Т1ИСТОЛ
УДК 821.161.1 ББК 84Р1-44
Т87
Издано при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России» на 2012-2018.
Куратор издания и ответственный редактор: Ю.Г. Фридштейн Подбор текстов и предисловие: Е.Г. Петраш и О.В. Горчанина Редакторы: Е.В. Неледва и М.С. Гутник Корректор: М.Г. Ворсанова
Дизайн: В.В. Гусейнов
Т87 С Тургеневым во Франции: Литературно-эпистолярная антология: Письма. Статьи. - М.: Центр книги Рудомино, 2019. - 496 с.
ISBN 978-5-00087-149-2
«Главное, что поддерживало в нем пламя любви,- была его постоянная мысль о его России. Все книги кажутся написанными единственно для нее, с целью служить ей. <...> Больше, чем свое искусство, он любит с бесконечной нежностью эту русскую жизнь, мрачные сны, недоконченные мечтания, обманутые стремления, которые он описал с прочувствованным снисхождением. Это не был патриотизм в том определенном смысле, в каком мы употребляем это выражение; это было вроде мистического общения с сердцем всего его народа. И та особенная жалость, которую он обнаруживает к своим персонажам, происходит от того, что и те и другие носят в себе искру той русской души, которую он так необыкновенно любит». - Поль Бурже, французский писатель, современник Тургенева.
УДК 821.161.1
ББК 84Р1-44
ISBN 978-5-00087-149-2
© ООО «Центр книги Рудомино», издание на русском языке, оформление, 2018
СОДЕРЖАНИЕ
Ю. Фридштейн. Тургенев - был - потрясающий.........7
О. Горчанина, Е. Петраш. С Тургеневым во Франции...10
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ Письма. Статьи
<Редактору «Journal de St. Рё1егзЬои^»>...........23
<Редактору «Le Nord»>.............................26
Предисловие <к переводу
«Волшебных сказок» Шарля Перро>	28
Письма к Жюлю Этцелю	31
Письма к Гюставу Флоберу	89
<Предисловие к переводам повестей Г. Флобера
«Легенда о Св. Юлиане Милостивом» и «Иродиада»>	167
Письма к Максиму Дюкану	168
Предисловие <к переводу романа
Максима Дюкана «Утраченные силы»>	178
<Проспер Меримо	183
11исьма к Жорж Санд	185
I {есколько слов о Жорж Санд	196
Письма к Эд.мону де Гонкуру	199
Письма к Эмилю Золя	209
Письмо к издателю <«Нового времени»>	246
Предисловие <к переводу «Очерков и рассказов»
Леона Кладеля>...................................248
Письма к Ги де Мопассану.........................250
<Речь на международном литературном конгрессе
5(17) июня 1878 г.>	260
11исьма к Эдмону Абу	263
<В редакцию «La Republique Fran?aise»>	267
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Статьи. Письма
ПРОСПЕР МЕРИМЕ
Письма к Тургеневу	272
Крепостное право и русская литература	313
<Предисловие к французскому переводу романа «Отцы и дети»>	318
Иван Тургенев	320
ЭДМОН И ЖЮЛЬ ДЕ ГОНКУР Из «Дневника»....................................335
ГЮСТАВ ФЛОБЕР Письма к Тургеневу...............................351
ГИДЕ МОПАССАН
Изобретатель слова «нигилизм»	403
Иван Тургенев	407
Фантастичес кое	411
Страх	415
АЛЬФОНС ДОДЕ
<11исьмо И.С. Тургеневу. Январь 1879 г.>	423
Тургенев	424
ЭЖЕН МЕЛЬХИОР ДЕ ВОГЮЭ «Сороковые годы». — Тургенев.....................434
ПОЛЬ БУРЖЕ Иван Тургенев....................................460
БАТИСТ ФОРИ Воспоминания о Тургеневе.........................475
ПРОЩАНИЕ С ТУРГЕНЕВЫМ
Эдмон Абу	488
Эрнест Ренан	490
Источники........................................494
Юрий Фридштейн
ТУРГЕНЕВ - БЫЛ - ПОТРЯСАЮЩИЙ...
Я не про то, какой он писатель — дивный, разный, многообразный, разноголосый, недочитанный, недопоставленный, недооцененный, — но тем не менее про все это мы худо-бедно знаем. Знаем намного хуже (либо не знаем вовсе) — другое. Сегодня его деятельность назвали бы продюсерской, либо менеджментом — не было тогда этих слов, но и деятельности, подобной тургеневской — не было. Он всех со всеми знакомил и всех со всеми соединял. И когда, очень рано, выяснилось, что его, оказавшаяся пожизненной, влюбленность — рыцаря, романтика, паладина — в испанскую француженку Полину Виардо стала все на более и более длительные сроки уводить его из России — он догадался (как? когда? сознательно ли? интуитивно ли?), что он может оставаться с ней — иначе. Взяв ее с собой. Рассказав о ней — там, в Париже, там, в Берлине, там, в Лондоне. Каким же надо было обладать обаянием, магнетизмом, какой талантливостью, чтобы так подчинить, так поработить этих европейцев, которые, как известно, всегда довольствовались самими собой. Конечно же, в первую очередь — французов. Все те, кого мы сегодня почитаем классиками французской словесности XIX века, «кто старше, кто моложе», — были у его ног. Были им околдованы и пленены. От изысканной аристократки Жорж Санд до «развратника» Мопассана, «сухаря» Мериме, «нервического» Флобера... В «Дневнике» Гонкуров есть запись о том, как Тургенев с листа переводил им Гёте. Они и представить себе не могли, что такое бывает. Потому что, на самом деле, к ним, в Париж и Буживаль, в Ноан и Кру-ассе из села Спасское-Лутовиново приехал — русский европеец. Все «тамошнее» — впитавший. Ничего «здешнего» — не утративший.
Он прожил, по сегодняшним меркам, не слишком долгую жизнь — всего-то 65 лет. Он написал — помимо знаменитых романов и рассказов, менее знаменитых пьес, еще менее — статей и корреспонденций — более шести тысяч писем. Деловых, любовных, часто — и то и другое вместе. Он был невероятно увлекающимся и влюблявшимся — но, в отличие от большинства людей, влюбляющихся и увлекающихся, — ему нужно было сделанными им открытиями поделиться. Я думаю, что такого гениального литературного агента, как Тургенев, не было никогда! Он открывал французам — русских писателей, а вместе с ними Россию, а России — писателей французских, и с ними Францию. Он с равной вдохновленностью: там — «насаждал» Толстого и Островского,
7
здесь — Флобера и Золя. Чтобы в одном человеке так сошлись художник-романтик и менеджер-прагматик — невероятно! Был убедителен, настойчив, подчас неотступен. Понимал необходимость чего-то — и, словно прирожденный стратег, разрабатывал последовательность шагов. От общего замысла—до мельчайших подробностей пересылки рукописи, выплаты гонорара, тиражей, рекламы... Все это делал один человек. Ежедневно. Последовательно и настойчиво. Умно и адресно. Напомню: интернета не было и электронной почты тоже. Была — невероятная по степени сосредоточенности работа. Когда всё успевал — бог ведает. А параллельно — с Толстым для Парижа и Мопассаном для Петербурга — собственное творчество, а также переводы — французские, немецкие, английские. Отношения деловые с переводчиками и издателями очень быстро перерастали в дружеские. Безотносительно к возрасту: к примеру, подружившись с Жюлем Эт-целем старшим (своим ровесником), столь же, судя по письмам, подружился и с Жюлем Этцелем младшим. Знал — это способствует качеству результата. При этом — дружба никогда не мешала четкости дела, твердости и настойчивости.
В письмах — конечно же, помимо деловых свойств, — столько ума, такта, нежности, заботы. И это при том — что постоянно и подолгу болел, да еще эти «поручения» семейства Виардо. Гений и чернорабочий — в одном лице. Во все подробности вникал. В письмах Этцелю: я дал Дюрану от вашего имени 400 франков, только вы меня не выдавайте, у Дюрана маленький ребенок, ему надо. А сколько усилий, чтобы доставить разоренному своим бездарным зятем Флоберу место хранителя Библиотеки Мазарини! Не случилось — но ведь лично пороги обивал и просил — ради себя бы не стал, но ради Флобера! Не получилось — потому что у Гамбетты, который даже не удостоил его аудиенции, был собственный кандидат на эту должность. Что не помешало рассказать о кончине Гамбетты — пошел-таки на похороны, сам уже полумертвый! — всем московским и петербургским друзьям. И как рассказать! И в газету «La R6publique Franchise» написал, и розы в гроб положил — чтобы от русских тоже что-то было. Подобных историй — тьмы и тьмы, иначе — не поступал, видимо, даже и в голову не приходило, что можно — иначе.
Импульсивность его была — восхитительна. Потом ему за нее доставалось — здесь, на родине. Всякий раз заявлял: знал бы — не делал. И в следующий раз — все равно все повторялось заново. Делал.
Сегодня, когда Тургенев уже «узаконенный» классик, мы ведь совсем не помним, сколько претерпел он клевет и поношений, как вынужден был постоянно отбиваться, направляя бесчисленные письма в разного рода редакции. Мы совсем не помним, что статья памяти Гоголя стоила ему месяца тюрьмы и двух
8
лет ссылки. Речь не о том, что Тургенев был «противником режима», совсем не об этом. Просто он понимал — что такое Гоголь и что невозможно не откликнуться на его кончину.
Он был мудрым и ужасно наивным. Обожал чужие таланты (подчас им преувеличенные) и очень смущался, когда речь заходила о его собственном. Был сдержан и запальчив, благороден и обидчив. И только раз почувствовал себя всерьез оскорбленным — когда некий неумный критик позволил себе заявить, что Тургенев пишет свою прозу не только на русском, но подчас и на французском языке. Письма, общение, разговоры и переговоры —да, сколько угодно, как истинный гражданин мира. Но художественную прозу — только и единственно по-русски. Русский писатель. И лучше этого утверждения не развивать, чтобы тем самым — не опошлить. Адвокаты Тургеневу — не нужны. Мне кажется почему-то, что ему по-прежнему нужно понимание. Как всем и каждому, живому и неживому. Тургеневу — в тысячекратной степени, сообразно тому, что им было сделано.
Ольга Горчанина
Елена Петраш
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
200 лет со дня рождения Ивана Сергеевича Тургенева... Прекрасный повод вспомнить, что именно он прорубил литературное «окно в Европу», став первым по масштабу культурным посланником России на Старом континенте, став во Франции, где он в общей сложности прожил восемнадцать лет, а также в Германии, а также в Англии, своего рода символом русской культуры.
