присутствовал, попросили аудиенцию у членов кубинского
правительства, чтобы проинформировать их о принятых резолюциях. Вот основ-
ные из них: оказывать открытую поддержку кубинской революции, которая «ма-
териально и полностью воплощает в себе стремление латиноамериканских наро-
дов к свободе и указывает им путь, по которому надо идти», и усилить борьбу
за всеобщее и контролируемое разоружение.
Передав резолюции съезда Раулю Кастро, мы поблагодарили его за то, что
он, как и Фидель, согласился принять нас, несмотря на большую загруженность
работой. Рауль улыбнулся:
— Это я должен благодарить вас за го, что вы согласились навестить военного
министра... который решительно стоит за мир. Мы первые жалеем те деньги,
которые приходится тратить на оборону. Вы сами могли видеть, что наша малень-
кая страна, которой угрожают могущественные силы, продолжает превращать
казармы в школы. Наш вождь Фидель сказал, что мы сильны не материально, а
духовно, но при наличии и того и другого мы добьемся победы.
Среднего роста, худой и стройный, Рауль внешне нисколько не похож на
своего брата. Но, как и Фидель, он показал себя выносливым и бесстрашным
бойцом во время гражданской войны, особенно в командовании Вторым восточ-
ным фронтом, где рядом с ним сражалась его будущая супруга Вильма Эспин.
Несмотря на свирепствовавшую тиранию Батисты, он с самого начала проводил
там прогрессивные и революционные мероприятия.
В отличие от других вождей революции, его военная форма изысканна и
аккуратна.
— Че вечно выговаривает мне,— рассказывает он,— что я слишком уж на-
ряжаюсь.
Как и его соратники, Рауль Кастро очень скромен. Мне рассказывали, что
он живет в маленькой комнатке, на третьем этаже, без лифта.
— Нам всегда будет не хватать оружия,— говорил нам Рауль,— ибо все
мы хотим защищать нашу родину с оружием в руках. Если враги осмелятся на-
пасть на нашу страну, мы не только разобьем их, но отнимем оружие и у шайки,
которая их снабжает.
Рауль отвечает на наши вопросы быстро и подробно. Разговаривая, он по-
глаживает рукой подбородок.
— Вам трудно оценить те огромные моральные и политические изменения,
которые произошли в нашей стране только за один год. Наша революция напо-
минает костер, который все сильнее разгорается. Империализм выступает в роли
пожарного, он хочет погасить его, чтобы огонь не перекинулся на залежи сушня-
ка, который напоминает Латинская Америка в наши дни, особенно если принять
во внимание огромные и быстрые преобразования, происходящие сейчас во всем
мире...
Тонкие черты и оливковый цвет лица Рауля, черные волосы, усы и бакен-
барды привлекают к себе внимание. Его тонкие губы крепко сжимаются, когда
он вспоминает о врагах Кубы:
— Для того чтобы помочь нашей революции, надо прежде всего бороться
за мир. Если вспыхнет война — мы будем первыми жертвами. И даже'без войны
на нас могут напасть под любым предлогом, как, например, сделал Гитлер. Верно
то, что на нас готовятся напасть, будь то открыто военная пехота' США или та
же самая пехота под вывеской Организации американских государств. Но своим
поведением они вызвали только еще больше симпатии к нашему народу со сто-
роны других стран мира... Ни у госдепартамента, ни у Пентагона нет лекарства
от кубинской болезни.

«КУБА—ДА!»
Солидарность с Кубой
Таковы факты, такова действительность сегодняшней Кубы. Я старал-
ся писать объективно. Все многочисленные документы и доказатель-
ства, подтверждающие мой рассказ, доступны любому читателю. Не случайно,
что кубинская революция вызвала к себе симпатии прогрессивных люден различ-
ных .философских, идеологических и политических убеждений. Ни злостные на-
падки, ни разнузданная клевета не могут скрыть правды о Кубе. О своей соли-
дарности с ней заявляют народы Латинской Америки и всего мира. В самом бли-
жайшем будущем она выльется в конкретные и эффективные действия в защи-
ту прекрасного подвига кубинского народа и не допустит агрессии против него.
В странах Латинской Америки проводятся сборы средств для помощи Кубе
оружием, самолетами и тракторами. С каждым днем все теснее становятся вся-
кого рода контакты с Кубой, подтверждая боевое братство латиноамериканцев:
Но Кубу поддерживают не только народы Латинской Америки, ей оказывают
братскую помощь народы Советского Союза, народы стран Азии и Африки, ко-
торые в едином строю с нами борются за свою свободу. На стороне Кубы народы
социалистических стран, которые не ограничиваются только обещаниями, а завя-
зывают с ней отношения, основанные на дружбе и уважении, заключают торго-
вые соглашения, помогая ее обороне, способствуя ее экономическому и культур-
ному развитию.
Мы знаем, что Куба пустила корни в сердцах народов всего мира и что
оттуда идет к берегам Кубы огромная волна международной солидарности. Знают
об этом и кубинцы.
В тот день, когда я покидал Кубу, в Сьюдад Либертад проходил многомил-
лионный митинг, в котором приняли участие патрули Гаваны, рабочие, студенты,
крестьяне, служащие. Перед ними выступили Рауль и Фидель Кастро. Указывая
широким жестом на собравшихся, премьер-министр говорил о том, что они
являются частью «огромной армии, которая начинается на Кубе и продолжается
во всех уголках мира, везде, где есть рабочие и крестьяне, везде, где есть еще
угнетаемые или. уже освободившиеся люди, люди справедливые, готовые к защи-
те достоинства и прав человека... И если бы здесь захотели пройти боевым ша-
гом все, кто готов пролить свою кровь в защиту кубинской революции, нам
понадобились бы тысячи таких полей, как то, на котором мы собрались сейчас...»
Сегодня, когда народы Латинской Америки начинают вторую и последнюю
главу борьбы са свою независимость, лучезарное Карибское море посылает нам
свой свет и свою бодрость духа. Куба сопротивляется, крепнет, идет вперед —
и. быстро! Ее непоколебимое мужество — вестник скорого освобождения всей
Латинской Америки. Звезда Кубы сияет для всего нашего континента! Пусть же
загорятся звезды на креольском небосводе!
\г
[Л Иностранная литература, № 12

fi M M M
В. Кутейщикова, Л. Осповат, И. Тертерян
В БОРЬБЕ ЗА РЕАЛИЗМ
И НАРОДНОСТЬ
Одним из результатов освободительной
войны испанских колоний, начавшейся сто
пятьдесят лет назад, было появление на
карте мировой литературы целого нового
континента—литературы молодых наций
Латинской Америки. С тех нор эта лите-
ратура прошла большой путь. Всего не-
сколько десятилетий назад она была еще
очень мало известна за пределами Латин-
ской Америки, а в наши дни творчество
лучших ее мастеров пользуется широкой
популярностью во многих странах мира.
Сегодня уже нельзя говорить о всемирной
литературе, не называя имен Неруды и
Гильена, Вальехо и Мистраль, Гальегоса и
Амаду, Астуриаса и Гонсалеса Мартинеса.
Когда говорится «литература Латинской
Америки», то при этом имеется в виду два
десятка разных литератур, существенно от-
личающихся одна от другой,— у каждой
своя национальная специфика, свои соб-
ственные традиции, свои особые проблемы.
И все же это понятие — не простая услов-
ность. Оно отражает реально существую-
щую живую общность этих литератур —
общность, сложившуюся на основе общей
исторической судьбы латиноамериканских
наций, общего для подавляющего большин-
ства этих наций литературного—испан-
ского — языка и культурного наследия, об-
щих традиций совместной национально-
освободительной борьбы народов конти-
нента. В ходе исторического разви-
тия перед разными литературами Латин-
ской Америки не' однажды вставали общие
проблемы. Встают они и теперь. О неко-
торых из этих проблем, являющихся на-
сущными по крайней мере для большин-
ства литератур Латинской Америки, и пой-
дет речь в настоящей статье.
Особенность литературного процесса в
латиноамериканских странах состоит в том,
что в силу специфичности историко-
культурного развития утверждение крити-
ческого реализма в литературе этих стран
окончательно происходит лишь в два-
дцатом зеке, точнее — в период между
двумя мировыми воинам:!. Именно в этот
период под влиянием подъема националь-
но-освободительного движения в Латин-
ской Америке сложилась качественно новая
литература, отмеченная самой тесной
связью с действительностью. Эта литера-
тура, наследующая и развивающая освобо-
дительные традиции романтиков и реали-
стов прошлого века, рассказала беспощад-
ную правду о нечеловеческих условиях су-
ществования трудящихся латиноамерикан-
ского континента. Она выразила боль и
гнев простых людей, их страстный патрио-
тизм — ту любовь к родной земле, которую
колонизаторы безуспешно пытались вытра-
вить из их сознания. Все это и определило
глубокую народность новой литературы, ее
мятежный дух, ее антиимпериалистическую,
антифеодальную направленность.
Ее ведущим жанром стал социальный
роман. Целая плеяда романистов, выдви-
нувшихся начиная со второго десятилетия
нашего века в различных странах Латин-
ской Америки,— мексиканец Мариано Асуэ-
ла, колумбиец Эустасио Рпвера, венесуэ-
лец Ромуло Гальегос, эквадорец Хорхе Ика-
са, перуанец Сиро Алегриа, бразильцы Гра-
силиано Рамус и Жозе Лине ду Регу и
многие другие—посвятили свое творчество
самым жгучим, самым насущным обще-
ственным проблемам. Одни из них впервые
рассказали всему.миру о том, как империа-
листы и их местные пособники сгоняют с
земли и обрекают на голодную смерть це-
лые племена индейцев, потомков создате-
лей великих древних цивилизаций. Другие
поведали читателям мрачные тайны «зеле-
ного ада» — тропических джунглей, в кото-
рых гибнут тысячи людей, обеспечивая бас-
нословную прибыль иностранным монопо-
лиям. Третьи запечатлели трагический ис-
ход бразильского крестьянства с выжжен-
ных засухой земель Северо-Востока. «Вос-
• создав художественную правду, жестокую
и невыносимую» (слова уругвайского поэ-
та Сабата Эркастп), эти писатели сделали
свои произведения грозным обвинительным
актом против империализма и феодализма.
Обратившись к фольклору, они обо-

В БОРЬБЕ ЗА РЕАЛИЗМ И НАРОДНОСТЬ
гатили литературу неповторимыми особен-
ностями духовного склада своих молодых
народов.
Тридцатые—сороковые годы стали време-
нем расцвета социального романа Латин-
ской Америки. В эти годы были созданы
произведения, завоевавшие латиноамери-
канскому роману всемирное признание. Од-
нако в эти же годы социальный роман Ла-
тинской Америки обнаружил и черты опре-
деленной, исторически обусловленной огра-
ниченности, присущей творчеству даже луч-
ших мастеров этого жанра. Социальный
роман того времени ,не смог подняться до
создания масштабных картин общественной
жизни в ее движении и развитии. Подав-
ляющее большинство книг носило мрачный,
пессимистический характер. Их уязвимым
местом была слабость обрисовки индиви-
дуальных типов, бедность психологического
анализа. Примерно с конца сороковых го-
дов лерестали появляться новые значитель-
ные произведения этого жанра; многие из
прежних активных романистов либо за-
молкают, либо отходят от литературы со-
всем, либо делаются жертвами декадент-
ских »влияний.
На страницах латиноамериканской печа-
ти вот уже много лет подряд идет ожив-
ленная дискуссия о кризисе романа. С са-
мого ее начала стало ясно, что в понятие
«кризис романа» различные участники дис-
куссии вкладывают самое различное содер-
жание.
Критики и писатели, примыкающие к
прогрессивному лагерю, рассматривали вре-
менный кризис социального романа как
исторически обусловленный этап его идей-
но-художественного «перевооружения» в
новых условиях. Для них главным в этом
кризисе было то, что в обстановке великих
побед человечества над силами фашизма
и империализма, коренным образом изме-
нивших положение во всем мире, и в Ла-
тинской Америке в частности, прежняя,
«погруженная в страдания» литература пе-
рестает удовлетворять не только читателей,
но и самих писателей.
«Конечно, хорошо, что в период жесто-
кой борьбы писатели, выросшие на нашей
горестной земле, показывают всю темноту
ночи, спустившейся на нашу родину,— го-
ворил Пабло Неруда, выступая на конти-
нентальном конгрессе борьбы за мир в Ме-
хико в 1949 году.— Но мы сейчас живем
в другую эпоху. Мы живем в эпоху, когда
миллионы людей покончили с империали-
стическим рабством... Мы Ждем на нашем
континенте других произведений. Нашим
американским землям мы должны дать си-
лу, радость и юность, которых им так не
хватает».
Этот призыв отвечал стремлениям пере-
довых писателей Латинской Америки. Це-
лый ряд романистов, вставших на путь со-
циалистического реализма,— Жоржи Ама-
ду, Карлос Луис Фальяс, Альфредо Гравп-
на, В. Тейтельбойм и другие,—по отказы-
ваясь от достижений социального романа
14* .
тридцатых—сороковых годов и развивая его
лучшие традиции, поставили своей целью
не ограничиваться воспроизведением мрач-
ных сторон действительности Латинской
Америки, но показывать и те силы, которые
борются за революционное изменение этой
действительности.
Однако такое решение проблемы вовсе
не устраивало критиков-эстетов, чуждых
народу и его интересам. В кризисе социаль-
ного романа Латинской Америки они стре-
мились увидеть полный крах реализма,
крушение всех его принципов и основ. Вы-
ход из этого кризиса, по их мнению, со-
стоял в отказе от реалистического изобра-
жения жизни, от «устаревшей», как они
говорили, национальной тематики. Такие
заявления, зачеркивающие все достижения
социального романа в Латинской Америке,
в условиях усилившейся идеологической
экспансии США приобретали вполне опре-
деленный политический смысл.
Таким образом, дискуссия о кризисе со-
циального романа почти сразу же перерос-
ла в ожесточенный спор о путях и зада-
чах современного романа Латинской Аме-
рики. И хотя непосредственный повод этой
дискуссии давно уже снят с повестки дня
самим ходом литературного процесса и луч-
шие писатели Латинской Америки, преодо-
лев кризис, подняли роман па новую сту-
пень— спор, начавшийся еще десять лет на-
зад, не прекращается и сегодня.
Он ведется на страницах журналов и
газет, во время научных конгрессов, встреч
писателей. Вопрос о том, куда идет лати-
ноамериканский роман и куда он должен
идти, возникал и на последних конгрессах
Международного института ибероамерикаи-
ской литературы, и на съездах чилийских
писателей, состоявшихся в 1958 году в
Консепсьоне и Чпльяне, и в недавнем вы-
ступлении гватемальского писателя Асту-
рпаса по гаванскому радио. Различные
мнения о «новых аспектах ибероамернкан-
ского романа» были высказаны известными
писателями и критиками Латинской Амери-
ки на страницах журнала «Летрас дель
Эквадор» в 1959 году и во время встре-
чи, организованной аргентинским жур-
налом «Куадернос де культура» в 1960 го-
ду. В каких бы тонах — порой весьма ака-
демических— ни велся этот спор, ка-ких
бы частностей — порой сугубо «технологи-
ческих» — он ни касался, в нем неизменно
вырисовываются две противоположные по-
зиции: позиция тех, кто отстаивает нераз-
рывную связь литературы с сегодняшней
действительностью, с современной жизнью
народов Латинской Америки, и позиция
тех, кто сознательно или бессознательно
толкает литературу па путь космополитиз-
ма и «герметизма».
* * *
Центральным пунктом спора сразу же
стал вопрос о реализме. Принципы реали-
стического изображения жизни, воплощен-

212 „
В. КУТЕЙЩИКОВА, Л. ОСПОВАТ, И. ТЕРТЕРЯН
ные в социальном романе Латинской Аме-
рики, подверглись наииолее резким напад-
кам со стороны противников этого романа.
Аргентинский писатель и литературовед
Энрике Андерсон Имберт прямо заявил:
«Разве романы, достойные представлять
какую-либо страну,— это те, которые по-
добно зеркалу отражают внешнюю, очевид-
ную общественную действительность этой
страны? Для меня значение романа заклю-
чается в его эстетической ценности, а не
в его объективных связях с той средой, в
которой он возникает».*
Впрочем, с подобной откровенностью про-
тивники реализма выступают сравнительно
редко. Противопоставляя (как и Имберт)
реализм художественности, они чаше пы-
таются при этом создать совершенно пре-
вратное представление о самом реалистиче-
ском методе. С этой целью уругвайский ли-
тературовед Альберто Цум Фельде заяв-
ляет, например, что «реализм сам по себе
является наиболее примитивной и непосред-
ственной позицией писателя по отношению
к миру». Далее он утверждает, что задача
реализма состоит всего лишь в создании
«совершенной фотографии действительно-
сти»**. В рецензии на книгу Альберто Цум
Фельде уругвайский журнал <гЭстудиос»
справедливо указывает: «Не надо обла-
дать большими историко-литературны-
ми познаниями, чтобы понять, что Цум
Фельде смешивает реализм с натурализ-
мом» ***.
Смысл подобной фальсификации ясен:
«скомпрометировать» реализм, представить
его как давно изживший себя этап литера-
турного развития. Отсюда ясен и вывод:
на смену реализму идет якобы новый, выс-
ший этап — «этап сюрреализма и новей-
ших метафизических течений». Развернутое
изложение той же самой программы мы
находим в статье Анхеля Флореса, профес-
сора одного из университетов США. На
страницах журнала «Испаниа» Флорес вы-
ступил с бранными словами по адресу
всей литературы Латинской Америки, с осо-
бой яростью нападая на социальный
роман. Его программа — это откровен-
ный иррационализм и мистика, отрицание
социальной конкретности в искусстве,
умерщвление национальных корней литера-
туры. «Примитивному», по мнению Флоре-
са, социальному роману он противопостав-
ляет так называемый «магический реа-
лизм», в частности книги аргентинских пи-
сателей Хосе Луиса Борхеса, Эдуарде)
Мальеа и их последователей. В этих кни-
гах читатель находит ирреальный вневре-
менной мир; наибольшее, чего может до-
* Enrique Anderson Imbert. Estudios so-
bre escritores de America. Buenos Aires,
1954. P. 25.
** Alberto Zum Felde. Indice critico de
la literatura Hispanoamericana. Montevideo,
1959. T. II.
*** "Estudios" (Montevideo) N 13-14, I960.
биться латиноамериканский писатель,— это,
по Флоресу, достигнуть максимального
сходства с произведениями Кафки и
Камю*.
Нередко такая программа подкрепляется
и гораздо более серьезной, ао видимости, ар-
гументацией. Так, например, чилийский писа-
тель и литературовед Фернандо Алегрия, из-
вестный работами по истории литературы,
начинает свои рассуждения не с огульного
отрицания достижений реалистического ро-
мана, а с критики его частных недостатков.
Он пишет: «Необходимо разрушить легенду
о том, что наш человек из народа лишен
внутренней жизни. В создании этой леген-
ды повинны ограниченные бытописатели
начала века. Как могли они раскрыть
внутренний мир этого человека, если были
всецело заняты внутренностью каморок, в
которых он обитал, изображением их живо-
писного вида, их нищеты, их «несчастий»,
как будто бы все это могло существо-
вать изолированно от того действия, кото-
рое они .производили в душе индивидуума?
Замечая дурное произношение, они не за-
мечали ни мыслей, ни жалоб, ни надежд.
Желая охарактеризовать человека, они де-
лали его неотличимым от других»**.
Со многим из этого молено было бы со-
гласиться; призыв критика глубже рас-
крыть внутренний мир простого человека
Латинской Америки заслуживает, казалось
бы, всяческой поддержки. Однако настора-
живают кавычки, в которые Фернандо Алег-
рия берет слово «несчастья». Да и к тем,
кого он называет «бытописателями начала
века», критик несправедлив: сурово бичуя
исторически обусловленные слабости их
творчества, он забывает о том, каким ша-
гом вперед явилось в свое время и такое,
пусть даже и ограниченное, но честное и
правдивое, реалистическое изображение
невыносимой жизни народа.
Но каким путем предлагает Фернандо
Алегрия идти писателям Латинской Амери-
ки? Приблизиться к жизни простого чело-
века, к его страданиям и несчастьям (без
кавычек!), участвовать в его борьбе?
Учиться психологическому анализу у вели-
ких мастеров мировой литературы?
Отнюдь нет. Единственный рецепт, ко-
торый дает Фернандо Алегрия, это подой-
ти к окружающей действительности во все-
оружии эстетических понятий, выработан-
ных создателями западноевропейского
«трапеценденталистского» романа (то есть,
прежде всего Кафкой и Джойсом). «С по-
мощью великих систем символов и ми-
фов,— заявляет Алегрия,— современный
пепаноамерикапекпй романист стремится
* Angel Flores. Magical' Realism in
Spanish-American Fiction. "Hispania" N 2,
1955.
** Fernando Alegria. El estilo de novclar
o el estilo de vivir. "Letras del Ecuador",
Quito, N 116, 1959.

В БОРЬБЕ ЗА РЕАЛИЗМ И НАРОДНОСТЬ
213
раскрыть секрет, который поможет нам по-
нять действительность нашего конти-
нента».
Так вот в чем, оказывается, то «новатор-
ство», которого недостает «отсталому» и
«провинциальному» роману Латинской Аме-
рики! Отказаться от «устаревшей» манеры
рассматривать человека как часть социаль-
ного целого, как средоточие общественных
связей. Поставить в центр своего представ-
ления о жизни одинокого индивида, забро-
шенного в чужой и угрожающий ему мир,
и подняться тем самым на высшую ступень
«западной мысли», на уровень творимой
ею «мифологии»!
Это — не только теоретическая програм-
ма, а и практика ряда писателей Латинской
Америки.
«Искусство нашего времени,— утверж-
дает аргентинский писатель Эдуардо
Мальеа,— возвысится над искусством дру-
гих веков как новая мифология... И глав-
ный, центральный из этих мифов — это миф
о человеке, выступающем как основное
действующее лицо, как герой этого нового
искусства... человеке, вопреки его воле про-
тивопоставленном могучим, названным и
неназванным силам, которые со всех сто-
рон преследуют его и угрожают ему».
Однако проповедникам декаданса и
субъективизма активно противостоят все
те писатели и критики Латинской Амери-
ки, которые защищают национальный ха-
рактер своей литературы, утверждают ее
связь с действительностью, отстаивают
принципы реализма. В противовес рафини-
рованным эстетам и апологетам космополи-
тизма, они гордятся замечательными граж-
данственными традициями литературы Ла-
тинской Америки, видят в них истоки того
освободительного духа, той устремленности
к воспроизведению окружающей действи-
тельности (это качество часто определяют
словом «теллурмзм» — «почвенность»), ко-
торыми характеризовались все лучшие про-
изведения и прошлого и настоящего. Вновь
и вновь обращаются они к первому рома-
ну Латинской Америки — «Перекильо Сар-
ниенто» Фернандеса Лисарди, острой анти-
колониальной сатире, появившейся в раз-
гар национально-освободительной войны.
Подчеркивая тот факт, что роман Лисарди
был «выражением и следствием» борьбы
за независимость, мексиканский критик Хо-
се Луис Мартпнсс заявляет, что реалисти-
ческие принципы первого романиста Ново-
го Света нашли развитие в последующей
литературе «Происхождение мексиканского
и пепаноамерикапского романа,— пишет
он,— быть может, не только напомнит исто-
рию, полную человеческих страстей, но п
объяснит, откуда появился тот высокий
моральный и социальный пафос, которым
пронизаны наши первые романы и кото
;)ый, как мне кажется, характерен для
большинства романистов Испанской Аме-
рики. Именно эта тенденция и делает наш
роман таким истинно американским, пото-
му что она соответствует новому типу со-
знания и условиям жизни наших стран».
Вопрос о наследии, о традициях приоб-
ретает в свете всех сегодняшних споров
большое и отнюдь не чисто академическое
значение. В отношении к традициям в зна-
чительной мере уже содержится отношение
к настоящему и будущему романа. «Лите-
ратурное прошлое Испанской Америки бе-
зусловно интересно своим интеллектуаль-
ным, эстетическим содержанием, но, пожа-
луй, более всего оно интересно как пред-
посылка литературы сегодняшнего дня, по-
могающая понять и объяснить ее»,— тако-
во мнение литературоведа Луиса Монхио,
посвятившего несколько работ изучению
социального романа Латинской Америки.
О значении литературного наследия род-
ной страны для творчества современных
писателей говорил Хосе Антонио Портуон-
до, видный кубинский критик, активно от-
стаивающий принципы реалистического на-
ционального искусства: «Отсутствие тради-
ции приводит недостаточно проницательно-
го писателя к тому, что он впадает в раб-
ское подражание чужим образцам; тогда-то
и появляются в изобилии тошнотворные за-
имствования и тоскливые излияния, сфаб-
рикованные на пишущей машинке» *.
Но, разумеется, в споре о традициях
особый интерес вызывает оценка социаль-
ного романа двадцатых—сороковых годов,
который имеет самое непосредственное от-
ношение к литературе сегодняшнего дня
Возражая тем, кто обвиняет социальный
роман этого периода в «слащавой сенти-
ментальности», «ходульности», а их созда-
телей называет «ограниченными бытописа-
телями», литературоведы и критики, от-
стаивающие национальный характер и реа-
листические принципы литературы, убеди-
тельно показывают, каким важным и зна-
чительным явлением был социальный роман
Латинской Америки.
И в работах мексиканского литературо-
веда X. Хименеса Руэда, и в эссе эквадор-
ского писателя Бенхамина Карриона, и в
трудах крупнейшего критика-марксиста Ла-
тинской Америки Хуана Маринельо в раз-
ных выражениях и в разной форме под-
черкивается то важнейшее положение, что
именно реалистическое воспроизведение
жизни народа, реалистическое изображение
социальных проблем придает роману Ла-
тинской Америки в двадцатом веке подлин-
но национальный характер и составляет его
наивысшее художественное достижение.
Совершенно естественно, что для всех
тех, кто видел в социальном романе три-
дцатых—сороковых годов важный этап на
пути художественного освоения действи-
тельности Латинской Америки, главное его
достижение заключено в тесной связи с
действительностью, а будущее романа пред-
ставляется как дальнейшее углубление и
* 1. A. Portuondo. Heroismo intelectual.
Mexico, 1955. P. 107.

214
В. КУТЕЙЩИКОВА, Л. ОСПОВАТ, И. ТЕРТЕРЯН
обогащение этого реализма. Вопрос об от-
ношении художника к действительности не
является для них спорным. Роман и в даль-
нейшем должен быть художественным вы-
ражением жизни человека и народа, в этом
вечный источник его развития и обогаще-
ния.
Критики и литературоведы, по-настояще-
му озабоченные судьбами родной литерату-
ры, разумеется, отдают себе отчет в тех
слабостях социального романа Латинской
Америки, которые были, да частично и ос-
таются, ему присущи. Луис Мопхио, отме-
чая повторяемость некоторых тем и сюже-
тов, призывает писателей Латинской Аме-
рики к углублению реалистической карти-
ны окружающего мира, к обогащению пси-
хологического анализа. Видный чилийский
критик Рикардо Латчам, также отмечаю-
щий недостатки современного романа, ка-
тегорически отвергает попытки некоторых
пристрастных критиков заявлять на этом
основании об «упадке романа».
Выдающиеся писатели стран Латинской
Америки, идя по пути реализма, создали не-
мало значительных произведений. В 1953 го-
ду появился роман одного из крупных со-
временных писателей Аргентины Эриесто
Кастро «Вспаханное поле». Писатель
ищет и находит новые выразительные сред-
ства, обогащающие реалистическое искус-
ство латиноамериканского романа точно-
стью и проникновенностью психологических
характеристик. Эти поиски читатель ясно
ощущает и в творчестве известного бра-
зильского романиста Жозе Линса ду Регу.
Его последние романы, особенно «Кангасей-
ру», свидетельствуют о том, что писатель
жадно вглядывается во внутренний мир
своих героев. Раскрыть духовную жизнь
простых, неграмотных, темных людей —
жизнь, внешне бедную, но оказывающуюся
необычайно богатой и,сложной, как только
к ней прикасается настоящий художник,—
вот что привлекает и Кастро, и Линса ду
Регу, и известного коста-риканского писате-
ля Карлоса Луиса Фальяса, сумевшего пе-
редать в повести «Маркое Рамирес» ста-
новление характера подростка.
Теоретики и защитники декаданса не
только отвергают художественное познание
объективного мира, заменяя его субъекти-
визмом и иррационализмом, но и стремят-
ся доказать, что действительность Латин-
ской Америки представляет собою особен-
но благоприятную почву для такой замены,
что эта действительность может быть худо-
жественно осмыслена лишь при помощи
символов и мифов. В их статьях и книгах
часто можно встретить такие термины, как
«миф индианизма» или «современное мифо-
творчество» в применении ко многим совре-
менным писателям Латинской Америки.
В результате в ряды представителей «ма-
гического» или «галлюцинирующего» реа-
лизма зачисляются не только Мальеа и
другие последователи Кафки и Джойса, по
и такие писатели, как, скажем, Астуриас,
чьи зрелые произведения свидетельствуют не
об отказе от реалистических принципов, по
о творческом развитии этих принципов. На
деле, конечно, Мигель Анхель Астуриас не
имеет ничего общего с «мифотворчеством»,
так же как и Жоржи Амаду, з романах
«Мертвое море», «Жубиаба», «Бескрайние
земли» и других воссоздавший верования,
легенды, поэтические вымыслы, которыми
окружают себя бразильские негры, живу-
щие в «большом и чуждом мире» капита-
листической страны. Одно дело — полное
жизни фольклорное творчество индейцев и
негров Латинской Америки, питающее со-
бою подлинно реалистическую литературу
континента, и совершенно другое—эс-
тетская гальванизация мифов, харак-
терная для западноевропейского дека-
данса, своего рода подделка под невоз-
вратимую молодость творческого сознания.
Молодость естественная и искусствергное
«омоложение» — вещи диаметрально про-
тивоположные!
Противоположность эта необычайно на-
глядно -выступает в известном франко-бра-
зильском фильме «Черный Орфей», создан-
ном на основе драмы видного бразильского
поэта Винисиуса де Мораиса.
Фоном (и органической частью) действия
фильма является народный карнавал в Рио-
де-Жанейро. Для простых бразильцев
карнавал — это не просто фестиваль с тан-
цами, но «действо», захватывающее бук-
вально все сферы чувств и сознания.
В фильме показана народная среда, полная
жизненной силы и свежести. Полнота
жизнеощущения, непосредственность, с ка-
кой мулаты из Рио-де-Жанейро отдаются
музыке и танцу,— вот та реальная почва,
утверждают авторы фильма, на которой
могут снова и снова рождаться Орфеи, по-
скольку античный миф об Орфее говорит
не только о силе творческого дара, но
прежде всего о связи героя с окружающи-
ми его человеческими существами, способ-
ными воспринимать его дар как чудо и
счастье. Подлинный миф, рожденный наро-
дом, основан на единстве коллективного со-
знания. Он несовместим с той «суверенно-
стью» одиночки-индивида, которую дека-
денты пытаются положить в основу «совре-
менного мифа».
В фильме простой парень негр, одарен-
ный музыкант, во время карнавального,
действа превращается в глазах всех обита-
телей негритянского поселка в волшебника,
в существо сказочное, чья музыка застав-
ляет солнце всходить на небе Его любовь
к простой девушке приобретает ореол не-
обыкновенного; человек, преследующий его
возлюбленную, становится в глазах окру-
жающих их людей страшным, таинствен-
ным существом, Смертью. Атмосфера
необычности, сказочности и фильме не

В БОРЬБЕ ЗА РЕАЛИЗМ И НАРОДНОСТЬ
215
просто рождена карнавалом, она объяс-
няется всем строем чувств действующих
лиц, чувств непосредственных, поэтических
и в то же время первозданно наивных.
Но по мере развития действия начинаешь
ощущать, как наряду с удивительно ярким
изображением поэтической действительности,
создаваемой для себя простыми людьми, про-
ступает в фильме настойчивое стремление его
создателей подогнать реалии жизни совре-
менного города к сюжету античного мифа об
Орфее, который они берут только в его тра-
гическом аспекте. Теперь речь идет уже не
просто об Орфее как чудесном певце и му-
зыканте, чей образ родствен фольклору
едва ли не любого народа,— но обо всех
перипетиях скитаний античного Орфея по
загробному царству. Сценарий настаивает
на их доскональном воспроизведении, и на-
ходчивость режиссера уже не способна
скрыть перейденной границы между под-
линным искусством и искусственной мифо-
логичностыо. «Дух мифа», рожденный на-
родной средой, исчезает с экрана, и начи-
нается изысканная, «остраненная» стили-
зация, модернистская игра с «вечными об-
разами».
Разумеется, не искусственное воскреше-
ние мифологических мотивов и не создание
особого современного мифа по модернист-
ским рецептам, но обращение к поэтической
стихии народного сознания, к произведе-
ниям народной поэзии — вот проблема,
действительно приобретшая сейчас огром-
ное значение для латиноамериканской ли-
тературы. Проблема эта занимает многих,
но успешно решается она теми мастерами,
которые в поисках путей обогащения
своего искусства обращаются к народному
творчеству.
Так, например, глубоко своеобразное
мироощущение своих героев — индейцев
майя-киче Мигель Анхель Астуриас вос-
производит «изнутри», он смотрит их гла-
зами на все окружающее — и на близкий
им мир природы, и на чуждую им дей-
ствительность капиталистического обще-
ства. Эта особенность реалистического
мастерства Астуриаса, ясно обнаружи-
ваемая во всем его творчестве, и прежде
всего в таких романах, как «Маисовые
люди», «Сильный ветер», «Его Зеленое Свя-
тейшество», не только позволяет с особой
полнотой и естественностью воссоздать
мировосприятие индейца, но и открывает
новые возможности в изображении сущ-
ности буржуазной цивилизации, ибо на-
родное, удивительно напряженное и ост-
рое восприятие с неожиданной силой
дает почувствовать фальшь этой цивилиза-
ции, ее уродливость, бесчеловечность.
Все романы Жоржи Амаду сороковых—
пятидесятых годов отмечены стремлением
показать, как изображаемые события пре-
ломляются в народном поэтическом созна-
нии. Отсюда своеобразный «песенный» ас-
пект происходящего в «Красных всходах»,
в «Подполье свободы» (образы Доротеу и
Инасии, Гонсалана, вся история восстания
в долине Салгадо), в последнем романе
Амаду «Габриэла».
По сходному пути — пути реалистиче-
ского раскрытия судеб своего народа через
самобытные национальные особенности его
сознания, проявляющиеся в языческой
поэзии негров, идет и гаитянский писатель
Жак Алексис в романе «Деревья-музыкан-
ты» *.
Программа создания искусственных «ми-
фов» отражает лишь страх художника
перед непонятным ему ходом истории,
крайний субъективизм, отчаяние и хаос.
Принципиально иной путь — обращение
к живым произведениям народной фанта-
зии, в которых запечатлен жизненный опыт
народа, его страдания, его борьба. Такое
обращение к фольклору не только не про-
тиворечит реалистическим принципам, но
обогащает реализм писателей Латинской
Америки, помогает им создать произведе-
ния, в которых внутренний мир простого че-
ловека раскрывается с глубиной и полно-
той, какие и не снились эпигонам декаданса.
* * *
Немалое место в сегодняшних спорах о
судьбах романа занимает вопрос об отно-
шении национальных литератур к иностран-
ным влияниям. В силу своеобразных исто-
рических условий литературное развитие в
странах Латинской Америки на протяжении
долгого времени происходило под очевид-
ным воздействием литератур Европы, а за-
тем и США. Молодая литература молодого
континента, впервые обратившаяся к худо-
жественному воспроизведению жизни своих
народов, не могла не воспользоваться опы-
том более развитых литератур с их бога-
тейшими традициями. Плодотворным это
воздействие было тогда, когда речь шла о
восприятии тех направлений и течений, ко-
торые соответствовали внутренним потреб-
ностям культурного развития Латинской
Америки. Так, в середине прошлого века в
Латинской Америке был широко распро-
странен романтизм, возникший под очевид-
ным влиянием романтиков Франции и Анг-
лии. Но это совсем не значит, что аргентин-
ский и бразильский романтизм был ко-
пией французского романтизма. И арген-
тинский и бразильский романтизм вызван
к жизни эпохой бурных общественных по-
трясений в этих странах, эпохой рождения
и укрепления их независимости, борьбы
передовых общественных сил с реакцион-
ной диктатурой в Аргентине и рабовла-
дельческой монархией в Бразилии. Влияние
же европейского романтизма было как бы
школой, которая помогла молодым латино-
* Интересный разбор этого романа дан
в содержательной статье Е. Гальпериной
«Проблемы реализма и модернизма в совре-
менной литературе Африки». «Вопросы ли-
тературы» № 12. 1959.