Пребывание Тургенева во Франции можно условно разделить на три периода. 40-е годы, когда Тургенев впервые ступил на французскую землю и прожил здесь три года подряд. Вторая половина 50-х — начало 60-х. И, наконец, 70-е и начало 80-х — годы взаимного узнавания и взаимного открытия. Каждый из периодов отличается особой тональностью отношения писателя к Франции и французам.
Конец 40-х гг. Тургенев — гость в Куртавнеле, очаровательном замке супругов Виардо, расположенном в шестидесяти километрах от Парижа. Природа Куртавнеля напоминала писателю Спасское, и поместье Виардо быстро становится «своим». Ощущение счастья, свободы и гармонии, наполнявшее Тургенева в окружении многочисленных членов клана Виардо, создает у него иллюзорное чувство обретения семьи. Письма 1847-1850 годов — наглядное тому свидетельство. По ним можно судить о том, как Тургенев постепенно из экзотического гостя в доме Виардо превращается в члена семьи. Пока Полина гастролирует по Европе, Тургенев пишет ей длинные письма-отчеты, в которых рассказывает о состоянии здоровья «доброй матушки», матери Полины, о других семейных новостях.
В письмах Тургенева к Полине Виардо (уже из Парижа) появляются фразы, говорящие сами за себя: «...позавчера мы всей семьей посмеялись...» «... Завтра у меня “вечер”! Будет все семейство!...», речь идет об «обеде по-семейному» в маленькой квартирке, которую Тургенев снимает в Париже, или: «... мы каждый вечер собираемся у домашнего brasero... и говорим по-испански». Да, Тургенев изучает испанский язык и уверяет Полину, что через четыре месяца он его освоит. Ведь у него есть «шишка заучивания».
Живя в Куртавнеле Тургенев заботится об устройстве поместья — дома и земельных владений Виардо, предлагает нововведения в усадьбе... Но этого Тургеневу мало. В тиши и спокойствии Куртавнеля он с нетерпением ждет писем от Полины,
10
адресованных лично ему. В своих почти каждодневных ответных посланиях он справляется у нее о здоровье, интересуется программой гастролей, ободряет, ждет ее выступлений, радуется ее триумфам.
Переписка с Полиной Виардо в этот период — не просто способ поддерживать контакт с любимой женщиной, а глоток кислорода, необходимый, чтобы постоянно удерживать в памяти ее образ: «Сегодня в течение дня я был погружен в волшебный сон. Я был здесь один. Все, все, все произошедшее, все, что случилось, представлялось моей душе столь неодолимым... Я весь... весь принадлежу, я полностью принадлежу моей дорогой властительнице...» Или: «Пусть лучший из ангелов охраняет самое дорогое, лучшее, благородное, любимое существо». Имя Полины Виардо в них окружено ореолом Прекрасной Дамы из средневековых романов. Сам пишущий предстает в образе Рыцаря, стремящегося к единственной цели — быть достойным внимания возлюбленной. Тургенев много работает, о чем регулярно отчитывается Полине, делясь с ней подробностями своего сотрудничества с журналом «Современник». С гордостью, хоть и смущенно, рассказывает о высокой оценке, которую дал ему Гоголь1. Тургенев много читает: Фейербаха, Мишле, Вольтера, Паскаля, Ж. де Местра и пр. К одному из писем даже прилагает список прочитанной литературы из куртавнельской библиотеки Луи Виардо. Тургенев внимательно следит за современной французской литературой: хвалит остроумную пьесу Мюссе «Каприз», внимателен к творчеству Жорж Санд, с которой познакомился в 1845 году, опять же в Куртавнеле. Однако не одобряет ее увлечение социалистом-утопистом Луи Бланом и его «Историей французской революции», которая не может сравниться, по его мнению, с трудом Мишле того же названия. О романе Жорж Санд «Франсуа — Найденыш» говорит: «Он написан превосходно: просто, правдиво, захватывающе, <...> она с наслаждением погружается в этот источник молодости — искусство простодушное и совершенно земное. Между прочим, в самом начале предисловия есть описание осеннего дня в несколько строк... Это чудесно. У этой женщины есть дар передавать самые тонкие, самые мимолетные впечатления твердо, ясно и понятно; она умеет рисовать даже благоухания, даже мельчайшие звуки...» (письмо к П. Виардо из Парижа от 5 (17) января 1848 г.). Перечитывая же «Консуэло», замечает: «М-ше Санд часто портит самые обаятельные свои женские образы, заставляя их быть болтливыми, рассу
1 Гоголь в письме к П.В. Анненкову от 7 сентября н. ст. 1847 г. пишет о Тургеневе: «Изобразите мне <...> портрет молодого Тургенева, чтобы я получил о нем понятие как о человеке; как писателя я отчасти его знаю; сколько могу судить по тому, что прочел, талант в нем замечательный и обещает большую деятельность в будущем».
11
дительными и педантичными» (12 (24) июля 1849 г., Куртавнель). Жорж Санд восхищает Тургенева, когда она проста и естественна, печалит — когда искусственна и вычурна, «декоративна».
В конце 40-х гг. Тургенев перебивается малыми средствами: в связи с размолвкой с матерью, он вынужден обходиться без материальной поддержки с ее стороны, а литературные труды начинающего писателя пока не позволяют ему жить за счет пера. Несмотря на это, при скромном образе жизни, Тургенев — заядлый театрал. Он бывает на всех премьерах как драматических, так и музыкальных спектаклей. О музыкальной жизни Парижа постоянно сообщает в письмах к Полине Виардо. Его эпистолярные заметки о репертуаре, особенностях постановок, вокальном мастерстве оперных артистов являются важными документами эпохи. Тургеневские обзоры культурной жизни парижской столицы проливают свет на вкусы и пристрастия писателя, предпочитающего музыку Глюка, Россини, Беллини. Он критикует Верди, оперы которого часто давали в то время. В частности, в связи с его оперой «Эрнани» на сюжет драмы Гюго: «Нельзя отрицать, что Верди подчас умеет внушать чувство великого. И всё же я далек от того, чтобы быть вердистом, и не думаю, что сделаюсь им когда-нибудь» (письмо от 3 (15) декабря 1846 г., еще из Петербурга). О недавно скончавшемся Мендельсоне: «Я вполне готов уважать его, — очень же любить его... это дело другое. Прекрасные вещи создаются только талантом в соединении с инстинктом: головою вместе с сердцем; смею думать, что у Мендельсона голова преобладает». (7 (19) октября 1847 г., Париж). Особенно пристрастно он относится к певицам, имеющим ангажемент в Париже и исполняющим те же партии, что и Полина на гастролях в Германии. Отмечая успехи г-жи Альбо-ни, г-жи Линд, г-жи Гризи, он неизменно отдает предпочтение вокальному искусству Виардо, поддерживает ее накануне премьер, сообщает о статьях, освещающих ее успехи, и опровергает мнения иного свойства. Музыка стала для писателя его второй страстью после литературы: в Куртавнеле он даже пытается сочинять песенки, понимая, конечно, что сравняться с Шарлем Гуно, который в том же Куртавнеле пишет для певицы оперу «Сафо», никогда не сможет. Поэтому он посвящает Полину в свои литературные планы, обещает ей прислать только что написанную комедию, пишет о своих прогулках, распорядке дня, встречах с соотечественниками. Писем в этот период написано много. Они разные по настроению, но чувства преклонения и преданности Виардо в них неизменны.
Три «французских» года пробежали для Тургенева незаметно. В Россию он возвращается летом 1850-го другим человеком. Он ступает на родную землю уже будучи известным писателем, автором «Записок охотника». Так сложилось, что Франция,
12
а точнее Куртавнель, стала «колыбелью его литературной славы» — ведь абсолютно русские «Записки охотника» были написаны именно во Франции!1 Расставание было нелегким: «<...> когда думаю о том, что покину Францию, может быть надолго, сердце мое сжимается... Бедный Куртавнель! в этом году, я его больше не увижу...» (Полине Виардо, 29 марта (10 апреля) 1850 г.) — лейтмотив многих писем Тургенева первой половины 1850 г. Проходит апрель, май, июнь... В день отъезда из Франции в письме к Луи Виардо от 12 (24) июня Тургенев благодарит хозяина Куртавнеля за гостеприимство: «Я не хочу покинуть Францию, мой дорогой и добрый друг, не сказав вам, как я вас люблю и уважаю и как жалею о необходимости этой разлуки. <...> Конечно, родина имеет свои права; но не там ли настоящая родина, где мы нашли больше всего любви, где сердце и ум чувствуют себя всего лучше? Нет места на земле, которое я любил бы так, как Куртавнель». Чуть раньше, 10 (22) июня, А. И. Герцену: «...я возвращаюсь; <...> послезавтра я покидаю Париж. <...> бог знает, что меня ждет в России...».
Расставание с Францией далось ему тяжело. «Я в Куртавнеле. <...> Россия подождет — эта огромная и мрачная фигура, неподвижная и загадочная, как сфинкс Эдипа. Она поглотит меня немного позднее. Мне кажется, я вижу ее тяжелый, безжизненный взгляд, устремленный на меня с холодным вниманием, как и подобает каменным глазам. Будь спокоен, сфинкс, я вернусь к тебе, и тогда ты можешь пожрать меня в свое удовольствие, если я не разгадаю твоей загадки! Но оставь меня в покое еще на несколько времени! Я возвращусь к твоим степям!» (Полине Виардо, 4 (16) мая 1850 г.).
Тургенев приезжает в Петербург в конце июня 1850 г. Его ждет сложная обстановка в собственной семье. 1852 год — это год смерти Гоголя, и дерзкой публикации некролога памяти любимого писателя, и последовавших за этим тюремного заключения и ссылки, продлившейся два года, в Спасское.
Прошло еще несколько лет. Треволнения постепенно улеглись. В 1855 году скончался ненавистный Тургеневу Николай I, на престол взошел Александр II, а это приближало серьезные реформы, на которые надеялось русское общество. Тургенев, наконец, получает разрешение выехать за границу, но перспектива покинуть Россию в решающий для родины момент не радует. Ехать надо — в Париже Тургенева ждет дочь Полина, которую он восьмилетней девочкой отправил туда из Спасского в 1850 г. Тургеневу тревожно — вестей от Виардо все меньше в последнее время, и неизвестно, чем встретит его французская земля... В письме от 10 (22) июня 1856 г. Тургенев делится с графиней Ламберт
1 Борис Зайцев. Жизнь Тургенева. М., 2000. С. 67.
13
чувством смятения, терзающим его накануне отъезда: «Позволение ехать за границу меня радует... и в то же время я не могу не сознаться, что лучше было бы для меня не ехать. В мои годы уехать за границу—значит: определить себя окончательно на цыганскую жизнь и бросить все помышленья о семейной жизни. Что делать! Видно такова моя судьба. <...> Как оглянусь я на свою прошедшую жизнь, я, кажется, больше ничего не делал, как гонялся за глупостями. Дон-Кихот по крайней мере верил в красоту своей Дульцинеи, а нашего времени Дон-Кихоты и видят, что их Дульцинея — урод — а всё бегут за нею».
Вернувшись в конце июля 1856 года во Францию, Тургенев безостановочно шлет письма в Россию: Дружинину, Панаеву, Боткину, Фету, Колбасиным, Аксакову, Толстому, его сестре Марии Николаевне... Лейтмотив: «Мне здесь очень хорошо; я с людьми, которых люблю душевно — и которые меня любят». (Л.Н. Толстому, 13 (25) сентября, Куртавнель). «Уже шесть недель, как я здесь, <...> и мне очень хорошо. Я здесь чувствую себя дома; никуда не хочется — на душе тихо и светло» (В.П. Боткину, 18 (30) сентября).
Но эта эйфория через несколько месяцев проходит.
С.Т. Аксакову (1 (13) ноября): «...пребывание во Франции произвело на меня обычное свое действие: всё, что я вижу и слышу — как-то теснее прижимает меня к России, всё родное становится мне вдвойне дорого — и если б не особенные, от меня уж точно не зависящие обстоятельства — я бы теперь же вернулся домой».
Впрочем, настроения Тургенева — прихотливы и переменчивы. Тому же Боткину, в письме от 25 октября (6 ноября) 1856 г.: «К удивлению моему, мое имя известно во Франции — и мне предлагают разные издания моих переводов и т.п. <...> Вообще, я могу, если захочу, перезнакомиться здесь со всеми литераторами — и я намерен это сделать в течение зимы. Теперь я пока не установился».
Раздражен. Отсюда — резкость суждений, безапелляционность приговоров... Пока «не вписался». Мечется. В душе — смута.
5 (17) декабря 1856 г., А.В. Дружинину: «Не знаю, что предстоит мне в будущем — но столько предстоит затруднений и внутренних и внешних! Осужден я на цыганскую жизнь — и не свить мне, видно, гнезда нигде и никогда!»
В эти, 1850-е годы, в переписке Тургенева почти нет иностранных корреспондентов. От невеселых дум — спасается своими русскими друзьями: далекие — они словно стали еще ближе. «Милый 1ерцен...», «Милый Боткин...», «Милый Лонгинов...»
В письме к П.В. Анненкову от 4 (16) марта 1857 г.: «...мне как-то странно подумать, что я когда-нибудь возьмусь за перо сам. Так это всё далеко от меня теперь, так я скучен и тяжел — и устал,
14
ничего не делавши. Да, любезнейший Павел Васильевич — тяжелую я провел зиму, такую тяжелую, что, кажется, в мои лета уж и не след бы. Ну — к черту хныканье!» Он стремится работать, но ему не пишется. Перестает верить в собственный талант: «Обан-крутился человек — и полно; толковать нечего. Я постоянно чувствую себя сором, который забыли вымести <...>. Что касается до меня — то скажу тебе на ухо <...> — ни одной моей строки никогда напечатано (да и написано) не будет до окончания века. Третьего дня я не сжег (потому что боялся впасть в подражание Гоголю), но изорвал и бросил в watercloset все мои начинания, планы и т.д. Всё это вздор. Таланта с особенной физиономией и целостностью — у меня нет, были поэтические струнки — да они прозвучали и отзвучали — повторяться не хочется — в отставку! Это не вспышка досады, поверь мне — это выражение или плод медленно созревших убеждений» (В.П. Боткину от 17 февраля (1 марта) 1857 г.).
Спасительной и своевременной стала для Тургенева встреча с Мериме (февраль 1857 г.). «Я познакомился здесь со многими людьми, между прочим с Мериме!» (В.П. Боткину, 17 февраля (1 марта) 1857 г.); М.Н. Лонгинову, 23 февраля (7 марта): «Я познакомился со многими литераторами, и с Мериме. Похож на свои сочинения: холоден, тонок, изящен, с сильно развитым чувством красоты и меры и с совершенным отсутствием не только какой-нибудь веры, но даже энтузиазма»; П.В. Анненкову, 26 февраля (10 марта): «А propos, я познакомился с Мериме: похож на свои сочинения...» Это «а propos» вылилось в восхитительную творческую и человеческую дружбу, оборвавшуюся только со смертью Мериме.
Последнюю записку от Мериме Тургенев получил 23 сентября 1870 года, вечером этого дня Мериме умер. В некрологе, написанном Тургеневым, сказано: «Под наружным равнодушием и холодом он скрывал самое любящее сердце».
Стоит заметить, что Тургенев был знаком с творчеством Мериме еще с 1842 года, когда работал над вольной переделкой его комедии «Искушение святого Антония». Чуть позже, под влиянием «Театра Клары Газуль», он написал комедию «Неосторожность» (опубликована впервые в октябрьском номере «Отечественных записок» за 1843 г. без подписи автора). Знал Тургенев и работы Мериме-переводчика (Пушкина, Гоголя), читал его статьи о русской литературе, в том числе и статью «Крепостное право и русская литература» — отзыв на первый опубликованный перевод «Записок охотника». Можно сказать, что Мериме в каком-то смысле положил начало литературной славе Тургенева во Франции.
К началу 60-х гг. относится начало сотрудничества Тургенева с известным парижским издателем Жюлем Этцелем. Впервые
15
Этцель обратился к Тургеневу летом 1862 года с предложением о русском издании «Волшебных сказок» Шарля Перро. Тургенев предложение принял, но в течение двух следующих лет так ничего и не сделал для его осуществления. Перевод сказок Перро был в основном выполнен Н.В. Щербанем по поручению Тургенева. Однако это не помешало Этцелю и Тургеневу сохранить дружеские отношения, а так как писатель в эти годы жил в Баден-Бадене и редко бывал в Париже, их переписка была интенсивной, одновременно и дружеской и деловой. Этцель много издавал не только произведения Тургенева, но и других русских писателей, о которых узнавал от Тургенева.
В те же 60-е годы, а именно 28 февраля н. ст. 1863 г., Тургенев был приглашен своим давним, еще по Берлинскому университету, приятелем Шарлем Эдмоном на литературный «обед у Маньи», где присутствовали многие французские литераторы, в том числе Гюстав Флобер. Между двумя писателями завязывается прочная сначала литературная, но в скором времени и личная дружба. Уже в первом письме к Флоберу от 17 февраля (1 марта) Тургенев писал, что сожалеет о том, что ранее не был с ним знаком, и посылает ему свои книги. В ответном письме Флобера: «От ваших произведений веет едким и нежным ароматом, чарующей грустью, которая проникает до глубины души».
Встреча этих двух писателей — удивительный пример моментального взаимопонимания и взаимного притяжения.
Благодаря Флоберу, в 1870 г. возобновляется знакомство Тургенева с Жорж Санд. Отношение к Ж. Санд у Тургенева трогательно-влюбленное, одновременно почтительное. После ее кончины в некрологе «Несколько слов о Жорж Санд» Тургенев отдает дань и ее таланту, и ее человеческим качествам, в особенности, ее доброте: «Эта деятельная, живая доброта привлекала к Жорж Санд, закрепила за нею тех многочисленных друзей, которые пребыли ей неизменно верными до конца и которые находились во всех слоях общества. <...> Поверьте мне: Жорж Санд — одна из наших святых...».
«Обеды Флобера» постепенно перерастают в «обеды пяти», или «обеды освистанных авторов», непременным участником которых становится Тургенев, наряду с Флобером, Э. Гонкуром, Доде и Золя. Приятельские отношения с членами «содружества» перерастают в теплую и искреннюю дружбу; с каждым из них — отдельную. С 1877 г. в число молодых друзей Тургенева — также благодаря Флоберу — входит Мопассан.
Высоко ценя то новое, что было в творчестве писателей «флоберовской школы», Тургенев стремился знакомить с их произведениями русских читателей. Он вел переписку с издателями российских журналов, рекомендовал произведения француз
16
ских литераторов, договаривался с переводчиками, согласовывал суммы гонораров... Из всей этой огромной переписки выделим имя Михаила Матвеевича Стасюлевича, редактора журнала «Вестник Европы». Тургенев печатал в этом журнале свои произведения и часто рекомендовал Стасюлевичу парижские литературные новинки.
В письме от 20 декабря 1873 г. (1 января 1874 г.): «Любезнейший Михаил Матвеевич, имею сообщить Вам приятную новость: друг мой Флобер (автор “Madame Bovary” и пр.) решается наконец издать свой роман “La Tentation de St. Antoine”, который всеми слышавшими его (и мною между прочим) считается одним из замечательнейших произведений новейшей литературы».
Месяцем позже, в письме от 19 (31) января 1874 г.: «Пожалуйста, чтобы переводчик был — первый сорт. Слог Флобера как из мрамора вырезан — не ударим же мы, россияне, лицом в грязь!»
В письме от 27 января (8 февраля): «Сознайтесь: замечательнейшая вещь этот “Антоний”!» Тем не менее, по причине цензурных опасений в публикации «Антония» Стасюлевич отказал. Тургенев сообщает об этом Флоберу в письме от 5 (17) июня достаточно туманно: «Решительно, “Антоний” не для широкой публики: обыкновенные читатели в ужасе от него отшатнулись — даже в России. Я не думал, что соотечественники мои такие жеманные. Тем хуже! Но “Антоний” — книга, которая будет жить, несмотря ни на что».
Несколькими годами позже искреннее восхищение «гармонической стройной поэзией» «Легенды о святом Юлиане Милостивом» и «Иродиады» вдохновили Тургенева на перевод. Начинает снова со Стасюлевича. В письме от 9 (21) марта 1876 г.: «Я забыл Вам сказать, что Флобер написал преоригинальную легенду (“La Legende de St Julien 1’Hospitalier”). Она мне до того понравилась, что я решился ее перевести...» Флобер об этом знает и ждет. Из письма к Тургеневу от 25 июня 1876 г.: «То, что я сейчас скажу, — ужасно глупо, но мне очень хочется увидеть его <”Юлиана”> по-русски. Не говоря уже о том, что перевод, сделанный вами, “польстит гордыне сердца моего”». Тургенев это понимает. Из письма к Стасюлевичу от 27 февраля (11 марта) 1877 г.: «Надеюсь, что эти штуки “Юлиан” и “Иродиада” Вам понравятся. Я старался изо всех сил — и, полагаю, как стилист не ударил лицом в грязь».