216
В. КУТЕЙЩИКОВА, Л. ОСПОВАТ, И. ТЕРТЕРЯН
американским романтикам найти образную
систему, выработать свой национальный
стиль. Гюго и Байрон учили их выражать
свои глубоко патриотические чувства — лю-
бовь и ненависть, тоску и скорбь, призыв
к мятежу.
За последние десятилетия в Латинской
Америке ясно обнаруживается усиленное
проникновение зарубежных декадентских
течений, и прежде всего из США. Причи-
ны этого явления были откровенно
определены буржуазным литературоведом
Гильермо да Торре, с удовлетворением от-
мечавшим на Втором конгрессе компарати-
вистов, что в отличие от влияния, напри-
мер, испанской литературы, идущего «есте-
ственным путем», влияние североамерикан-
ской литературы стало частью культурной
политики США *. Ясно, что пропаганда
упадочнической литературы США есть один
из видов духовного порабощения народов
Латинской Америки, составная часть идео-
логической экспансии США на этом кон-
тиненте. Как справедливо сказал однажды
Пабло Неруда, произведения, которые не-
которым писателям Латинской Америки
кажутся самым глубоким выражением их
существа, на самом деле есть «яд, вложен-
ный в их уста самыми лютыми врагами».
Такое же политическое значение имеют
попытки литературоведов и критиков тео-
ретически обосновать правомерность влия-
ния современной упадочнической литерату-
ры США, необходимость ликвидации «уста-
ревших национальных перегородок в лите-
ратуре». Призыв к снятию «барьеров на-
циональной ограниченности», прозвучав-4
шпй в работах главы американского ком-
паративизма Фридериха, находит отклик и
в выступлениях некоторых ученых Латин-
ской Америки. Так, Роберто Джусти пи-
шет, что каждая культура есть сплав
различных влияний. Он обрушивается на
молодых писателей, которые, как он
утверждает, стремятся создать не произве-
дения искусства, но нечто «чисто мекси-
канское» или «чисто аргентинское» **.
Особенно ревностный адепт американского
компаративизма — уже упомянутый Гильер-
мо да Торре. В речи на Втором конгрессе
компаративистов да Торре прямо говорил,
что «излишний национализм» латиноамери-
канских писателей, их настойчивое стремле-
ние утвердить свою самобытность мешают
расширению связей между литературами
мира — «диалогу», как говорит да Торре.
Круг литературных явлений, на которые
опирается и которые поддерживает да Тор-
ре, очень определенен. Это прежде всего
* Guillermo da Torre. Diålogo de literatu-
ras. Comparative Literature. Proceedings of
the 2nd Congress of the International Com-
parative Literature Association. Univ. of
North Carolina. Press, 1959. P. 86.
** R. Giusti. Las culturas americanas
ante la occidental. Guadernos americanos,
N 1, 1958, Mexico.
тот самый «магический реализм», который
вызывает такой восторг у Флореса. Да Тор-
ре с полным согласием цитирует слова
мэтра «магического реализма» Хорхе Луиса
Борхеса: «Наша традиция — это вся за-
падная культура».
«Западная культура» в трактовке Бор-
хеса — это буржуазная культура Западной
Европы и США. Он, разумеется, не упо-
минает имен Толстого, Чехова или Горь-
кого, Маяковского или Эйзенштейна, без
влияния которых нельзя представить себе
современную культуру Бразилии и Аргенти-
ны, Чили и Мексики. Но о каких вообще
«традициях» может говорить Хорхе Луис-
Борхес, если для него они начисто ли-
шены какой-либо национальной конкрет-
ности? Обращение к национальной дей-
ствительности, воплощение неповторимых
особенностей национального характера —
вот с чем связаны подлинно жизнеспособ-
ные творческие традиции. И это отнюдь не
исключает учебы у великих мастеров ми-
ровой литературы. Совершенно иное про-
возглашают Борхес и да Торре, призываю-
щие после полутора веков самостоятельной
интенсивной культурной жизни раство-
рить собственные традиции в некоей общей
«западной культуре».
К чему на деле приводит программа, про-
возглашенная Борхесом и да Торре, сказа-
но в статье аргентинского писателя Бернар-
до Вербицкого, опубликованной в одном из
наиболее влиятельных в Латинской Амери-
ке «толстых» журналов — «Фиксьон». Вер-
бицкий показывает, как значительная часть
литературной критики, зараженная «ум-
ственным сервилизмом», в течение ряда лет
замалчивала и замалчивает произведения
тех, кто стремится следовать национальным
традициям,— таких писателей, как Альфре-
до Варела, Гудииьо Крамер, Сальвадор
Иригойен, Томас Яньес. Зато бесконечно
превозносились и превозносятся книги,
созданные по рецептам западного модер-
низма. Читателю преподносилась искажен-
ная, выхолощенная картина национальной
литературы, так что он даже и не знал о
многих прекрасных произведениях, посвя-
щенных аргентинской действительности.
Преклонение перед всем западноевропей-
ским и североамериканским, охватившее
известную часть аргентинской интеллиген-
ции, привело к тому, что молодые аргентин-
ские писатели, как с горечью пишет Вер-
бицкий, «Буэнос-Айрес изображают по
французским кинофильмам, аргентинскую
деревню — по Эрскину Колдуэллу». Пропо-
ведь космополитизма и ее воздействие на
творческую жизнь все более тревожат
патриотически настроенных писателей, уче-
ных, критиков. Аргентинский критик П, Ор-
гамбиде в статье с характерным названием
«Освобождение литературы» прямо назы-
вает эти явления «культурным колониализ-
мом». Знаменательным фактом было появ-
ление работы виднейшего чилийского лите-
ратуроведа Артуро Торреса-Риосеко «За-
метки о влиянии литературы США на нашу

В БОРЬБЕ ЗА РЕАЛИЗМ И НАРОДНОСТЬ
217
литературу». Торрес-Риосеко призывает к
более глубокому, продуманному, осторож-
ному отношению к «проблеме влияний».
Нельзя приписывать влияниям решающую
роль в развитии литературы Латинской
Америки, нельзя забывать, что литератур-
ное явление вырастает прежде всего на
национальной почве,— таков пафос этой
статьи. «Бальдомеро Лильо (чилийский
писатель начала двадцатого века, автор реа-
листических рассказов, разоблачавших не-
выносимый гнет американских компании.—
Прим. авторов статьи), и не зная Брет-Гар-
та,— говорит Торрес-Риосеко,— изобразил
бы правдиво тех шахтеров, среди которых
он жил».
Национальная самобытность латиноаме-
риканских литератур — вот проблема, ко-
торая находится в центре внимания писа-
телей и критиков различных творческих
взглядов, но объединенных общностью
патриотических устремлений. Критик-ком-
мунист Эктор Агости пишет: «Создавать
литературу, уходящую корнями в нашу на-
циональную действительность,— это значит
достигать общечеловечности единственно
возможным и законным путем». С этими
словами перекликается заявление старей-
шего эквадорского критика и деятеля куль-
туры Бенхамина Карриона: «Идти по сле-
дам . европейских писателей — это значит
вернуться к лжи модернизма. Наши поэты,
наши романисты не могут обойти особен-
ности нашей жизни, наше сияющее буду-
щее, окружающую нас жестокую действи-
тельность». " Молодой чилийский писатель
Армандо Кассиголи говорит о своих това-
рищах— чилийских писателях своего по-
коления: «Многие из них прежде чем
стремиться к общечеловечности, стремятся
к постижению нашей действительности.
И, конечно, таким образом они достигнут
большего величия и большей общечело-
вечности, чем те, кто смешивает общечело-
вечность и космополитизм. Как подходит
сюда символический образ гиганта Атласа,
поддерживающего небо и черпающего
свою силу в соприкосновении с Землей».
Так решает прогрессивная критика во-
прос о будущем литературы Латинской
Америки, о создании ее писателями обще-
человеческих художественных ценностей.
Две противоположные позиции, ясно об-
наруживаемые в спорах о путях развития
современного романа Латинской Америки,
разумеется, не исчерпывают всего много-
образия литературно-критических концеп-
ций, порой весьма сложных и противоречи-
вых. К тому же в каждой из стран дискус-
сии приобретают свой, специфичный имен-
но для данной национальной литературы
характер. Так, например, в спорах,
оживленно разгоревшихся недавно в Мекси-
ке по поводу романов молодого писателя
Карлоса Фуэнтеса, вновь встала проблема
художественного воплощения традиций
мексиканской революции 1910 года —
проблема, которую ставили и решали самые
значительные произведения художественной
прозы Мексики прошедших десятилетий.
А среди вопросов, волнующих чилийскую
литературную критику, особое место занял
вопрос о судьбах так называемого «поколе-
ния пятидесятых годов», о его смутно-бун-
тарской, противоречивой программе, совпа-
дающей в чем-то с позицией «сердитых мо-
лодых людей» в странах Европы Вопросы
психологического романа особенно зани-
мают литературную критику Аргентины.
И все же повсюду — на разном мате-
риале, под разным углом зрения, в разных
плоскостях — возникает все тот же самый
главный вопрос — вопрос о месте писателя
в обществе, об отношении искусства к дей-
ствительности. Когда один из крупнейших
современных романистов Мигель Анхель
Астуриас заявляет, что «писатель должен
выйти на улицу», то эти слова восприни-
маются как эпиграф к его книгам, которые
в яркой, неповторимой форме раскрыли
перед всем миром существенные конфликты
латиноамериканской действительности. Мы
знаем, что известный эквадорский рома-
нист Альфредо Пареха Диэскансеко, за-
явивший: «Писатель должен идти рядом со
своим современником, участвовать в его
движении вперед», действительно участвует
в этом движении, еще одним доказатель-
ством того явился его последний роман
«Предупреждение». И знаем, что чилийский
писатель В. Тейтельбойм, видящий задачу
художника слова в том, чтобы создавать
произведения, по которым «завтра можно
будет разгадать эпоху не только в история
литературы, но и в самой жизни ее наро-
да», выполняет эту задачу в своем твор-
честве: два его романа — «Сын селитры» и
«Семя на песке» — изобразили новую эпо-
ху в жизни чилийского общества.
Этих, как и многих других писателей Ла-
тинской Америки, при всем различии их
вкусов, взглядов и художественных манер
объединяет общее чувство ответственности
за судьбы своих народов, ведущих неустан-
ную борьбу за свое окончательное осво-
бождение. Созданные ими книги властно
входят в круг явлений социальной жизни
латиноамериканских наций как действен-
ный факт этой жизни:
$&

Е'ЗёХ'ЗЕ-ЗЕЗЕ'ЗЕ-ЗёЭ
Альфредо Гравина
ЖИЗНЬ И СУДЬБЫ РОМАНА
I
Время от времени приходится слышать
мнение, будто роман обречен, что жанр
этот со временем отомрет. Подобные
взгляды, отнюдь не разделяемые большин-
ством романистов, основываются на якобы
резком повороте вкусов широкой публики
к таким видам искусства, как, например,
кино и телевидение. В качестве главных ар-
гументов привлекаются данные о сокраще-
нии выпуска романов, с одной стороны, и
увеличении числа кинотеатров и телевизи-
онных центров, с другой.
Имеют ли под собой почву эти прогнозы?
Наблюдается ли в Латинской Америке
кризис романа как литературного жанра?
Можно ли сказать, что латиноамерикан-
ские читатели теряют интерес к роману,
предпочитая другие литературные жанры
или другие виды искусства?
Утверждают, будто стремительный ритм
современной жизни наложил отпечаток на
вкусы публики, требующей теперь от про-
изведений искусства прежде всего кратко-
сти: у читателей нет времени, а главное,
терпения, чтобы читать романы, пусть да-
же среднего объема. Если бы такие ут-
верждения были справедливы, то нетерпе-
ливый читатель предпочитал бы рассказы
или стихи, однако и эти жанры постигла
та же участь: поэзию, как и рассказы,
мало издают и еще меньше читают.
В своей новой книге «Нация и культу-
ра», отмеченной глубиной суждений и точ-
ностью анализа трудных и спорных про-
блем культуры, аргентинский критик Эктор
П. Агости говорит: «Наиболее характерно
для нашего кризиса культуры, очевидно,
то, что он порожден теми жизненными
трудностями, которые, несмотря на все де-
кларации о примате духа, испытывают ши-
рокие массы населения, находящиеся в
стороне от духовной жизни. Я думаю о
моих соотечественниках, лишенных обуви,
медикаментов, воды, жилищ, возможности
работа:ь, и утверждаю, что именно на
этой «сцене» и получает свое драматиче-
ское выражение кризис культуры...»
В этой характеристике суровая истина.
Именно она дает ключ к решению пробле-
мы. Кризис охватывает все области куль-
туры. В Латинской Америке насчитывается
семьдесят миллионов неграмотных. Огром-
ные массы населения в наших странах, не
зная ни книг, ни театра, ни кино и лишь
в редких случаях слушая радио, отчужде-
ны от культурной жизни. Поэтому-то
столь ограниченно число читателей рома-
нов.
В результате экономической отсталости,
поражения буржуазно-демократической ре-
волюции, начатой в свое время националь-
ной буржуазией и подавленной в результа-
те экономического и финансового вмеша-
тельства империалистов (которые, как из-
вестно, не останавливаются для достиже-
ния своих целей и перед вооруженной ин-
тервенцией), наши народы оказались в
стороне от культурного развития.
В прошлом у нас не было подходящих
условий для расцвета культуры. Однако
это ни в какой степени не говорит о том,
что так должно быть всегда (в наши дни
пример Кубы утверждает обратное).
И конечно бессмысленно говорить об упадке
литературного жанра, находящегося лишь
в процессе становления.
Как-то в одной статье (не помню, где
и у какого автора) я прочел следующее
рассуждение: роман как литературный
жанр появился на свет с бессмертным
«Дон-Кихотом Ламанчским» в эпоху подъ-
ема буржуазного общества и служил делу
разгрома феодализма и утверждения бур-
жуазии; теперь же, в период агонии бур-
жуазного общества, этот жанр, выполнив
свое предназначение, также агонизирует.
Подобный взгляд весьма механистичен.
Во-первых, чтобы окончательно изменить
положение, потребуется еще немало уси-
лий; во-вторых, вслед за буржуазным стро-

ЖИЗНЬ И СУДЬБЫ РОМАНА
219
ем придет не хаос и не какая-то пустота,
а эра социализма, которая, как предвидел
Ленин, создаст новую культуру путем
синтеза всего мирового культурного насле-
дия (включая роман); в-третьих, говоря,
в частности, о романе, ни один образован-
ный человек не может отрицать роли ро-
манов Горького и других крупных писа-
телей в деле разгрома русской буржуазии
и установления нового, социалистического
строя. И нет причин полагать, что в социа-
листическом мира роман утратит свое зна-
чение.
II
Поскольку мои взгляды на будущее
романа основываются на вышеизложенных
общих положениях, мне остается лишь
объяснить, почему в настоящий момент у
нас в Латинской Америке отмечается со-
кращение спроса на роман и чем вызвана
паника среди его издателей.
Политика империалистов неизбежно
подразумевает идеологическую агрессию.
Затуманивать народное сознание, чтобы
подорвать сопротивление ненасытной алч-
ности колонизаторов,— таков смысл этой
агрессии. Громадный культурный дефицит,
о котором мы говорили выше, усугубляет-
ся широким проникновением псевдокуль-
туры и обскурантизма в область идеологии,
поощрением с помощью долларов всего
уродливого и тлетворного, что появляется
в наших странах. С этой же целью импе-
риализм создал гигантский пропагандист-
ский аппарат, который, используя различ-
ные рекламные агентства и захватив в
свои руки прессу, радио, кино, телевиде-
ние, всеми имеющимися у него средствами
тормозит научную мысль и подавляет пат-
риотические чувства, в каких бы формах
они ни выражались.
Антирабочие, антикоммунистические, ан-
тисоветские брошюры и журналы, полу-
порнографические-полуполитические изда-
ния, гнусные комиксы и прочая макулату-
ра пропагандируется, рекламируется и на-
вязывается общественному мнению. Со-
здается почти непреодолимый барьер меж-
ду публикой и писателями.
Допустим, что автор попытается заклю-
чить с солидным агентством печати конт-
ракт на распространение национального
литературного журнала, способного кон-
курировать с иностранными коммерчески-
ми изданиями Агентства, связанные с ино-
странным капиталом, отрицательно отнесут-
ся к такой попытке. Разумеется, книжное
агентство не откажется от распространения
романа, изданного с громадными трудностя-
ми самим автором, за его собственный счет,
но оно возьмет его из расчета 50—60% ко-
миссионных и не затратит ни сентесимо на
его рекламу. Если в конце концов книга
попадет в книжный магазин (при усло-
вии, чго ьлалелец не отвергнет ее по ком-
мерческим соображениям}, для нее не най-
дется свободного места в витринах, заби-
тых до отказа антисоветской мешаниной
или последними американскими бестселле-
рами, которые оглушительная реклама все-
гда выдвигает на первый план.
В итоге местному писателю не удастся
продать ни одного экземпляра своего про-
изведения. Будь у него деньги, он мог бы ре-
кламировать свою книгу через прессу; вся
беда в том, что денег у него нет и он ли-
шен возможности воспользоваться столь
демократическим правом. Не так давно
один уважаемый уругвайский писатель
явился в редакцию столичной газеты «Эль
Пайс» и предложил бесплатно опублико-
вать на страницах газеты свой роман.
Наряду с другими доводами он выразил
мысль, что долг прессы — помогать отече-
ственным писателям в распространении их
произведений и что вместо посредственных
и фривольных, чтобы не сказать плохих и
вредных, иностранных романов газеты
могли бы с успехом печатать произведения
местных авторов. Редакция согласилась с
его доводами, но, поблагодарив, отказа-
лась от предложения и заявила, что конт-
ракты с иностранными (сиречь американ-
скими)) агентствами категорически запре-
щают публиковать в газете какие-либо
другие произведения, кроме тех, которые
поставляют эти агентства. Разумеется, это
не было простой отговоркой, и подобные
случаи имеют место почти во всех латино-
американских странах.
Конечно, можно спросить: разве госу-
дарство не обязано помогать писателям и
художникам, выделять средства на разви-
тие культуры? Безусловно, обязано. Но у
государства плохая память на этот счет,
и, кроме того, оно связано обязательства-
ми внешнего характера, которые делают
его еше забывчивее. Например, секретный
договор чилийского правительства с Меж-
дународным валютным фондом * предус-
матривает сокращение на 10% бюджетных
средств на народное образование, тогда
как в этой маленькой стране не хватает
трех тысяч школ и двенадцати тысяч учи-
телей. В Уругвае размеры государствен-
ных литературных премий так смехотвор-
ны, что на эти деньги с трудом можно
прожить две или три недели. И несмотря
на это, премии, присужденные в 1958 году,
еще не выплачены, а когда министр про-
свещения обратился по этому поводу с
вопросом к министру финансов, тот, не-
укоснительно соблюдая директивы Между-
народного валютного фонда, ответил пред-
ставителям Уругвайской ассоциации писа-
телей, что... писатели его не интересуют.
Соглашения многих латиноамериканских
стран с Международным валютным фон-
дом катастрофически отражаются на их
* Международный валютный фонд прак-
тически используется США в целях финан-
сового нагыша на другие страны.

220 —
экономике. Стоимость жизни резко возрос-
ла, большинство населения, терпя острую
нужду, страдает от истощения, больницы
переполнены. В этих условиях и без того
ограниченные духовные потребности чело-
века, в частности,— к чтению книг, еще бо-
лее сокращаются или вообще исчезают —
люди поглощены заботой о том, как выжить.
Никто не купит книгу вместо куска хлеба
для своих детей. Между тем пена на кни-
ги также возросла и стала недоступной
для бедняков и людей со скромными дохо-
дами, составляющих большинство в на-
ших странах. В Аргентине, где мне в по-
следнее время приходится часто бывать,
книга — предмет роскоши. В книжных ма-
газинах Буэнос-Айреса покупатели пере-
рывают стопы уцененных книг в поисках
самой дешевой.
Что касается моей страны, то навязан-
ная Международным валютным фондом
денежная реформа, проведенная в прош-
лом году, предусматривает, что бумага
для книг, импортировавшаяся ранее по
льготному курсу 4,11 песо за доллар, будет
ввозиться теперь с оплатой по курсу 11,30
песо за доллар, а это вызовет дальнейшее
повышение цеп на книги. В других странах
происходит то же самое. Книгоиздатель-
ское дело в Чили, бывшее еще несколько
лет назад важной отраслью экономики,
сегодня находится в упадке. В конечном
счете цена романа в 200—300 страниц, из-
данного в Уругвае, Мексике или Аргенти-
не, примерно соответствует дневному за-
работку рабочего средней квалификации.
Заработная плата в наших странах в на-
стоящее время едва ли покрывает треть
минимальных жизненных потребностей.
Как видите, причин, объясняющих паде-
ние спроса на роман, более чем достаточ-
но Любой другой анализ этой проблемы,
игнорирующий экономическое положение
страны, рискует превратиться в пустую
болтовню.
С другой стороны, в политике и нау-
ке наблюдались чрезвычайно важные со-
бытия, приковавлие к себе все вылетание
людей. Запуск Советским Союзом косми-
ческих ракет и связанные с этим удиви-
тельные научные открытия в космосе; мир-
ное использование атомной энергии—пред-
вестник фантастического прогресса; иссле-
дования в области химии и биологии и
поразительные результаты их практическо-
го применения; политические и социальные
перемены, с ошеломляющей быстротой про-
исходящие в мире; географические, поли-
тические и культурные изменения в раз-
личных районах земного шара и отдель-
ных странах, почти или вовсе не известных
до недавнего времени; острые вопросы по-
литической экономии, вставшие на повест-
ку дня в результате краха империалисти
ческой и колониальной системы и необы
чайных успехов социализма,— вег эго по-
ставило тысячи читателей перед выбором:
использовать скромные средства, предка-
АЛЬ.ФРЕДО ГРАВИНА
значенные на покупку книг, для приобре-
тения беллетристики или же книг, пред-
ставляющих познавательный интерес.
Большинство предпочитает последнее. Для
читателей, стремящихся получить объек-
тивные знания об окружающем мире, ро-
ман отошел на второй план.
Можно ли считать это явление отрица-
тельным? Я считаю его в высшей степени
положительным (хотя сам я писатель-ро-
манист). Радостно видеть интерес к науке
со стороны такого количества читателей.
Но не приведет ли это к постепенному
упадку художественной литературы и в
частности романа? Закончится ли это пол-
ным отмиранием романа? Я твердо уверен,
что нет. По крайней мере забвение не угро-
жает тем романам, которые — и в этом
суть искусства — представляют собой осо-
бую форму познания, отражают мир и
жизнь в аспектах, не доступных науке.
Попытаемся подтвердить конкретными
фактами наш тезис о том, что судьбы ро-
мана в странах Латинской Америки не за-
висят от случайной конкуренции со сто-
роны других видов искусства (на деле эта
конкуренция разжигается искусственно,
извне и с корыстными целями). Бросим
беглый взгляд на современную Кубу, где
революционные события, освободившие
страну от империалистической зависимо-
сти, и начавшаяся аграрная реформа по-
кончили с полуфеодальным экономическим
строем и где за столь короткий период
уже начинают вырисовываться заметные
успехи в области культуры
Нет кубинца, который бы с гордостью не
говорил о* государственном издательстве,
недавно созданном революционным прави-
тельством; это издательство, оснащенное
двумя современными комплектами типо-
графского оборудования, призвано запол-
нить огромный пробел, возникший в стра-
не вследствие слабого развития издатель-
ского дела. Раньше писатели должны были
действовать обычным для Латинской Аме-
рики путем — нздгпать книги за соб-
ственный счет; сейчас они получили
возможность издавать свои произведения
значительно большим тиражом и распро-
странять по низким цепам, причем из-
дательство берет на себя охрану авторских
прав, что прежде казалось несбыточным
сном. Эти мероприятия являются частью
разработанной революционным правитель-
ством программы культурного развития.
По этой программе открываются школы
в помещениях бывших казарм, за ближай-
ший год будет осуществлена подготовка
десяти тысяч учителей, создается нацио-
нальной театр, ансамбль танца, институт
искусства и кинематографии. Все эти меры
несомненно будут содействовать быстрей
шему подъему кубинской культуры На
Кубе полностью осуществляется призыв
министерства просвещения революционно-
го правительства: «Культура — залог сво-
иоды».

ЖИЗНЬ И СУДЬБЫ РОМАНА
221
ш
На литературной арене Латч^ской Аме-
рики появлялись и продолжают появляться
романы, которые не рекламируются агент
ствами по распространению книжных изда-
ний, систематически замалчиваются бур-
жуазной прессой, преодолевают полицейский
произвол, доходящий до конфискации все-
го тиража, и тем не менее находят путь к
читателю. Одним из таких романов являет-
ся «Мамита Юнай» коста-риканского писа-
теля Карлоса Луиса Фальяса. Первое изда-
ние этой книги было конфисковано и сож-
жено компанией «Юнайтед фрут», испугав-
шейся того, что роман воодушевит рабочих
на освободительную борьбу В Чили бы-
стро разошлись романы В. Тситсльбойма
«Сын селитры» и «Семя на песке», списы-
вающие сплочение пролетариата на рудни-
ках и борьбу политических заключенных в
концентрационном лагере Писагуа, куда
был заточен и сам автпр Шесть или семь
раз издавался роман «Темная река» арген-
тинского писателя Альфредо Варелы; в
этой книге показана жестокая эксплуата-
ция рабочих на парагвайских плантациях
«Жерба мате» и их борьба за улуч-
шение условий жизни. В Бразилии ус-
пешно издаются романы Жоржи Амаду
«Бескрайние земли», «Земля золотых пло-
дов», «Красные всходы», «Подполье свобо-
ды» и другие (в остальных странах Латин-
ской Америки они известны в испанском
переводе), отражающие жизнь народа, про-
летариата и его партии и полные надежд
на лучшее будущее. Последчий роман бо-
ливийского писателя Хесуса Лары «Наша
кровь», в котором автор показывает воз-
главляемую коммунистами борьбу индейских
масс за аграрную реформу, горячо встре-
чен чи-тателями. Широко известен роман
«Наша нефть», в котором безвременно
скончавшийся писатель Хосе Мансисидор
рисует борьбу мексиканского рабочего
класса за нефтяные богатства своей стра-
ны, находившиеся в руках империалистов.
Стал классическим роман гаитянского пи-
сателя Жака Румена «Хозяева росы» — по-
трясающая картина жизни и пробуждения
сознания крестьян Гаити. Гватемальский
писатель Мигель Анхель Астуриас завоевал
признание благодаря сатире на типичный
для Латинской Америки режим тирании,—
романами «Господин президент», «Его Зеле-
ное Святейшество» и «Сильный ветер», в ко-
торых он бичует эксплуататорские порядки
«Юнайтед фрут компанп». Произведения
многих других авторов читаются и ценятся
народом. Я имею в виду роман «Строители»
гондурасского писателя Рамона Амайя Ама-
дора, повествующий о горестях и борьбе
каменщиков Гондураса; романы аргентин-
ского писателя Рауля Ларры «Без пере-
дышки», описывающий суровую борьбу ра-
бочих мясохладобоен, и «Его звали Вихра-
стым», где изображено пробуждение поли-
тического сознания подростка -газетчика.
Можно назвать также аргентинских писа-
телей Хуана Хосе Манауту и Эрнесто Л.
Кастро, чилийцев Луиса Гонсалеса Сенте-
но, Луиса Энрике Дэлано, Диэго Муньоса,
Мануэля Герреро, бразильцев Алину Паим
и Далсидиу Журандира, уругвайца Энрике
Аморима и других (полно'* перечисление
не входит, однако,в задачу данной статьи).
Почему, несмотря на всевозможные препо-
ны, произведения этих писателей пользуют-
ся спросом и переиздаются? Как им удается
сломить систематический бойкот иностран-
ных империалистов и местной олигархии?
Почему их передают из рук в руки на за-
водах, в деревнях и даже в тюрьмах как со-
кровища? Чем они привлекают? Тут нет
никакого секрета. Просто эти романы ри-
суют правдивые картины жизни крестьян и
рабочих, показывая большие потенциальные
силы народов, их надежды и борьбу за
лучшее будущее Эти произведения, про-
низанные марксистскими идеями, впитала
в себя лучшие национальные традиции, они
полны ненависти к империализму и лати-
фундизму и стоят на защите прогресса, де-
мократии, свободы и мира. Это подлинные
ростки социалистического реализма в Ла-
тинской Америке. На наших глазах рож-
дается нозый читатель — рабочий, крестья-
нин, прогрессивный интеллигент. Совершен-
но очевидно, что нищета, отсталость, искус-
ственные барьеры, воздвигаемые иностран-
ным империализмом между латиноамери-
канскими странами, препятствуют росту чи-
тательской аудитории. Но перспективы в
этом смысле колоссальны.
В. Тейтельбойм в статье, опубликован-
ной в журнале «Проблемы мира и социа-
лизма» (№ 3, 1960 г.), рассказывает о том,
как горняки из различных районов Чили
просят коммунистическую партию прислать
им писателей, которые прожили бы неко-
торое время с ними, в среде рабочих, л
написали бы роман о их труде, жизни и
борьбе. Такого рода пожелания приходи-
лось не раз слышать и мне.
Самое интересное в этих требованиях —
что рабочие не стремятся (хотя это им и
нравится) видеть себя литературными ге-
роями, не требуют от писателей воздавать
им должное, а заботятся лишь о том, чтобы
народ получил возможность глубже узнать
их проблемы, их опыт, трудности и дости-
жения в борьбе за лучшую жизнь. Они
сознают свою революционную роль и спра-
ведливо требуют от писателей правдивого
отображения действительности.
Перед лицом таких значительных фак-
тов абсурдно думать об отмирании романа.
Ведь именно народ является высшим созда-
телем культурных ценностей, и писатель
(или художник), не отражающий его инте-
ресов, не чувствующий себя составной,
неотъемлемой частицей народа, обречен на
забвение.
Нет симптомов, указывающих на ослаб-
ление тяги парода к роману, скорее наобо-
рот, культурный рост нового читателя