Тургенев ведет переговоры со Стасюлевичем и о романе «Жермини Ласерте» Гонкуров (опубликован в «Вестнике Европы» в октябре 1875 г.), и хотя отношения с Эдмоном Гонкуром были неровные, все же Тургенев заботится о том, чтобы и другие его произведения стали известны в России. В сентябрьском номере «Вестника Европы» 1875 г. Золя публикует обзорную ста
17
тью о романах Гонкуров. «...Вот Вы и входите в моду в России, благодаря великолепной статье Золя (переведенной на русский язык). Уже переведены “Жермини Ласерте”, “Рене Мопрен”, за ними последуют и остальные ваши романы. Слегка приложил к этому руку и я» — писал Тургенев к Э. Гонкуру 14 (26) октября 1875 г. Но успеха, который предсказывал Тургенев, романы Гонкура в России не имели: Стасюлевич так и не опубликовал «Рене Мопрена», хотя Тургенев вел с ним настойчивую переписку, отказался он и от романа «Девка Элиза». В результате «Рене Мопрен» был все-таки напечатан в 1876 г. в «Отечественных записках» в сокращенном варианте. На этот раз Тургеневу пришлось общаться с редактором «Отечественных записок» — М.Е. Салтыковым-Щедриным, но, как ни уговаривал Иван Сергеевич опубликовать и роман «Девка Элиза», ему было в этом отказано.
Где бы ни находился Тургенев, он всегда был в курсе русских и французских литературных новинок, ему дарили свои книги авторы, присылали друзья, кроме того, он был подписан на многие русские и французские газеты и журналы, с редакторами некоторых из них вел переписку. Так, в очередном письме Стасюлевичу (от 16 (28) апреля 1875 г.) Тургенев пишет: «Любезный Михаил Матвеевич, <...> теперь наклевывается Тэн (известный H.Taine ), он пишет большое сочинение в трех частях — в котором предполагает представить основы, на которых зиждется новейшее время. Первая часть озаглавлена “EAncien Regime”. В ней будет около 12 листов “Вестника Европы”». Тургенев советует Стасюлевичу напечатать первый том сочинения И. Тэна «Происхождение современной Франции» («Les origines de la France contemporaine»), но этот труд не появился в «Вестнике Европы» — воспротивился французский издатель книги И. Тэна Ашетт.
Рекомендует П.В. Анненкову: «Прочтите новый роман Альфонса Доде (Daudet) “Fromont jeune et Risler aine”: очень хорошая вещь» (письмо от 6 (18) июня 1874 г.). Посылает роман одному из наиболее влиятельных немецких критиков Юлиану Шмидту. Рецензия, которой он отозвался, вошла впоследствии в его книгу «Альфонс Доде. Портреты девятнадцатого столетия». <Berlin, 1878>. Благодаря Тургеневу Доде стал постоянным корреспондентом газеты «Новое время», где в 1878-1879 гг. опубликовал 27 литературно-биографических материалов.
Тургенев советует Стасюлевичу присмотреться к творчеству Ги де Мопассана, с которым особенно сблизился после кончины Флобера в 1880 г. В письме от 25 февраля (9 марта) 1881 г. Тургенев убеждает Стасюлевича, «что изо всей молодой школы романистов во Франции самый талантливый г. де Мопассан (Guy de Maupassant), автор “Boule de Suif” [“Пышка”] и пр. Он написал
18
прилагаемый очерк <...>, который, по моему посильному суждению, маленький chef-d’oeuvre. <...> Если рассказ г. де Мопассана будет принят, надо будет постараться перевести его изящно — так как по слогу достоин пера Флобера». Ему же, 1 (13) марта: «Надеюсь, что Вы мне сказали спасибо за присылку мопассановского рассказа. Во всяком случае прошу и жду телеграммы об его судьбе». В письме от 14 (26) сентября того же года он сообщает Мопассану: «Ваше имя нашумело в России; перевели то, что можно было перевести1, и я привез с собой большую статью о вас (в “Голосе”)2 очень хорошо написанную и очень теплую».
С еще большей энергией Тургенев стремился устроить творческую и материальную жизнь Эмиля Золя, талантом и трудолюбием которого он восхищался. Впервые Тургенев встретился с Золя на «обеде у Риша» 2 (14) апреля 1874 г., положившем начало «обедам Флобера» или «обедам пяти». 5 (17) апреля датируется его первое письмо к Золя (всего за 1874-1883 гг. их 58). Уже в следующем письме, от 5 (17) июня того же года, он «отчитывается» Золя о своих переговорах со Стасюлевичем относительно сотрудничества Золя с «Вестником Европы». Сам Золя в интервью, опубликованном 5 ноября 1893 г. в газете «Фигаро», говорил: «Ни в один журнал меня не пускали. Я умирал с голоду, в меня со всех сторон бросали грязью, и вот в это-то время он <Тургенев> представил меня этой великой России, где меня очень полюбили». Наибольший успех выпал на долю романа «Проступок аббата Муре», изданного на русском языке раньше, чем в оригинале; за короткий срок имя Золя стало чрезвычайно популярным в России, в то время как французская пресса никакого внимания к нему не проявляла. Благодаря посредничеству Тургенева Золя становится постоянным корреспондентом журнала «Вестник Европы», где в период 1875-1880 гг. было опубликовано 64 его «Парижских письма» на самые разные темы (подчас подсказанные все тем же Тургеневым).
Абсолютный авторитет в культурных кругах как в России, так и во Франции, а также прекрасное знание литературы обеих стран, позволяют Тургеневу выступать в роли своего рода литературного арбитра и консультанта. Так, в 1875 году Жюль Этцель обращается к нему за советом при подготовке к публикации романа Жюля Верна «Michel Strogoff. De Moscou a Irkutsk». Так,
1 В России были опубликованы переводы трех рассказов из сборника «Дом Телье»: «В семейном кругу» в газете «Порядок» (1881.22-23 июня (4-5-июля), № 169-170; «На воде» и «Весною» в журнале «Собрание иностранных романов, повестей и рассказов в переводе на русский язык» (1881. №7. С. 403-418).
2 Речь идет о статье Г.А. Лароша «Писатели флоберовской школы. Guy de Maupassant, “La maison Tellier”. Статья была напечатана в «Новой газете» (1881.1(13) августа).
19
Тургенев помогает Жюлю Мишле, работающему над очередным историческим трудом, собрать необходимую информацию о наполеоновской кампании в России, и т.д.
Теперь Тургенев чувствует себя гораздо более комфортно во Франции, чем во все предыдущие годы, в той разнообразной деятельности, которую развивает он на литературном поприще. Меняется и тональность его «французских наблюдений», становится спокойнее, умиротвореннее. В письме к Стасюлевичу от 10 (22) июля 1880 читаем: «Вот скоро две недели, как я сюда приехал и блаженствую, погруженный в абсолютное бездействие. Подагра меня покинула — и в торжественный день 14-го июля я мог довольно удовлетворительно ходить по улицам Парижа — и любоваться не столько зрелищем тысячи флагов, гирлянд, иллюминаций и пр., сколько самими парижанами; что за милый, любезный и веселый народ!»
Последние годы — годы нарастающего смертельного недуга — для Тургенева абсолютно наполнены многообразнейшей деятельностью. Невероятной — учитывая все усиливающуюся физическую немощь.
Тургенев умер в Буживале 22 августа (3 сентября) 1883 года.
23 августа (4 сентября) панихидой, которую отслужил протоиерей о. Васильев, с Тургеневым прощался — Буживаль.
19 сентября (1 октября) панихидой в русской церкви Александра Невского на рю Дарю и последовавшей за ней траурной церемонией на Северном вокзале, где сооружена была «торжественная храмина» и где прозвучали прощальные слова Эрнеста Ренана и Эдмона Абу, с Тургеневым прощался — Париж и Франция.
27 сентября (9 октября) на Волковом кладбище литургией и панихидой, которую служил епископ Ладожский Сергий и где звучали речи ректора Петербургского университета А.Н. Бекетова, Д.В. Григоровича, А.Н. Плещеева, с Тургеневым прощался — Петербург и Россия.
Земная биография И.С. Тургенева закончилась. Началась — посмертная, не имеющая и не знающая конца.
f | <>
я-
I
Тургенев -французам и о французах
Письма. Статьи	/	1
мин
<Редактору «Journal de St. Рё1ег8Ьои㧻>’
7 (19) августа 1854 г. Санкт-Петербург.
Милостивый государь,
Позвольте обратиться к Вам с просьбою о напечатании прилагаемого письма.
Мне недавно попался в руки французский перевод одного из моих сочинений, напечатанного года два назад в Москве. Этот перевод, почему-то названный «Записками русского барина» — «Memoires d'un seigneur Russe», подал повод к нескольким статьям, помещенным в разных иностранных журналах. Вы легко поймете, что мне не идет вступать в прения с моими критиками, слишком, впрочем, ко мне благосклонными, но я чувствую потребность протестовать против заключений, которые многие из них сочли возможным извлечь из моей книги. Я протестую против этих заключений и против всех выводов, которые можно из них сделать, протестую как писатель, как честный человек и как русский; смею думать, что те из моих соотечественников, которые меня читали, отдали справедливость моим намерениям, а я и не добивался никогда другой награды.
Что касается до перевода г. Э. Шарьера, по которому судили обо мне, то вряд ли найдется много примеров подобной литературной мистификации. Не говорю уже о бессмыслицах и ошибках, которыми он изобилует, — но, право, нельзя себе представить все изменения, вставки, прибавления, которые встречаются в нем на каждом шагу. Сам себя не узнаешь. Утверждаю, что во всех «Записках русского барина» нет четырех строк, правильно переведенных. Г-н Шарьер в особенности позаботился об украшении моего слога, который должен был показаться ему слишком ничтожным и бедным. У меня напечатано: «И я убежал», а у него эта простая фраза передана следующим образом: «Я убежал как сумасшедший (у г. Шарьера сказано «d'une fuite effaree, echevelee», но мы не в состоянии передать этой бессмыслицы русскими словами), как будто гонится по пятам моим целый легион ужей, предводимый колдуньями». Заяц, преследуемый собакою, превращается под игривым пером моего переводчика в «белку, которая взлезает на верхушку сосны и чешет себе нос». Падающее дерево превращается в «волосатого великана, который смеялся над вековыми нападениями тысячи насекомых и который торжественно и медленно склоняется к земле, своей старой кормилице, как бы для того, чтоб поцеловать ее, уми
23
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
рая под укушением (sous la morsure) острого железа, оправленного человеком в деревянное топорище, которое может быть доставлено самим деревом». Есть еще у г. Шарьера старая дама, «которая переходит из шоколадного цвета в шафранный, потом в цвет кофе с молоком, между тем как букеты желтой и курчавой шерсти шевелятся у нее на лбу, а глаза мигают с такою же быстротою, с какою бегает на часах стрелка, делающая шестьдесят движений в минуту», и пр. и пр. Понимаете ли вы мое удивление? Но вот и получше этого. В гл. VII, на странице 280, г. Шарьер вводит новое лицо, которое он подробно и с любовию описывает, что-то вроде разносчика или продавца серных спичек... Представьте же себе, что из всего этого нет ни слова в моей книге, по той простой причине, что и лиц таких не существует в России. Но любопытнее всего, что, говоря в своем предисловии именно об этой главе, г. Шарьер предупреждает читателя, что «приготовления автора могут показаться французскому нетерпению несколько длинными». Вы понимаете, что с такой системой перевода можно дать полный разгул своей фантазии, и г. Шарьер не преминул это сделать. Он кроит, режет, изменяет, заставляет меня, по произволу, плакать, смеяться, подсмеиваться, и за это-то я наиболее сердит на него; он имеет отвращение от выражений точных, он приделывает напыщенный конец к каждой фразе, импровизирует разного рода размышления, образы, описания и сравнения. Очень может быть, что все эти импровизации прекрасны и в особенности исполнены вкуса, но, я спрашиваю у самого г. Шарьера, как он не чувствует, что, прибавляя столько прекрасных вещей к тексту моего сочинения, он этим самым лишает его единственного достоинства, которое могло бы обратить на него внимание французских читателей, достоинства оригинальности? Я очень благодарен г. Шарьеру за все любезности, которыми наполнено его предисловие, но не странно ли хвалить ум того, кому придал столько своего ума?
Примите и пр.
И. Тургенев
Р. S. Извините, что я прибавляю post-scriptum к письму, и без того уже длинному, но между бессмыслицами, о которых я упомянул выше, есть две или три такие, что я не могу отказать себе в удовольствии привести их. На стр. 104 есть следующая фраза: «Les chiens faisaient tourner leurs queues... dans 1'attente d'un ortolan» — «Собаки махали хвостами... в ожидании ортоланов» (то есть небольших птичек). Откуда взялись эти птички? У меня сказано «овсянка», но словарь, с которым советовался г. Шарьер, вероятно, не объяснил ему, что овеян-
24
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
кой называют также кашицу для собаки. На стр. 380 вы с удивлением читаете (действие происходит в глубине России) о «беготне черных» (т. е. невольников, des noirs), важно занятых своею службою. Черных невольников??! Вот объяснение загадки: г. Шарьер смешал слова арапник и арап и построил свою фразу на основании этой ошибки. На стр. 338 говорится о том, что какой-то сановник дает целовать свою руку генералу (!)... Я подозреваю, впрочем, что в этом случае г. Шарьер ошибся умышленно. Пропускаю много других, не менее любопытных диковинок, но пора остановиться.
1 Опубликовано впервые в газете «Journal de St. Petersbourg», 1854, №475, 10(22) августа; русский перевод — в газете «С.-Петербургские ведомости», 1854, № 180,15(27) августа.
Написано в связи с появлением в 1854 г. французского перевода «Записок охотника», выполненного Э. Шарьером: «Memoires d'un seigneur Russe ou tableau de la situation actuelle des nobles et des paysans dans les provinces russes». Paris, Hachette, 1854 («Воспоминания знатного русского барина, или картина современного состояния дворянства и крестьянства в русских провинциях». Париж, изд. Ашетта, 1854).
В 1858 г. вышел новый перевод «Записок охотника» на французский язык, выполненный Ипполитом Делаво под наблюдением самого Тургенева, который около года работал над ним совместно с переводчиком. В предисловии переводчика к этому изданию было перепечатано — очевидно, по желанию самого Тургенева — письмо в редакцию «Journal de St. Petersbourg» («Recits d'un chasseur, par Ivan Tourguenef, traduits par H. Delaveau. Seule edition autorisee par 1'auteur». Paris, E. Dentu, 1858). См. также статью П. Мериме «Крепостное право и русская литература».
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
1	Опубликовано в газете «Le Nord». 6 февраля 1858 г., №37.
2	№ 22 от 10 (22) января. «Le Nord» — официозная газета издававшаяся в Париже за счет русского правительства.
3	Об этом банкете Тургеневу сообщил П.В. Анненков (письмо от 8 (20) января). В ответном послании (19 (31) января) Тургенев пишет: «Известия об обеде в Москве и т.д. радуют и в то же время несколько пугают. Я не думаю, чтобы теперь такое время, когда нужно шуметь. Вы прочтете в “Nord” небольшое письмо, написанное мною в ответ на статью, помещенную об этом обеде; там была несправедливая выходка против славянофилов — как будто они не желают освобождения крестьян, между тем как они-то больше всех и хлопотали о нем. Я в этом письме заступаюсь за них с этой только точки зрения». В том же письме начавшуюся подготовку реформы Тургенев называет «вопросом, занимающим теперь всю Россию», а в написанном днем ранее письме к Н.А. Некрасову говорит о «времени, в котором мы живем, и ответственности, которая поневоле падает на каждого».
4	Письмо Тургенева было опубликовано в газете со следующим объяснением от редакции: «Не имея возможности установить всюду постоянный контроль над всеми известиями и заключениями, сообщаемыми нашими корреспондентами, мы будем считать выражением сочувствия нам доставление возможности исправлять ошибочные сведения. С особенным удовольствием будем мы принимать поправки, адресованные нам столь осведомленными и уважаемыми лицами, как автор нижеследующего письма, с которым мы спешим ознакомить наших читателей».
Предисловие <к переводу
«Волшебных сказок» Шарля Перро?»1
Из воспоминаний Николая Васильевича Щербаня (1834-1893) (журнал «Русский вестник», 1890, №8) известно, что парижский издатель Жюль Этцель, «выпустивший в свет свой роскошный том “Сказок Перро” с рисунками Гюстава Дорэ, желал продать клише этих гравюр в Россию, т.е. пустить в Петербург свое издание “Сказок” с русским текстом. Он нашел и книгопродавца, покупающего клише, но с тем, чтобы перевод “Сказок” редактировал Тургенев и написал к ним предисловие». Ответное письмо Тургенева Этцелю от 9 (21) июля 1862 г. положило начало их многолетнему деловому творческому и человеческому союзу, продолжавшемуся до конца жизни Тургенева. В издании Этцеля появились все французские переводы произведений Тургенева, выходившие после 1862 г. Что касается «Сказок Перро», то, нарушив все сроки, Тургенев был вынужден обратиться за помощью к Н.В. Щербаню и другой своей парижской знакомой, Наталье Николаевне Рашет(ок. 1830-1894). В результате, из девяти вошедших в книгу сказок сам Тургенев перевел только две: «Волшебницу» («Les Ьёез») и «Синюю бороду» («La Barbe-bleu»).
Сказки Перро пользуются в целой Европе особенной по-пулярностию; русским детям они сравнительно меньше известны, что происходит, вероятно, от недостатка хороших переводов и изданий. Действительно, несмотря на свою несколько щепетильную, старофранцузскую грацию, сказки Перро заслуживают почетное место в детской литературе. Они веселы, занимательны, непринужденны, не обременены ни излишней моралью, ни авторской претензиею; в них еще чувствуется веяние народной поэзии, их некогда создавшей; в них есть именно та смесь непонятно-чудесного и обыденнопростого, возвышенного и забавного, которая составляет отличительный признак настоящего сказочного вымысла. Наше положительное и просвещенное время начинает изобиловать положительными и просвещенными людьми, которым не нравится именно эта примесь чудесного: воспитание ребенка, по их понятиям, должно быть делом не только
28
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
важным, но и сериозным — и вместо сказок ему следует вручать маленькие геологические и физиологические трактаты. Случалось же нам столкнуться с одной воспитательницей (правда, она была старая девица из остзейских немок и писала статьи в журналах с направлением, но без подписчиков), которая тщательно устраняла девочку, порученную ее надзору, ото всякого соприкосновения с другими детьми — для того чтобы, как выражалась почтенная наставница, ни один ложный факт не водворился в юной голове. Девочка выросла и превратилась в отъявленную кокетку, — но уже это, как известно, не вина теории, остающейся непогрешительной по-прежнему. Как бы то ни было, нам кажется весьма трудным и едва ли полезным до поры до времени изгонять всё волшебное и чудесное, оставлять молодое воображение без пищи, заменить сказку рассказом. Учитель, бесспорно, нужен ребенку, да и нянька ему нужна.
Остроумный издатель сказок Перро, Ж. Гетцель, известный в литературе под псевдонимом П. Сталя, в предисловии своем замечает очень справедливо, что не следует опасаться чудесного для детей. Не говоря уже о том, что многие из них не дают себя в обман вполне и, забавляясь красотой и миловидностью своей игрушки, в сущности очень твердо знают, что этого никогда не случалось (вспомните, господа, как вы езжали верхом на палочках; ведь вы знали, что это под вами не лошади, — а дело все-таки выходило совершенно правдоподобно, и удовольствие получалось отличное); но даже те дети (и это большей частью самые даровитые и умные головки) , которые безусловно верят всем чудесам сказки, очень хорошо умеют тотчас отрешиться от этой веры, как только час тому настанет. «Дети, как взрослые, берут в книжках только то, что им нужно и пока оно им нужно»2. Гетцель прав: не в этом направлении лежат опасности и трудности детского воспитания.
Мы сейчас сказали, что одной из причин относительной неизвестности у нас сказок Перро мы полагаем недостаток хороших переводов и изданий. Публике предоставляется судить, насколько наш перевод удовлетворителен; что же касается до настоящего издания — то подобного ему не было еще не только у нас в России, но и за границей; а имя гениального рисовальщика Густава Дорэ стало слишком громким и не нуждается ни в каких похвалах.
Карл Перро родился в Париже в 1628 году и умер там же в 16973. В 1693 году, будучи шестидесяти пяти лет от роду, он напечатал первое издание своих сказок — «Contes de ma mere 1'Oie» — под именем своего одиннадцатилетнего сына
29
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
и написанных для него. Карла Перро не должно смешивать с его братом, Клавдием, медиком и архитектором, автором Луврской колоннады.
Иван Тургенев
1	Впервые — в книге: Волшебные сказки Перро, перевод с французского Ивана Тургенева. СПб., 1866.
2	Перевод фразы из предисловия Ж. Этцеля (см.: Les Contes de Perrault. Dessins par Gustave Dore, Preface par P.-J. Stahl. Paris, 1862).
3	Неточность. Шарль Перро умер 16 мая 1703 г.
Письма к Жюлю Этцелю
Для г. Этцеля1
9(21) июля!862.
Спасское.
Сударь,
Я был далеко отсюда, на охоте, и только вчера, вернувшись, получил письмо, которое вы отправили с г. Депре2. Спешу сообщить вам, что с большим удовольствием принимаю ваше предложение3: переводить Перро — это подлинно счастливый случай, и вы можете уведомить г. Вольфа, что я за это берусь. Я рассчитываю повидать его, когда буду проездом в С.-Петербурге — недели через три или четыре; не смею надеяться, что смогу завершить к тому времени перевод произведения, хотя и небольшого по объему, но требующего много труда. (Я сказал, что переводить П<ерро> — счастливый случай, — быть может, это также и опасность). Так или иначе, работа моя будет окончена до наступления осени4. Я намереваюсь провести месяц в Баден-Бадене, прежде чем возвратиться в Париж, что произойдет приблизительно в конце сентября. Итак, я говорю — да, и одновременно говорю — спасибо.