222
АЛЬФРЕДО ГРАВИНА
приводы х усилению ьтой тяги, и если
книге удалось заинтересовать читателя, он
постарается преодолеть трудности и приоб-
ретет ее. Так, в Аргентине рабочие собирали
деньги для покупки книги «Темная река»
Альфредо Варелы. Известны и другие по-
добные случаи и в среде рабочих и среди
крестьян.
Я думаю, что, не принимая r расчет суще-
ствование романа нового типа и появление
нового читателя, трудно делать прогнозы о
перспективах и путях развития латиноаме-
риканского романа. Если же игнорировать
этот новый тип романа, которого требует
новый читатель, то можно оказаться в пле-
ну собственных измышлений.
Что касается упадочного, космополитиче-
ского романа на сексуальные темы, сма-
кующего моральное разложение и всяче-
ские пороки, порожденные капиталистиче-
ским обществом, а также формалистическо-
го романа, который искажает правду о жиз-
ни и окружающем мире, то этот тип рома-
на действительно обречен. Он исчезнет вме-
сте с капиталистическим обществом. Но ро-
ману как литературному жанру не грозит
опасность. Роман нового типа будет продви-
гаться вперед (и он уже двигается вперед
быстрыми шагами) вместе с ростом антиим-
периалистического сознания масс, распро-
странением социалистических идей и повы-
шением классовой организованности проле-
тариата.
IV
В нынешней Латинской Америке, зады-
хающейся от гнета латифундизма и амери-
канского империализма, на повестке дня
стоит разрешение основных задач как в ма-
териальной, так и духовной сферах. Куба,
с которой глубоко солидаризируются все
народы Латинской Америки, твердо и сме-
ло приступила к глубоким революционным
преобразованиям, без которых невозможна
подлинная перестройка общества. В обла-
сти литературы и искусства в полную силу
звучат слова Хосе Марти: «Когда свобода
не доступна всем, единственное оправда-
ние искусства и единственное право на его
существование — в служении ей». Восемь-
десят лет назад крупный уругвайский пи-
сатель Эдуардо Асеведо Диас сказал, что
великой можно назвать ту поэзию, которая,
исходя из самого величайшего прогресса,
уже достигнутого человечеством, простира-
ет свои крылья к еще большему прогрессу.
Его слова с успехом могут быть отнесены
и к роману.
Возникает вопрос, под силу ли другим
литературным жанрам заменить роман в
выполнении его основной задачи — глубо-
кого и обстоятельного художественного ото-
бражения жизни Латинской Америки, со-
трясаемой чудовищными конфликтами и
все более жестокими столкновениями ме-
жду народом, с одной стороны, и правящи-
ми кругами, захватившими власть с по-
мощью империализма янки, с другой. Мож-
но с уверенностью сказать, что все лите-
ратурные жанры призваны (и они это де-
лают) выдвигать на повестку дня множе-
ство вопросов, возникающих на трудном пу-
ти Латинской Америки к свободе и про-
грессу. Было бы неразумно предполагать,
что человек может отвернуться от какого-
либо из литературных жанров в пользу
другого вида искусства, хотя бы кино, в
котором некоторые склонны видеть смер-
тельного врага романа.
В прошлом кино уже считали смер-
тельным врагом театра, и тем не ме-
нее театр продолжает существовать, и
вред ему наносит не кинематография, а ис-
пользование его в целях коммерческой при-
были. Необходимо отличать непреходящие
культурные ценности от старых, отживших
продуктов цивилизации. Но мне как рома-
нисту кажется, что именно в романе бла-
годаря его специфическим повествователь-
ным возможностям могут быть наиболее
полно раскрыты самые типичные и яркие
эпизоды действительности. Драма, рассказ и
поэзия также способны отобразить борьбу
чилийских горняков против монополий ян-
ки, создать художественные образы бра-
зильских, уругвайских и эквадорских кре-
стьян, борющихся с латифундизмом, иными
словами, охватить всю гамму событий, до-
стойных художественного синтеза. Однако
свойственная этим жанрам лаконичность не-
минуемо делает их образы менее глубокими
в сравнении с образами романа.
В качестве первого шага вперед наши
страны выдвинули задачу аграрной рефор-
мы и освобождения от империалистического
гнета. Это они сделали не только в целях
необходимого перераспределения обществен-
ных богатств и достижения полной полити-
ческой независимости, но также и для того,
чтобы содействовать превращению латино-
американцев в разносторонних, свободных,
культурных людей, способных максималь-
но пользоваться как материальными, так и
духовными благами. Что касается романа,
то, как мы видели, он заставляет читателя
сделать вывод о необходимости револю-
ционных преобразований, пропагандируя и
стимулируя их: можно сказать, что он вы-
полняет определенные функции в ходе исто-
рического развития Латинской Америки,
И опыт социалистических стран, особенно
Советского Союза, дает все основания
утверждать, что роман не окажется в сто-
роне от выполнения этой важной задачи ни
теперь, ни в будущем.
Монтевидео
И

нем шиш
ОТ РИО ГРАНДЕ ДО ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ
(Говорят писатели Латинской Америки)
150 лет назад народы Латинской Америки поднялись против иноземных
угнетателей, чтобы навсегда сбросить ярмо ненавистного испанского коло-
ниализма.
Но завоеванная независимость была снова попрана иностранными наше-
ствиями: на смену испанским феодалам пришли монополии империалистических
стран Европы и Америки.
И снова от Рио Гранде до Огненной Земли развернулась борьба за право
народов самим вершить свою судьбу.
Какое место занимает в этой борьбе литература и искусство? На этот вопрос
редакции отвечают крупнейшие писатели и публицисты Латинской Америки.
[ильермо Кабрера Инфанте
КУБА
Писатель в авангарде революции
С одним писателем, как-то зашед-
шим в кубинскую Национальную
библиотеку, ютившуюся тогда в
полуразваленном здании древ-
ней крепости, на которую кубинские пра-
вители уже не обращали внимания, про-
изошел следующий случай.
Взяв маленькую регистрационную кар-
точку, где надо было записать свое имя,
адрес и профессию, посетитель в послед-
ней графе указал: «Писатель». Старуха
библиотекарша прочла записи на карточ-
ке и заявила: «Не может быть». «Что не
может быть?» — спросил посетитель.
«Нельзя указывать — писатель,— ответила
женщина,— такой профессии не суще-
ствует». Даже, вероятно, не вдумавшись
8 горькую суть своих слов, библиотекарша
поставила точный диагноз.
Да, в течение длительного времени на
Кубе не существовало профессии писате-
ля. Культура в дореволюционной Кубе не
признавалась. А ведь не всегда было так;
в прошлом столетии — когда было сверг-
нуто испанское иго и завоевана независи-
мость,— насчитывалось немало выдающих-
ся писателей, от Хосе Антонио Сако,
родившегося в XVIII веке, и до Хосе
Марти, погибшего в конце XIX века. Имена
их отмечены в учебниках, их изучают в
кубинских университетах. Что же, в таком
случае, произошло в XX веке?
Нет надобности пересказывать извест-
ную всем историю Кубинской республики.
Все знают, как коршун американского им-
периализма вонзил свои хищные когти в
Кубу 1898 года, как тогда была загублена
наша независимость, как молодая нация,
только появившись на свет, уже была свя-
зана по рукам и ногам. И с нарождавшим-
ся новым столетием умирали последние —
действительно народные — писатели, и ли-
тература, как и вообще культура, превра-
тилась в некую тайную деятельность. Лишь
в годы борьбы против тирании Мачадо
литераторы вновь заняли свое место в об-
ществе. Однако революция 1933 года —
как тогда назвали выступление, свергнув-
шее диктатуру Мачадо,— была раздавлена
в результате маневров посольства США,
использовавшего для этого человека, имя
которого — Фульхенсио Батиста — на про-
тяжении двадцати лет звучало как синоним
ненависти, грабежа, убийства.
Только после нашей революции на Кубе
родилась подлинная независимость. По-
новому звучат и слова «прозаик», «поэт»,
«художник», «композитор». И не только е
смысле популярности этих профессий, но
и в смысле ответственности. Писатели но-
вой Кубы отдают себе отчет в том, что они
могут быть любимы своим народом, могут
завоевать уважение в обществе и восхи-
щение всех — я имею в виду также и ту

224
ОТ РИО ГРАНДЕ ДО ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ
часть света, где проявляют солидарность
с кубинской революцией,— и любовь эта
и восхищение это будут возрастать по ме-
ре того, как деятель культуры сближает-
ся с народом, отражает его чаяния.
На Кубе популярны такие поэты, как
Николас Гильен. Там живет и такой извест-
ный романист, как Алехо Карпентьер. За
время, истекшее после победы револю-
ции, в области культуры сделано в десять
раз больше, чем за всю историю Кубин-
ской республики до января 1959 года.
Там, где раньше была редакция архи-
реакционной газеты «Диарио де ла ма-
рина», теперь находится созданное ре-
волюционным правительством Националь-
ное издательство. Там, где фабрикова-
лась клевета, ныне действует центр на-
Энрике Хиль Хильберт
Выдающиеся представители куль-
туры Эквадора на протяжении
всей истории страны вместе с
народом активно борются за
независимость своей родины.
Представители культуры выступали за
уничтожение испанского господства и ус-
тановление республики. Они боролись не
только за интересы Эквадора и Америки:
в Европе вместе с испанским народом они
сражались за независимость Испании, про-
тив нашествия Наполеона и против монар-
хии, за испанскую демократию.
Наиболее крупные представители интел-
лигенции конца XIX века примыкали к
революционным либералам и неред-
ко сами были партизанами. Но прежде
всего они были идеологами в борьбе про-
тив консерваторов, которые поддержива-
ли (и поддерживают до сих пор) насаж-
денный испанцами феодализм и господство
католической церкви.
В первой четверти XX века на арену об-
щественной борьбы выступает эквадорский
рабочий класс. На формирование его клас^
Карлос Аугусто Леон
ВЕНЕСУЭЛА
Даже в самых тяжелых условиях
творческая энергия народов на-
ходит свое отражение в произ-
ведениях литературы и искусства.
Вечно струится река искусства. Однако
иногда она высыхает до небольшого ру-
чейка, который с трудом прокладывает
циональной литературы. Это здесь уже
изданы сто тысяч экземпляров «Дон-
Кихота Ламанчского» и многие тысячи
«Робинзона Крузо». Это здесь печатаются
книги, просвещающие народ и готовящие
его к революционной борьбе. План На-
ционального издательства не имеет ничего
равного во всей Латинской Америке...
И Национальная библиотека помещается
теперь в огромном здании — напротив ге-
нерального штаба по проведению аграр-
ной реформы.
И вот ныне библиотекарша, заметив, что
в регистрационной карточке отмечена про-
фессия «писатель», нисколько не удивле-
на. Она знает, что писатель, как и любой
другой деятель культуры, находится на
боевом посту — в авангарде революции.
сового самосознания несомненное влия-
ние оказало образование первого в мире
социалистического государства — СССР.
Появление рабочего класса уже само по
себе имело глубокие последствия. Это
нашло отражение в пробуждении интереса
к марксистско-ленинскому учению; короче
говоря, линия поведения наиболее выдаю-
щихся и талантливых деятелей культуры
осталась той же, что у их предшественни-
ков, только теперь они руководствовались
подлинно научной теорией.
Эквадорские писатели в своих произве-
дениях борются против колониализма янки
и власти олигархий, защищают духовные
богатства народа.
Одна из форм деятельности эквадорской
интеллигенции — сотрудничество с деяте-
лями культуры всего мира. Оно способст-
вует активной борьбе за прочный мир и
сосуществование народов. Развитие со-
трудничества между представителями ин-
теллигенции всего мира будет способство-
вать ослаблению международной напря-
женности, затуханию «холодной войны».
себе путь между скалами. Так это было
в Венесуэле во времена диктатуры, с ко-
торой мы покончили 23 января 1958 года.
Сейчас v нас есть роман и рассказ, живо-
пись и поэзия, есть и довольно глубокие
музыкальные произведения. У нас есть
деятели искусства, которые черпают вдох-
ЭКВАДОР
Лучшие люди культуры —с народом
Вечно живой источник

ОТ РИО ГРАНДЕ ДО ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ
225
новение в вечно живом источнике народ-
ного творчества. Однако многих из писа-
телей затянула трясина экзистенциализма.
И в поэзии наряду с теми из нас, которые
пишут стихи, понятные для простого чело-
века и глубоко народные, есть много та-
ких поэтов, которые занимаются лишь по-
исками новой формы, так называемым
«обновлением» поэзии, или тех, которые
погрязли в узком субъективизме. То же
самое происходит и в других областях ис-
кусства. Одна из основных причин куль-
турной отсталости заключается в полуфео-
дальном режиме. К этому еще следует до-
бавить империалистическое проникновение,
которое придает искусству космополити-
ческую форму, выхолащивая его нацио-
нальное содержание.
В Венесуэле ближайшего будущего, сво-
бодной от пережитков феодализма и им-
периалистического угнетения, пышно рас-
цветет наша национальная культура, вы-
звав к жизни творческие силы народа.
Культура — это диалог народов. Мы, дея-
тели культуры, должны бороться за то,
чтобы этот диалог не был прерван, не был
заглушён грохотом взрывов и свистом
пуль. Если наше творчество будет проник-
нуто духом этой борьбы, оно послужит
самому благородному делу человечества,
в победе которого сегодня уже нет сом-
нения: это мир без войн, где все народы
будут свободными и счастливыми и, как
никогда до сих пор, широким и братским
будет их животворный диалог на языке
культуры.
В. Тейтельбойм
чили
В борьбе за «Второе освобождение»
Чили — сосед Аргентины. Геогра-
фически это «конечная останов-
ка земли, каблук мира». Насе-
ление этой страны в течение
трех веков оказывало сопротивление ис-
панским захватчикам.
Сто пятьдесят лет назад в Чили произо-
шло восстание против испанского колони-
ального режима.
В тот период, естественно, выросло на-
циональное самосознание. Но только в
результате так называемого «интеллекту-
ального движения» 1842 года был принят
знаменитый манифест Хосе Викторино
Ластаррия, в котором со всей ясностью был
поставлен вопрос о необходимости созда-
ния национальной литературы. В период
«весны свободы» (как называли те годы)
зародилось могучее литературное реали-
стическое течение.
С тех пор наиболее яркие представители
нашей интеллигенции стали борцами за
развитие собственной литературы и общей
культуры, проникнутой духом народного
творчества. Мы гордимся нашими замеча-
тельными поэтами-борцами Габриэлой
Мистраль и Пабло Нерудой.
Подвиг 1810 года — борьба за националь-
ное освобождение — живет в сердцах и
сознании писателей. Завоеванная незави-
симость была попрана новым иностран-
ным нашествием, еще более опустошитель-
ным и тяжелым,— нашествием американ-
ского империализма. Поэтому, как сказал
Фидель Кастро, стоящий во главе кубин-
ского народа — авангарда Латинской Аме-
рики,— на повестку дня выдвигается вопрос
о «борьбе за второе освобождение», на
этот раз — от современного колониализма.
Эта борьба — главная проблема совре-
менности для наших стран — служит темой
для многочисленных романов и поэм.
Нет большей радости в 150-летнюю го-
довщину Независимости, чем видеть Кубу
наших дней, где освобождение от иностран-
ного гнета впервые в истории Латинской
Америки стало реальностью, полной и ощу-
тимой.
Алехандро Каррильо
МЕКСИКА
Мы — за культурный обмен
Исключительное значение, кото-
рое Мексика придает культур-
ным связям как средству, содей-
ствующему укреплению друж-
бы и мира между народами, было под-
черкнуто в тех словах, что я произ-
нес от имени моей страны на открытии
выставки мексиканского искусства в Моск-
ве и которые я с удовольствием адресую
читателям журнала «Иностранная литера-
тура».
Хорошо известно, что взаимное познание
ведет к взаимному пониманию. Именно
тогда, когда человек обнаруживает, что
его ближний имеет те же самые заботы
и идеалы, возникает ситуация, благоприят-
ная для того, чтобы на прочной основе
прийти к содружеству.
15 Иностранная литература, № 12

226
Язык искусства универсален. Во все вре-
мена и повсюду человек выражал языком
искусства одни и те же радости и печали,
страхи и надежды. Однако искусство каж-
дого народа отмечено особой печатью,
имеет свои, свойственные только ему осо-
бенности.
Однако культура создается всеми наро-
дами, а не каким-либо одним народом.
Нужно выявлять, что у нас есть общего,
что нас сближает и объединяет, а не оста-
навливать внимание на том, что нас разъ-
единяет. Только таким образом можно
избежать катастрофы, которая одинаково
угрожает всем нам.
Если правда то, что культура всегда была
самой благородной и ценной отличитель-
ной чертой человека, правда также и то,
что в современной обстановке она имеет
исключительно важное значение в деле
укрепления мирного сосуществования меж-
ду народами.
Так понимает это Мексика. Поэтому она
была и остается убежденным и горячим
сторонником культурного обмена.
Эктор П. Агости
АРГЕНТИНА
Пути аргентинской литературы
Культуру аргентинского народа
невозможно оторвать от общего
положения в стране.
Аргентинская литература ро-
дилась в борьбе, вдохновлялась револю-
ционными событиями и пользовалась мо-
ральной поддержкой народа. По призна-
нию уругвайского писателя Энрике Родо,
аргентинская литература может служить
образцом воинствующей литературы.
Правда, временами по мере усиления
империалистического проникновения в
страну критический характер литературы
несколько ослабевал. Английские капита-
листы не только уродовали аргентинскую
экономику, вывозя богатства страны, но и
вели лживую идеологическую пропаганду,
старались увести аргентинскую литературу
от реалистического отображения нацио-
нальной действительности.
Я не хочу сказать, что тогда не суще-
ствовало национальной литературы, но вся-
ческие извращения под флагом космопо-
литизма оттесняли подлинно национальное
течение и восхваляли как единственно цен-
ное все то, что лишало национальное твор-
чество духа воинствующего гуманизма. Не-
смотря на это, в стране зарождалось анти-
империалистическое самосознание, и это,
естественно, отразилось в литературе.
Необходимо подчеркнуть, что этой новой
литературе одинаково опасны два вредных
течения: с одной стороны, узкий самодо-
вольный национализм, закрывающий двери
любому прогрессивному влиянию других
стран (в частности, влиянию социалистиче-
ского лагеря), с другой — провозглашен-
ная глашатаями империализма теория об
исчезновении национальных границ куль-
туры, в силу того, что эти границы якобы
вызваны к жизни «холодной войной». В
последнем замечании наблюдается тесная
связь между собственно политикой и по-
литикой в области культуры.
Однако в стране растет антиимпериали-
стическое самосознание. Это оказывает
влияние и на литературу Аргентины.
Каковы бы ни были оценки, которых за-
служивает эта литература в своих различ-
ных жанрах, безусловно одно — она несет
в себе характерные черты нового.
Активный обмен, равно как и откровен-
ные дискуссии, совершенно необходим для
развития культуры, так же как и для рас-
цвета духовной жизни других латиноаме-
риканских стран.
Рамой Амайа- Амадор
ГОНДУРАС
В духе национальных традиций
Гондурас был и остается страной
крестьян, горцев и городских
ремесленников. В постоянном
контакте человека с природой,
буйно цветущей яркими тропическими
красками, выработался склад мышления,
породивший наивное, непосредственное
творчество, не свободное, однако, от фан-
тастики, грубоватого юмора и некоторой
«красивости».
В конце XIX века, после разгрома кле-
рикалов и консерваторов, после победы
революции и проведения либеральных ре-
форм, искусство и литература вступили в
период пышного расцвета.
Рассказы, повести, стихи писателей и

ОТ РИО ГРАНДЕ ДО ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ
227
поэтов Гондураса отличаются своей близо-
стью к фольклору. Жизнь простых людей,
старинные местные обычаи, военные под-
виги, борьба за свободу, за родину — вот
основное содержание этой литературы.
Рост пролетариата и увеличение его об-
щественного значения оказали свое влия-
ние на развитие культуры Гондураса. В
двадцатые — тридцатые годы нашего века
распространяются идеология марксизма и
марксистская литература. Это приводит к
крутому повороту в развитии искусства и
литературы. Тематика художественных про-
изведений начинает отражать социальные и
политические проблемы, а сами произведе-
ния приобретают воинствующий характер,
становясь тем самым ближе к жизни. Не-
смотря на то, что в течение последних три-
дцати лет в стране господствовали реакция,
террор и тирания, великие исторические
события, преображающие мир, оказали
большое влияние на формирование интел-
лигенции Гондураса.
Ведущим литературным направлением
Жак Стефен Алексис
ГАИТИ
Весна
Позор тому, кто может петь, когда
горит Рим». Эти ставшие знаме-
нитыми слова относятся к страш-
' ' ному времени правления Нерона,
но они невольно приходят на память, когда
думаешь о Гаити.
В бесконечной голубизне тропического
моря, в сердце пылающего Карибского
бассейна горит Гаити. Горят наши леса, на-
ши равнины и наши горы, вчера еще зеле-
ные, а сейчас обнаженные и мрачные. Го-
рит наш народ. Кругом безмолвие. В мол-
чание погрузилась гаитянская литература.
И тот факт, что продолжает писать
поэт Жан Бриер, кажется чудом. Сидя
в тюрьме, слыша стоны истязуемых и смех
их палачей, он нашел в себе силы написать
цикл стихотворений для детей. Это был
единственный новогодний подарок, кото-
рый он мог сделать своим детям из тюрь-
мы. Дети сами иллюстрировали сборник,
рассказывающий о пении петухов, об играх,
о смехе, о весне. Нам, его друзьям, уда-
лось только гектографировать стихи на га-
зетной бумаге в сопровождении линогра-
вюр, сделанных детьми поэта. Сборник
распространялся из-под полы.
Благодаря протесту советских литерато-
ров, писателей Латинской Америки и Запад-
ной Европы Жан Бриер был освобожден.
После этого он опубликовал еще два новых
сборника.
Франк Фуше написал несколько поэм, не
изданных до сих пор. Молчит Рене Беланс.
Сейчас он уехал за границу в надежде за-
работать там деньги, чтобы прокормить
остается реализм. Писатели Гондураса вос-
певают любовь к своей родине и народу, к
природе и людям, воспевают свободу и не-
зависимость. Среди них немало тех, кто
своими произведениями борются за инте-
ресы рабочего класса и крестьянства.
Поэты Помпейо дель Валье, Оскар
Акоста и Клаудио Баррера создают демо-
кратическую, подлинно народную поэзию.
В результате диктаторского режима, от-
сутствия сильных профсоюзных организа-
ций писатели и художники не могут еще
творческим трудом заработать себе на
жизнь, у них нет удовлетворительных ус-
ловий для работы, нет и уверенности в
завтрашнем дне.
Несмотря на все то отрицательное, что
живет и действует в гондурасском обще-
стве, можно с уверенностью сказать, что
развитие искусства и литературы идет в
плане народных национальных традиций.
Перед прогрессивным национальным искус-
ством и литературой Гондураса открывают-
ся широкие исторические перспективы.
придет !
свою семью. Рене Депестр эмигрировал
на Кубу. Наш большой поэт Эмиль
Румер живет в деревне и пишет на креоль-
ском наречии. В его стихах — гнев и боль
народа, стонущего под сапогом американ-
ского империализма. Эти стихи не издают-
ся, их разносит ветер, как сухие листья, а
друзья подбирают их.
Гаити сейчас переживает страшное вре-
мя. Тысячи политических изгнанников, мас-
совые аресты, ссылки; сотни заключенных
умирают в тюрьмах медленной смертью.
Нищета, отчаяние, страх, колокольный звон,
возвещающий каждый вечер, что еще не-
сколько человек стали жертвой голода, что
еще несколько вдов и сирот пойдут про-
сить милостыню. Половина населения Гаити
осталась без работы.
Литераторы Гаити, чтобы остаться вер-
ными своему писательскому долгу, должны
прежде всего выполнить свой гражданский
долг. Для феодального, жестоко эксплуа-
тируемого Гаити, находящегося в состоянии
всеобщего кризисе, пробил час борьбы.
Борьба за свободу родины — высший закон
для каждого из нас.
То, что происходит сейчас в Гаити,— про-
лог великой национальной, демократиче-
ской, антифеодальной и антиимпериалисти-
ческой революции, за которую наш народ
борется вот уже полтора века.
Я возвещаю скорый приход весны в
гаитянскую литературу, давшую миру нема-
ло прекрасных произведений, которые все-
гда будут радовать людей доброй воли.
15*

228
ОТ РИО ГРАНДЕ ДО ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ
Хорхе Ииаса
ЭКВАДОР
К доверию, созиданию, единству
ожно с радостью отметить, что
во всех уголках необъятного
американского континента начи-
нает расти и утверждаться стрем-
ление к взаимному познанию, к изучению
духовного наследия всего мира, к доверию
и созиданию, к единству. И вместе с тем
развивается культура народов Латинской
Америки, решая насущные проблемы на-
шего, времени.
Говоря о путях развития эквадорской
литературы, нельзя не упомянуть об
остром слове, о пророческом характере
сатиры и о целенаправленной прозе Хуана
Монтальво *. Как и Сармьенто, Марти, Гон-
салес Прадо, он вступил на путь бунтарства
и свободолюбия. В своих очерках и особен-
но в памфлетах талантливый писатель со
всей страстью бичует моральное разложе-
ние и алчность чиновников, все проявления
беззакония, совершаемые в мрачную эпоху
клерикализма. Он горячо стремится к тому,
чтобы открыть глаза большинству населе-
ния, освободить его от прислужничества
фанатизму — наследию колониальных вре-
мен.
Произведения Монтальво проникнуты вы-
соким боевым духом. Этот боевой дух
помог нашей литературе освободиться от
всякой романтической и олимпийской вы-
чурности и заменить ее глубоко человеч-
* Хуан Монтальво (1833—1889) — выдаю-
щийся эквадорский писатель и философ.
ным, суровым и общественно звучащим
реализмом.
Участие литературы того времени в поли-
тической и общественной жизни страны
оказало решающее влияние на возникно-
вение партий и народных движений, кото-
рые уже не верят льстивым обещаниям
латифундистов и плутократов, зная, что
судьба страны находится в их собственных
руках, зависит от их готовности к борьбе с
суровыми законами жизни, с несправедли-
востью и нищетой.
Профессиональная критика, возможно,
восприняла бы как удивительное открытие
тот любопытный факт, что боевая литера-
тура нашего поколения, в частности 30-х го-
дов, оказала влияние на современную жи-
вопись. К числу представителей современ-
ной живописи принадлежит группа новато-
ров 40-х годов. Среди них Э. Кингман,
О. Гуайясамин, Д. Паредес, Э. Герреро,
Л. Москосо и другие. Некоторое сходство
обнаруживается, на наш взгляд, между рас-
сказами писателей 30-х годов и творчест-
вом художника Э. Кингмана. Как много об-
щего в композиции — в движениях, прояв-
лениях печали, в простых, написанных ярки-
ми красками рисунках и в горьких бунтую-
щих рассказах и повестях Гальегоса Лары,
Хосе де ла Куадры, Анхеля Ф. Рохаса, Эн-
рике Терана, Умберто Мата, Деметрио
Агилеры Мальты....
Так развивалась национальная культура
Эквадора, которая по мере роста сознания
народа знакомится с интеллектуальной
жизнью всего мира.

Сергей Юткевич
(Творчество Давида Альфаро Сикейроса)
На полотне изображена женщина в мек-
сиканской шали-ребосо. Она сидит в боль-
ничном кресле. Очевидно, у нее парализова-
ны ноги.
Перед ней — мольберт. В одной руке
она держит кисти, в другой вместо па-
литры — человеческое сердце.
Это автопортрет художницы Фриды Ка-
ло (1910—1954).
На другом автопортрете она изобразила
себя в виде оленя с человеческой головой.
Животное мчится по лесу. Его тело изра-
нено стрелами.
На третьем — под кружевной накидкой,
прикрывающей лоб художницы, как бы
вмонтирован маленький портрет мужчины
с квадратным тяжелым лицом. Вглядев-
шись, вы узнаете его — это знаменитый мек-
сиканский художник Диего Ривера.
Фрида Кало в течение многих лет была
женой и верным спутником Риверы.
Она не лгала, когда изображала себя с
сердцем вместо палитры. И дело не только
в том, что она была сама предельно ис-
кренна в своем творчестве,— мне этот ав-
топортрет кажется характерным для мек-
сиканской живописи.
Я не знаю на Западе искусства более
страстного, более эмоционального, звуча-
щего действительно как крик сердца, чем
современная мексиканская живопись.
Фрида Кало не лгала и тогда, когда изо-
бразила себя в виде раненого оленя.
Это искусство борющееся, динамичное —
в него вонзали свои стрелы и реакционеры
внутри страны, и американские абстрак-
ционисты, и вообще все те, кто пытались
умерить, задержать, остановить стреми-
тельный бег художников революции.
Я много слышал о мексиканской живо-
писи. Я видел монографии и фото с работ
«Большой тройки»: Диего Риверы, Хосе
Клементе Ороско и Давида Альфаро Си-
кейроса.
Но только побывав в Мексике, я почув-
ствовал всю силу и своеобразие этой новой
школы революционного искусства, несом-
ненно достойной занять одно из слазных
мест в истории мировой живописи.
Никакие репродукции и даже отдельные
произведения станковой живописи не мо-
гут дать настоящего представления о том,
что сделано мексиканскими живописцами
за последнее сорокалетие и какую роль иг-
рает это искусство в жизни мексиканского
народа.
Из «Большой тройки» двоих уже нет в
живых. Ороско умер в 1949 году, Риве-
ра — в 1957.
По счастью, жив Сикейрос, и на мою до-
лю выпала честь познакомиться, подру-
житься с этим замечательным мастером.
В течение нескольких дней, он сам возил
меня по общественным зданиям, украшен-
ным его фресками.
Среднего роста, коренастый, подвиж-
ный, с крупными, скульптурными чертам»
лица, в котором странно сочетается поэти-
ческая утонченность Александра Блока
(каким мы знаем его по акварельному
портрету К. Сомова) с округлой массивно-
стью итальянского певца из Миланской
"La Scala",— весь его оригинальный
внешний облик, на первый взгляд, как бы
контрастирует с его удивительной биогра-
фией.
Но это лишь на первый взгляд — позна-
комившись поближе, поглубже с его твор^
чеством и жизнью, начинаешь понимать то
органическое единство, которое составляет,
«секрет» его обаяния.
Сикейрос родился в 1896 году. Ему было,
только пятнадцать лет, когда, будучи уче-
ником Академии художеств в Мехико, он
уже возглавил первую стачку студентов,
восставших не только против рутинеров-
преподавателей, но и против несправедли-
вости социального строя.

230
Автопортрет
Стачка длилась шесть месяцев. Это было
началом революционного движения мекси-
канских художников в защиту идеи соз-
дания новой социальной живописи.
Два года спустя, в 1913 году, семнадца-
тилетним юношей Сикейрос руководит груп-
пой молодых рабочих и студентов, протесто-
вавших против режима узурпатора Викто-
риано Уэрты.
Мексиканская революция разгорается.
Во. главе повстанческих отрядов становят-
ся." ныне легендарные крестьянские вожди
Элшлиано Сапата и Франсиско Вилья.
Студент Сикейрос оставляет кисть и с
виятовкой в руках вступает в отряды ре-
волюционной армии. Четыре года борьбы
с:диктаторами, продажными генералами и
изменниками-депутатами... Сикейрос выхо-
дит в отставку в чине капитана револю-
ционной армии.
В 1918 году он возглавляет движение
«Конгресса художников-борцов». И это
означает для него, как он сам пишет, «ис-
торически неизбежный конец традицион-
ного художника-богемщика и рождение
художника-гражданина».
Страна переживает слож-
ный период. Художник вы-
нужден эмигрировать за
границу. В Париже он
встречается с Диего Риве-
рой, и они решают вместе
продолжать борьбу за своя
революционные идеалы, за
создание нового мексикан-
ского искусства.
В 1922 году Сикейрос
вступает в ряды Коммуни-
стической партии Мексики.
Одновременно в содруже-
стве с Риверой, Ороско,
доктором Монтенегро, Кар-
лосом Мерида, Хавьером
Герреро, Альба и другими
художниками он создает
школу стенной монументаль-
ной живописи, оказавшей
решительное влияние на
".удьбу изобразительного ис-
кусства всех стран Латин-
ской Америки.
В этом же году Сикейрос
создает свои первые фрески
в Национальной школе го-
рода Мехико.
В 1923 году он возглав-
ляет Синдикат революцион-
ных художников и граверов
Мексики, первую профес-
сиональную организацию,
объединившую участников
нового движения.
Печатный орган этого
Синдиката "El Machete"
объявляет в своей передо-
вой статье: «Если армия
Революции убила в нас тра-
диции богемы и если Син-
дикат обучил нас политиче-
ской грамоте, наш журнал впервые позво-
ляет нам вступить в непосредственный кон-
такт с нашим народом».
Сикейрос расписывает стены, пишет
станковые картины, выпускает статьи, фор-
мулирует принципы революционного искус-
ства и в то же время не прекращает свою
прямую политическую деятельность. Он
организует профсоюз шахтеров, возглав-
ляет стачки, принимает участие в нацио-
нальных и международных рабочих" конг-
рессах. Тем, кто упрекает его в том, что
он отдает слишком много времени «на
сторону», он неизменно отвечает, что толь-
ко тот художник может быть новатором в
своем искусстве, кто неразрывно связан с
жизнью масс, кто является активным поли-
тическим деятелем.
В 1931 году правительство арестовывает
Сикейроса, держит его в тюрьме, а затем
изгоняет из столицы. Но и в провин-
ции, в старинном городе Таско, заброшен-
ном в горах, в течение только одного года
он пишет сто станковых картин монумен-
тальных размеров, посвященных самым
острым социальным темам.

ЖИВОПИСЬ, НАЧИНЕННАЯ ПИРОКСИЛИНОМ
231
Его имя гремит далеко
за пределами Мексики, по-
этому, когда в 1932 году он
опять вынужден покинуть
свою страну, с помощью
друзей он получает заказ на
роспись стен в Лос-Анже-
лесе.
Он выполняет триптих
«Уличный митинг», «Тропи-
ческая Америка» и «Порт-
рет современной Мексики».
Он изображает свою страну
распятой на кресте, на ко-
тором торжествующе воссе-
дает бронзовый орел, такой
же, как на долларе.
Происходит неслыханный
скандал. Художника-рево-
люционера изгоняют из Ка-
лифорнии. Он странствует
по Латинской Америке, рас-
писывая стены обществен-
ных зданий в Уругвае и
Аргентине.
Под нажимом прогрессив-
ной общественности в
1934 году власти разрешают
ему вернуться на родину.
Вступив на территорию
Мексики, он возглавляет
национальную «Лигу борь-
бы против фашизма и вой-
ны». Но как только вспых-
нул фашистский мятеж в
Испании, Сикейрос вместе с
несколькими своими друзья-
ми из революционной армии
немедленно уезжает за
океан.
Три года он дерется в ря-
дах Интернациональной
бригады в чине полковника
республиканской армии.
С 1939 года до наших
дней Сикейрос, продолжая
участвовать в политической
борьбе за независимость
своей страны от иностран-
ных империалистов, создает
ряд блестящих произведе-
ний как в области настен-
ной, так и станковой жи-
вописи.
В ноябре 1959 года мы,
группа советских кинемато-
графистов, путешествующих
по Мексике, вошли в старый
замок Чапультепек, распо-
ложенный на вершине хол-
ма, откуда открывается па-
норама всей мексиканской
столицы.
В 1944 году этот замок
был превращен в нацио-
нальный исторический му-
зей. В его залах хра-
нятся экспонаты, расска-
Крестьянская мать
Эмилиано Сапата

232
СЕРГЕЙ ЮТКЕВИЧ
Тропическая Америка
Портрет ребенка
зываюшие о сражениях с
испанскими, французскими
и американскими завоевате-
лями, о войне за независи-
мость.
За стеклами витрин висят
боевые знамена и простре-
ленные мундиры. На мра-
морном полу стоят пушки,
лежат сложенные в пирами-
ды каменные ядра. Под
колпаками красуются моде-
ли бригантин.
От эпохи австро-француз-
ского императора Мексики
Максимилиана сохранились
приемные, будуары, золоче-
ный трон и карета. Рядом с
мечами завоевателей — кре-
сты католических миссионе-
ров... Свет раскаленного
мексиканского солнца ло-
жится разноцветными узора-
ми на вощеный паркет, про-
никая сквозь стекла витра-
жей... Искусные гобелены
рисуют кровавые подвиги
Кортеса.
Стены целого зала сверху
донизу завешаны портрета-
ми испанских грандов —
вице-королей Мексики с ли-
цами настолько выразитель-
ными в своей надменности и
пороках, что от них не мо-
жет оторваться мой друг и
спутник, режиссер Григорий
Козинцев, нашедший среди
них незаменимые типажи
для сановников короля
Клавдия — персонажей сво-
его будущего фильма «Гам-
лет» по Шекспиру.
Когда мы закончили
осмотр этого замечательно-
го музея, любезный дирек-
тор повел нас в еще закры-
тое для публики помещение,
где писал свою новую фре-
ску Сикейрос.
Необыкновенное зрелище
предстало перед нами... Три
огромные стены были за-
полнены вихрем цвета и ли-
ний, сливающихся в патети-
ческую композицию — трип-
тих, посвященный мекси-
канской революции.
В центре самой длинной
стены изображен историче-
ский эпизод восстания
1906 года. Пролетарии на ру-
ках несут первую жертву
революции. Им навстречу
движутся армии интервен-
тов. Художник изобразил
врагов англо-саксонского
происхождения с презри-

ЖИВОПИСЬ, НАЧИНЕННАЯ ПИРОКСИЛИНОМ
233
тельно прищуренными глазами, голубовато-
мертвенного оттенка.
На левой стене — вожди крестьянского
восстания Сапата, Вилья и за ними несмет-
ные шеренги пеонов, вооруженных крестьян.
Справа — кровавый диктатор Диас, окру-
женный камарильей генералов и банкиров.
Перед ними в танце извиваются дамы в
огромных шляпах «модерн» 1900 года.
Фрески поражают прежде всего своим рит-
мом. Все фигуры в движении. Они как
будто двигаются на вас. Вы ощущаете
тяжелую походку крестьянских повстанцев...
Изогнутая спираль генеральской кама-
рильи, склонившейся перед диктатором,
подчеркнута изгибом стянутых в талии
фигур кокоток.
Воя фреска напоминает
незабываемые кадры рас-
стрела на одесской лестни-
це из фильма «Броненчсец
«Потемкин» Эйзенштейна.
Родство видения мира со-
ветским режиссером и мек-
сиканским художником не-
сомненно. Позднее мне го-
ворил сам Сикейртэс о том,
какое влияние на него лич-
но и на всю мексиканскую
школу живописи оказало
советское кино. Недаром и
в монографии, посвященной
творчеству Сикейроса, вме-
сто предисловия помешен
отзыв Эйзенштейна о его
творчестве:
«Сикейрос — лучшее до-
казательство того, что дей-
ствительно великий худож-
ник — это, прежде всего,
выразитель большой соци-
альной мысли, веры в боль-
шую идею. Чем страстнее
вера, тем больше худож-
ник».
После знакомства с фре-
:кой Сикейроса в замке
Чапультепек меня, естест-
венно, начинают интересо-
вать все подробности твор-
чества художника и, в част-
ности, техника его мастер-
ства.
Я оглядываюсь по сторо-
нам и ищу привычный ас-
сортимент, сопутствующий
художникам стенной жи-
вописи: ведра с красками,
малярные кисти, щетки для
грунта... и ничего не нахо-
жу. На полках аккуратно
стоят металлические бидо-
ны, скорее напоминающие
лабораторию, а не мастер-
скую художника.
Я рассматриваю этикетки
на бидонах. Бросается в
злаза слово «пироксилин».
Что это? Ведь с пироксилином у нас связа-
ны представления о средствах разрушения,
о составах, обладающих огромной взрывча-
той силой.
И здесь мне открывается новый «секрет»
Сикейроса — неразрывная связь его творче-
ства с достижениями современной науки.
Художник пришел к убеждению, что новым
идеям и формам должна соответствовать и
новая техника.
Фрески Сикейроса —эти динамические
поэмы, насыщенные взрывчатой силой рево-
люционных идей,— нанесены на стены не
клеевыми красками, не темперой, не маслом,
а новыми синтетическими красителями, со-
зданными в результате долгих эксперимен-
Рыдание

234
СЕРГЕЙ ЮТКЕВИЧ
Непобежденный
Мария Тереса Леон де Лльберти
тов в специальном институ-
те в содружестве с худож-
чиком-химиком Хосе Гуть-
ерресом.
Эти краски обладают не
только яркостью, но и стой-
костью, позволяющей не
беспокоиться о сохранно-
сти в веках. Они наносятся
на цементную основу спе-
циальными пульверизато-
рами — «воздушными пи-
столетами».
Сикейрос как бы атакует
стены. Он бросается в бой
с ними, вооруженный не
только вдохновением, но и
техникой современности.
Когда ему нужно достиг-
нуть специальных эффек-
тов, он прибегает к помо-
щи электрических ламп
сильного накала, прочерчи-
вая ими нужный рисунок в
пироксилиновой фактуре.
Он привлекает на служ-
бу фресковой живописи фо-
тографию, но не для того,
чтобы копировать ее, а ис-
пользуя достижения этого
нового вида выразительно-
сти в области ракурса и
крупного плана, придать
своему искусству еще бо-
лее современные черты.
Ведь он провозгласил ос-
новным принципом своего
искусства новую компози-
цию в противовес тра-
диционной и статичной —
динамическую и стреми-
тельную, изменяющуюся в
зависимости от позиции
зрителя.
Художник полемически
утверждает, что современ-
ное монументальное искус-
ство создается не для оди-
ноких посетителей, засты-
вающих в благоговейном,
«музейном» созерцании, а
для народных масс, посе-
щающих общественные уч-
реждения.
И они, эти фрески, долж-
ны воздействовать на зри-
теля даже и тогда, когда
он проходит мимо них.
Они должны сопровож-
дать человека, сопутство-
вать ему, когда он нахо-
лится в деле, в движении.
Они должны быть актив-
ными, как и он сам.
Путем тщательного изу-
чения законов перспекти-
вы, математических расче-

ЖИВОПИСЬ, НАЧИНЕННАЯ ПИРОКСИЛИНОМ
235
Я1ЯрщШ
*
%
тШ:
m I
Портрет буржуазии (деталь фрески)
тов Сикейросу удается достигнуть интерес-
нейших результатов.
На одной из его последних фресок, в ог-
ромном зале госпиталя де ла Раса, гигант-
ские фигуры шахтеров и крестьян, как бы
встречающие вас победным маршем при вхо-
де в зал, когда вы проходите в его другой
конец, поворачиваются вместе с вами и про-
вожают вас в новом, изменившемся ракурсе.
И это не простая прихоть художника или
формалистический «трюк». Ведь зал, в кото-
ром расположена фреска,— это не аудитория
и не приемная, предназначенная для дли-
тельного ожидания. Через него ежедневно

236
СЕРГЕЙ ЮТКЕВИЧ
Портрет буржуазии (деталь фрески)
проходят сотни посетителей, и художник
учел это. На стене, где находится дверь и
куда направлен главный людской поток, как
грозное предостережение возникает образ
социального бедствия — несчастных случаев,
происходящих с рабочими от несоблюдения
предпринимателями-капиталистами эле-
ментарных правил техники безопасности и
охраны труда.
Сикейрос изобразил фантастическую ма-
шину, не похожую ни на одну из существу-
ющих,— «машину машин», как он сам объяс-
нил мне, чем-то отдаленно напоминающую
ту, которая захватывает своими зубьями
маленькую фигурку Чаплина в фильме «Но-
вые времена».
Из этой машины-зверя выползает изуро-
дованный труп рабочего. Над ним в

ЖИВОПИСЬ, НАЧИНЕННАЯ ПИРОКСИЛИНОМ
237
Демократия в Новом Свете
Демократия в Новом Свете (боковая деталь фрески)
скорбном молчании и гне-
ве склонились его товарищи.
Но сила рабочего класса
и крестьянства в единстве,
поэтому как продолжение
этой темы и возникают те
группы шахтеров и пеонов,
которые я описал вначале.
Над ними реет алое знамя
борьбы, а наверху, в купо-
ле, стягиваются как бы
в едином фокусе и башни
Кремля, и черепичные изо-
гнутые крыши дворца на
плошади Тяньаньмынь, и
древние пирамиды ацтеков.
Здесь в этих фресках, так
же как и в росписях Дворца
искусств, и в Союзе элек-
триков, Сикейрос доказыва-
ет правоту еще одного
своего принципа— единства
архитектуры и монумен-
тальной живописи. Он утвер-
ждает, что прошло время
отдельных панно, навеши-
ваемых на стены. Фреско-
вая живопись должна не-
разрывно сливаться не толь-
ко с социальными функция-
ми здания, но и с особен-
ностями его архитектурного
решения. К этому могучему
синтезу идейного содержа-

238
ния, мощных и в то же время стре-
мительных форм, ритмически организован-
ных и насыщенных цветом, художник при-
шел в своих лучших произведениях путем
долгих поисков, неутомимого эксперимента-
торства, в результате огромного, почти
сверхчеловеческого труда.
Сам он разбивает этот путь на несколько
циклов. Первое десятилетие 1922—1932 го-
дов он называет этапом поисков связей ме-
жду своей живописью и национальными
традициями Мексики, с индейским фолькло-
ром доиспанского периода, с этой богатей-
шей сокровищницей народного мастерства.
Наследство это огромно — три этажа му-
зея этнографии в Мехико наполнены пора-
зительными экспонатами культур майя, ац-
теков, олмеков, сапотеков и других племен,
экспо-натам.и, по своей выразительности и
силе оставляющими далеко позади все якобы
современные «новаторские» ухищрения неко-
торых западных скульпторов и художников,
тщетно пытающихся в своих поисках вер-
нуться к подлинно органичному, обобщен-
ному видению природы.
Эти экспонаты, заботливо собранные мек-
сиканскими археологами, стали основной ба-
зой для всей школы современного мексикан-
ского искусства. Художники старались не
только изучить их и не столько подражать
им, сколько, возвращаясь к этим националь-
ным традициям, переработать их и создать
свое новое, подлинно современное искус-
ство.
Эти традиции легли в основу творчества
Диего Риверы и Ороско, причем Ривера
остался им верен до конца своих дней.
В этом же госпитале де ла Раса при входе
помещена одна из последних работ Диего
Риверы — грандиозная стенная роспись, по-
священная истории мексиканской фармако-
логии.
В оригинальной, присущей только Ривере
манере сочетания орнаментальных мотивов
с торжественно застывшими фигурами нето-
ропливо снизу доверху прослеживается
Госпожа Энрикета Рока де Гуаль Видаль
:'■ ' г'::':::':з?:--•■■>■
** k ^-v-
■

ЖИВОПИСЬ. НАЧИНЕННАЯ ПИРОКСИЛИНОМ
239
вся эволюция медицинских
наук.
Внизу — древние индей-
ские способы врачевания,
ритуальные обряды изго-
товления лекарств из це-
лебных трав, давно забытые
средства народной медици-
ны, соседствующие со зна-
харством. И далее, подни-
маясь кверху, фреска рас-
сказывает о том, как врачи
исцеляют народ, пользуясь
всеми достижениями сегод-
няшней медицины.
Сикейрос, подобно Ривере,
тоже прошел через этап
увлечения обобщенными ста-
тическими образами, однако
эти формы не всегда соот-
ветствовали выбранной им
тематике. Такое полотно, как
«Пролетарская мать» (1929)
с его несколько архаически-
ми, нарочито примитивными
формами, неточно выра-
жает образ мексиканской
работницы.
Затем эти же приемы об-
общения значительно более
удачно воплощают образ
«Крестьянской матери»
(1929), где стилизованные
кактусы ритмически и ком-
позиционно подчеркивают
одинокую и трагическую
фигурку крестьянки, при-
крывающей и как бы обе-
регающей от невидимых
врагов своего спящего
сына.
К этому же циклу отно-
сится и превосходный му-
жественный портрет Эми-
лиано Сапаты, националь-
ного героя Мексики, к кото-
рому будет часто возвра-
щаться в своих полотнах
и фресках Сикейрос.
В период 1932—1937 го-
дов художник преодолевает
некоторые элементы стили-
зации, возникшие в ре-
зультате некритического
следования образцам стари-
ны, и решительно вступает на
путь, который он озаглавил
«Борьба за социальное ис-
кусство и его новые
формы».
Эти годы знаменуются
появлением, прежде всего,
большого количества порт-
ретов, где сквозь обобщен-
ные формы проступает че-
ловеческий характер. Фигу-
ры, которые прежде на ра-
ботах Сикейроса изобра-
Анхелика
Портрет Маргариты Уруэта де Кастро Валье

240
жались с закрытыми глазами, теперь как бы
приподнимают веки. Мы видим человеческие
зрачки, наполненные мыслью и чувством.
Вся станковая живопись этого периода ста-
новится более мягкой, более человечной.
Характерным произведением этого цикла
является, по-моему, «Девочка-мать». Здесь
уже не в статике, а на ходу изображена
мексиканская девчушка, несущая за плеча-
ми ребенка. Какой-то особой тоской и неж-
ностью наполнен этот холст, который потом
очень удачно повторила в литографии уче-
ница Сикейроса талантливая художница
Кэтрин Кэтлетт. К этому же периоду отно-
сится и замечательный портрет американско-
го композитора Джорджа Гершвина. автора
популярной негритянской оперы «Порги и
Бесс».
Сикейрос, казалось бы, нарушил здесь все
традиции портретной живописи. Очевидно,
желая подчеркнуть связь композитора со
слушателями, мысль о популярности его'му-
зыки, он поместил Гершвина в атмосферу
огромного зрительного зала, взятого в
остром ракурсе, напоминающем кинемато-
графический общий план, снятый широко-
угольным объективом.
На первом плане на широком планшете
эстрады силуэт рояля и маленькая фигурка
композитора, сзади ярусы, наполненные слу-
шателями.
Это не только портрет Гершвина, но и
образ его творчества. В самом углу карти-
ны в первом ряду Сикейрос изобразил и са-
мого себя, следуя традициям художников
Возрождения, которые часто вкомпомовыва-
ли свои автопортреты в полотна, изобра-
жающие исторические события.
В 1936 году Сикейрос создает две версии
социального полотна, которое он озаглавил
«Рождение фашизма». Статуя Свободы как
бы захлебывается в огромной мутной волне,
несущей на себе деревянный плот с распя-
той на нем фигурой жертвы фашистских па-
лачей. Внизу исступленные маски Гитлера,
Муссолини, Франко, здесь же книги, гибну-
щие в этом кровавом водовороте.
Судорожным движением обвивает фигура
на плоту деревянный шест, к нему прицеп-
лен алый лоскут, как бы сигнал тревоги,
призыв к борьбе со всей этой разбушевав-
шейся, разнузданной стихией фашизма, гро-
зящей поглотить мир добра и справедли-
вости.
Художник как бы предвидит за целые чет-
верть века грядущие ужасы Хиросимы и На-
гасаки. Он пишет картину, которую назы-
вает «Взрыв в городе» (1936), где впервые
возникает призрак атомного гриба.
«Остановить войну!» — так окрестил он
другое полотно, созданное им в том же
1936 году, где народные массы неудержимой
лавиной надвигаются на фигуру капита-
листа, сжимающего в руке жезл со свасти-
кой.
С 1939 года Сикейрос выдвигает лозунг
«нового реалиша».
Шедевром этого этапа я считаю полотно,
вошедшее в антологию современной живо-
писи. Оно называется «Рыдание».
Голова женщины склонилась на две ог-
ромные, сжатые как бы в гневе и отчаянии
руки. Это трагический и сложный образ, в
котором нет и тени покорности. В нем пла-
стически выражено проявление того, что мы
называем духом сопротивления.
Изображение рук — вообще одна из са-
мых сильных сторон творчества Сикейроса.
Руки для него — это символ человеческого
созидания. Руки — это труд. Руки — это
творчество. Недаром и в серию своих авто-
портретов вводит он тему руки, то сжатой
в гневный кулак, как бы в знаменитом ан-
тифашистском приветствии, то призывно об-
личающей, как жест оратора, то раскрытой
и призывающей-к братству.
И еще один мотив, близкий сердцу худож-
ника, получает свое развитие в эти годы.
Легендарная фигура Куаутемока, послед-
него императора ацтеков, героически сопро-
тивляющегося Кортесу, образ, близкий и до-
рогой каждому мексиканцу, запечатленный
в памятнике на главной магистрали мекси-
канской столицы, претерпевает интересней-
шую эволюцию в полотнах и фресках Сикей-
роса.
Когда он расписывал мексиканскую школу
в Чили, то на фреске «Смерть завоевателя»
Куаутемок носил еше черты абстрактной
символической фигуры. Но в следующем
цикле «Куаутемок против мифа» он приобре-
тает реалистические черты. Его враг — за-
воеватель — воплощается в излюбленный
художником мифический образ кентавра и
становится по силе и выразительности почти
равным созданиям Микеланджело.
Вздыбленный в бешеном порыве, с огром-
ными нависшими копытами, кентавр воору-
жен мечом с рукояткой, напоминающей
крест. Силой живописного мастерства этот
образ становится как бы воплощением всех
враждебных сил колониализма. Огромная
туша мяса и мускулов нависает над страной,
пытаясь подавить своими железными копы-
тами народы, стремящиеся к свободе.
Читая сегодняшние сообщения из Кубы,
так и видишь перед собой этот образ, со-
зданный Сикейросом, и пророчески звучит
его полотно «Смерть кентавра колониализ-
ма», где маленькая по масштабам фигура
Куаутемока с копьем в руке торжествует
над этой сраженной тушей, повалившейся
набок и корчащейся в последней, предсмерт-
ной судороге.
Об этих стилистических особенностях
творчества Сикейроса, как мы видим, часто
прибегающего к сложной символике обра-
зов, мне довелось неоднократно спорить,
чуть ли не до хрипоты, с некоторыми мои-
ми французскими и польскими друзьями,
обвинявшими художника в пристрастии к
«аллегориям», «символам» и вообще в из-
лишней «литературности» и «программ-
ности» его живописи. Мне эти упреки ка-
жутся необоснованными — ведь всеми
своими корнями творчество Сикейроса
связано с богатейшим фольклорным на-

, НАЧИНЕННАЯ ПИРОКСИЛИНОМ
241
следием страны. Культура
древнейших индейских пле-
мен, населявших Мексику,
насыщена сложной и увле-
кательной мифологией, на-
шедшей свое выражение и в
пластических образах, став-
ших понятными, привычны-
ми и любимыми для народ-
ных масс, защищавших
свою национальную незави-
симость от нашествия коло-
низаторов.
То, что иногда глазу ев-
ропейца кажется в мекси-
канском искусстве излишне
«экзотичным» или зашиф-
рованным, понятно каждо-
му пеону, так как с этими
символами встречается он с
детства каждодневно, они
бытуют в орнаментике,
предметах обихода, скульп-
турных памятниках и на-
родных сказаниях. И сила
современной школы мекси-
канской живописи вообще,
а Сикейроса в частности,
как раз и заключается в
том, что художники, умело
развивая эти народные тра-
диции, используя их красо-
ту и своеобразие, создают
новое искусство, пронизан-
ное великими идеями рево-
люции.
Библейская мудрость, гла-
сящая, что негоже «вливать
вино новое в мехи старые»,
хорошо известна мексикан-
ским живописцам, поэтому
в своей практике они ста-
вят акцент не на внешнем
подражании старинным (хо-
тя бы и прекрасным) об-
разцам, а на их критиче-
ской переработке, на более
глубокой, сложной и орга-
нической связи между этими народными
традициями и своими революционными, но-
ваторскими устремлениями к реализму.
Процесс этот, кстати, отнюдь не являет-
ся типичным только для Мексики. Его
можно наблюдать и у современных индий-
ских живописцев, и у художников Индо-
незии, Бразилии, Цейлона.
Прогрессивные художники тех стран, где
народы сбрасывают или готовы сбросить
оковы колониализма, неизбежно вступают
в борьбу с его космополитической эстети-
кой, противопоставляя ей национальное
своеобразие своей народной культуры.
Вот почему, в частности, нет, пожалуй,
более ярого врага у современной мекси-
канской живописи, чем Руфино Тамайо
(также видный в свое время мексиканский
художник), который открыто порвал со
своей страной и ее культурой и перешел
16 Иностранная литература, № 12
Утро Мексики. Аллегория национализации нефти
в лагерь американского воинствующего
абстракционизма. Мишенью самых оже-
сточенных нападок этого ренегата стал
именно Сикейрос. И это понятно. Ведь
Сикейрос всегда остается верен себе. Ни-
какие формальные поиски не заслоняют от
него самого главного, самого существен-
ного — непосредственного отклика худож-
ника на события, волнующие страну и
народ.
В i938 году АДексика наконец национа-
лизирует свою нефть, и Сикейрос создает
великолепную картину — обобщенный об-
раз мексиканской крестьянки, охватившей
своими руками нефтяные вышки и несущей
их как драгоценную ношу, как дитя, при-
надлежащее отныне только ей.
И если излишняя подчеркнутость, экс-
прессивная деформация некоторых эле-
ментов, свойственная неукротимому тем-

242
СЕРГЕЙ ЮТКЕВИЧ
Смерть кентавра колониализма
пераменту Сикейроса, иногда «читалась» в
его полотнах, то в своей гигантской фреске
«Демократия в Новом Свете», созданной им
во Дворце искусств в 1945 году, она усту-
пает место более гармоничной, ясной трак-
товке человеческого образа. Ликующая
фигура женщины, разрывающей оковы ка-
питализма, написана так искусно, что ее
широкий крылатый жест сопровождает вас
также во всех ракурсах, когда вы проходи-
те по галерее мимо фрески.
На этом же этапе Сикейрос создает и
проникновенный, лирический и в то же
время монументальный портрет своей же-
ны Анхелики, преданного спутника худож-
ника на всем его трудном, исполненном
борьбы жизненном пути.
А путь этот, как мы видим, был дейст-
вительно нелегок. И сейчас телеграф при-
нес нам весть, что шестидесятичетырех-
летний художник снова брошен в тюрьму,
как один из руководителей Коммунисти-
ческой партии Мексики.
Свободу Сикейросу!— вот клич, который
пронесся над всей Латинской Америкой,
и мы верим, что те злобные лики, которые
с такой ненавистью изобразил художник в
своей фреске «Империализм и феодализм»,
отступят перед силами мира и демократии
и замечательный художник современности
сможет продолжать свою борьбу за те
идеалы, которые стали смыслом и содер-
жанием всей его жизни и творчества.

РЕПОРТАЖ
С ГОР СЬЕРРА МАЭСТРЫ
□
Хосе Пардо Льяда. В горах Сьер-
ра Маэстры. Записки журналиста. Перевод
с испанского Ю. Н. Папорова. Москва, Из-
дательство иностранной литературы, 1960.
119 стр.
□
Один из видных кубинских журналистов
Хосе Пардо Льяда написал книгу. Ко-
гда он это сделал — трудно себе предста-
вить. Каждый день Пардо Льяда выступа-
ет по гаванскому радио. Каждый день зву-
чат слова его гневных, острых памфлетов и
фельетонов, пронизанных убийственной иро-
нией в адрес врагов кубинской революции.
Он спит по пять часов в сутки. Приехав в
Гавану, я спросил одного знакомого кубин-
ского журналиста: когда я смогу увидеть
Пардо Льяду и побеседовать с ним. Мне
сказали — идите в редакцию гаванского ра-
дио к двум-грем часам ночи. Я не поймал
Пардо Льяду ночью — его срочно вызвали
по каким-то важным делам.
В книжных магазинах стран Запада мно-
го брошюр, сборников статей о кубинской
революции. Но очень мало среди них таких,
из которых можно узнать правду.
В первые же дни после высадки на по-
бережье Кубы отряда вооруженных людей
из 82 человек, возглавляемых Фиделем
Кастро, Батиста объявил, что Фидель Каст-
ро убит,- его друзья тоже убиты или взяты
в плен. Диктатор думал задержать револю-
цию молчанием, похоронить в молчании и
те двенадцать человек, которые, оставшись
в живых после бойни в Алегриа де Пио,
все-таки пробрались в горы Сьерра Маэстры
и начали вооруженную борьбу против мно-
готысячной армии Батисты.
Ни одна газета Кубы не обмолвилась ни
словом о Фиделе Кастро после официаль-
ного сообщения о его гибели. Это было
строжайше запрещено властями, а запре-
щение тщательно контролировалось цензу-
рой.
Но двенадцать человек действовали. Ско-
ро дюжина превратилась в несколько де-
сятков, потом в несколько сотен. В военном
смысле это была ничтожная сила, потому что
вооружены люди были охотничьими ружь-
ями, да и то не все, а патронов не хвата-
ло, их каждому бойцу лично выдавал Фи-
16*
дель Кастро. Но одновременно это была
и великая сила, потому что горсточку бой-
цов в Сьерре поддерживала вся страна,
весь народ.
Понимая, как важно разорвать блокаду
молчания, соратники Фиделя Кастро предо-
ставили возможность американскому кор-
респонденту «Нью-Йорк тайме» Мэтьюзу
побывать в Сьерре.
Старый асе от журналистики тогда не
очень-то разобрался в целях Фиделя Каст-
ро, не понял значения Движения 26 июля
для Кубы. Поэтому он довольно правдиво и
объективно описал все, что видел в Сьерра
Маэстре, описал свою беседу с Фиделем
Кастро, длившуюся целую ночь. Его статьи
произвели впечатление разорвавшейся бом-
бы. Мир узнал, что Фидель Кастро не убит,
что он и его люди деятельно готовятся к
решающим боям с диктаторской армией,
обученной американскими специалистами,
снабженной американским оружием.
После визита в Сьерру Мэтьюза туда в
поисках сенсации, как пчелы на мед, пова-
лили другие американские журналисты. Ре-
волюционеры принимали их радушно. От-
крыто делились планами, рассказывали о
своих успехах и своих трудностях.
Но постепенно американцы начали пони-
мать, что назревавшая революция—это
не простой переворот, когда один дикта-
тор— ставленник группы монополий, заме-
няется другим диктатором — ставленником
другой группы монополий. Они постепенно
уразумели, что цель Фиделя и его едино-
мышленников— уничтожить режим дикта-
туры, уничтожить колониальную зависи-
мость Кубы от Соединенных Штатов Аме-
рики, покончить с положением, когда Ку-
ба являлась экономическим придатком сво-
его соседа, сахарницей на его столе, куда
американские монополии бесцеремонно за-
пускали свои грязные пальцы.
И вот тогда изменился тон журналист-
ских статей. Изменился и их смысл. Нача-
лась прямая, ничем не прикрытая клевета
на революционное движение, на революци-
онеров, на их вождей.
В середине 1958 года, когда отряды Фи-
деля Кастро начали одерживать первые
значительные победы над армией Батисты,
когда обещанное Батистой американцам
«последнее и решительное наступление» на
повстанцев провалилось, а отряды Фиделя
перешли в контрнаступление,— кампания
клеветы достигла своего апогея. Именно в
это время, преодолев огромные трудности,
в горы к Фиделю Кастро тайно пробрался

244
один из виднейших кубинских журналистов
Хосе Пардо Льяда.
Пробравшись в лагерь Фиделя, журна-
лист уже не ушел оттуда. Он оставался с
войсками повстанцев все последние месяцы
борьбы. Он участвовал в боях и вел запи-
си. Эти записи он и издал недавно отдель-
ной книжкой, маленькой карманной книж-
кой в простом бумажном переплете зелено-
го цвета. Мне впервые показала ее Селия
Санчес— верный друг и помощник Фиделя
Кастро. Вручая мне книжицу, Селия Сан-
чес сказала, что это, пожалуй, одно из не-
многих правдивых произведений о послед-
них месяцах борьбы в Сьерра Маэстре.
Книжка эта —не историческое исследова-
ние, даже не очерк, это репортаж. Горя-
чий, свежий, написанный с места событий
их участником и свидетелем.
Книгу «В горах Сьерра Маэстры» нельзя
пересказать — да это и не нужно, автор со-
хранил стиль дневниковых записей, и на
каждой странице мы встречаемся со многи-
ми темами, многими деталями. Вся прошлая
жизнь Хосе Пардо Льяды, страстного пуб-
лициста, одного из самых популярных на
Кубе, давала журналисту богатую пищу
для размышлений. Он принял решение
«уйти в горы», то есть навсегда связать
свою судьбу с революцией..
,. В этом году мне выпало счастье побывать
на Кубе. Я задался целью пройти весь nytb,
проделанный отрядом Фиделя Кастро после
высадки со шхуны «Грамма» 2 декабря 1956
года на болотистом, почти непроходимом бе-
регу провинции Ориенте. Путеводителем по
многим историческим местам революции мне
служила маленькая книжка в зеленом пере-
плете. Это было удивительное путешествие.
Я видел совсем недавнее прошлое револю-
ции и самое настоящее настоящее. Я видел
семена революции и ее ростки одновре-
менно.
На склонах Л а Платы зеленый дневник
Пардо Льяды рассказывал мне, как это ме-
сто выглядело два года тому назад. На
сравнительно крупной вершине Ла Платы
повстанцы для размещения ставки главного
командования построили десять или двена-
дцать небольших деревянных домиков, хо-
рошо замаскированных против воздушных
налетов...
«Хижина Фиделя, такая же, как и дру-
гие, нам кажется более просторной и даже
более приветливой...
Селия проводит нас в соседнюю комнату,
где, ожидает Фидель...
Мы с Маноло Касалисом садимся на
подоконник, Фидель устраивается на своей
кровати, где, словно случайно оброненный,
лежит его пистолет 45-го калибра. На столи-
ке у изголовья керосиновая лампа, два ру-
лона клейкой ленты «скоч-тайп» и раскры-
тая книга. Напротив кровати небольшая по-
ходная библиотека — 30—40 книг».
В этих домиках, вернее, в тех из них, что
еше уцелели, сейчас нет людей, о которых
говорил Хосе Пардо Льяда. Но зато в деся-
ти часах езды на муле на склоне холма стоит
подбитый американский танк «шерхман» —
немой свидетель недавнего прошлого. Мест-
ные мальчишки вытащили, вывинтили, вы-
скребли, выковыряли из него все, что можно
было вытащить, вывинтить, выскрести и вы-
ковырять. Его ослепшие амбразуры, его глу-
по торчащая пушка смотрят сейчас на новые
дома для крестьян, строящиеся в местечке
Лас Мерседес. А в нескольких километрах
отсюда бородатые солдаты революционной
армии строят дома для школьного города,
носящего имя одного из руководителей вос-
стания Камило Сьенфуэгоса. Этот город —
для тех самых мальчишек и девчонок, кото-
рые ковырялись в танке. Их очень много в
Сьерре — детей, которым нужно учиться, ко-
торые никогда в своей жизни не видали и не
держали в руках букваря. После победы ре-
волюции правительство произвело перепись
детей школьного возраста в Сьерре, их ока-
залось 20 тысяч. А так как невозможно по-
строить в горах такое количество школ, ко-
торые бы охватили всех школьников — ведь
они живут разбросанно, далеко друг от дру-
га,— решено было построить целый школь-
ный городок на все 20 тысяч: здесь школьни-
ки будут жить, бесплатно учиться. И бес-
сильный танк смотрит слепыми глазницами
на непонятное ему.
Я читаю книжку дальше. В ней рассказы-
вается о людях революции: о Карлосе Ра-
фаэле Родригесе, о Селии Санчес и многих
других отважных патриотах.
Хосе Пардо Льяда пишет о том, как вхо-
дят войска революционной армии в город
Сантьяго де Куба, заканчивая тем самым
семилетнюю вооруженную борьбу против
диктатуры Батисты. Эта борьба началась
нападением группы студентов, совсем еще
юношей, во главе с Фиделем Кастро на ка-
зармы Монкада в Сантьяго де Куба 26 июля
1953 года. Эти казармы, эта крепость, были
символом диктатуры, оплотом режима бес-
правия и угнетения. С книжкой Пардо Лья-
ды в руках я приехал в Сантьяго де Куба,
чтобы посмотреть на это историческое место,
но уже не увидел желтых казарменных зда-
ний, окруженных желтой каменной стеной.
Сам Фидель Кастро, сев за руль бульдозера,
пробил зимой этого года брешь в стене воен-
ной крепости. Теперь здесь — школьный го-
родок. Может быть, для кубинской молодой
республики сегодня самое характерное —
превращение военных казарм в школы.
В школу, например, превращен и другой
форпост батистовской диктатуры — военный
лагерь «Колумбия» под Гаваной.
Сейчас телеграф каждый день приносит
тревожные вести о том, что американский
империализм стремится снова навязать Ку-
бе режим, при котором школы превратятся
в военные казармы.
Но слишком большой кровью заплатил на-
род Кубы за свою свободу, чтобы легко от-
дать ее. Каждый, кто прочтет маленькую
книжечку кубинского журналиста Хосе
Пардо Льяды, уверует в это.
Генрих Боровик