Дружески жму вам руку.
И. Тургенев
Вот мой адрес (на всякий случай): Орловская губерния, город Мценск.
28 августа (9 сентября) 1862.
Баден-Баден.
Амалиенштрассе, 337.
Сударь,
Я знаю г-на Вольфа5 лишь через вас, и естественно, что мой перевод предназначается для вас и принадлежит вам на правах собственности. Я вручу вам его в Париже в первых числах октября вместе с бумагой, подтверждающей ваше исключительное право на него, и вы поступите с ним, как вам будет угодно6.
Что же до г-на Вольфа, то это, по-видимому, хитрый малый, с которым можно иметь дело, лишь памятуя русскую пословицу: «дружить — дружи, а камень за пазухой держи».
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
31
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
17 (29) апреля 1863.
Среда утром.
Улица Риволи, 210.
Любезный господин Этцель,
Я не хочу покинуть Париж, не сказав вам, как я сожалею, что не повидался с вами и в особенности, что не выполнил своего обещания относительно «Сказок» Перро.
Правда, у меня были всевозможные волнения и неприятности7, но это не довод, и я предпочитаю без лишних слов просить вас о великодушном прощении.
Я уезжаю в Баден-Баден, где пробуду до зимы. В Париж вернусь к октябрю месяцу, и если тогда вы не напечатаете русского издания «Сказок» Перро, то это будет означать, что вы передумали, ибо мой перевод будет в ваших руках значительно раньше.
Посылаю вам одновременно только что появившийся том моих сочинений, где напечатана «Первая любовь», с которой вы, кажется, желали ознакомиться.
Сердечно жму вам руку и прошу принять уверение в самых сердечных моих чувствах.
И. Тургенев
31 января (12 февраля) 1865. Воскресенье.
Улица Басе. 10. Пасси.
Мой дорогой господин Этцель,
Я собирался к вам, дабы показать, что еще доступен угрызениям совести, когда пришло ваше письмо8, я остаюсь здесь до 27 февраля и даю вам слово, что не уеду из Парижа прежде, чем вручу вам рукопись перевода Перро. Если вы пожелаете, мы сможем тогда же поговорить и о другом9. Угодно ли вам, чтобы я посетил вас завтра около 4 часов.
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
1 (13) февраля 1865. Париж.
Мой дорогой господин Этцель,
Я непременно буду у вас в четверг, в 4 часа, коль скоро вам было угодно предоставить мне выбор. Но вы, вероятно, забыли, что сами же любезно снабдили меня томом Перро? Суще
32
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
ствует русская пословица, которая гласит, что с одного медведя двух шкур не дерут, особенно если этот медведь еще не убит.
Однако вы получите медведя или, иначе говоря, рукопись, которая, надеюсь, не окажется медведем, в четверг10.
Тысяча приветов.
И. Тургенев
24 июля (5 августа) 1865. Суббота. Баден-Баден. Шиллерштрассе, 277.
Милостивый государь,
Я только что вернулся из России, где провел два месяца, и привез, наконец, это несчастное предисловие, одно упоминание о котором заставляет меня краснеть до корней волос и которое надо было бы окончить уже давным-давно11. Я обосновался в Баден-Бадене до зимы и готов старательно править корректуры. Виардо сказал мне, что вы собирались приехать сюда к началу сентября месяца, но я надеюсь увидеть вас в Париже, где проведу два последних дня будущей недели после краткой поездки к моей дочери, которая живет в Орлеане. Тогда мы основательно обсудим это издание.
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
26мая (7июня) 1866. Баден-Баден. Шиллерштрассе, 277.
Сударь,
Я только что получил письмо от милого и доброго Мериме12, который, с присущей ему благожелательностью, согласился, чтобы его имя значилось на томе, который вы намереваетесь издать13; с другой стороны, г. де Марс пишет мне, что рассказ, о котором я вам говорил («Призраки»), будет напечатан в номере журнала от 15 июня14. Это может задержать (по крайней мере я так думаю: ваших обычаев я не знаю) отдельное издание. Во всяком случае, вам известно, что у меня уже совершенно готовы следующие вещи: 1) «Жид», 2) «Петушков», 3) «Аннушка» (Мериме вместе с г. Пагонкиным прочитал их и остался доволен) и 4) рассказ, который я раньше забыл упомянуть, под названием «Собака», его переводит сей
33
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
час Мериме. С «Призраками», которые следует туда же включить, это составит довольно объемистый том. Таким образом, вам стоит сказать лишь слово, и я вышлю вам рукопись. Но, может быть, лучше все это отложить до зимы. В общем, вы поступите, как сочтете нужным.
Дети Виардо горячо благодарят вас, нет, дети не могут благодарить горячо, словом, они вас очень, очень благодарят за прелестные книжки, которые я передал им от вашего имени.
Здесь со страхом ожидают первого пушечного выстрела. Но где он раздастся?15
Дружески жму вам руку.
Весь ваш И. Тургенев
16 (28) июня 1866.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 277.
Сударь,
Мне следовало давным-давно ответить на ваше письмо, и я ничего не могу сказать в свое оправдание; секите мою повинную голову! Словом, если вы сами и не ленивы, то, уверен, поймете, что им можно быть.
Пять-шесть дней тому назад я послал Мериме два рассказа:
«Петушков» и «Жид»; естественно, что рукопись сделанного им перевода «Собаки» находится у него, «Призраки» появились в «Revue», «Ася» же в переводе г. Пагонкина, должно быть, имеется и у вас, и у Мериме. Вот, следовательно, и весь состав нашего томика. Вы издадите его, когда пожелаете, и расположите эти пять вещей в том порядке, в каком захотите. Быть может, следовало бы начать «Призраками», чтобы поставить этот довольно броский заголовок на обложку. Но всё это зависит от вас.
От Вольфа нет решительно никаких известий. А вам он что-нибудь пишет? Кажется, скоро будет заключен мир. Трудно сказать, что из этого получится, но в любом случае — огромная Пруссия и сильно разросшаяся в своих границах Италия. Если это и есть та цель, к которой стремилось французское правительство, то оно может радоваться, что вполне ее достигло16.
Собираетесь ли вы в этом году в Баден-Баден? Мы здесь живем тихо и мирно, и холера нас пока милует.
Тысяча приветствий.
И. Тургенев
34
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
17 (29) июня 1867.
Суббота.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Я уже собирался написать вам в качестве своего высказывания о Париже17, что это красивый город, расположенный на Сене, когда в одном из своих старых писем нашел следующий отрывок: «Иностранцев, особенно молодых, влечет к Парижу (все равно — отдают они себе в этом отчет или нет) тайное желание найти разгадку человеческого бытия. Париж способен дать эту разгадку не больше, чем любой другой город; однако, не найдя ее там, ее уже вообще нигде не ищут и предаются скептицизму, безразличию и покорности судьбе. Каждый парижанин, самый легкомысленный, равно как и самый серьезный, таит в глубине души эту покорность, немую и словно себя стыдящуюся, и тем, кто способен понимать, она говорит больше, нежели скорбные или неистовые декламации мизантропов».
Не знаю, что удалось мне тут выловить. Рыба это или жаба — но я вам это посылаю. Если вам покажется, что мой слог немного хромает, выправьте его, вот и всё. Возможно, что мое «наблюдение» не вполне справедливо, но ведь это будет лишь одна из нот в концерте.
Мы с Виардо собираемся приняться за перевод маленького рассказа «Бригадир», о котором я вам говорил, и как только окончим — я вышлю его вам. А пока дружески жму вам руку.
Ив. Тургенев
7(19) октября 1867.
Суббота.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Если я не ответил раньше на ваше милое и сердечное письмо18 — то не потому, что остался нечувствительным ко всему, что вы мне там говорите: просто мне хотелось — нет, не заслужить это — что было бы невозможно — а проявить свою признательность и усердие, послав вам одновременно с ответом этот злосчастный перевод, так давно обещанный19. Но я в самом деле (на сей раз) все это время был загружен делами и больше не могу ждать, пока наконец будет готов этот перевод — чтобы написать вам, как вы меня растрогали.
35
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Свидетельства дружбы с вашей стороны тем более драгоценны, что они, по моему ощущению, становятся все более редкими — не потому, что вы не склонны к душевным излияниям — а потому, что вы достигли (как и я) того периода жизни, когда стремишься уединиться и забиться в свое гнездо. Я с готовностью принимаю протянутую мне руку и жму ее изо всех сил: для меня это было одно из счастливых мгновений нынешнего года. Мои друзья Виардо — которым я показал ваше письмо — были тронуты так же, как и я — и просят передать вам, что в будущем году они рассчитывают видеть вас чаще, чем в этом, ведь вы приедете снова, не правда ли?
Вы получите этот перевод — и скорее, чем думаете — мне и сам черт не помешает! Что касается театра в Тиргартене20, то он уже закрылся на зиму — но мы будем трудиться в Париже над новыми вещами и совершенствовать старые: надо же показать вам нашу работу. Я очень надеюсь повидать вас в Париже еще до конца года, а пока прошу передать от меня наилучшие пожелания г-же Этцель, вас же я целую — в обе щеки.
Ваш И. Тургенев
21 октября (2 ноября) 1867. Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Обещаю вам возвратить всё в ближайшие дни в совершенно разобранном, очищенном и упорядоченном виде21. Ваша воля — печатать «Бригадира» где-либо до его издания в томе, или, точнее, в составе тома, или же опубликовать его там впервые22. Рассказ, о котором я вам говорил и который называется «История лейтенанта флота», продан мною одному московскому журналу, где будет напечатан в январском номере; до тех пор я не смогу опубликовать его перевод... Я располагаю только одним беловым экземпляром рукописи этого рассказа и могу послать его г-ну Бжозовскому23 через ваше посредство — но с условием, что он его не затеряет и вернет мне до 15 декабря. Надеюсь, что он сможет разобрать мой почерк, хотя он и не из самых четких24. Что же касается романа, переведенного князем Голицыным25, то им я могу располагать по своему усмотрению, и вы понимаете, что мне было бы только лестно видеть его в вашем издании. Итак, даю вам полную свободу действий, но прежде мне хотелось бы выправить перевод, ибо, несмотря на старания Мериме, там осталось не
36
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
мало огрехов... Я часто хожу на охоту — погода установилась великолепная. Все обитатели дома на Тиргартен обнимают вас — и я — тоже. <...>
До свидания.