245
ПАМЯТНИК
АРГЕНТИНСКОМУ ГАУЧО
□
Р. Гуиральдес. Дон Сегундо Сомбра.
Перевод с испанского В. Крыловой. Всту-
пительная статья Ф. Кельина. Иллюстра-
ции В. Сурикова. Москва, Гослитиздат,
I960. 207 стр.
□
Действие романа крупнейшего аргентин-
ского писателя Рикардо Гуиральдеса «Дон
Сегундо Сомбра» протекает в конце про-
шлого— начале нынешнего века. В центре
книги — фигура аргентинского гаучо, сам
образ которого стал легендарным.
Гаучо появился вместе с захватом терри-
тории нынешней Аргентины чужеземными
колонизаторами. В руках завоевателей ока-
зались огромные участки земли, которые
они использовали в основном для разве-
дения скота. Присмотр за огромными ста-
дами, свободно пасущимися в пампе, пере-
гон их на другие места, убой скота и раз-
делывание туш —таковы обязанности сме-
лого, идущего на любой риск гаучо.
Гаучо не мог перейти на оседлый образ
жизни или владеть собственным скотом,
так как земля принадлежала крупным по-
мещикам, стремящимся всегда иметь в
своем распопяжении дешевые и умелые ра-
бочие руки.
По мере капиталистического развития
страны, прогресса в области скотоводства
гаучо постепенно превращается в рабочего,
занятого только пять-шесть месяцев в году,
а остальное время года терпящего нужду и
лишения.
Таким образом гаучо — порождение оп-
ределенного социального строя. Но этот
сын. степей никогда не был пассивным и по-
корным по отношению к существующему
порядку, а всегда восставал против него:
Отряды патриотов, боровшихся 150 лет на-
зад за независимость аргентинского наро-
да, против испанских колонизаторов, со-
стояли в основном из гаучо, стойких и за-
каленных бойцов. Позднее гаучо сража-
лись в рядах тех, кто добился создания
единого и политически независимого арген-
тинского государства.
Книга Рикардо Гуиральдеса — своеоб-
разный памятник вольнолюбивому арген-
тинскому гаучо, частичка души которого
живет и сейчас в каждом простом арген-
тинце.
Оригинально и с большим поэтическим
мастерством описывает Гуиральдес исто-
рию маленького гуачо *, который привя-
зывается к гаучо — дону Сегундо Сомбра
и во всем старается подражать ему. Маль-
чик мужает, воспитываясь в суровых усло-
виях жизни гаучо. Он учится у дона Се-
* Ребенок, родители которого неизвестны,
гундо Сомбра храбрости и скромности,
умению держать данное слово, любить и
защищать собственную свободу. Мальчик
вырастает и вскоре, после смерти отца, ко-
торого он не знал, получает в наследство
хутор и становится состоятельным челове-
ком, хозяином. Однако он остается верным
своим друзьям, верным людям из низов, и
чувствует себя гаучо, таким как дон Се-
гундо Сомбра.
Роман «Дон Сегундо Сомбра» не лишен
недостатков. Один из них, на мой взгляд,
заключается в том, что автор ни слова не
говорит об антагонистических противоре-
чиях, господствующих в аргентинской де-
ревне вот уже полвека, и в результате раз-
вития которых вопрос о ликвидации лати-
фундий стал основным требованием време-
ни в Аргентине.
В романе же Гуиральдеса помещик вы-
ступает в качестве доброго друга и совет-
чика гаучо. Я не берусь утверждать, что
все помещики — низкие, злые люди, лишен-
ные хороших человеческих качеств. Я гово-
рю здесь о классе, консервативном по своей
природе, классе, породившем самые жесто-
кие диктатуры, в том числе диктатуру Хуана
Мануэля де Росаса, который тоже был по-
мещиком, а стал сообщником иностранных
расхитителей богатств Аргентины. Без-
условно, образы помещиков, показанные ' в
романе, жизненны и не выдуманы автором,
но они не обрисованы в полной мере как
представители консервативного класса, вра-
га национального прогресса.
Но несмотря на это «Дона Сегундо Сом-
бра» считают классическим произведением
аргентинской литературы. Роман пользует-
ся огромным успехом и переиздается каж-
дый год крупными тиражами. Сила этого
произведения, по словам нашего большого
поэта Рауля Гонсалеса Туньона, в том, что
оно проникнуто любовью к простым лю-
дям Аргентины, уважением к их тяжелому,
мужественному труду.
Со страниц романа Рикардо Гуиральдеса
встает во всем своеобразии яркая благо-
родная фигура гаучо с его любовью к жиз-
ни и неугасимой жаждой свободы. В этом
объяснение громадного успеха книги. Ведь
несмотря на то что в результате капитали-
стического развития исчез гаучо — социаль-
ное явление, в груди аргентинского народа
бьется его свободолюбивое, непокорное,
смелое сердце.
Не сомневаюсь, что роман «Дон Сегундо
Сомбра», поэтическое описание труда и
быта аргентинского гаучо (последнего гау-
чо), понравится советскому читателю, ко-
торый с такой симпатией относится к про-
стым людям всего мира. Я думаю также,
что каждый аргентинец будет счастлив,
узнав, что на русском языке издана книга,
которая вышла в свет в Буэнос-Айресе
34 года назад, то есть за год до прежде-
временной смерти ее автора, Рикардо Гуи-
ральдеса.
Сальвадор Марину

246
СОВЕТСКИЕ ЛИТЕРАТУРОВЕДЫ
О МЕКСИКАНСКОМ РОМАНЕ
□
Мексиканский реалистический роман
XX века. Ответственный редактор В. Н. Ку-
тейщикоза. Москва, Издательство Акаде-
мии наук СССР, 1960. 164 стр.
□
Сборник статей, подготовленный Инсти-
тутом мировой литературы им. А. М. Горь-
кого, «Мексиканский реалистический роман
XX века» дает представление о наиболее
значительном этапе развития мексиканской
прозы.
Книга открывается статьей В. Н. Кутей-
щиковой «Формирование и особенности реа-
лизма в мексиканской литературе». Автор
прослеживает истоки критического реализ-
ма в мексиканской литературе XIX века,
разоблачает лжереализм писателей, про-
славлявших диктатуру Порфирио Диаса
(конец XIX —- начало XX века), знакомит
с первыми писателями-реалистами, созда-
вавшими произведения в те мрачные годы.
В центре статьи—анализ становления кри-
тического реализма, рассматриваемого в
тесной связи с событиями мексиканской ре-
волюции 1910—1917 гг.
Революция вызвала к жизни произведе-
ния, насыщенные духом борьбы, обращен-
ные к острым социальным темам. Народный
характер революционного движения, об-
условленный мощными крестьянскими вол-
нениями, привел к появлению в литературе
образа народа. Тема революции, начиная
с книги крупнейшего писателя Мариано
Асуэлы «Те, кто внизу» (1916), занимает
ведущее место в мексиканском романе 20-х
и 30-х годов XX века. Возникает литерату-
ра, в центре внимания которой стоит не
судьба отдельной личности (как это было,
например, в европейском реалистическом
романе), а судьба целого народа, его стра-
ны. Это критический реализм особого ти-
па—с активными положительными героя-
ми, глубоко демократический и граждан-
ственный по своему духу.
Даже те авторы, которые не писали о
революции, не могли не испытывать на себе
ее воздействия. Социальные романы 30-х
годов, изображающие послереволюционную
.Мексику, содержат острую критику мекси-
канской действительности, правда уже с
примесью горет, вызванной разочарованием
в результатах революции.
Под прямым влиянием мексиканской ре-
волюции возникает и так называемый «ин-
дианистский» роман, в котором правдиво
рассказывается об условиях жизни мекси-
канских индейцев, клеймятся позором их
угнетатели.
Мексиканский реалистический роман
XX века — своеобразное зеркало мексикан-
ской революции. В нем отразились как ее
сильные, так и слабые стороны. Могучее
пробуждение народных масс Мексики в свя-
зи с революцией 1910 года придало этому
роману неповторимый национальный коло-
рит и обусловило остроту социальной кри-
тики. А незрелость революционного движе-
ния крестьянских масс и городской мелкой
буржуазии, с которым было тесно связано
ПУТЬ ОТ СТРАХА
К ГОРДОСТИ
□
Alfredo G г a v i n а.
Del Miedo al Orgullo. No-
vela. Montevideo, Ediciones
Pueblos Unidos, 1959.
Pp. 307.
□
Новый роман Альфредо
Д. Гравины «От страха к
гордости» в сравнении с дву-
мя предыдущими его книга-
ми более прост по содержа-
нию. В отличие от «Границ,
открытых ветру» (1951) и
особенно «Единственного
пути» (1958), в которых ши-
роко показаны различные
стороны жизни Уругвая, в
романе «От страха к гордо-
сти» рассказывается всего
лишь о судьбе молодой
уругвайской женщины из
народа, и действие его не
выходит за пределы неболь-
шого городка.
Семью старого пуэстеро—
перегонщика скота — Га-
линдо, всю жизнь прорабо-
тавшего в поместье дона
Леокадио — вершителя су-
деб местных пеонов, высе-
ляют с земель помещика.
Эпизоду выселения, бессмыс-
ленного и жестокого, типич-
ного проявления барской
прихоти и деспотизма,
предшествуют несколько ма-
стерски написанных сиен,
рисующих дикое самодур-
ство и произвол помещика
и его жены.
Для старого пуэстеро вы-
селение равносильно смерт-
ному приговору. Убедив-
шись в невозможности
устроиться на работу в ок:
рестной пампе, где все при-
надлежит тому же дону Ле-
окадио, Галиндо на неболь-
шие сбережения приобрета-
ет крохотный участок в
пригороде Такуаиду. Ду-
шевно сломленный, подав-
ленный нищетой, тоскующий
по просторам и вольному
воздуху пампы, он вскоре
умирает. Едва не расстрои-
лась свадьба дочери Галин-
до, красавицы Хасинты, и
молодого объездчика, рабо-
тавшего в поместье дона
Леокадио, Немесио Родри-
геса, известного под про-
звищем Рубио (Рыжий).
Несмотря на появление в
семье после замужества Ха-
синты дополнительных ра-
бочих рук,' денег, выручае-
мых от продажи молока,
овощей и стирки белья, не
хватает даже на самое
скромное существование.
Рубио, привыкшему к при-
волью пампы, тесно на кро-
хотном участке. К его
постоянному недовольству

247
большинство писателей-реалистов, опреде-
лила известную их ограниченность, неуме-
ние проникнуть в сложную сущность об-
щественных явлений. Неизбежно поэтому
наступил кризис критического реализма.
И на смену старому «роману о революции»
приходит подлинно революционный роман
писателей, идейно связанных с пролета-
риатом.
И. В. Винниченко в статье «Роман «Те,
кто внизу» и его место в творческой эво-
люции Мариано Асуэлы» знакомит советско-
го читателя с творчеством выдающегося
представителя мексиканского критического
реализма, дает представление о лучшем его
произведении, посвященном борьбе парти-
зан в эпоху революции. Главный герой ро-
мана Деметрио Масиас — простой крестья-
нин, ставший командиром партизанского
отряда.
В статье «Образы Вильи и Сапаты в
романах «Орел и змея» и «Земля»
И. В. Винниченко анализирует произведения
Мартина Луиса Гусмана и Грегорио Лопе-
са-и-Фуентеса, рассказывающие о народ-
ных вождях мексиканской революции. Ав-
тор статьи показывает, как различие в ми-
ровоззрении определило разное отношение
этих писателей к революции, ее вождям.
В статье «Мексиканские романы об индей-
цах» В. Н. Кутейщикова прослеживает, как
под воздействием событий революции этно-
графический «индианистский»" роман пре-
вратился в социально-обличительный, соста-
вив важную страницу в истории мексикан-
ского критического реализма.
Сборник завершается исследованием
И. А. Тертерян, посвященным произведе-
ниям Хосе Мансисидора — крупного пред-
ставителя прогрессивной литературы в
Мексике. Автор дает анализ художествен-
ного метода писателя, раскрывает противо-
речивость его творческих исканий и про-
слеживает путь Хосе Мансисидора к социа-
листическо!му реализму.
Сборник статей «Мексиканский реалисти-
ческий роман XX века» фактически первая
крупная научно-исследовательская работа
на русском языке на эту тему. Следует, од-
нако, сказать, что некоторые существенные,
на наш взгляд, моменты остались за Преде-
лами внимания авторов. Например, нам ка-
жется, что они рассматривают произве-
дения критического реализма несколько
изолированно от других явлений литератур-
ной жизни Мексики. Порой даже создается
впечатление, будто реализм был единствен-
ным направлением в мексиканской литера-
туре. Изображение борьбы направлений еще
больше подчеркнуло бы то значение, кото-
рое имел реалистический роман. Кроме того,
характеристика мексиканского реализма
была бы глубже, если бы авторы книги со-
поставили его с критическим реализмом
в других странах.
Некоторая замкнутость внутри проблем
критического реализма помешала критикам
и с достаточной полнотой осветить зарож-
дающуюся литературу социалистического
реализма в Мексике.
Можно надеяться, что авторы продолжат
работу над исследованием мексиканского
романа XX века, вызывающего сегодня за-
конный интерес советских читателей.
Ю. Уваров
жизнью присоединяется
чувство ревности: Хасинту
преследуют начальник поли-
ции города, тупой и наглый
дон Эмилио Баррас и его
подчиненный Эладио Крус.
Случайно увидев жену от-
бивающейся от Круса, Ру-
био хватается за нож и в
драке смертельно ранит его.
Рубио приговаривают к тю-
ремному заключению, и все
тяготы жизни ложатся на
плечи Хасинты. Эти тяготы
усугубляются непрерывными
бедами — наводнение, налет
саранчи, утрата участка, ко-
торый отбирает за долги
Баррас. Но несмотря на это
Хасинта крепнет душой.
Выстоять, преодолеть страх
перед окружающим миром
ей помогают новые друзья.
Хасинта поступает на от-
крывшуюся в Такуанду фаб-
рику. Здесь она встречается
с людьми, борющимися за
права трудящихся, и сама
постепенно втягивается в
борьбу. Особенно важным
для ее духовного развития
становится знакомство с
молодым рабочим Умпиерре-
сом, который пытается ор-
ганизовать на фабрике
профсоюз. Духовному пере-
рождению Хасинты способ-
ствует и та моральная под-
держка, которую оказывает
ей Рубио, отбывший срок
наказания и устроившийся
на работу в Такуанду. И
когда начальник полиции
Баррас пробует сделать Ха-
синту своим негласным аген-
том на фабрике, она не со-
глашается, хотя это грозит
ей увольнением. С большой
радостью и нескрываемой
гордостью Хасинта прини-
мает предложение Умпиер-
реса помочь ему и другим
активистам организовать на
производстве профсоюз, что-
бы положить конец произ-
волу администрации и вла-
дельцев предприятия. Путь
Хасинты, этой простой жен-
щины из народа,— путь от
страха перед властью силь-
ных мира сего к чувству
гордости, иными словами, к
солидарности с людьми ее
класса.
Роман «От страха к гор-
дости» новый творческий
успех Гравины. Он дает яс-
ный ответ на вопрос, кто же
является виновником тех
тяжелых страданий, кото-
рые в наши дни пережива-
ют простые люди Аргенти-
ны, Уругвая и всего бассей-
на Ла Платы. Со страниц
книги Гравины встает заме-
чательный образ простого
человека Уругвая — честно-
го, правдолюбивого, несги-
баемого в беде, неудержимо
стремящегося к свободе.
Ф. Кельин

248
ПОЛЕЗНОЕ
БИБЛИОГРАФИЧЕСКОЕ ИЗДАНИЕ
□
Художественная литература Латинской
Америки в русской печати. Аннотированная
библиография русских переводов и крити-
ческой литературы на русском языке.
1765—1959. Составитель, автор вступитель-
ной статьи и приложений Л. А. Шур. От-
ветственный редактор кандидат филологи-
ческих наук 3. И. Плавскин. Предисловие
академика М. П. Алексеева. ВГБИЛ. Мо-
сква, Издательство Всесоюзной книжной
палаты, 1960.
□
Значение этой книги выходит за пределы
обычной библиографической работы. В ней
дается свод переводов на русский язык
художественных произведений латиноаме-
риканских писателей и историко-литератур-
ных материалов, начиная с XVIII века и до
настоящего времени, показывается широта
культурных связей между нашей страной и
Латинской Америкой.
В этой книге мы найдем данные о писа-
телях Аргентины, Бразилии, Мексики и о
литературах малых стран Латинской Аме-
рики, еще не освободившихся от колониаль-
ного гнета, таких как Мартиника, Пуэрто-
Рико, Британская Гвиана, Ямайка.
Мы узнаем о редких изданиях, не только
недоступных широким кругам читателей, но
и практически неизвестных специалистам
и совершенно необходимых для изучения
латиноамериканских литератур. Заслугой
составителя является, например, введение
в литературный обиход публикаций, посвя-
щенных Латинской Америке, в таких рус-
ских журналах, как пушкинский и некра-
совский «Современник», как близкий к кру-
гам русских революционеров-демократов
60-х годов «Заграничный вестник», как на-
деждинский «Телескоп», для которого, по
всей видимости, переводил статьи о лите-
ратурах Латинской Америки молодой Бе-
линский.
В конце книги даются публикации из
истории литературных связей России и Ла-
тинской Америки в XIX веке.
Знакомясь с материалами, собранными в
книге, мы видим, что на протяжении мно-
гих лет интерес к Латинской Америке в
нашей стране определялся отнюдь не экзо-
тикой, а живейшим участием, симпатией
к народам, ведущим борьбу за независи-
мость, вниманием к литературам, выражаю-
щим прогрессивно-освободительные тенден-
ции и представляющим самобытные нацио-
нальные традиции. Эта книга вышла в дни,
когда отмечается 150-летие начала борьбы
за освобождение стран Латинской Америки
от чужеземного господства, в дни, когда
внимание советских людей приковано к ге-
роической борьбе кубинского народа. Книга
будет полезна переводчикам, редакторам,
работникам . издательств, читателям — всем
тем, кого интересует литература стран Ла-
тинской Америки, кто хочет серьезно рабо-
тать в этой области.
В. Ясный
ПУСТЬ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ
КОРАБЛЕКРУШЕНИЙ
□
Moacir С. Lopes.
Maria de cada porto. Rio
de Janeiro, Ediçâo Princeps,
Camillo C. Chada-Editôr,
1959.
□
Много книг посвящено
морю и борьбе с морской
стихией, но увидеть и по-
казать без всяких прикрас
матросскую жизнь может
лишь человек, прошедший
сквозь «соленую купель»
службы на флоте. Именно
такой писатель пришел не-
давно в бразильскую лите-
ратуру. Его зовут Моасир
Лопис. Вспоминая увиден-
ное и размышляя о пережи-
том, он рассказывал о мор-
ской жизни настолько увле-
кательно, что ему посове-
товали написать роман. Так
родилась книга «В каждом
порту нас ждет Мария».
Конечно, как и всякое
первое произведение, этот
роман не свободен от недо-
статков. Автор отдает
слишком уж большую дань
риторике и зачастую гре-
шит натурализмом. Вместе
с тем искренность писателя
во многом искупает недо-
статки произведения.
Моасир Лопис рассказы-
вает о непонятной и траги-
ческой гибели крейсера бра-
зильского флота «Баия»,
несшего патрульную службу
в Атлантике летом 1945 го-
да, когда война уже закончи-
лась. Трагическая бессмыс-
лица войны в том и заклю-
чается, что даже после того,
как пушки замолкают, еще
долго раздаются взрывы не
разорвавшихся в свое вре-
мя снарядов и мин. Воз-
можно, на одну из таких
мин и натолкнулся бразиль-
ский корабль. Быть может,
это была отказавшаяся ка-
питулировать фашистская
подводная лодка.
Основной стержень рома-
на — это описание бедствий
небольшой группы моряков,
оказавшихся на спасатель-
ном плоту после гибели
судна.
Книга делится на «дни»-
главы по числу дней, про-
веденных на плоту, причем
каждый день приносит но-
вые мучения и гибель това-
рищей. Герой романа —
матрос (повествование ве-
дется от его лица). Он вспо-
минает о заграничных пла-
ваниях и незнакомых горо-

249
ПРЕДАНИЯ ДРЕВНИХ
ОБИТАТЕЛЕЙ ГВАТЕМАЛЫ
□
Пополь-Вух. Родословная владык То-
тоникапана. Перевод с языка киче. Изда-
ние подготовил Р. В. Кинжалов. Издатель-
ство Академии наук СССР. Москва—Ле-
нинград, 1959- 252 стр.
□
Испанские конкистадоры и сопровождав-
шие их католические монахи систематиче-
ски уничтожали памятники древней культу-
ры порабощенных народов — статуи, храмы,
украшения, рукописи. Завоеватели надея-
лись, что, действуя таким образом, они смо-
гут духовно опустошить индейцев и превра-
тить их в смиренных рабов. До нас дошло
лишь немногое, но и это немногое свиде-
тельствует о высоком уровне культуры наи-
более развитых народов, населявших Ла-
тинскую Америку до испанского завое-
вания.
В 1854 году австрийский ученый Карл
Шерцер случайно обнаружил в городе Гва-
темале рукопись монаха Хименеса, живше-
го в XVI веке, в которой были записаны
старинные предания древних обитателей
Гватемалы — народа киче как на языке
этого народа, так и в испанском переводе.
Шерцер скопировал испанский текст и вско-
ре опубликовал его.
Год спустя после открытия Шерцера ру-
копись Хименеса попала в руки француз-
ского исследователя Брассера де Бурбура,
который в 1861 году опубликовал уже оба
текста, а также собственный перевод под
названием «Пополь-Вух. Священная книга
и мифы американской древности». Снятая
Брассером де Бурбуром копия, так же как и
рукопись Хименеса, затерялась и была об-
наружена только в 1928 году.
Эпос народа киче неоднократно перево-
дился на европейские языки, но это были
«вольные», вторичные переводы, главным
образом с французской версии Брассера де
Бурбура. Этим же текстом пользовался и
К. Д. Бальмонт, который перевел «Пополь-
Вух» на русский язык.
Работа Р. В. Кинжалова — это первый
перевод на русский язык непосредственно
с языка киче.
Перевод второго произведения, изданного
вместе с «Пополь-Вух»,— «Родословной
владык Тотоникапана», исторического до-
кумента середины XVI века, в котором так-
же излагается история и мифология народа
киче, был сделан с испанского текста, так
как подлинник «Родословной» на языке ки-
че был утерян в XIX веке.
Выход в свет на русском языке эпоса на-
рода киче — одного из крупнейших литера-
турных памятников древнеамериканскои
культуры несомненно будет встречен с ин-
тересом советской общественностью-
И. Лаврецкий
дах, о непродолжительных
отпусках на берег и случай-
ных встречах, разговорах...
Перед глазами читателя
развертывается широкое по-
лотно жизни бразильского
флота и портовых городов,
проходит целая галерея
простых людей Бразилии,
которые любят жизнь и
ненавидят войну.
Для стиля автора харак-
терны незаконченная фраза,
намек. Например, во время
стоянки в Порт-оф-Спейне
незнакомый человек говорит
герою романа: «Здесь мы
знаем о положении в Бра-
зилии больше, чем сами
бразильцы. В конце концов
диктатура — это...» Из от-
рывочных высказываний чи-
татель узнает о том, что
творилось . во время вой-
ны в Ресифи. Этот город,
имеющий стратегическое
значение, был, по существу,
оккупирован американцами
и англичанами. «Сам пре-
зидент Рузвельт назвал его
трамплином войны». Город
живет под лозунгом «Грин-
го хорошо платят!». А меж-
ду тем бразильский матрос
не может купить себе апель-
син из-за непомерно высо-
кой цены. «Почему ты го-
воришь по-английски? Ведь
мы с тобой в Бразилии»,—
с такими словами он обра-
щается к торговцу фрукта-
ми. «Это неважно. Война
не вечно длится, и завтра
она может кончиться... На-
до урвать свой кусок!»
Морякам война грозит
смертью, а для торговцев
она является бизнесом, и,
описывая лихорадку нажи-
вы, охватившую весь город,
автор с горечью воскли-
цает: «Исторические памят-
ники? Давайте лучше стро-
ить доходные здания! Это
война! Это пришел запоз-
давший прогресс. Снесите
памятники и музеи, по-
ставьте вместо них 30-
этажный небоскреб и от-
кройте международный
банк. Вы знаете, что такое
финансы?
А между тем сто тысяч
человек погибают, чтобы сто
процветали».
Формально роман имеет
«счастливый» конец. Все
оставшиеся в живых спасе-
ны и доставлены на берег,
где их с нетерпением ожи-
дают. Но в то же время
читателю неясно, что ждет
этих моряков завтра и смо-
гут ли они увидеть маяки,
которые укажут им пра-
вильный путь.
Вл. Иванов

250
СЛОВО ПИСАТЕЛЯ-БОРЦА
D
Juan Marinello. Ме-
ditaciön Americana. Cinco
Ensayos. Buenos Aires,' Edi-
ciones Procyön, 1959.
П
«Американские размышле-
ния» Хуана Маринельо —
сборник статей замечатель-
ного кубинского писателя,
литературоведа и выдающе-
гося политического деятеля,
написанных с 1946 по 1958
год. Тревогой за судьбы
Большой родины — Латин-
ской Америки рождена эта
книга.
1946 год. Вторая мировая
война окончена. Но победа
не должна была усыпить
бдительность людей.
В «Речи перед венесуэль-
скими писателями» Хуан
Маринельо поднимает воп-
рос об ответственности пи-
сателя перед народом. В
этом дружеском разговоре
с товарищами — и не только
с венесуэльцами — Мари-
нельо советует писателям не
забывать, что в странах Ла-
тинской Америки еще власт-
вует американский империа-
лизм. Он говорил о том, что
«в дни бурь и в дни бла-
гополучия» художник дол-
жен чувствовать себя на
боевом посту, быть вместе
со своим народом.
Сам Маринельо никогда
не покидал боевого поста
общественного деятеля и ли-
тератора. Свыше трех десят-
ков лет принимает он актив-
ное участие в политической
жизни Кубы. И был ли Ма-
ринельо делегатом Учре-
дительного собрания от Ре-
волюционно - коммунисти-
ческого союза, занимал ли
пост министра без портфеля
или заместителя председа-
теля сената — всюду он по-
следовательно отстаивал ин-
тересы трудящихся. На ис-
торическом конгрессе в
защиту мировой культуры,
который состоялся в Испа-
нии в 1937 году, он пред-
ставлял Кубу. С января
1944 года Хуан Мари-
нельо — председатель На-
родно-социалистической пар.
тии Кубы. А в 1950 году он
избирается членом Всемир-
ного Совета Мира. Горячая
вера в победу прогрессив-
ных сил помогает ему в
тяжелые годы диктатуры
Батисты вести не только
подпольную политическую
борьбу, но и заниматься ли-
тературной деятельностью.
Таков Хуан Маринельо. И
в беседах с венесуэльскими
друзьями он хочет передать
им частицу своей веры и
убежденности. Ему хочется
помочь тем товарищам, ко-
торые, потеряв политиче-
скую ориентировку, считают,
что «все дороги закрыты
для человека, все философ-
ские истины зиждятся на
зыбкой почве, а все поли-
тические учения ложны».
Сейчас, когда решается
вопрос о том, будет ли мир
вовлечен в чудовищную
бойню или, объединившись
в едином усилии, народы по-
ведут человечество к мирной
жизни, творческую интелли-
генцию ждет «новое поле
деятельности, широкое, бур-
ное, многообразное... Но что
будет с писателями и ху-
дожниками, если они оста-
нутся вне этой жестокой и
великой битвы?!»
Две другие работы Мари-
нельо, вошедшие в «Раз-
мышления», посвящены не-
которым проблемам совре-
менного латиноамерикан-
ского романа. Для Мари-
нельо литература — острое
оружие в борьбе народа за
лучшее будущее. Еще в
конце двадцатых годов,
когда политическая атмос-
фера на Кубе стала на-
каляться и борьба против
очередного ставленника аме-
риканского империализма
диктатора Мачадо усили-
лась, Хуан Маринельо —
молодой ученый, доктор фи-
лологии и права высту-
пает со статьями и брошю-
рами о национальном герое
Кубы поэте-революционере
Хосе Марти, о творчестве
видного кубинского писате-
ля и дипломата Альфонсо
Эрнандеса Ката, о важных
проблемах литературы стран
Латинской Америки. Он ру-
ководит журналом «Ревиста
де авансе», сыгравшим
большую роль в литератур-
ной жизни Кубы, редакти-
рует орган трудящихся
«Палабра» и боевой орган
молодежи Кубы «Масас».
Основанный по его инициа-
тиве журнал «Медиодиа»
оказал большое влияние на
идейный рост прогрессивно
настроенной интеллигенции.
В период диктатуры Ба-
тисты он редактирует мар-
ксистский журнал «Менса-
хес» и сотрудничает в га-
зете «Нотисиас де ой», ор-
гане Народно-социалистиче-
ской партии Кубы.
Напечатанная в сборнике
статья «Повествование, • в
котором жизнь не умирает»
появилась в 1954 году в свя-
зи с выходом романа чилий-
ского писателя В. Тейтель-
бойма «Сын селитры». По-
священная жизни и борьбе
чилийских рабочих, эта кни-
га «...прекрасная и сильная,
простая и мужественная,
разбередила самые глубокие
и болезненные раны Латин-
ской Америки, рассказала о
жизни, подобной дантову
аду, q чудовищной неспра-
ведливости».
Маринельо высоко оце-
нивает роман прогрессивно-
го чилийского писателя
именно потому, что он слу-
жит интересам «свободной
и справедливой Америки».
Год спустя появляется
другая статья — «О сюжете
в романе». В ней Мари-
нельо критикует романы не-
которых современных ку-
бинских писателей за то, что
в важнейший для Кубы по-
литический период они об-
ратились к темам, не имею-
щим общенационального
значения. Эти писатели за-
были о своем долге созда-
вать произведения, «кото-
рые должны страстно вы-
ражать самые заветные чая-
ния нашего народа».
«Уже бьют часы исто-
рии,— пишет Маринельо,—
напоминая кубинским рома-
нистам, что настало время
сделать выбор. Счастливы
те, кто услышал их бой».
Тот же вопрос о выборе
пути ставит Маринельо и в
«Беседе с нашими худож-
никами - абстракциониста-
ми», опубликованной в 1958
году в нелегальном журна-
ле «Менсахес». Появление
подобной статьи в тот су-

■я
„ 251
ровый для кубинского на*
рода год говорило о боль-
шом значении, которое при-
давал Хуан Маринельо
участию деятелей культуры
в общенациональной борьбе,
о роли, какую в этой борьбе
призвано было сыграть ис-
кусство.
В кубинских абстракцио-
нистах Маринельо видит
людей заблудившихся, кото-
рых надо «перевоспитать»,
вывести на правильную до-
рогу. (Заметим, что сегодня
многие из этих кубинских
художников навсегда свя-
зали свою судьбу с рево-
люционным движением.)
Размышляя о современном
абстракционизме, он пока-
зывает, что это искусство
чуждо кубинской культуре,
кубинскому народу. По мне-
нию Маринельо, у этого те-
чения нет будущего. Творче-
ство художника, если он
истинный патриот своей ро-
дины, должно быть понят-
но народу и подчинено его
интересам, а не интересам
МУЛАТКА ГАБРИЭЛА
ИЗ КРАЯ КАКАО
D
Jorge A m a d о. Gabrie-
la, cravo е canela. (Crônica
de urna cidade do interior.)
Sâo Paulo, Livraria Martins
Editôra, 453 p.
□
Жоржи Амаду родился
и вырос в краю какао, на
благодатных землях .золотых
плодов. И вполне естествен-
но, что в своих произведе-
ниях он то и дело возвра-
щается к суровой жизни
• этого края. Так, в романах
«Бескрайние земли» и «Зем-
ля золотых плодов» дей-
ствие разворачивается в
районе города Ильеус, цен-
тре производства какао (в
первом — в начале нынеш-
него века, во втором — в
30-х гг.).
В новом, получившем ши-
рокую известность и вышед-
шем в Бразилии уже 12-м
изданием романе «Габриэла»
описываются события, про-
группки эстетствующих, по-
терявших веру в жизнь и в
настоящее искусство людей.
Очерк' «Наша Гватемала»,
вошедший в «Американские
размышления», впервые
опубликован в 1958 году. Он
носит яркий политический
характер и направлен про-
тив вмешательства северо-
американского империализ-
ма в дела стран Латинской
Америки.
Гватемала и ее народ
всегда были близки кубин-
цам. Тесные дружеские свя-
зи между обоими народами
поддерживаются с давних
времен. Поэтому падение в
1954 году демократического
правительства Арбенса в
Гватемале болью отдалось в
сердцах кубинцев.
«Наша Гватемала» т- это
поэтический рассказ о наро-
де Гватемалы, о его древней
и удивительной культуре, о
ее городах и селениях. Но
задача Маринельо — не
просто рассказать о Гвате-
мале, а через ее судьбу про-
исходившие в тех же местах
в 1925 году.
Это было время, когда в
сельскохозяйственных райо-
нах северо-востока Бра-
зилии началась острая
схватка между давними
властителями края планта-
торами-феодалами и прихо-
дящими им на смену пред-
ставителями капитализма.
Борьба трудящихся за свои
права еще не приняла орга-
низованные формы.
...В Ильеус из Рио-де-Жа-
нейро приезжает молодой
капиталист Фалкан. В этот
год бурного прогресса,— пи-
шет Жоржи Амаду,— «ме-
нялся облик города, про-
кладывались новые улицы,
привозились автомобили,
строились дома, коттеджи,
особняки, расширялись до-
роги, создавались клубы,
Ильеус преображался. Но
медленнее менялись обычаи
и нравы людей...»
Фалкан основывает в
Ильеусе фирму по экспорту
какао. Осуществляемые им
мероприятия встречают со-
противление фактического
хозяина края — богатого
следить судьбу и всей Ла-
тинской Америки. На по-
мощь ему приходят стати-
стические данные о прибы-
лях североамериканских мо-
нополий, об экономическом
развитии Гватемалы, об
уровне жизни ее народа. И
на основании этих материа-
лов Маринельо приходит к
выводу, что страны Латин-
ской Америки не добьются
прогресса, если «господ-
ствующая там экономиче-
ская структура не будет
уничтожена, так как она
основана на обмане и вы-
могательстве. А решитель-
ные перемены произойдут
лишь в результате совмест-
ных усилий».
«Американские размышле-
ния» Хуана Маринельо —
книга, вызванная к жизни
самой жизнью, с которой
так тесно связан ее автор,
писатель публицист, руково-
дитель Народно-социалисти-
ческой партии Кубы.
Ю. Погосов
плантатора Бастоса. Упор-
ная борьба между ними за-
канчивается в конечном сче-
те победой Фалкана, кото-
рый захватывает власть над
Ильеусом и всем краем
какао.
Фон романа очень широк.
И хотя в центре его — ро-
мантическая история слу-
жанки мулатки Габриэлы и
владельца бара араба На-
сиба, тем не менее Жоржи
Амаду, истинно большой ху-
дожник, писатель-реалист,
сумел рассказать в этом
произведении об очень мно-
гом. Он отразил в нем тя-
желый подневольный труд
батраков на плантациях,
быт горожан, нравы, царив-
шие в Ильеусе тех времен.
Показал он и ломку фео-
дальных традиций и пере-
житков, становление нового
общественного строя — ка-
питализма. Многие страни-
цы романа написаны с тон-
ким юмором и представляют
собой сатиру на буржуаз-
ный образ жизни, на ме-
щанскую мораль.
В романе фигурируют
и плантаторы-фазендейру,

252
и их наемные головорезы-
жагунсу, чиновники и ком-
мерсанты, попы и святоши,
батраки и проститутки. Все
это живые люди во плоти
и крови. Героиня романа —
Габриэла, трудолюбивая и
честная, жизнерадостная и
простодушная. Но вместе с
тем она легкомысленна, мо-
раль ее невысока. Другой
центральный персонаж ро-
мана — Насиб умен, энерги-
чен и по-своему добр, но
главное для него — нажива;
это типичный торгаш, не
гнушающийся любой воз-
можностью приумножить
свои барыши.
...Габриэла прибыла в
Ильеус с караваном бежен-
цев, спасающихся от голо-
да, охватившего внутренние
засушливые районы страны.
По приходе в Ильеус воз-
любленный мулатки — Кле-
менте — нанялся работником
на плантацию какао, а
сама Габриэла поступила в
услужение к владельцу ба-
ра Насибу, И если беспро-
светно тяжела оказалась
жизнь батрака на планта-
ции, то Габриэле повезло.
ЮНЫМ О ДРУЖБЕ
И БЛАГОРОДСТВЕ
□
Alvaro Yunque. La bar-
ra de Siete Ombues. Buenos
Aires, Editorial Futuro, 1959.
□
Кто в Аргентине, да и в
других странах не читал
знаменитых рассказов Аль-
варо Юнке о буэнос-айрес-
ской детворе?
В новой книге этого пи-
сателя «Ватага из Сьете
Омбуэс» мы встречаемся с
героями известной и совет-
скому читателю повести
«Футбольный клуб «Парни
Юга». На страницах этих
увлекательных книг Альваро
Юнке живет своей жизнью
футбольная команда под-
ростков одного из пригоро-
дов Буэнос-Айреса.
Это в основном дети из
Она получила хорошую ра-
боту, ее полюбил хозяин,
она стала пользоваться
успехом у посетителей бара.
Жоржи Амаду посвятил не-
мало строк описанию кра-
соты и обаяния Габриэлы.
Даже эпиграфом к роману
он поместил четверостишие:
Аромат гвоздики *
И корицы цвет.
Это Габриэла —
Лучше в мире нет.
Красивая мулатка стано-
вится любовницей араба, а
через некоторое время же-
ной. Но дитя природы, про-
стушка Габриэла не может
свыкнуться с ролью почтен-
ной сеньоры. Она не может
привыкнуть к ненавистным
для нее условностям и ли-
цемерию мещанского суще-
ствования, на которое она
теперь обречена.
Настает день, когда На-
сиб узнает, что Габриэла
ему изменяет. По неписа-
ным местным законам не-
верная жена и ее соблазни-
тель должны быть убиты
обманутым мужем. Насиб
не решился на убийство,
нарушив тем самым варвар-
пролетарской среды. Жизнь
рано заставляет их решать
серьезные проблемы. Ведь
на своем пути так много
встречает конфликтов юный
аргентинец! Когда некий
Хорхе Драгес. возомнивший
себя «пиратом» провинции
Буэнос-Айрес, толкает до-
верчивого парнишку Ромо
на авантюру, которая ему
едва не стоит жизни, то
одиннадцати «парням Юга»
не приходится долго разду-
мывать над тем, как про-
учить зарвавшегося Хорхе.
Но одно дело — стычка с ро-
весником, отравленным ядом
американских гангстерских
кинофильмов и комиксов.
Другое дело — столкновение
с вечно пьяным и жестоким
англичанином Вильямсом,
пытавшимся навязать свои
законы аргентинцам. Тут
надо было поломать голо-
ву, прежде чем найти нуж-
ное решение. Суровая прав-
да жизни заставляет при-
ский обычай. Спасаясь от
«бесчестья», он расторгает
брак с Габриэлой. Но спус-
тя некоторое время она сно-
ва работает у него в баре,
а затем опять становится
его любовницей...
В предисловии к бразиль-
скому изданию «Габриэла»
характеризуется как «книга
сильной поэзии, лирики и
нежности, а местами и ис-
ключительного драматизма...
Герои романа Габриэла и
Насиб будут отныне фигу-
рировать в ряду самых из-
вестных пар влюбленных в
бразильской литературе».
Можно лишь выразить со-
жаление, что Жоржи Ама-
ду, повествуя об их любви,
иногда теряет чувство ме-
ры в описании эротических
сцен.
Роман «Габриэла» зани-
мает в творчестве писателя
своеобразное место в ря-
ду других его талантли-
вых произведений о жизни
края какао — произведений,
в которых отражены различ-
ные этапы истории Бра-
зилии.
Ю. Калугин
задуматься ребят, когда
они узнают историю моло-
дого парня Хуана Каппро-
ни, простого рабочего, ко-
торого «общество» толкну-
ло на путь преступлений.
Наиболее острый и ответ-
ственный этап в формирова-
нии характера молодого че-
ловека показывает в своих
произведениях Альваро Юн-
ке. Ценой , нелегких колеба-
ний и мальчишеских заблуж-
дений, благодаря настойчи-
вости и взаимной поддерж-
ке его юные герои вступают
на большую дорогу жизни.
Через новые рассказы это-#
го замечательного писателя,
как и через все его другие
произведения, красной
нитью проходит тема мира,
дружбы, благородства че-
ловеческих отношений.
Этим-то так и ценны книги
Альваро Юнке, писателя-
коммуниста.
Г. Папороба

U MEC
АРГЕНТИНА
10 ЛЕТ «КУАДЕРНОС ДЕ
КУЛЬТУРА»
Демократические круги
отметили десятилетие про-
грессивного литературного
и общественно-политическо-
го журнала «Куадернос де
культура».
«Куадернос де культу-
ра», — пишет один из ру-
ководителей Коммунистиче-
ской партии Аргентины
Викторио Кодовилья, —
прежде всего журнал, рас-
сказывающий о деятельно-
сти аргентинской интелли-
генции в борьбе за выпол-
нение основной задачи со-
временности — устранения
влияния, оказываемого на
культурное развитие наро-
да реакционными силами,
находящимися на службе
помещичьей олигархии и
империализма янки. Жур-
нал отстаивает подлинно
народную культуру, выра-
женную в наиболее прогрес-
сивных идеях нашей совре-
менности, идеях марксизма-
ленинизма».
Десятилетие «Куадернос
де культура» — это юбилей,
имеющий большое значение
не только для Аргентины.
Журнал обсуждает пробле-
мы, отражает мысли и чая-
ния всех народов Латинской
Америки. «В сегодняшней
Кубе, переживающей чудес-
ные дни освободительной ре-
золюции, — отмечает в сво-
ем приветствии, напечатан-
ном в журнале, председа-
тель Народно-социалистиче-
ской партии Кубы Хуан Ma-
с иа der nos
PROBLEMAS .__
NOV EL A *"
ARGENTINA
Vi-.:; ВЛК:> <A № Л :-,*.:: v
jl'V.4 \bR|,\i >><<
Ш зДо* <le
Csiadernos de Ciiltura
!Ш^АШШ v*w, *.
пщх^ь mhxs
Обложка журнала «Куадер-
нос де культура».
ринельо,— особенно понятен
упорный и ответственный
труд, свершенный журналом
во имя осуществления высо-
ких и благородных задач».
По словам первого секре-
таря Коммунистической пар-
тии Уругвая Роднея Ари-
сменди, этот журнал —
«неоспоримое доказатель-
ство зрелости сил демокра-
тической и антиимпериали-
стической революции к югу
от Рио Гранде».
В статье известного уруг-
вайского писателя Хесуаль-
до подчеркивается, что «сиг-
нал, предупреждение и раз-
облачение со страниц «Куа-
дернос де культура» всегда
служили неким радаром для
писателей Латинской Амери-
ки».
Свой юбилей журнал
встречает в очень тяжелых
условиях: властями закрыто
помещение редакции, запре-
щено распространение из-
дания по аргентинской поч-
те, верховный суд Аргенти-
ны рассматривает вопрос о
закрытии журнала.
«ИСТОРИЯ АРГЕНТИНСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ»
В Буэнос-Айресе вышло
из печати пять томов новой
шеститомной «Истории ар-
гентинской литературы», вы-
пускаемой под руководством
Рафаэля Альберто Арриэты.
Первый том содержит ра-
боты о литературе колони-
ального периода, эпохи Май-
ской революции 1810 го-
да и провозглашения незави-
симости. Во втором томе со-
браны монографии о писате-
лях-классиках XIX века—
Эстебане Эчеверриа, Хосе
'Мармоле, Хуане Мариа
Гутьерресе, Хуане Баутиста
Альберди, Доминго Фаусти-
но Сармиэнто. Третий и чет-
вертый тома знакомят чита-
теля с различными пробле-
мами истории литературы
по первую половину XX ве-
ка. Пятый том посвящен на-
родному творчеству. В по-
следнем томе предполагает-
ся поместить антологию, а
также дополнительные спра-
вочные материалы, в том
числе библиографию.
Рецензируя вышедшие из
печати тома, журнал «Куа-
дернос де культура» крити-
чески отзывается об уровне
опубликованных трудов, хо-
тя и отмечает, что достиг-
нут известный прогресс по
сравнению с вышедшей лет

254
ИЗ МЕСЯЦА В МЕСЯЦ
Футболист иачо гариоальди,
центр нападения одного из
спортивных клубов Арген-
тины, получил предложение
от своего руководства «про-
дать» себя как игрока за
доллары иностранному клу-
бу, пожертвовать собой ради
блага своего клуба, который
не имеет возможности дру-
гим путем оплатить много-
численные долги и спастись
от банкротства. Лунной
ночью Качо в тяжком раз-
думье приходит на клубное
футбольное поле, где он за-
воевал славу, одерживая по-
беды в матчах. Он так хо- '
тел бы продолжать бороться
за цвета своего клуба...
Так начинается фильм, сни*
маемый в Буэнос-Айресе по
известной в Советском Сою-
зе пьесе аргентинского дра-
матурга Агустина Куссани
«Центр нападения умрет на
рассвете». Здесь воспроиз-
веден кадр из нового филь-
гма. В главной роли — актер
Луис Медина Кастро.
(Газета «Кларин»)
сорок назад «Историей ар-
гентинской литературы» Ри-
кардо Рохаса. Основной не-
достаток нового издания
журнал видит в том, что
опубликованные материалы
не позволяют читателю со-
ставить общее представле-
ние о литературном процес-
се в Аргентине.
ПРОТЕСТ
АЛЬВАРО ЮНКЕ
Известный аргентинский
писатель-коммунист Альваро
Юнке выступил в демокра-
тической печати с протестом
против злостного искажения
его произведений в кино.
Недавно вышел на экраны
фильм «Мачеха», поставлен-
ный якобы по одноименному
рассказу Альваро Юнке, вхо-
дящему в сборник «Та-те-
ти». Фильм включает не-
сколько сцен, происходящих
в церкви, которые, по мне-
нию автора, не только неле-
пы, лишены элементарного
вкуса, но и полностью из-
вращают политическую по-
зицию автора.
«Эти сцены,— пишет Юн-
ке, — точно паразиты, при-
сосавшиеся к моему рас-
сказу, вызывают у меня та-
кое же отвращение, какое
я всегда питал к любой ре-
лигии, а к католической в
особенности».
ФИЛЬМ ЛУКАСА ДЕМАРЭ
Один из крупнейших
аргентинских режиссеров
Лукас Демарэ, постановщик
фильмов «Война гаучо»,
«Островитяне», «Суровая
пампа», недавно выпустил
на экран новый кинофильм
«Площадка Уинкуль».
Как и в своих предыду-
щих работах, Демарэ в этом
фильме особо выделяет про-
блему человеческих взаимо-
отношений.
БОЛГАРИЯ
В ЗАЩИТУ КУБИНСКОГО
НАРОДА
Выходящий в Софии ли-
тературно - политический*
журнал «Пламк» опублико-
вал «Открытое письмо мис-
теру Джозефу Хиллу, сред-
нему американцу». В этом
письме автор его, публицист
В. Диаватов, горячо и стра-
стно говорит о героической
борьбе кубинского народа,
гневно выступает против
разнузданной американской
пропаганды, направленной
против свободной Кубы.
С большим интересом чи-
татели встретили напеча-
танные в этом же номере
«Пламк» воспоминания ста-
рого болгарского художника
Кирила Цонева «Некогда
на острове Куба». Худож-
ник рассказывает о том, как
лет тридцать назад он жил
в этой стране, ограбленной
американскими империали-
стами, томившейся под гне-
том диктатуры. С чувством
искренней радости худож-
ник в заключение пишет: «Я
верю, что отныне и навсе-
гда мой любимый остров
свободен и независим...»
Воспоминания Цонева иллю-
стрированы зарисовками,
сделанными им на Кубе.
Кирил Цонев — «Девушки из Санта-Клары».
(Журнал «Пламк»)

ИЗ МЕСЯЦА В МЕСЯЦ
255
БРАЗИЛИЯ
ПЕРЕВЫБОРЫ
РУКОВОДСТВА СОЮЗА
ПИСАТЕЛЕЙ
По сообщениям печати,
недавно состоялись перевы-
боры руководства Бразиль-
ского союза писателей. Пре-
зидентом Союза вновь из-
бран академик Перегрину
Жуниор. Вице- президента-
ми переизбраны Жоржи
Амаду, Дина Силвейра ди
Кирош и Осориу Борба.
ЖОРЖИ АМАДУ О ДОЛГЕ
ЛИТЕРАТОРА
— Будущие поколения
не простят тех писателей
Латинской Америки, кото-
рые в своих произведениях
игнорируют историческую
эпоху, переживаемую наро-
дами этих стран,— такими
словами начал интервью с
корреспондентом агентства
«Пренса латина» бразиль-
ский писатель Жоржи Ама-
ду.— Я не верю в литера-
туру, оторванную от жиз-
ни, не связанную с пробле-
мами сегодняшнего дня.
— Настоящая литерату-
ра — та, которая выДержа-
ла испытание временем, —
всегда была реалистична.
Сервантес, Диккенс, Досто-
евский, Толстой умели отра-
зить проблемы своей эпохи,
герои их произведений жи-
Жоржи Амаду.
(Журнал «Лейтура»)
вут одной жизнью с наро-
дом. Эти писатели посвяти-
ли себя служению правде и
не шли на компромисс с
разными литературными
школками.
Из современных литера-
турных течений Амаду от-
метил так называемых «кон-
кретистов» и «авангарди-
стов», которые в силу узо-
сти кругозора не видят и,
следовательно, не показы-
вают всей правды. Произ-
ведения приверженцев этих
«школ», по словам Амаду,
обречены на скорое забве-
ние.
Корреспондент задал во-
прос о «секрете» популярно-
сти последнего романа Жор-
жи Амаду «Габриэла», за
полтора года выдержавше-
го двенадцать изданий на
родине автора.
— Тема провинциальной
жизни, столь близкая бра-
зильскому читателю, — вот
главная причина успеха мо-
его романа, — объясняет
писатель.
Говоря о бразильских пи-
сателях старшего поколения,
Жозе Лине ду Регу и Гра-
силиану Рамусе, Жоржи
Амаду ставит им в заслугу
отказ от условностей и иде-
ализации жизни крестьян;
они первыми среди литера-
торов своей страны изобра-
зили бразильского крестья-
нина не каким-то исключи-
тельным героем-здоровяком,
а обыкновенным смертным,
страдающим, угнетенным,
неграмотным. Лине ду Регу
и Грасилиану Рамус, «взор-
вавшие» в 20-х—30-х годах
«ограничения литературного
эстетизма», пришли к един-
ственно правильному пони-
манию и показу насущных
национальных проблем.
— Видеть и разоблачать—
вот что должны делать все,
кого заботят судьбы своей
родины,— говорит Жоржи
Амаду о долге литератора.
Касаясь положения в
странах Латинской Америки,
Амаду сказал, что народы
этих стран выступают за
хвою экономическую и наци-
ональную независимость. За-
тем писатель добавил:
— Победа кубинской ре-
волюции является доказа-
тельством политической зре-
лости наших народов.
ВЕНЕСУЭЛА
Ромуло Гальегос.
(Журнал «Конференсиа»)
ЛЮДИ МЕКСИКАНСКОЙ
РЕВОЛЮЦИИ В РОМАНЕ
ГАЛЬЕГОСА
Внимание латиноамери-
канской литературной об-
щественности привлек но-
вый роман выдающегося ве-
несуэльского писателя, вы-
двинутого кандидатом на
Нобелевскую премию по ли-
тературе, Ромуло Гальегоса.
Отрывки из этого романа
под названием «Хозяин Ду-
бовой рощи» опублико-
вал кубинский журнал «Боэ-
мия».
«В Гальегосе, — пишет
«Боэмия»,— мы видим не
только знаменитого литера-
тора, но и страстного па-
триота, гражданина Амери-
ки. Его уважают и гордятся
им не только как автором
«Доньи Барбары», «Кантак-
ларо» и многих других ро-
манов, ярко отражающих
латиноамериканскую дей-
ствительность, но и как не-
поколебимым борцом, от-
крыто выступающим в за-
щиту истинной демократиза-
ции Западного полушария,
однако не той, которую про-
поведуют глашатаи долла-
ра. И американский импери-
ализм, свергнувший Галье-
госа с поста президента
Венесуэлы, не в состоянии
отнять у него ни славы пи-

256 ИЗ МЕСЯЦА В МЕСЯЦ
сателя, ни завоеванной им
известности крупного обще-
ственного деятеля».
Действие романа, отрыв-
ки которого опубликованы
в «Боэмия», развертывается
в эпоху мексиканской рево-
люции. Ярко воссоздается
боевая деятельность знаме-.
нитой Северной дивизии,
возглавлявшейся легендар-
ным героем Мексики Панчо
Вилья. С большой любовью
Ромуло Гальегос описывает
рядовых участников рево-
люционного движения —
крестьян-бедняков, простых
мексиканских тружеников.
Прожив длительное время
в эмиграции в Мексике, пи-
сатель глубоко познал жизнь
мексиканского народа, что
нашло свое воплощение в
его романе, и именно по-
этому, отмечает критика,
написанное им читается не
как творение писателя-ино-
странца о чужой и незна-
комой ему стране, а как ре-
алистическое произведение.
По сообщениям печати,
новый роман Ромуло Галь-
егоса в ближайшем буду-
щем выйдет отдельным из-
данием.
ГВАТЕМАЛА
О НОВОМ РОМАНЕ
АСТУРИАСА
Трагические события ис-
тории Гватемалы отражены
с неповторимой силой и глу-
биной в новом произведе-
нии выдающегося гвате-
мальского писателя Мигеля
Анхеля Астуриаса «Глаза
погребенных», опубликован-
ном в эмиграции.
Эта книга является по-
следней частью трилогии, в
которую входят романы
«Сильный ветер» и «Его Зе-
леное Святейшество», печа-
таемый в этом номере жур-
нала.
Роман «Глаза погребен-
ных», пишет буэнос-айрес-
ская газета «Кларин», яв-
ляется в какой-то степени
высшим достижением стиля
и видения Астуриаса как
художника. «Мигель Анхель
Астуриас соединяет в этом
романе свою безграничную
фантазию и виртуозность
, Мигель Анхель Астуриас.
(Фото «Прейса мундиаль»)
ювелира слова, сочетает по-
этический полет воображе-
ния со стремлением отразить
социальные явления. Рома-
нист создает образы, подоб-
ные фрескам мексиканских
мастеров стенной живописи.
Он как бы желает нам пока-
зать частицу своей родины,
весь ее колорит и патетику.
Подобно китайским карти-
нам, где обыденное, каждо-
дневное переплетается со
сказочным, Астуриас в сво-
ем новом произведении зна-
комит нас и с националь-
ными проблемами* и фоль-
клором, с чаяниями и
традициями, с яркими крас-
ками и голодом своего на-
рода. Вот почему проза это-
го писателя содержит в се-
бе и описательный элемент
и поэтичность фантазии, она
передает и народный говор
и своеобразность рельефов
майя, в ней есть магические
внушения и драматический
реализм».
ГЕРМАНИЯ
ГЕРМАНСКАЯ
ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ
РЕСПУБЛИКА
ВЫСТАВКА РАБОТ
ВЕНТУРЕЛЛИ
Работы известного чилий-
ского художника-графика
Хосе Вентурелли были пока-
заны на выставке, устроен-
ной Немецкой академией ис-
кусств в Берлине.
Главным образом экспо-
нированы рисунки, посвя-
щенные Китаю, где Венту-
релли жил и работал по-
следние годы, а также ил-
люстрации к поэме Пабло
Неруды «Всеобщая песнь».
ФЕДЕРАТИВНАЯ
РЕСПУБЛИКА
ГЕРМАНИИ
БОННСКИЕ
«КУЛЬТУРТРЕГЕРЫ»
В МЕХИКО
Боннское правительство
ежегодно переводит в ад-
рес «Немецко-мексиканского
института культуры» в Ме-
хико круглую сумму в пять-
десят тысяч марок.
Как сообщает газета «Ней-
ес «Дейчланд», упомянутый
институт под флагом «куль-
турной работы» использует
эти средства для организа-
ции в Мексике антидемокра-
тических, профашистских
кампаний.
Три западногерманских
сотрудника этого института,
В. Ценкер, М. Гляссе и
А. Козилк, выступили было
против грязной деятельно-
сти «культурного» учрежде-
ния, но тут же были исклю-
чены из его штата. На про-
тесты уволенных не пожелал
ответить и президент ФРГ
Любке.
«Ничего неожиданного не
произошло, — пишет по это-
му поводу выходящий в Ме-
хико журнал «Политика».—
Ведь общеизвестно, что на-
сильственное протаскивание
своего влияния в институте
боннское правительство осу-
ществляет с помощью г. Ба-
уэра». Последний является
культур-атташе западно-
германского посольства в
Мексике, под контролем ко-
торого находится деятель-
ность института.
По словам «Нейес Дейч-
ланд», мексиканская пресса
оценивает исключение трех
честных сотрудников «Не-
мецко-мексиканского инсти-
тута» как акт подрывной
деятельности западногерман-
ских фашистов в Мексике.

ИЗ МЕСЯЦА В МЕСЯЦ 257
ДОМИНИКАНСКАЯ
РЕСПУБЛИКА
ПО УКАЗКЕ ДИКТАТОРА
ТРУХИЛЬО
Мексиканскими властями
привлечены к уголовной от-
ветственности трое бывших
офицеров армии Батисты,
обвиняемых в убийстве ис-
панского писателя Хосе Аль-
моина Матеоса.
На следствии преступники
показали, что это убийство
было совершено ими по
указанию доминиканского
диктатора генерала Тру-
хильо.
Альмоин Матеос, по словам
журнала «Тьемпо», прибыл в
Доминиканскую республику
после войны в Испании в
1939 году в качестве эми-
гранта. Позднее некоторое
время работал секретарем
Трухильо. Его, кстати, счи-
тают действительным авто-
ром пьесы «Фальшивая
дружба», официально при-
писываемой перу жены дик-
татора Марии Мартинес.
Переехав в Мексику, он
опубликовал под псевдони-
мом книгу «Сатрап на Ка-
рибском море», в которой
вскрывает чудовищные пре-
ступления клики Трухильо.
Эта книга явилась основой
для написания им повести
«Я был секретарем Тру-
хильо». Причиной «опалы»
Альмоина Матеоса послужи-
ло то обстоятельство, что он
отказался участвовать в
клеветнической кампании,
организованной Трухильо
против проживавшего тогда
в США известного профес-
сора Хесуса де Галиндеса,
впоследствии похищенного
агентами диктатора из Нью-
Йорка и убитого в Домини-
канской республике.
ИСПАНИЯ
ФЕДЕРИКО ГАРСИА ЛОРКА
О СОБЫТИЯХ В ЧИЛИ
В мадридском журнале
«Инсула» впервые опубли-
ковано несколько писем Фе-
дерико Гарсиа Лорки к его
другу, чилийскому дипло-
мату Карлосу Морла
Линчу.
Письма относятся к лету
1931 года, то есть ко вре-
мени подъема революцион-
ного движения в Чили, за-
вершившегося свержением
диктатуры Ибаньеса. Как
выясняется из писем, поэта
живо интересовали события,
происходившие в то время
в Чили.
Федерико Гарсиа Лорка
расспрашивает своего дру-
га: «Что там происходит?
Я читаю о революции в Чи-
ли. Какое сейчас правитель-
ство? Что вы думаете о
сложившейся новой ситуа-
ции? Напишите мне и рас-
скажите о многих вещах.
Я обо всем очень хочу
знать». В другом письме,
написанном позднее, обра-
дованный вестью о падении
диктатуры, но не уверен-
ный в том, что новое пра-
вительство будет выражать
интересы народа (впослед-
ствии его сомнения оправ-
дались), Гарсиа Лорка пи-
шет: «Я тебя поздравляю
(поздравляю?) от всего
сердца с успехами в Чили».
Таким образом, еще в
1931 году великий испан-
ский поэт заявил о своей
симпатии к революционному
движению и ненависти к
реакционным диктатурам.
ИТАЛИЯ
КУЛЬТУРНЫЕ СВЯЗИ
С КУБОЙ
О большом интересе
итальянских читателей к
жизни и культуре новой
Кубы свидетельствует успех
репортажей о кубинской
революции, публикуемых в
прогрессивной итальянской
печати. Вслед за «Кубин-
ским дневником» Чезаре
Дзаваттини в журнале «Чи-
нема нуово» (отрывки из
этого дневника опубликова-
ны в «Иностранной литера-
туре» № 8, 1960 г.) большой
очерк о Кубе, также при-
надлежащий перу Дзават-
тини, печатала газета «Паэ-
зе-сера». Дзаваттини, как
известно, был приглашен
на Кубу правительством
Фиделя Кастро в качестве
консультанта и провел там
несколько месяцев, участвуя
в создании новой кубинской
кинематографии.
Очень тепло итальянской
прогрессивной общественно-
стью был встречен состояв-
шийся в Риме показ пер-
вых работ новой кубинском
кинематографии — четырех
документальных фильмов,
рассказывающих о кубин-
ской революции и пробле-
мах, стоящих в нынешнее
Во время своих выступлений в Гаване итальянская киноак-
триса Сильвана Пампанини встретилась с министром рево-
люционных вооруженных сил республики Кубы Раулем
Кастро.
(Газета «Паэзе-сера»)
17 Иностранная литература, № 12