Ваш Ив. Тургенев
18 (30) ноября 1867.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Я никчемный, бездельный, бесчестный человек — согласен — и вы можете излить на меня все свое презрение. Но я взялся за перо не только для того, чтобы осыпать себя бранью — у меня к вам есть предложение. Что, если вы начнете с печатания романа, который появился в «Correspondant» и последняя часть которого опубликована в номере от 25 ноября26. Я написал в редакцию, чтобы мне как можно скорее выслали один экземпляр, а другой доставили вам; прошу у вас четыре дня для исправления оставшихся ошибок, восстановления пропусков и т. д.— одним словом, для того чтобы стереть следы католической щепетильности моего переводчика; я вышлю вам эти поправки, которые вы будете столь добры перенести в ваш экземпляр и напечатать. Если я не пришлю вам этих поправок через пять дней после того, как вы получите отдельный оттиск, даю вам право печатать вещь так, как она есть.
А другой том, все материалы для которого я уже собрал, можно выпустить позднее27... То обстоятельство, что я оступился, повредил колено и теперь осужден — в разгар охоты! — на неподвижность, позволяет надеяться, что я сдержу наконец свое слово28! Но мы начнем, если вы согласны, с «Дыма».
Здесь все здоровы и кланяются вам. Сердечно жму вам руку.
И. Тургенев
20 ноября (2 декабря) 1867.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Только что получил ваше письмо и, надеюсь, не очень удивлю вас, если скажу, что ваше суждение о «Дыме» беско
37
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
нечно обрадовало меня. Вы хороший друг, но вы также хороший судья, и ваше одобрение придает мне уверенности в себе.
Князь Г<олицын> прислал мне экземпляр «Дыма», я отправлю его вам через два, самое позднее, через три дня с некоторыми необходимыми исправлениями смысловых неточностей; но я впишу их дословно, не заботясь о стиле, и предоставлю вам свободу изменять текст, как вы найдете нужным. Исправьте также погрешности, о которых вы мне говорите, и примите заранее мою сердечную благодарность29.
У нас все здоровы — мы частенько вспоминаем вас — и очень надеемся на ваши более частые посещения в будущем году. Я приеду в Париж сразу после Нового года и пробуду там неделю. Разумеется, я буду часто видеть вас.
Кланяйтесь от меня госпоже Этцель. Крепко жму вам РУКУ-
Весь ваш И. Тургенев
26 ноября (8 декабря) 1867.
Воскресенье.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Я в корректурной горячке «Дыма». Тщательно сверяя перевод с оригиналом, я обнаружил сотни ошибок. Увидите сами. Я уже закончил работу и в течение этой недели вы получите экземпляр со всеми исправлениями. Можете полагаться на это обещание. Не печатайте перевод Голицына.
До свидания и тысяча приветствий.
И. Тургенев
3 (15) декабря 1867.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7
Мой дорогой друг,
Вот наконец этот перевод. Вы увидите, что я не преувеличивал, когда говорил о сотнях исправлений! Князь А.30 грешил тремя способами: 1) он не передавал смысла; 2) упрощал, сглаживая; 3) дополнял, приукрашивая его. Важные моменты, как правило, в переводе не удавались, подобно тому, как самые выразительные ноты мелодии пропадают в ученическом
38
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
исполнении. Но вот наконец работа завершена, и вы имеете наиточнейший перевод. Теперь вам предстоит пройтись по нему своим пером — и с богом. Я поставил NB в одном месте 128 страницы. Там Виндасов выкрикивает оскорбительный эпитет — он не может быть переведен словами sac a vin а, что очень пошло и никоим образом не подходит Литвинову. Здесь нужно что-то нелепое, вроде «clodoche», или «choupille», или уж не знаю что еще—да вы подберете что-нибудь. Marsupiau31, напр<имер>?
Если бы вы сами не принадлежали к братству тружеников пера, я постыдился бы говорить о подобных пустяках, но вам это дело хорошо знакомо.
Если что-нибудь еще вам покажется неясным — вычеркивайте спокойно.
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
9 (21) января 1868. Баден-Баден.
Шгтлерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Я только что получил ваше письмо и сразу же написал г-ну де Грамону32, что вовсе нет необходимости присылать мне сюда корректуры «Дыма» — и что я целиком полагаюсь на него.
Желаю, чтобы воздух Канн принес вам пользу, — надеюсь, что событие, заставившее вас переселиться, не было серьезным. Но что мне крайне досадно — так это то, что я не застану вас в Париже. Я должен отправиться туда к 5-му числу следующего месяца и не могу оставаться там больше недели — а вы пишете мне, что вернетесь только 20-го или 25-го. — Уверяю вас, что для меня это настоящее огорчение. Итак, я увижу вас только в Баден-Бадене!
Все семейство Виардо передает вам тысячу сердечных приветов. Мы заняты изготовлением 3-й оперы! Бог даст, это будет к лету.
Если вы встречаетесь с г-жой Санд и если она помнит меня33 — что мало вероятно, так как я видел ее раза два у г-жи Виардо уже более двадцати лет назад, то передайте ей мой сердечный привет. Я только что получил письмо от Мериме и напишу ему сегодня же. Пожмите ему руку от моего имени34.
У нас здесь была почти такая же погода, как в Париже — т. е. мерзкая.— Охота кончилась, и надо приниматься за рабо
39
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ту. Это тяжело; я хочу сказать тяжело приниматься; но когда начнешь — дело идет на лад.
Я увижу г-на де Грамона, когда буду в Париже, и передам ему свой список35.
Итак — будьте здоровы и до свидания.
Ваш И. Тургенев
10(22) февраля 1868.
Суббота.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Вы уже вернулись, мой дорогой друг? Я задержался здесь из-за болезни Виардо, состояние которого в течение нескольких дней внушало нам опасения. Он начинает выкарабкиваться, и я надеюсь, что смогу выехать в конце следующей недели.— Будет ли готова моя книга к тому времени? Напишите мне, чтобы я знал, где вы находитесь и что вы здоровы. Я приду к вам сразу же в день приезда в Париж.
А пока — тысяча приветов от преданного вам
И. Тургенева
13 (25) февраля 1868.
Вторник.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Я очень рад, что вы в Париже, хорошо себя чувствуете и основательно запаслись свежим воздухом. Сразу же отсылаю вам оба листка36.— Существует давняя привычка писать русские имена с двумя J/" на конце — но как и во множестве других давних привычек, в ней нет здравого смысла, т. к. русское ^гораздо менее свистящее, нем французское. Итак —долой рутину! Что же касается I, которое стоит перед моей фамилией (меня зовут Ivan или Jean, как вам угодно)37, то я считаю, что надо его оставить, ибо существует еще другой Тургенев, который пишет по-французски, и не следовало бы взваливать на него ответственность за книгу, вызвавшую такое негодование38.
Князь Голицын написал мне специально и просил не упоминать его имени — действительно, было внесено столько изменений — не будем же называть никого39.
40
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Наш бедный друг Виардо по-прежнему нехорошо себя чувствует. Это бронхит, который упорствует и, кажется, собирается перекинуться на легкие. Он слег несколько дней назад, и это удерживает меня здесь. Но я очень надеюсь, что смогу отправиться в Париж к концу этой недели — поезд приходит в б часов утра, вы будете извещены в 9, и мы позавтракаем вместе в 11.
Тысяча сердечных приветов.
И. Тургенев
25 февраля (8 марта) 1868.
Воскресенье.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Я только что получил экземпляр «Дыма»: шрифт, печать, бумага и пр., все это прелестно, дело у вас поставлено великолепно. Остается узнать, что скажет читатель.
Не правда ли — вы пришлете мне еще пять экземпляров по железной дороге— я не хочу вас разорять. Надеюсь, что вы отправили Дюкану два экземпляра, которые он просил. Вот перечень тех двенадцати лиц, которым, я рассчитываю, вы будете столь добры и любезны выслать экземпляры романа городской почтой:
1)	Г-жа Делессер — Пасси, улица Басе, 9.
2)	Г-н Л. Поме — набережная Бурбон, 25.
3)	Г-н Л. Эньян — бульвар Мальзерб, 74.
4)	Князь А. Голицын — контора «Correspondant», улица Турнон, 29.
5)	Г-н П. Ланфре — улица Шапталь, 20
6)	Г-н Мартен — улица Монпарнас, 36.
7)	Г-н Альбер Вольф — в «Figaro».
8)	Г-н Л. Депре — в «Charivari».
9)	Г-н Сент-Бев 1 (их адреса мне неизвестны,
10)	Г-н де Ламартин J но их легко узнать.)
11)	Г-н Прево-Парадоль — в «Debats».
12)	Г-н Л. Бюлоз (в «Revue des 2 Mondes»)
Затем не откажите в любезности послать один экземпляр Мериме в Канн — и один доктору А. Фриссону в Жуи-ле-Шатель (Сена и Марна). С теми шестью экземплярами, что я получу в Баден-Бадене, это составит всего 22. Когда я приеду в Париж, то, вероятно, попрошу у вас еще 2—3?
41
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Виардо все еще чувствует себя не настолько хорошо, чтобы я мог уехать из Баден-Бадена. Это очень упорная болезнь, своим упорством доказывающая, что она серьезнее, чем предполагали вначале.
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
21 марта (2 апреля) 1868.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Еще одна маленькая услуга: будьте так любезны, пошлите бандеролью экземпляр «Дыма» в Англию, в Лондон — В. Роль-стону40, Лондон, Британский музей,— для передачи г-ну Томасу Карлейлю. Я буду вам очень признателен и надеюсь больше вас не беспокоить.
Я нашел здесь всех моих в добром здоровье — а Баден-Баден более зеленым, чем Париж — Г-жа Виардо спросила меня, передал ли я вам, что на Тиргартене вас очень любят; я ответил, что выполнил это поручение и вы не сомневаетесь, что имеете в Баден-Бадене добрых и истинных друзей; все же повторяю вам это еще раз для большей уверенности — ибо полагаю, что это не должно быть вам неприятно.
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
27марта (8 апреля) 1868.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 79.
Дорогой друг,
Я опять причиняю вам беспокойство — но теперь уже решительно в последний раз. Я вспомнил, что не послал экземпляр своего романа Тэну; пошлите ему — я не знаю адреса, но его, должно быть, легко найти. Извините меня, пожалуйста.
Здесь стоит великолепная погода, а у вас? Все зеленеет и цветет; апрель — самый чудесный месяц в Баден-Бадене. Когда вы приедете? По этому случаю мы устроим в Тиргартене иллюминацию.
Тысяча приветов.
И. Тургенев
42
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
13 (25) апреля 1868.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3
Мой дорогой друг,
Вот, наконец, я и в этом замке, который вы окрестили заколдованным и который таковым больше не является, с тех пор как в нем поселился такой нелюдим, как я. Здесь очень хорошо — только я никогда не жил в стольких комнатах сразу — и я чувствую себя, как человек, которого облекли в слишком просторные одежды41. Я больше не вырасту, но привыкну к этому.