258
ИЗ МЕСЯЦА В МЕСЯЦ
время перед кубинским на-
родом.
Популярная в Латинской
Америке итальянская кино-
актриса Сильвана Пампани-
ни с успехом выступала в
нескольких телевизионных
постановках в Гаване. А
кубинская артистка Чело
Алонсо снимается в Риме в
итальянских фильмах.
Следует отметить, что все
эти культурные контакты —
с итальянской стороны —
носят неофициальный ха-
рактер и предпринимаются
итальянскими деятелями
культуры и искусства на
собственный риск и страх.
КИТАЙ
«КУБА, Я ПРИВЕТСТВУЮ
ТЕБЯ!»
Подборку стихов китай-
ских поэтов о героической
Кубе опубликовал журнал
«Чайниз литераче». Одно
из стихотворений, «Куба, я
приветствую тебя!», написа-
но поэтом Эми Сяо.
Куба, далекая Куба,
Тебе я шлю свои
поздравления...
говорится в этом стихотво-
рении.
Только что вернувшийся
из поездки по странам Ла-
тинской Америки Эми Сяо
пишет:
Рабочие и крестьяне
спрашивают меня —
Как дела сегодня на
Кубе?
И большая часть стихо-
творения поэта посвящена
сегодняшней Кубе — муже-
ственной и героической, от-
стаивающей свою независи-
мость.
Выше голову, Куба!
Ты гордо шагаешь
вперед,
Мы поддерживаем тебя.
Мы всегда готовы
протянуть тебе руку
помощи.
И не позволим коварным
рукам врага трясти
твои могучие плечн.
ЧЕРЕЗ ОКЕАНЫ
Еще в двадцатых годах
китайский литературный
ежемесячник «Сяошо юэ-
бао» начал систематически
публиковать стихи, расска-
зы, романы и повести лати-
ноамериканских писателей,
в том числе Рубена Дарио,
Андреса Бельо, Грасы
Аранья, Барриоса.
После победы народ-
ного Китая связи между
китайской и латиноамери-
канской литературами упро-
чились. Китайскую Народ-
ную Республику посетили
многие латиноамериканские
прозаики и поэты, среди них
Николас Гильен, Пабло Не-
руда, Жоржи Амаду, Альф-
редо Варела, Эльвио Роме-
ро, Энрике Аморим и дру-
гие. В прошлом году ь Ки-
тае были переведены и из-
даны рассказы гватемаль-
ского писателя Мигеля Ан-
хеля Астуриаса «Уик-энд в
Гватемале» и «Все они бы-
ли американцами!». Журнал
отмечает, что оба эти рас-
сказа весьма популярны сре-
ди китайских читателей.
Недавно в странах Латин-
ской Америки побывал из-
вестный китайский писатель
Чжоу Эр-фу. Он встретился
со многими поэтами и про-
заиками Латинской Амери-
ки, в частности с Никола-
сом Гильеном. Чжоу Эр-фу
рассказал, что и в книжных
магазинах и на полках бра-
зильских писателей он видел
произведения китайских
авторов — Лу Синя, Го Мо-
жо, Мао Дуня, Цао Юя.
Растут связи, установ-
ленные через океаны между
литераторами народного
Китая и стран Латинской
Америки.
ЛИВАН
БРАЗИЛИЯ В СТИХАХ
АРАБСКОГО ПОЭТА
Издательство бейрутско-
го журнала «Аш-Шир»
(«Поэзия») выпустило сбор-
ник стихов арабского поэта
Джорджа Сайдаха «Рас-
сказ живущего на чужбине».
Уроженец Дамаска, Сайдах
большую часть своей жизни
провел в Южной Америке —
в Венесуэле, Бразилии, Ар-
гентине. Кстати, и первый
сборник его стихов вышел в
1947 году в Буэнос-Айресе.
Сайдах — автор интерес-
ной монографии «Наша ли-
тература и наши литерато-
ры в эмиграции», которая
посвящена арабским писате-
лям в Латинской Америке.
(Как известно, эти писате-
ли оказали большое влияние
на формирование новой
арабской литературы.) Мно-
гие стихи поэта навеяны его
пребыванием в Бразилии —
«Кофе, Сан-Паулу», «В
Бразилии» и другие.
АРАБЫ И ЛАТИНСКАЯ
АМЕРИКА
Арабский писатель На*
зыр Зейтун работает над
книгами, посвященными
культурным и историческим
связям арабов со странами
Латинской Америки, Испа-
нией и Португалией. По
сообщению журнала «Аль-
Адиб», Назыр Зейтун гото-
вится выпустить три книги:
«Роль арабского морехода
в открытии Бразилии»,
«История арабской эмигра-
ции в Латинскую Америку»
и «Арабские слога в испан-
ском и португальском язы-
ках» (Н. Зейтун насчиты-
вает свыше 6 тысяч таких
слов).
Для сбора материала пи-
сатель выехал в Бразилию.
МЕКСИКА
ПИСАТЕЛИ И РЕВОЛЮЦИЯ
Национальный институт
изящных искусств Мексики
организовал цикл лекций на
тему «Мексиканская рево-
люция и искусство». Одну
из лекций — «Очерк и кри-
тика в революции» — про-
чла известная мексиканская
писательница и критик Ма-
рия дель Кармен Мильян.
Осветив основные литера-
турные течения, формиро-
вавшиеся в процессе рево-
люционной борьбы, Мария
дель Кармен Мильян под-
черкнула, что «в то время
как роман и рассказ эпохи
революции нуждались в не-
скольких годах для своего
созревания (если вспомнить,
например, роман «Те, кто
внизу» Мариано Асуэлы,
написанный в 1915 году, но

259
законченный все же только
после 1924 года, в период
подъема революционного ро-
мана), то очерк — продукт
революционных идей — за-
родился и писался именно в
дни революции 1910 года».
Мария дель Кармен
Мильян разобрала творче-
ство литераторов, писавших
о революционных событиях
в Мексике, и отметила,
что «именно оптимистическая
направленность этих писа-
телей, противопоставляю-
щих себя настроениям разо-
чарованных, выделяет про-
изведения времен револю-
ции».
РАССКАЗЫ
БАССОЛЬСА-БАТАЛЬИ
Издательством «Эдисио-
нес де Андреа» выпущен в
свет сборник рассказов мек-
сиканского писателя Анхеля
Бассольса-Батальи под на-
званием «Мой лейтенант
Амбросио и другие расска-
зы». В сборник включено во-
семь рассказов, последний
из которых посвящен памя-
ти отца писателя — Нарсисо
Бассольса, видного литера-
тора и прогрессивного поли-
тического деятеля, бывшего
посла Мексики в СССР.
Реалистические рассказы
Бассольса, по оценке мек-
сиканской печати, ярко
отображают жизнь простых
людей Мексики.
В рассказах «Хребет Та-
раумара» и «Буря в оазисе
Комонду» автор, будучи сам
географом (он окончил гео-
графический факультет
МГУ), с большой любовью
описывает родную природу.
ЛИТЕРАТОРЫ В БОРЬБЕ
С НЕГРАМОТНОСТЬЮ
Мексиканские писатели
активно поддерживают кам-
панию по выпуску бесплат-
ных учебников для распре-
В ознаменование 150-летия со дня провозглашения незави-
симости и 50-летия мексиканской революции правительство
Мексики решило открыть специальные отделы в Нацио-
нальном историческом музее. Первый отдел, посвященный
борьбе мексиканского народа за свою независимость, от-
крывается в декабре этого года. Создание фресок, показы-
вающих эпизоды борьбы и национальных героев, было по-
ручено известному мастеру стенной живописи художнику
Хуану ОТорману. На снимке: Хуан ОТорман за работой над
фресками.
{Журнал «Тьсмпо»)
деления среди учащихся на-
чальных школ Мексики. В
печати опубликовано обра-
щение к президенту и наро-
ду с призывом оказать со-
действие этой кампании,
подписанное многими лите-
раторами, в том числе Ху-
лио Брачо, Рене Капистра-
ном Гарсой, Али Чумасеро,
Хорхе Ферретисом, Андре-
сом Энестросой, Антонио
Маганья Эскивелем, Маури-
сио Магдалено, Маргаритой
Мичелена, Франсиско Мон-
терде, Раулем Нориэгой,
Хесусом Сильвой Эрсогом,
Луисом Спотой, Альфонсо
Теха Сабре, Леопольдо Сеа.
Национальная комиссия
по бесплатным учебникам,
возглавляемая романистом
Мартином Луисом Гус-
маном, уже выпустила
учебные пособия общим ти-
ражом около трех миллио-
нов экземпляров. На облож-
ках учебников напечатаны
портреты героев националь-
но-освободительной борьбы
мексиканского народа.
ПАНАМА
ПРОТЕСТ ПРОТИВ АРЕСТА
СИКЕИРОСА
«Это письмо я посылаю
вам, протестуя против аре-
ста талантливого худож-
ника Давида Альфаро
Сикейроса, славы мексикан-
ского и американского ис-
кусств»,— пишет в редак-
цию мексиканского журнала
«Тьемпо» его панамский чи-
татель X. Мора Ноли.
«Арест шестидесятилетне-
го художника, уважаемого
за свой выдающийся талант
мастера-созидателя, за сла-
ву, которую он завоевал
для Мексики, за его исклю-
чительные стенные росписи,
блистающие вместе с
фресками Диего Риверы и
Хосе Ороско,— это серьез-
ная ошибка, которая долж-
на быть исправлена».
Как сообщает печать, про-
тесты против ареста Сикей-
роса продолжают поступать
в адрес мексиканского пра-
вительства и газет Мекси-
ки от многих деятелей куль-
туры Латинской Америки и
Европы.
17*

260
ИЗ МЕСЯЦА В МЕСЯЦ
ПЕРУ
На выборах в перуанский
сенат была выдвинута кан-
дидатура Хулиана Уаная.
В столице Перу — Лиме бы-
ло распространено множе-
ство листовок (одна из кото-
рых здесь воспроизведена),
призывающих трудящихся
голосовать за избрание Ху-
лиана Уаная на пост сенато-
ра от департамента Лимы.
Хуттиан Уанай — член Наци-
ональной ассоциации писа-
телей, автор пяти книг, лау-
реат литературного конкур-
са газеты «Ла кроника» —
продолжает работать шофе-
ром такси. Вместе с тем он
активный деятель профсоюз-
ного движения, неоднократ-
но подвергался преследова-
ниям за неуклонную защиту
прав трудящихся, шестнад-
цать раз его арестовывали...
«Голосовать за Хулиана Уа-
ная на пост сенатора от Ли-
мы.— говорится в листов-
ке,— это значит голосовать
за всеобщую амнистию, за
отмену всех исключитель-
ных законов, за широкие
свободы профсоюзам и за
лучшие условия жизни ра-
бочему классу».
ПОЛЬША
КОГДА ПОЛЯКИ СРАЖАЛИСЬ
ЗА СВОБОДУ КУБЫ...
Много увлекательных
книг для молодежи о путе-
шествиях, необыкновенных
приключениях в далеких
странах написал за свою
долгую творческую жизнь
писатель Владислав Умин-
ский — «польский Жюль
Берн», как называла его
критика.
Более пятидесяти лет на-
зад вышла книга Уминского
«Флибустьеры», написанная
под свежими впечатлениями
восстания кубинского наро-
да против испанского вла-
дычества в конце прошлого
века.
Недавно издательство
«Наша ксенгарня» выпусти-
ло «Флибустьеров» шестым
изданием. Книга рассказы-
вает о поляках эмигрантах
в США, которые, познав на
чужбине нужду и голод,
присоединились к освободи-
тельной борьбе кубинского
народа. Герои Уминского
участвуют в многочислен-
ных сражениях с испански-
ми королевскими войсками,
становятся свидетелями
страданий кубинцев и их
неуклонного стремления до-
биться независимости.
Как раз в тот момент, ко-
гда устои испанского вла-
дычества на Кубе готовы
были рухнуть, «добрый аме-
риканский дядюшка» решил
«помочь» Кубе.
Из подонков общества
американские дельцы сфор-
мировали отряд так называ-
емых флибустьеров, кото-
рые за три доллара в день
нанялись защищать инте-
ресы США. «Доброволь-
цы» высадились на Кубе и,
следуя тайному приказу
американских предпринима-
телей, не столько сражались
с испанцами, сколько жгли
плантации сахарного тро-
стника и хозяйственные по-
стройки — это был один из
методов борьбы с опасными
конкурентами на мировом
рынке сахара. Герои Умин-
ского — очевидцы позорных
«подвигов» флибустьеров.
Приключенческая по жан-
ру книга Уминского приоб-
ретает черты политической
сатиры, рассказывая об аме-
риканской авантюре на Ку-
бе. Хотя «Флибустьеры» на-
писаны более полувека на-
зад, они звучат вполне со-
временно: книга показывает
истоки американской агрес-
сии против Кубы.
БРАЗИЛЬСКИЙ ВОДЕВИЛЬ
На сцене варшавского
театра «Атенеум» поставле-
на пьеса Ариану Суасунны
«История о Милосердной,
или Завещание собаки». Это
вторая бразильская пьеса,
показанная за последнее
время в Варшаве после
«Лисы и винограда» Гиль-
ерми Фигейреду. Перевод
«Завещания собаки» был
опубликован в прошлом го-
ду в журнале «Диалог». Пе-
реводу предшествовало об-
ширное вступление автора,
который объяснял польским
читателям и театральным
зрителям, чем он руковод-
ствовался, когда писал свою
пьесу.
В своем сатирическом во-
девиле, пишет газета «Жи-
це Варшавы», Суассуна по-
казал как бы поперечный
разрез бразильской провин-
ции, разыгрывая интригу
с «иберийской остротой,
склонностью к преувеличе-
нию и ярким контрастам».
Пьеса стилизована под бра-
зильскую народную легенду.
Постановка «Завещания со-
баки» с интересом встречена
польскими зрителями.
РУМЫНИЯ
БЕСЕДА С ПАБЛО НЕРУДОЙ
Посетивший недавно Ру-
мынию Пабло Неруда дал
интервью корреспондентам
еженедельников «Контем-
поранул» и «Газета лите-
рарэ».
Отвечая на вопрос кор-
респондента «Контемпора-
нул», интересовавшегося
мнением чилийского поэта
относительно новых проб-
лем, которые ставит наш
век перед искусством, Паб-
ло Неруда сказал об абст-
рактной живописи:
— Художники абстракцио-
нисты считают себя прота-
гонистами великих перемен
эпохи. Но одно дело думать,
другое дело быть на самом
деле. Абстракционисты пош-
ли по очень опасному пути,
который уничтожает само
искусство. Отправляясь от
посылки, что человек не смо-
жет пережить атомную вой-
ну, они уничтожили то, что

Портрет Пабло Неруды ра-
боты художницы Флорнки
Кодреску.
является самим существом
искусства,— человека. Мож-
но поставить человека пе-
ред целыми вагонами абст-
рактной живописи — он бу-
дет искать в ней не поверх-
ностный декоратизм, он
всегда будет искать в живо-
писи самого себя. Наша по-
сылка прямо противополож-
на: мы не допустим атомной
войны. Мы верим в мир.
Поэтому у нас нет никаких
оснований не ставить в
центре искусства человека.
Наоборот. Наше искусство,
поэзия, живопись, кинемато-
графия должны идти в
ногу с борьбой всех народов
за мир.
Говоря о двух видах поэ-
зии, всегда существовавших
в мировом искусстве — поэ-
зии борьбы и поэзии чув-
ства,— Пабло Неруда до-
бавляет: «Борьба за мир
является самой древней тра-
дицией поэзии. Поэзия ро-
дилась вместе с этой благо-
родной борьбой».
В интервью корреспонден-
ту «Газета литерарэ» Пабло
Неруда заявил:
— Поэзия Запада оторва-
лась от всеобщего чувства.
Вы спрашиваете, что я по-
нимаю под «всеобщим чув-
ством»? Способность людей
понимать поэзию. Поэзия
Запада, в особенности анг-
лийская, слишком интеллек-
туальна. Поэтому массы да-
леки от поэзии, как, впро-
чем, и от живописи. В этом
разрыве с людьми и заклю-
чается великий кризис. Ду-
маю, что он временный.
«Газета литерарэ» опубли-
ковала портрет Пабло Не
руды, выполненный талант
ливой художницей Флори-
кой Кодреску.
УРУГВАЙ
БРЕХТ В МОНТЕВИДЕО
Уругвайскую столицу
Монтевидео часто называ-
ют барометром театральной
культуры в Южной Амери-
ке. Судя по показанию
этого «барометра», творче-
ство выдающегося немецко-
го драматурга Бертольта
Брехта имеет здесь горячих
поклонников.
Два лучших театра Мон-
тевидео добились наиболь-
ших творческих успехов
именно постановками пьес
Брехта. Уже несколько лет
крупный уругвайский ре-
жиссер Атауальпа дель Си-
оппо работает над драма-
тургией Брехта. После вось-
мимесячной подготовки им
вместе с труппой из пятиде-
сяти артистов была постав-
лена пьеса «Кавказский ме-
ловой круг», имевшая сен-
сационный успех. До этого
здесь с неменьшим успехом
шла «Трехгрошовая опера»
Брехта.
Уругвайская публика, по
сообщениям печати, прояв-
ляет большой интерес к
многочисленным вечерам и к
публикациям, посвященным
творчеству немецкого дра-
матурга.
ФРАНЦИЯ
ВЫСТАВКА
СОВРЕМЕННОГО
БРАЗИЛЬСКОГО ИСКУССТВА
Выставкой работ худож-
ников Бразилии открылся
сезон в Музее современного
искусства в Париже.
«Парижские любители ис-
кусства будут рады снова
встретиться с пионерами
бразильского искусства, ко-
торых Париж уже оценил
по достоинству: и с Канди-
ду Портинари и с Ди Ка-
валканти,— пишет рецензент
еженедельника «Леттр
франсез» Жорж Будай.—
Эти художники создали
свой собственный стиль, от-
личающийся богатством
красок, жизнерадостностью,
национальной самобытно-
стью... их произведения са-
мые интересные на выстав-
ке».
Жорж Будай высоко оце-
нивает также работы масте-
ров бразильской гравюры,
в .частности произведения
старейшего художника-гра-
вера,;Освалду Гоэлди.
Анализируя произведения
абстрактной графики, в изо-
билии представленной на
выставке, рецензент отме-
чает, что они «несут на се-
бе отпечаток плохо усвоен-
ного влияния европейского
абстрактного искусства».
Подчеркнув разнообразие
жанров и направлений в
работах бразильских худож-
ников, Жорж Будай пишет:
«Подобные выставки... по-
могают нам глубже понять
творчество иностранных ху-
дожников и оценить их
стремление преодолеть
влияния, мешающие разви-
тию национального само-
бытного искусства».
РОМАН ХОРХЕ ИКАСЫ
В «ЛЕТТР ФРАНСЕЗ»
Литературной еженедель-
ник «Леттр франсез» публи-
кует новый роман Хорхе
Икасы «Человек из Кито».
Хорхе Икаса, крупный эк-
вадорский писатель, автор
нескольких книг о жизни ин-
дейцев. Его роман «Уаси-
пунго», переведенный на
многие языки, сделал имя
писателя известным во всем
мире.
«Человек из Кито» (наз-
вание оригинала «Некий
Ромеро-и-Флорес») написан
в 1958 году. По словам ре-
цензента «Леттр франсез»,
этот роман по теме несколь-
ко отличается от прежних
произведений писателя.
Жизнь индейцев и мети-
сов-чолос составляет только
фон романа. Герой нового
произведения Ромеро-и-Фло-
рес — фигура весьма типич-
ная для эквадорской жизни.
Это авантюрист из средних

262
ИЗ МЕСЯЦА В МЕСЯЦ
Рисунок художника Бориса
Таслицкого к роману Хорхе
Икасы «Человек из Кито».
(Еженедельник «Леттр
франсез»)
слоев общества, вступаю-
щий в схватку с разлагаю-
щейся феодальной аристо-
кратией, чтобы завоевать
себе теплое местечко в жиз-
ни среди сильных мира се-
го... Это грустное произве-
дение, в котором явственно
чувствуется разоблачитель-
ная тенденция, не лишено
юмора.
Публикация романа в
«Леттр франсез» сопровож-
дается рисунками известно-
го французского художника
Бориса Таслицкого.
ЧЕХОСЛОВАКИЯ
ПРАЖАНЕ СМОТРЯТ
РАБОТЫ КАНДИДУ
ПОРТИНАРИ
В Праге была устроена
выставка творчества бра-
зильского художника Кан-
диду Портинари.
Творчество Портинари не
могло быть представлено
на этой выставке с исчер-
пывающей полнотой, так
как значительное место за-
нимает в нем фресковая
живопись.
И все-таки эскизы и фрес-
ки, представленные на вы-
ставке наряду с работами
станковой живописи, по от-
зывам печати, свидетель-
ствуют о большой изобрази-
тельной силе и идейной
насыщенности творчества
художника.
Отмечая работы Порти-
нари «Война и мир», укра-
шающие здание ООН в
Нью-Йорке, газета «Руде
право» пишет: «Сущность
монументальности в пони-
мании Портинари не сво-
дится к вопросу о величи-
не, размерах — она в пер-
вую очередь в величии
идей и поставленных за-
дач».
Выставка дает возмож-
ность проследить эволюцию
художественной манеры
Портинари. От мягких, при-
ближающихся к камерным,
фресок 1936 года он пере-
ходит к трагическим, тем-
ным группам 1947 года, а
затем к светлым и резким
произведениям последних
лет, пишет Норберт Фрид в
«Литерарних новинах». «Вы
найдете здесь,— продолжает
Фрид,— в иллюстрациях к
«Дон-Кихоту» отклики на
старую испанскую культуру.
Но Дон-Кихот у Портина-
ри показан не с интелли-
гентской, а с народной точ-
ки зрения. Это не некий
сложный тип идеалиста, а
скорее несчастный безумец...
На других картинах перед
вами предстают типы насе-
ления Бразилии. Взгляните
на драматически темного
пастуха (1947). Его мрач-
ные, скорбные глаза видели
многое. Крупный рот горь-
ко сжат, но кто не поймет,
что он хочет сказать? На
более поздних картинах —
сидящие на корточках или
стоящие люди, а за ними
насыщенно-желтый фон, на-
поминающий палящее солн-
це Ван-Гога. Но Портинари
по агрессивности идет даль-
ше его... Художник показы-
вает вам своих бразильских
соотечественников: торговца
с индюшками, беременную
женщину, людей, изнываю-
щих от жажды в походе, су-
ровый быт и нищету. И вы,
граждане страны, отстоящей
на тысячи километров от
его родины, страны с со-
вершенно иным строем, ви-
дите в них своих братьев...»
В творчестве Портинари,
пишет «Руде право», «мало
привычной для нас осязае-
мой красоты или сдержан-
ной лирики. Это картины,
рожденные упорной, всепо-
глощающей борьбой, гневом
и страстью. Это искусство
страны, раздираемой глубо-
чайшими противоречиями. И
в этом необычная сила и
правдивость творчества
Кандиду Портинари, его
значение для современного
мирового искусства».
ЭКВАДОР
«СОВРЕМЕННЫЙ
ЭКВАДОРСКИЙ РОМАН»
Среди книг, изданных в
последнее время объедине-
нием эквадорских писателей
«Каса де культура экуато-
риана», выделяется труд ли-
тературоведа и критика
Эдмундо Рибаденейры «Со-
временный эквадорский ро-
ман».
В латиноамериканской
литературе широко извест-
ны имена таких видных эк-
вадорских романистов, как
Хоакин Гальегос Лара,
Альфредо Парэха Диескан-
секо, . Адальберто Ортис,
Хорхе Икаса, Деметрио
Агилера Мальта, однако, по
словам литературного жур-
нала «Летрас де Экуадор»,
«до сих пор не хватало
полной панорамы эквадор-
ского романа со всеми дан-
ными о его истории, его раз-
витии и тематике в диалек-
тической связи с социаль-
ной и географической сре-
дой. И вот теперь этот про-
бел восполняет труд Эдмун-
до Рибаденейры — ценный
вклад в латиноамерикан-
ское литературоведение».

Ш1Ш Об »ПОРУ
Пабло Неруда — Pablo Neruda (род. в
1904 г.)—чилийский поэт и видный обще-
ственный деятель, член Всемирного Совета
Мира, лауреат Международной Ленинской
премии «За укрепление мира между наро-
дами».
Перу Пабло Неруды принадлежат много-
численные сборники стихов, поэмы, оды,
в том числе «Испания в сердце» («Espaiia
en el corazon», 1938), поэма «Всеобщая
песнь» («Canto general», 1950), книга «Ви-
ноградники и ветер» («Las uvas у el viento»,
1954), «Ода простым вещам» («Ödas a las
cosas elementales», 1955) и др.
Печатаемые в этом номере главы* из но-
вой поэмы Пабло Неруды «Песнь о подви-
ге» («Cancion de gesta», 1960) представле-
ны самим автором для нащего журнала:
Мигель Анхель Астуриас — Miguel Àngel
Asturias (род. в 1899 г.)—гватемальский
писатель, автор нескольких сборников сти-
хов, книги «Гватемальские легенды» («Le-
yendas de Guatemala», 1930), романов «Гос-
подин Президент» («Senor Présidente»,
1946), «Люди маиса» («Hombres de maiz»,
1949), «Сильный ветер» («Viento fuerte»,
1950), «Зеленый папа» («El Papa verde»,
1954, в нашем переводе «Его Зеленое Свя-
тейшество»), «Глаза погребенных» («Los
ojos de los enterrados», 1960). Сборник рас-
сказов «Уик энд в Гватемале» («Week-end
en Guatemala», 1956). и роман «Господин
Президент» изданы в Советском Союзе.
В этом номере печатается сокращенный,
с разрешения автора, журнальный вариант
романа «Его Зеленое Святейшество». Пол-
ностью роман будет опубликован в Госу-
дарственном издательстве художественной
литературы.
Николас Гильен — Nicolas Guillen (род.
в 1902 г.) —кубинский поэт и общественный
деятель, член Всемирного Совета Мира, лау-
реат Международной Ленинской премии
«За укрепление мира между народами».
Автор многих сборников стихов — «Мотивы
сона» («Motivos de son», 1930), «Сонгоро
Косонго» («Söngoro Cosongo», 1931), «Вест-
* Публикация сокращенных вариантов
некоторых произведений вызвана желанием
редакции тире представить на страницах
этого специального номера журнала лите-
ратуру стран Латинской Америки.
индская компания» («West Indes Ltd»,
1934), «Песни для солдат и соны для тури-
стов» («Cantos para soldados у Sones para
turistas», 1937), «Голубь народов» («La
paloma de vuelo popular», 1952) и др.
Публикуемые стихи взяты из литератур-
ного приложения газеты «Нотисиас де ой»
№ 47, 1960.
Файад Хамис — Fayad Jamis — кубинский
поэт, автор нескольких сборников стихов.
Роберто Фернандес Ретамар — Roberto
Fernandez Retamar— кубинский поэт и кри-
тик.
Луис Энрике Дэлано — Luis Enrique Dela-
no (род. в 1907 г.)—чилийский писатель-
прозаик, поэт, литературовед, историк. Ав-
тор книг «Дитя тюрьмы» («La nina de la
prisiön», 1926), «Огни на острове» («Luces
en la isla», 1930), «Побег» («La evasion»,
1933), «Бальмаседа» («Balmaceda», 1937),
«Маленькая история Чили» («Pequena histo-
ria de Chile», 1944), «Огненный порт» («Pu-
erto de fuego», 1956)' и других.
Мы публикуем в этом номере главы из
романа «Ольга» (в оригинале «Ячейка» —
«La base», 1958).
Рауль Гонсалес Туньон — Raûl Gonzalez
Tunön (род. в 1905 г.)—аргентинский поэт.
Из многочисленных сборников стихов Рауля
Гонсалеса Туньона можно назвать вышед-
шие за последние годы — сборник «Избран-
ная поэзия» («Selecciön de poesia», 1948),
поэмы «Осенняя соната в ААоскве» («Sonata
de otono en Moscû», 1954), и «Ясный глас»
(«Claro clamor», 1956).
Стихи, публикуемые в этом номере, взя-
ты из сборника «Луна с курком» («La luna
con gatillo»).
Хосе Педрони — José Pedroni — аргентин-
ский поэт. Автор нескольких сборников сти-
хов. Публикуемые в этом номере стихи
взяты из сборника «Песни человека»
(«Canciones del nombre»).
Ромуло Гальегос — Rômulo Gallegos (род.
в 1884 г.)—венесуэльский писатель и об-
щественный деятель. Перу Гальегоса при-
надлежат романы «Последний Солар» («El
ultimo Solar», 1920), «Мятеж» («La rebe-
liön», 1922), «Иммигранты» («Los inmigran-
tes», 1922), «Лиана» («La trepadora», 1925),
«Донья Барбара» («Dona Barbara», 1929),
«Кантакларо» («Cantaclaro», 1934), «Канай-

264
КОРОТКО,ОБ АВТОРАХ
ма» («Canaima», 1935), «Бедный негр»
(«Pobre negro», 1937), «Чужеземец» («El
forastero», 1942), «На той же земле» («Sob-
re la misma tierra», 1943), «Соломинка на
ветру» («Una brizna de paja en el viento»,
1952).
В этом номере печатается отрывок из
неизданного романа Гальегоса «Огонь в
клюве ворона» («La brasa en el pico del
cuervo»), написанного в 1954 году.
Альфонсо Рейес — Alfonso Reyes (1889—
1957) — мексиканский поэт, литературовед.
Перу Альфонсо Рейеса принадлежат сбор-
ники стихотворений и поэм «Следы» («Huel-
las», 1922), «Жестокая Ифигения» («Ifige-
nia cruel», 1924)*, «Пауза» («Pausa», 1926),
«Почти сонеты» («Casi sonetos», 1931),
«Социальные стихи» («Versos sociales»,
1932), «Романсы Рио де Энеро» («Roman-
ces del Rio de Enero», 1933), «Памяти Ри-
кардо Гуиральдеса» («A la memöria de Ri-
cardo Giiiraldes», 1934)?, «Мексиканский за-
лив» («Golfo de Mexico», 1934), «Кантата
на могиле Федерико Гарсиа Лорки» («Can-
tata en la tumba de Federico Garcia Lorca»,
1937), «Некоторые поэмы» («Algunos рое-
mas», 1941); и др.
Альфонсо Рейес является также автором
многочисленных литературоведческих и кри-
тических статей.
Публикуемые в этом номере стихи взяты
из сборника «Поэтические труды» («Obras
poéticas», 1952).
Хосе Антонио Монтеро — José Antonio
Montero (род. в 1936 г.')) — мексиканский
поэт, автор стихов, публиковавшихся в пе-
риодической печати.
Стихотворение «Этот мир станет нашим!»
взято из журнала «Ревиста мехикана де ли-
тература» (№ 6—7, за декабрь 1959 — ян-
варь 1960 гг.)\
Альфредо Варела — Alf redo Varela (род.
в 1914 т.)) — аргентинский писатель, автор
романа «Темная река» («El rio oscuro»,
1943}, биографической повести «Гуэмес и
война гаучо» («Guemes у la guerra de los
gauchos», 1944)4, книги репортажей «Арген-
тинский журналист в Советском Союзе»
(«Un periodista argentino en la Union So-
viética», 1951)\ книги «Хорхе Кальво — ге-
роическая юность» («Jorge Calvo, una juven-
tud heroica», 1952).
В этом номере печатаются главы из книги
«Куба революционная», переданной автором
редакции в рукописи.
Альфредо Гравина — Alfredo Gravina —
уругвайский писатель, автор переведенного
на русский язык романа «Границы, откры-
тые ветру» («Fronteras al viento», 1951), а
также романов «Единственный путь» («El
unico camino», 19,58)- и «От страха к гор-
дости» («Del miedo al orgullo», 1959).
Публикуемая статья написана автором
для журнала «Иностранная литература».
Гильермо Кабрера Инфанте — Guillermo
Cabrera Infante (род. в 1929 г.)—кубин-
ский журналист и писатель, автор сборника
новелл «В дни мира, как на войне» («Asï
en la paz como en la guerra»). В настоящее
время Инфанте является главным редакто-
ром литературного еженедельника «Лунес
де Революсьон» (приложение к газете «Ре-
волюсьон» — органу революционного прави-
тельства Кубы).
Энрике Хиль Хильберт — Enrique Gil Gil-
bert (род. в 1912 г.)—эквадорский писа-
тель, автор нескольких сборников расска-
зов.
Карлос Аугусто Леон —Carlos Augusto
Leon (род. в 1914 г.), — венесуэльский поэт
и общественный деятель. Автор многих
сборников стихов и поэм.
В. Тейтельбойм — V. Teitelboim (род. в
1916 г.)—чилийский писатель и обществен-
ный деятель. Автор романов «Сын селитры»
(«Hijo del salitre», 1954), «Семя на песке»
(«Semilla en la arena», 1956), переведенного
на русский язык.
Алехандро Каррильо — Alejandro Carrillo
(род. в 1908 г.). — мексиканский журналист,
публицист, общественный деятель. В тече-
ние многих лет был главным редактором
газеты «Эль популар».
Эктор П. Агости — Hector P. Agosti (род.
в 1911 г.)—аргентинский критик и литера-
туровед, автор многих работ, в том числе
«Нация и культура» («Naciön у cultura»,
1959), «Миф о либерализме» («EL mito libe-
ral», 1959).
Рамон Амайа-Амадор — Ramön Amaya
Amador — гондурасский писатель, автор ро-
манов «Зеленая тюрьма» («Prisiön verde»),
«Рассвет» («Amanecer»), «Созидатели»
(«Constructors»), «Колдуны из Иламате-
пеке» («Los brujos de Ilamatepeque»)! и др.
Жак Стефен Алексис — Jacques Stephen
Alexis (род. в 1922 г.) — гаитянский писа-
тель, автор романов «Добрый генерал Солн-
це» («Compère général Soleil», 1955), «Де-
ревья-музыканты» («Les arbres musiciens»,
1957), сборника новелл «Романсеро при све-
те звезд» («Romancero aux étoiles», I960).
Хорхе Икаса — Jorge Icaza (род. ' в
1906 г.)—эквадорский писатель, автор рома-
нов «Уасипунго» («Huasipungo», 1934), «На
улицах» («En las calles», 1935), «Чоло»
(«Cholos», 1937), «Полжизни в блеске»
(«Media vida deslumbrados», 1942), «Уай-
рапамушас» («Huairapamuschas», 1947),
«Некий Ромеро-и-Флорес» («El chulla Rome-
ro у Flores», 1958).

СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
ЗА 1960 ГОД (№№ 1—12)
К 90-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
В. И. ЛЕНИНА
ЖИВОМУ ВОВЕКИ (Стихи), № 4.
Аль-Баяти, Абдель Ваххаб — О рабочие,
братья мои!
Виспи, Агам — Его я видел...
Гао Ин — Ленин идет по китайской земле.
Депестр, Рене — Скрещение дорог.
Джафри, Сардар — Имя истины.
Копровский, Ян — Шла История.
То Хыу — Ленинизм освещает нам эти
пути.
НАШ ЛЕНИН (Публицистика), № 4.
Воробьев, Евгений — Черты великого обра-
за.
Рассказывают зарубежные писатели.
РОМАНЫ, ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ,
ПЬЕСЫ
Астуриас, Мигель Анхель — Его Зеленое
Святейшество (Роман), № 12.
Ашкенази, Людвик— Габор, Габор.. (Рас-
сказ), № 5.
Бернари, Карло — Черная трава. Дверь,
которая не открывается (Рассказы), № 1.
Бехазин — Узоры на шелку (Рассказы.
Вступление Мехти Гусейна. Послесловие
Д. Комиссарова), № 5.
Вигано, Рената — Свадьба в партизанской
бригаде (Рассказ), № 1.
Витторини, Элио — Эрика (Повесть), №9.
Гаек, Станислав — Лучезарные (Из воспо-
минаний участника подпольной молодеж-
ной организации), № 10.
Гальегос, Ромуло — Огонь в клюве ворона
(Главы из романа), № 12.
Грегор, Манфред — Мост (Роман),
№No 10, П.
Дайс, Джей — Крупная игра (Роман),
№№ 1, 2, 3.
ДВА МОНГОЛЬСКИХ РАССКАЗА, № Ц,
Дрюон, Морис — Сильные мира сего (Ро
ман), №№ 4, 5, 6.
Дуглас, Натан Е, и Смиг, Гарольд Дж.—
Не склонившие головы (Киносценарий),
№ 6.
Дэлано, Луис Энрике —Ольга (Главы из
романа), № 12.
Зегерс, Анна — Решение (Роман), №№ 1,
2, 3, 4.
Кальвино, Итало — Глаза врага. Чистый
воздух (Рассказы), № 1.
Керуак, Джен — На дороге (Рассказы),
№ 10.
Колев, Константин — Возвращение (Нсвел-
ла), № 8.
Лану, Арман — Пассажиры «113-го» (Рас-
сказ), № 8.
Ларни, Мартти — Госпожа советница (Ро-
м ад -памфлет), №№ 8, 9.
Лодоидамба, Ч.—Солонго (Рассказ), № 11.
Марек, Иржи — Ему среди нас не место
(Рассказ), № 5.
Минач, Владимир — Ветер в лицо (Роман.
Предисловие Милана Лайчиака), №№ 7,
8, 9.
Моравиа, Альберто — Папари. Укушенная
рука (Рассказы), № 1.
Нарайан, Р. К.—Святой Раджу (Роман),
No.№ 6, 7.
Пратолини, Васко — Отвернувшиеся муж-
чины (Рассказ), № 1.
Прохазка, Ян —Зеленые дали (Повесть),
№ 10.
РАССКАЗЫ ПИСАТЕЛЕЙ ЧЕХОСЛОВАКИИ,
№ 5.
Ржезачова, Эма — Гражданка (Рассказ)4,
№ 5.
Рид, Виктор —Леопард (Повесть)', № ю.
СОВРЕМЕННЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ РАССКАЗ.
№ 1.
Сэлинджер, Дж. Д.—Над пропастью во
ржи (Роман. Послесловие В. Пановой)
№ 11.
Уильяме. Тенесси — Орфей спускается в ад
(Драма в 3-х действиях), N° 7.
Цэнд, О.—Тайна (Рассказ), № 11.

266
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА ЗА 1960 ГОД
СТИХИ
Альберти, Рафаэль — Свободные народы!
А Испания? Баллада о жаворонке-вест-
нике, № 2.
Аль-Фейтури, Мухаммед — Скорбь черного
города, № 4.
Ана, Маркое — Стихи из тюрьмы, № 2.
Анвар, Хэйрил — Не забывайте, люди! № 2.
Ан Рён Ман — Баллада о красной звезде,
№ 8.
Арагон — Два года спустя. Говорит Матисс.
Кауяоликан. Старый человек, № 3.
Багряна, Елисавета — Болгарская мать,
№ 3.
Бануш, Мария — Набросок для автопорт-
рета, № 3.
Башев, Владимир — Лирика, № 6.
Башев, Владимир — Письмо, № 10.
Бояджиев, Никола — Наша улочка, № 10.
Бриер, Жан — «Черная душа». Я с тобой,
Гарлем, № 1.
Буджели, Кямиль — Моей родине, № 6.
Вальенте, Сальвадор Перес — Литания ни-
щеты. Реквием, читаемый стоя, № 2.
Вапцаров, Никола — В кубрике, № 1.
Вилакази, Б. У.— Водопад Виктория, № 8.
Виспи, Агам — Борись за мир — стой твер-
же на своем, № 2.
Галчинский, Константы Ильдефонс — Вар-
шавские голуби, № 2.
Гельстед, Отто — Лунная ракета, № 1.
Герольд, Готфрид — Моему Дрездену, № 5.
Гидаш, Антал — Стихи разных лет, № 11.
Гильен, Николас — Добрый день, Фидель!
№ 12.
Глиссан, Эдуард — Черная соль (Отрывок
из поэмы), № 6.
Грабнер, Хассо — Хрущев предлагает все-
общее и полное разоружение, № 5.
Дамянов, Дамян — Автобиография, № 10.
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ, №-lQ.
де Луис, Леопольдо — Окно, № 2.
де Нора, Эухенио — Песнь, № 2.
де Отеро, Блас — Подавляющему большин-
ству. Письма и стихи Назыму Хикмету
(1958...). Прсшу мира и слова. Во имя
м-ногих. В избытке, № 2.
Джагаров, Георгий — Песни сердца, № 11.
Дзломо, X. И. Э.— Долина Тысячи холмов
(Отрывки из поэмы), № 8.
Зогович, Радован — Инструкция маслине.
Сентиментальное путешествие, № 5.
ИЗ СОВРЕМЕННОЙ ПОЛЬСКОЙ ПОЭЗИИ, №7
ИЗ ЮГОСЛАВСКОЙ ПОЭЗИИ, № 5.
Иллаковичувна, Казимира — Славлю вар-
шавский ветер, № 7.
Йерро. Хосе — Вспышка. Тучи. Рядом с мо-
рем, № 2.
Камиллери, Андреа — Некто, дробящий
камни, № 10.
Канэко, Мицухару — День призыва в япон-
скую армию, № 9.
Караславов, Слав Хр.— Черноземная зем-
ля, № 10.
Карчевская, Ванда — Европейцы, № 7.
Квазимодо, Сальваторе — Стихи последних
лет (Вступление Веры Инбер), jYe 1.
Кесраи — Наш город. Мечта о весне. Осень
жатвы. После меня придет поэт, № 4.
Ким Бен Ду — Ответ № 8.
Ким Чер — Меняются адреса, № 8.
Ким Чжо Гю — Вырвать с корнем воину!
№ 8.
Китамура, Таро — Дождь, № 9.
Корвин, Лайош Холлош — Ты, наконец,
мне родиною стала... № 4.
Криге, Эйс — Встреча. Молитва молодой
луне, № 8.
Куба — Из народной драмы «Клаус Штёр-
тебекер», № 5.
Ландинес, Луис — Прометей, 1959, № 1.
Левчев. Любомир — Лирический вечер,
№ 10.
Ли Бо-чжао — Горы Китая, № 4.
Ли Хо Нам — Надежда, № 8.
Лоуэнфелс, Уолтер — Новолунье, № 1.
ЛУННАЯ СЮИТА, № 1.
Майореску, Тома Г.— Предвижу Первый
День... № 10.
Макдональд, Уилсон — Невоспетые солда-
ты, № 2.
Максимович, Десанка — Рассказ о поэте.
Ответ современнику. Сено. Вещи. Весна
вьет гнездо, № 5.
Ma У Рён — Пхеньян не спит, № 8.
Мацуда, Кэко — Радиоволны. Не допустим
убийства Джамилы! № 4.
МОЛОДЫЕ ГОЛОСА ИТАЛИИ, № 10,
Монтеро, Хосе Антонио — Этот мир станет
нашим! № 12
Мурано, Сиро — Зеленый камень. Человек,
у которого были цветы, № 9.
МЫ ЖИЗНЬ ПОЕМ, № 10.
Мюллер, Армии — Из «Поэмы 1959», №5.
Назор, Владимир — Женщина над океаном,
№ 5.
Наресо, Габриэль Гарсиа — Лето Кастилии,
№ 2.
Незвал, Витезслав — Стихи (Вступительная
статья Константина Симонова), № 5.
Неруда, Пабло—Песнь о подвиге (Главы
из поэмы), № 12.
О ВЕНГРИИ, НАШЕМ ОТЕЧЕСТВЕ, ПЕСНИ...
№ 4.
Огума. Хидэо — Песни мои поручаю ветру.
Песня ку?кеца, № 9.
Окамото, Дзюн — Песенка министра, № 9.
ОН К СОЛНЦУ УСТРЕМЛЕН, МОЙ РАДОСТ-
НЫЙ БАНДУНГ, № 4.
Оно, Тодзабуро — Руки сына пустыни, № 9.
Пальярини, Элио — Сейчас я учусь в шко-
ле, № 10.
Парке. Фрэнк— Африканское небо, № 4.
Пастеонак, Леон ■— Камушек с Луны, № 7.
Педрони Хосе — Мастерок каменщика. Де-
ревянная тачка, № 12.
Плумер, Уильям — Скорпион. Трансвааль-
ское утро. Развалины фермы, № 8.
ПОЭТЫ АРГЕНТИНЫ, ЛГо 12.
ПОЭТЫ ГАИТИ (Вступление Е. Гальпериной),
. JSIj 1.
ПОЭТЫ ИНДОНЕЗИИ, № 2.
ПОЭТЫ КУБЫ, JSfe 12.
ПОЭТЫ МЕКСИКИ, Ко 12.

СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА ЗА 1960 ГОД
267
Превер, Жак — Голодное утро. Стирка.
Праздничная ярмарка. Отче наш. Не по-
зволяйте. Речь о мире. Для тебя, люби-
мая, № 3.
Рейес, Альфонсо — Детство, № 12.
Ретамар, Роберто Фернандес — Смена, № 12.
Рехано, Хуан — Из «Песен мира», № 2.
Румен, Жак — «Грязные негры». Гвинея.
Гроза, № 1.
Руш, Гейнц — Осень, № 5.
Сарайлич, Изет — Родились в 23, расстре-
ляны в 42. Пусть трава простит нас. Не
знаем, почему, № 5.
Северини, Альдо — Быстрые годы, № 10.
Селайя, Габриэль — Поэзия — заряженное
будущим оружие. Испания на марше,
№ 2.
Скала, Иван — Стихи, № 6.
СЛОВО — ПОЭТАМ ГДР! (Вступительная ста-
тья Льва Гинзбурга), № 5,
СОВРЕМЕННАЯ ИСПАНСКАЯ ПОЭЗИЯ (Всту-
пительная статья Альфонсо Гоньи), № 2.
СОВРЕМЕННАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ ПОЭЗИЯ,
№ 3.
СОВРЕМЕННАЯ ЯПОНСКАЯ ПОЭЗИЯ (Преди-
словие Веры Марковой), № 9.
СТИХИ КОРЕЙСКИХ ПОЭТОВ (Вступительное
слово Юрия Гордиенко), № 8.
СТИХИ ПОЭТОВ ЮЖНО-АФРИКАНСКОГО
СОЮЗА, № 8.
Стихи Хо Ши Мина, № 5.
Сюй Хань-жу— Лесоруб, № 10.
Таками, Дзюн — Небо, № 9.
Ген Дон У — Баллада о трех солдатах,
№ 8.
Те Хань — Север к счастью шагает! № 9.
Томода, Фумико — Есть нельзя сорняки!
№ 4.
Тотти. Эльзе — Бедность, № 10.
1уньон, Рауль Гонсалес — Добрый день,
сеньора Луна! № 1.
Туньон, Рауль Гонсалес — Мое сердце. Ги-
таристы из Катуны, № 12.
Фабиан, Зрих — Стихи о Маяковском, № 5.
Фаиз, Ахмад Фаиз — Стихи, № 5.
Фигера, Анхела — Глас в пустыне. Тополь,
№ 2.
Фодор, Андраш — Новая деревня. № 4.
Хади — Здесь мы клялись... № 4.
Хамис, Файад — Слушайте, № 12.
Хермлин, Стефан — Пепел Биркенау, № 5.
Хилляр, Малгожата—Монахиня. Зеленые
глаза. Воронка от бомбы, № 7.
Хо, Израэль Кафу — Если я когда-нибудь
разлюблю свею страну, № 4.
Холмс, Джин — Легенда о золотом троне,
№ 4.
Циммеринг, Макс — Десятилетье славы и
труда (Из юбилейной кантаты)4, № 5.
Цой Ен Хва — Дыхание партии, № 8.
Цубои, Сигэдзи — Тема завтрашнего дня..
Подсолнечник. Глаза. Осень, № 9.
Шимон, Иштван — Нам не забыть... № 4.
Шри Шри— Марш вперед, № 4,
Элюар, Поль — Об одном, о двоих — обо
всех. О нынешнем времени. Отсчитанные
мне часы, № 3.
Юань Шуй-по — Наш друг, № 10.
Юхас, Ференц — Мой отец, № 4.
Янкович, Ференц — Летняя дорога, № 4.
ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ
Ар-Русафи Мааруф — Стихи, № 4.
Дю Белле, Жоакен — Сонеты (Предисловие
В. Левика), № 1.
ОЧЕРКИ
Варела, Альфредо — «Куба — да!» (Главы
из книги), №• 12.
Грыгар, Моймир — По следам героической
жизни (Новое о Ю. Фучике}, № 2.
Кайко, Такэси — Токио открывает глаза, № 8.
Никорович, Василе — Ромео, Джульетта и
свет, № 10.
КРИТИКА
Аббас, Ходжа Ахмад — Два окна в мир
(О Кришане Чандаре), № 4.
Анисимов, И.— Торжество революционной
правды (Анри Барбюс и современность),
№ 11.
Ба Дзинь — Антон Павлович Чехов, № 1.
Бенюк, Михай — Человечность Чехова, №1.
Борев, Юрий — Спор идет о смысле жизни,
№ 5.
Ваксмахер, М.— Реализм под бременем ве-
риг (Заметки о творчестве Франсуа Мо-
риака), № 3.
Гаек, Иржи — Социалистическая современ-
ность — главное, № 5.
Гаскар, Пьер — Мысли о Чехове, N° 1.
Гоньи, Альфонсо — Остановить прогресс
нельзя (Заметки о литературной жизни
Испании), № 4.
Гравина, Альфредо — Жизнь и судьбы рома-
на, № 12.
Дарваш, Йошеф — О положении венгерской
литературы, № 2.
Димитров-Рудар, Петр — Чародей художе-
ственного слова, № 1.
ДОРОГОЙ ДРУГ ЧИТАТЕЛЬ! № 10.
Жантиева, Д.— Некоторые «итоги» и «точ-
ки зрения» (Эстетические взгляды и твор-
ческий путь Сомерсета Моэма), № 2.
Злобин, Г.— На сцене и за сценой (Пьесы
Тенесси Уильямса)4, № 7.
Зонина, Л.— «Альтонские узники» Сартра,
№ 9.
Ивашева, В.— Иллюзии и реальность
(О творчестве Чарльза Пэрена Сноу},
ЛЬ 6.
Карпентьер, Алехо — Значение Льва Тол-
стого для Латинской Америки, № 11.
Касаткина, Л.— Крылатые семена всходят
(О любимых героях Катарины Сусанны
Причард), № 9.
К 25-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ АНРИ БАР-
БЮСА, № 8.
К ДЕСЯТИЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ ГЕНРИХА
МАННА, № 3.
Кожевников, Ю.— Певец народной жизни
(К 80-летию со дня рождения Михаила
Садавяну), №11,

268
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА ЗА 1960 ГОД
Колдуэлл, Эрскин — Величайший рассказ-
чик, № 1.
Кутейщикова В., Осповат Л., Тертерян И.—
В борьбе за реализм и народность, J4îî? 12.
К 50-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ Л. Н. ТОЛСТО-
ГО, № 11.
К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А. П. ЧЕ-
ХОВА, № 1.
Лакснесс, Халлдор — Непревзойденный ма-
стер рассказа, № 1.
Лану, Арман — Чехов, французский драма-
тург... № 1.
Леви, Карло — Поэт надежды, № 1.
Марцина, И.— Старейший финский писа-
тель (О творчестве Франса Эмиля Сил-
ланияя), № 3.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК СЕРЕДИНЫ XX ВЕКА
В ЖИЗНИ И ЛИТЕРАТУРЕ (По материалам
дискуссии в редакции журнала «Иностран-
ная литература»), № 10.
Мендельсон, М.— Воинствующий псевдо- ■
реализм, № 8.
Мотылева, Т.— Лев Толстой и проблемы
современного романа (Историко-литера-
турные заметки), № 11.
Муссинак, Леон — Анри Барбюс и его
«Огонь», № 8.
Наумов, К.—«Авангардизм» и авангард,
№ 5.
Немет, Ласло — О моих переводах с рус-
ского; № 11.
Нома, Хироси — О Чехове, № 1.
Романова, Ел.— Перспективы открываются
(Заметки литературного критика), № 1.
Руж, Иван — Требования современности,
№ 6.
Салинари, Карло — Проблемы романа, № 3.
Самарин, Р.— Против тех, кто сеет смерть,
№ 8.
Силичи, Лазар — Великий русский писа-
тель, №. 1.
Стойкий демократ, борец за прогресс (Пуб-
ликация Н. Сереброва), № 3.
Топер, П.— Поколение, нашедшее себя (За-
метки о творчестве Арнольда Цвейга),
№ 2.
Трущенко, Е.— Сплочение сил, укрепление
позиций, № 1.
Уотен, Джуда — Социалистический реализм
и традиции австралийской литературы,
№ 7.
Усигли, Родольфо — Возвращение к Чехо-
ву, N° 1.
Фонер, Филип — Марк Твен и рабочий
класс (Вступление и примечания А. Стар-
цева), № 4.
Фрид, Я.— Фарсы-кошмары Эжена Ионеско,
№ 6.
ПОЛЕМИКА
Ланина, Т.— Да, Марк Твен — «мастер
анекдота», но... № 4.
Медынский, Григорий — Разговор через
океан, № 8.
Огнев, Владимир — Девальвация идеала,
№ 6.
Орлова, Р.— Трагический стоицизм или
борьба? (Открытое письмо профессору
Максайну Грину), № 1.
Черная, Л.— Нужна ли такая «дискуссия»,
№ 2.
Щепилова, Л.— О новом герое и старых
вымыслах, № 4.
ОБЗОРЫ
Алексис, Жак Стефен — Современные про-
блемы гаитянской литературы, № 2.
Бенерагама, Дон Карлос Перейра — К воз-
рождению (Заметки о сингальской лите-
ратуре), № 9.
Брейтбурд, Г.— «Литературная Европа»
(По страницам журнала), № 7.
Дэлано, Луис Энрике — Чилийская литера-
тура, № 6.
Чаухан, Шивдан Сингх — Отстоять свое
право на счастье (Новые романы на язы-
ке хинди), № 9.
ПИСЬМА ИЗ-ЗА РУБЕЖА
Тэру. Такакура — Новые пути японской ли-
тературы, № 7.
НАШИ ГОСТИ
Дашкевич, Юрий — Пабло Неруда, № 9.
Дашкевич, Юрий — Певец Кубы, № 1.
Кин, Ц.— Гвидо Пьовене, №" 6.
Ланина, Т.— Грэхем Грин в редакции
«Иностранной литературы», № 7.
Мельников, А.— Ярослав Ивашкевич, № 5.
Симонян, Л.— Анна Зегерс, № 11.
Эрскин Колдуэлл, № 2.
КАЛЕНДАРЬ
«ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»
Розенцвейг, В.— Тудор Аргези (К 80-летию
со дня рождения), № 5.
Стахеев, Б.— Леон Кручковский (28 июня—
60 лет со дня рождения), № 6.
Финк, Виктор — Джованни Джерманетто
(18 января — 75 лет со дня рождения),
№ 1.
Цой, Екатерина — Хан Сер Я, № 8.
СРЕДИ КНИГ
ИЗДАНО В СССР
Александров, Д.— Сага о Йёсте Берлинге,
№ 3.
Арконада, Сесар — Знаток жизни народа,
№ 9.
Балашов, В.— Принц и баобабы, № 7.
Беляев, В.— Новые издания американских
книг, № 1.
Бернштейн, И.— Последняя повесть Марии
П уйма новой, № 2.
Боровик, Генрих — Репортаж с гор Сьерра
Маэстры, № 12.
БИБЛИОГРАФИЯ НОВЫХ ИЗДАНИЙ, №№ 1 —
9.
Вильмонт, Н.— Гауитман и его переводчи-
ки, № 9.
Гиленсон, Б.— Голоса поэтов Америки, № 8.
Големба, Александр — Книга народных
баллад, № 9.
Дюшен, И. - Элюар на пути к советскому
читателю. № 1.

269
Злыднев, В.— Волнующая, героическая поэ-
зия, № 4.
Иванов, Вл.— По недосмотру... № 5.
Кедров, А.— О жизни, о любви, о борьбе,
№ 2.
КОРОТКО О НОВИНКАХ, №№ 1 — 9.
Кутейщикова, В.—Люди остаются людьми,
№ 7.
Кутявин, Егор — Проверка временем, № 8.
Лаврецкий, И. — Предания древних оби-
тателей Гватемалы, № 12.
Марини, Сальвадор — Памятник аргентин-
скому га у чо, № 12.
Мартынова, А.— Народ — душа его поэзии,
№ 6.
Миловидова, Н.— Великий писатель челове-
чества, № 9.
Мотылева, Т.— Оружием слова, № 3.
Окунев, Ил.— «Современная зарубежная
поэзия», № 5.
Поступальский, И.— Поэтическое творче-
ство Анатоля Франса, № 3.
Смыкалова, Л.— Новая встреча с Томасом
Гард и, № 6.
Сорокин, В.— Можно ли так переводить?
№ 6.
Стальский, Н.— Книги о великой семье лю-
дей, № 4.
Тураев, С.— Большая и нужная работа,
№ 7.
Уваров, Ю.— Советские литературоведы о
мексиканском романе, № 12.
Ульман, М.— Хрестоматия по китайской ли-
тературе, № 8.
Ясный, В.— Полезное библиографическое
издание, № 12.
ИЗДАНО ЗА РУБЕЖОМ
Аникст, А.— Второй роман Джона Брейна,
№ 5.
Балашова, Т.— Манифест любви и нена-
висти, № 4.
Балашова, Т.— Трагедия двадцатилетних,
№ 10.
Волевич, И.— По страницам голландского
журнала, № 8.
Воробьев, С.— Исследование о Хосе Марти,
№ 1.
Гальперина, Е.— Трагическая земля — Ал-
жир, № 5.
Достал, Владимир — Роман о чешской ин-
теллигенции, № 5.
Ефимов, М.— Время, в которое мы живем,
№ 10.
Журавлев, Г.— Текумса, № 7.
Зонина, Л.— В погоне за психологической
субстанцией, № 2.
Иванов, Вл.— Пусть больше не будет кораб-
лекрушений, № 12.
Калугин, Ю.— Мулатка Габриэла из края
какао, № 12.
Кельин, Ф.— Путь от страха к гордости,
№ 12.
Кин, Ц.— Итальянский журнал о проблемах
молодежи, № 10.
Киш, Тамаш — За социалистическую Вен-
грию, № 1.
КНИГИ О МОЛОДЕЖИ, книги молодых,
№ 10.
Колосовская, Т.— Новый роман Мануэля
Рохаса, № 2.
Корытная, С, Харон, Я.—Адам вступает в
борьбу, № 7.
Крылов, Б.— Роман об английском парла-
ментарии, № 4.
Л. К.— Кино и борьба против фашизма,
№ б.
Маркова, С— Поет новый Китай... № 7.
Матусевич, Вл.—Увядшие камелии, № 7.
Мельников, А.— Публицистика Ежи Путра-
мента, № 1.
Михайлов, М.— О чем забыл и что вспом-
нил Жюль Ромен, № 1.
Можаев, Ю., Худин, Н.— Книга германо-
советской дружбы, № 2.
Неделин. В.— Поэзия и борьба, № 4.
Никулин, Н.— Стихи Нгуена Зу, № 2.
Папорова, Г.— Юным о дружбе и благо-
родстве, № 12.
Петриксвская, А.—На улице бесправия и
нищеты, № 8.
Петров, С.— «Скорпионы», № 8.
Погосов. Ю,—Слово писателя-борца, №12.
Рабинович, И.— Книга о рассказчиках Пя-
ти речья, № 4.
Рубин. Вл.— Трагедия «або», № 4.
Самарин, Р.— Выбор пути, № 10.
Скороденко, В.— О новом романе Дж.
Линдсея, № 8.
Соллертинская, М.— «Основатель», № 6.
Степанов, Л.— Драматургия и театр у ара-
бов, № 8.
Тураев, С.— Поэт — социалист XIX века,
№ 5.
Уотен, Джуда — О Вансе Палмере, № 5.
Эйшискииа, Н.— Мирный ли атом? № 6.
Ясный, В.— Поэт-воин, № 2.
КУЛЬТУРА И СОВРЕМЕННОСТЬ
Обозрение зарубежной прессы, №№ 1—9.
ПУБЛИЦИСТИКА
Аббас, Ходжа Ахмад — Этому нельзя не
радоваться, № 2.
Абраам, Пьер — Прошлое служит будуще-
му, № 4.
Боноски, Филлип — Луч правды прорвал
завесу лжи, № 1.
Гамарра, Пьер — Не забудьте Орадура!
№ 10.
Долматовский, Евг.— Солнце над «черным
континентом» (Заметки о культуре борю-
шей:я Африки), № 11.
Дэвис, Джером и генерал Хестер, Хью —
На грани... (Главы из книги), № 6.
Кан Альберт — Заговор против мира, № 9.
Кан, Альберт—Заметки американского пи-
сателя, № 6.
Кацура, Ёсихиса — Черный пепел Хиросимы,
№ 10.
Лайчиак, Милан — Лидице — снова жизнь!
№ 10.
МЫ ДУМАЕМ, ЧТО... (Высказывания деяте-
лей культуры о молодежи, ее стремлениях
и чаяниях), Кя 10.
Роберте, Холланд — Новый счет времени,
JSTs 2.

270
Рондьер, Пьер — Город, который пригласил
Н. С. Хрущева, № 3.
Тур, Прамудья Ананта — Дух боевого гу-
манизма, № 8.
Фревиль, Жан — Открытое сердце Парижа,
№ 5.
Хан Сер Я — Звучит и сегодня «Морская
песня», № 7.
ХИРОСИМА, ОРАДУР, ЛИДИЦЕ, КОВЕНТРИ-
ПОМНИ! № 10.
Шаффер, Гордон и Паркер, Ральф — Встает
из развалин Ковентри, № 10.
Шаффер, Гордон — Факты убеждают, № 7.
Два интервью Хемингуэя, № 1.
ОТКЛИКИ, ВСТРЕЧИ, ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Абалкин, Н.— Тени вчерашнего, № 11.
Бёль, Генрих — В Руре, № 2.
Гафуров. Б.— На Филиппинских островах,
№ 7.
Дзаваттини, Чезаре —Кубинский дневник,
№ 8.
С верой в будущее — Симона де Бовуар о
кубинской революции, № 7.
Тедески, Рубенс — Репортаж из Испании,
№ 1.
НАМ ОТВЕЧАЮТ
Америка пробуждается. Видные деятели
США о перспективах советско-американ-
ских отношений, № 3.
От Рио Гранде до Огненной Земли (Гово
рят писатели Латинской Америки), № 12.
Первый из первых вопросов. Зарубежные
деятели науки и культуры о разоруже-
нии, № 5.
СОБЫТИЯ И ДАТЫ
Бажан, Микола — Встречи в Италии, № 2.
Неустроев, В.— Рыцарь мира и демократии
' (К пятидесятилетию со дня смерти Бьёрн-
стьерне Бьёрнсона)\ № 4.
Хотта, Иосиэ — Мир, земля, размышления
о будущем, № 4.
ДОКУМЕНТЫ
Они отдали жизнь за свободу, № 5.
«Служу Греции!» (Предсмертное слово ге-
роев греческого Сопротивления)", № И.
Так умирали антифашисты... № 3.
ИНТЕРВЬЮ
«ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»
Маньян, Элизабет — Месяц весны и на-
дежд, № 2.
НА КИНОЭКРАНАХ
Видор, Кинг — Как создавался фильм
«Война и мир», № 11.
Ивасаки, Акира — Тема войны и мира в
японских фильмах, № 6.
ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО
ЗА РУБЕЖОМ
Богданов, А.— Скульптуры Гамаля ас-Са-
ги ни, № 8.
Островский, В.— Индонезия — карандашом
и тушью, № 6.
Святослав Рерих, № 4.
Юткевич, Сергей — Живопись, начиненная
пироксилином (Творчество Давида Аль-
фаро Сикейроса), JV? 12.
ИЗ ПУТЕВОГО АЛЬБОМА
Кибрик, Е.— Париж и Прованс, № 1.
Преображенский, Б.— Прага, 1945—1960,
№ 5.
Таран, А.— По дорогам Албании, № 7.
ЗАРУБЕЖНАЯ КАРИКАТУРА
Ефимов, Бор.— Без лишних слов (Юмор
Ласло Ребера), № 1.1.
Зарубежная карикатура, № 2.
ИЗ МЕСЯЦА В МЕСЯЦ (Хроника),
№№ 1—9, 11, 12.
КОРОТКО ОБ АВТОРАХ, №№ 1—12.
ы

я*геИк>€*&
ПАБЛО НЕРУДА — Песнь о подвиге (Главы из
поэмы) 2
МИГЕЛЬ АНХЕЛЬ АСТУРИАС — Его Зеленое Свя-
тейшество (Роман) • . 26
ПОЭТЫ КУБЫ
НИКОЛАС ГИЛЬЕН — Добрый день, Фидель! ... 122
ФАЙАД ХАМИС — Слушайте 123
РОБЕРТО ФЕРНАНДЕС РЕТАМАР - Смена ... 125
ЛУИС ЭНРИКЕ ДЭЛАНО — Ольга (Главы из ро-
мана) 126
ПОЭТЫ АРГЕНТИНЫ
РАУЛЬ ГОНСАЛЕС ТУНЬОН — Мое сердце. Гитари-
сты из Катуны 155
ХОСЕ ПЕДРОНИ — Мастерок каменщика. Деревян-
ная тачка 156
РОМУЛО ГАЛЬЕГОС — Огонь в клюве ворона (Гла-
вы из романа) 158
ПОЭТЫ МЕКСИКИ
АЛЬФОНСО РЕЙЕС — Детство 166
ХОСЕ АНТОНИО МОНТЕРО — Этот мир станет на-
шим! 168
ОЧЕРКИ
АЛЬФРЕДО ВАРЕЛА — «Куба — да!» (Главы из
книги) 173
КРИТИКА
В. КУТЕИЩИКОВА, Л. ОСПОВАТ, И. ТЕРТЕРЯН -
В борьбе за реализм и народность 210
АЛЬФРЕДО ГРАВИНА — Жизнь и судьбы романа 218
НАМ ОТВЕЧАЮТ
От Рио Гранде до Огненной Земли (Говорят писа-
тели Латинской Америки) , 223

ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО
ЗА РУБЕЖОМ
СЕРГЕЙ ЮТКЕВИЧ — Живопись, начиненная пи-
роксилином (Творчество Давида Альфаро Си-
кейроса) 229
КНИГИ БОРЮЩЕГОСЯ КОНТИНЕНТА
Генрих Боровик — Репортаж с гор Сьерра
Маэстры. О Сальвадор Марини — Памятник
аргентинскому гаучо. О Ю- Уваров — Советские
литературоведы о мексиканском романе. О
Ф. К е л ь и н — Путь от страха и гордости.
О В Ясный — Полезное библиографическое из-
дание. ^ Вл. Иванов— Пусть больше не будет
кораблекрушений, о И. Лаврецкий — Преда-
ния древних обитателей Гватемалы. О Ю. Лого-
сов — Слово писателя-борца. О К). Калугин —
Мулатка Габриэла из края канао. О Г. Папоро-
в а — Юным о дружбе и благородстве 243
ИЗ МЕСЯЦА В МЕСЯЦ
(Хроника) 253
КОРОТКО ОБ АВТОРАХ
263
Содержание журнала «Иностранная литература»
за 1960 г. (№№ 1 — 12) , . . . 265
В номере публикуются работы художников Латинской Америки.
Очерк Альфредо Варелы иллюстрирован фотоснимками из жур-
нала «ИНРА» и кадрами из кубинской кинохроники. На об-
ножке рисунок мексиканского художника ХЕСУСА ГЕРРЕРО
ГАЛЬВАНА, сделанный специально для этого номера журнала
«Иностранная литература». Стихи иллюстрированы художницей
К. БАГРОВОЙ,
Главный редактор А. Б. Чаковский.
Редакционная коллегия:
И. И.Анисимов, М.Я.Аплетин, М.О.Ауэзов, Б. Г. Гафуров, С.А.Герасимов,
С. А. Дангулов (зам. главного редактора), Е. А. Долматовский,
Т. Л. Мотылева, ,Л. В. Никулин, М. И. Рудомино, В. П. Терешкин,
Е. Ф. Трущенко.(зам. главного редактора), М. А. Шолохов.
Адрес редакции: Москва, Пятницкая ул., д. 41.
Телефон: В 3-51-47.
Художеств, редактор М.>М.'Милославский Технический редактор В. Л. Шачнвв.
А 07411. Сдано в производство 14/Х 1960 г.
Бумага 70X108»/ie = 8,5 бум. л.; печ. л. 23,29.
Подписано в печать 25/XI 1960 г.
Зак. 1973.
Типография «Известий Советов депутатов трудящихся СССР» имени И. И. Скворцова-
Степанова, Москва, Пушкинская пл., 5.