В один из ближайших четырех дней вы получите перевод «Бригадира», о котором я вам говорил и который был бы очень рад предложить в «D6bats»42 в знак благодарности за их любезное отношение ко мне — если вы считаете эту вещь достойной того, чтобы появиться у них в фельетоне.
Князь Августин Голицын написал мне и просил, чтобы я обратил ваше внимание на переведенный им русский роман гр. Алексея Толстого под названием «Князь Серебряный». Я могу сделать это вполне искренне: это — исторический роман в духе Вальтера Скотта, читается он с большим интересом, увлекателен, хорошо построен и хорошо написан. Образ Ивана Грозного ярко выделяется на фоне, где действуют самые разнообразные персонажи, странные и новые для западных читателей43. Думаю, что он может иметь успех — тот успех у 2000 читателей, о котором вы мне говорили и дальше которого не идут переводные сочинения44.
Когда вы приедете в Баден-Баден? Это почти неуместный вопрос при такой отвратительной погоде, как сейчас. Но не может же она длиться вечно.
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
16 (28) мая 1868.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Сегодня же напишу Мериме и не сомневаюсь, что он согласится на то, чтобы его статья была напечатана в виде предисловия к «Дыму»45. Одновременно посылаю вам некоторые errata и (как то N. В., о котором он упоминает) — хорошо бы их исправить, если это возможно46. Я умираю от стыда, что до сих пор не выслал вам тот маленький рассказ, который соби
43
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
рался предложить в «ВёЬа18»47; но клянусь вам, что не уеду из Баден-Бадена (а это будет через две недели), не выполнив своего обещания. Причина задержки (не говоря о моей лени) — третья оперетта — первое представление которой состоялось с большим успехом 4 дня тому назад. Называется она «Людоед»48 — и, разумеется, этого людоеда играю я. Музыка оперетты совершенно восхитительна. Вы ее услышите, когда приедете наконец к нам, в Баден-Баден.
Я еду в Россию на 6 недель и вернусь к концу июля.
Все здесь здоровы — и просят передать вам тысячу добрых пожеланий. Я же обнимаю вас и говорю: до свидания.
И. Тургенев
Errata:
Страница 128, строка 17 сверху: вместо «gracieusement» поставьте «fins et souples».
Страница 295, строка 11 снизу: вместо «Sizranck» поставьте «Sizrane».
Страница 305, строка б сверху: после «s’approcha» уберите «de lui».
Страница 316, строка 9 снизу: вместо «N. В.» поставьте «perruque!»
Я заменил это слово (gracieusement) ввиду того, что оно появляется несколькими строчками ниже.
30 мая (11 июня) 1868.
Четверг.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Вот, мой дорогой друг, наконец этот маленький рассказ, обещанный вам для «Journal des Debats». Но я так опоздал, что, возможно, моя посылка не застанет вас в Париже. Будьте так любезны сообщить мне о его получении — у вас еще будет время — так как я уезжаю в Россию только в воскресенье (но на сей раз совершенно определенно). Русский оригинал я послал Мериме; перешлите ему также корректуру, чтобы он просмотрел ее; со своей стороны вносите исправления, какие сочтете необходимыми. Я продиктовал этот перевод Виардо, который переложил его на французский: я уверен, что это очень точно — а Виардо знает свое дело.
Когда рассказ появится в «D(>bats» (я предполагаю, что редакция примет его) — будьте так добры послать один экземпляр Виардо, который он передаст мне.
44
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Итак, благодарю вас заранее, и до свидания в конце июля здесь, в Баден-Бадене — или в Париже.
Ваш И. Тургенев
Р. S. Если 2-е издание «Дыма» уже вышло, то пошлите, пожалуйста, 4 или 6 экземпляров сюда на мое имя.
16 (28) ноября 1868.
Карлсруэ. Гостиница «Наследный принц».
Мой дорогой друг,
Только что я получил письмо от Мериме, кажется, он недоволен нескромностью, которую я проявил в связи с его рассказом. Он опасается, как бы это не дошло до ушей «Figaro» — а вы знаете, как он ненавидит всякие сплетни, толки и т. п. Поэтому прошу вас меня не выдавать!49
Кстати, сейчас я вспомнил, что не дал вам доверенность на получение денег, которые мне причитаются за «Бригадира»; Прилагаю ее к этому письму.
Все Виардо здоровы и просят передать вам тысячу приветов.
Они устроились в Карлсруэ, на Ланге Штрассе, 235. Я почти нашел квартиру. В настоящее время мой адрес: Карлсруэ, до востребования.
Сердечно жму вам руку.
Ваш И. Тургенев
14 (26) декабря 1868. Суббота. Карлсруэ. Гостиница «Принц Макс».
Мой дорогой друг,
У вас, должно быть, голова идет кругом в связи с Новым годом (желаю, чтобы он был для вас хорошим и счастливым) — но все же, если у вас найдется свободная минутка, напишите мне две строчки, чтобы я знал, чем вы занимаетесь и как ваше здоровье. Я остаюсь на зиму в Карлсруэ — так же как и все семейство Виардо; этот город лучше, чем о нем говорят: до сих пор мы не слишком скучаем. Мне хотелось бы скучать побольше: это заставило бы меня работать.
45
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Посылаю вам записку для редакции «Journal des Debats»; пришлите мне, пожалуйста, то, что они вам дадут.
Тысяча приветов всем вашим, сердечно жму вам руку.
Весь ваш И. Тургенев
17 (29) декабря 1868.
Вторник. Карлсруэ. Гостиница «Принц Макс».
Мой дорогой друг,
Вчера я получил ваше письмо и 300 франков. Очень благодарю вас и откровенно скажу, что не ожидал так много. Редакция «Journal des Debats» ведет дела с большим размахом.
Карлсруэ производит на меня впечатление монастыря — но это неважно — здесь можно работать.
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
8 (20) февраля 1869.
Суббота. Карлсруэ. Гостиница «Принц Макс».
Мой дорогой друг,
Как я рад получить наконец от вас весточку. Надеюсь, что там, на берегу моря, «издалека-шумящего», как говорит Гомер, — вы хорошенько запасетесь здоровьем. И прежде всего должен вам сказать, что я — человек менее всего бродячий, самый оседлый на свете: я нахожусь здесь с декабря месяца и останусь здесь до весны. Перед моим взором — не море, как у вас в Канне, а сады и огороды маленького городка,— это не отвлекает меня, и я могу работать. К сожалению, мой труд не весел: мне пришлось пообещать своему издателю литературные воспоминания за 25 лет — вместо предисловия’0 — и вот уже 6 недель, как я копаюсь в своем прошлом — да еще с предосторожностями всякого рода — ибо существует множество вещей, о которых нельзя говорить — и обычно они самые лучшие. Что касается заглавия сборника, то мне вдруг пришла в голову простая и светлая (светлая ли?) мысль.— Во Фландрии «гёзы» приняли имя, которое им дали их враги51; почему бы не назвать сборник «Московитские рассказы»?52 Если бы я был смелее, то назвал бы его «Варварские рассказы».
46
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
В настоящее время я не могу посоветоваться с г-жой Виардо — она в Веймаре, куда ее пригласил великий герцог для постановки в театре «Последнего колдуна» с помощью Листа — который этим очень интересуется53. Право, я считаю, что «Московитские рассказы» — это неплохо.
А что, корректуры мне пришлют сюда — как это было с «Дымом»?
Г-н де Грамон обещал мне это в своем письме. Кое-что, особенно в «Собаке» (перевод Мериме), необходимо исправить (например: паук, который делает ток-ток)54. Два года назад в «Le Nord» был помещен великолепнейший перевод этого маленького рассказа55, но я не хочу огорчать Мериме — и возьму его текст.
Обещаю возвращать корректуры с быстротою молнии.
Г-жа Виардо так и не ездила в Париж; Виардо был болен — сейчас он здоров — но в очень подавленном настроении. Слишком давно он ожидает чего-то, что не приходит и что, боюсь, не придет уже вовсе. Я поеду в Париж в марте и очень надеюсь вас там увидеть.
А пока тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
1 (13) апреля 1869. Вторник. Карлсруэ. Гостиница «Принц Макс».
Мой дорогой друг,
Я вернулся сегодня в Карлсруэ — об этом я тотчас же известил вас телеграммой; веймарская поездка была восхитительной во всех отношениях — оперетта г-жи Виардо очень понравилась и вовсе не показалась слишком маленькой для настоящего театра; я расскажу вам об этом подробно в письме, которое вы получите через 4-5 дней (Виардо показал мне ваше письмо к нему — вы были как нельзя более любезны); думаю, что для г-жи Виардо это может стать началом новой карьеры.
Сегодня же высылаю г-ну Марешалю продолжение корректур и великолепнейший перевод «Собаки», появившийся в «Le Nord», который гораздо лучше перевода Мериме. Именно этот новый перевод я прошу напечатать — надеюсь, что Мериме не обидится; он и сам знает, что его перевод далеко не точен. Я написал об этом г-ну Марешалю56.
Сердечно жму вам руку и до свидания в Париже или в Баден-Бадене.
И. Тургенев
47
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
9(21) апреля 1869.
Среда.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Вот уже неделя, как ко мне не поступают корректуры — не получил я и рукопись «Собаки», которую отправил г-ну Маре-шалю57. Я совершенно согласен с вами, что следует взять перевод Мериме, но я хочу иметь и другой, как текст для сравнения. Возможно, что в этой задержке виновата почта, ибо я сменил адрес с тех пор, как писал вам.
Вы получите мое письмо о Веймаре58 самое позднее через три дня.
Тысяча приветов.
И. Тургенев
14 (26) апреля 1869.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Вот, мой дорогой друг, обещанное письмо. Делайте из него что угодно, выворачивайте его, как перчатку, но, если это возможно, поместите его где-нибудь без промедления. Это необходимо. Прошу вас также сохранить те несколько слов, касающихся г-на Лассена, которыми оканчивается письмо: он был так мил по отношению к нам, что мы обязаны сделать для него хотя бы это59.
Газету, которая согласится принять мою прозу, я прошу послать мне два-три экземпляра.
Вот мы и вернулись в Баден-Баден, который весь зелен — это чудесно. Все семейство Виардо шлет вам тысячу добрых пожеланий.
Я оставил перевод Мериме60 — корректуры уже отправлены.
Тысяча приветов.
И. Тургенев
48
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
28 апреля (10 мая) 1869.
Понедельник.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Я также буду отвечать вам по пунктам:
1)	«Debats» правы, и вы также: это61 слишком похоже на протокол — и я был смущен. Я послал это как материал, чтобы вы сделали из него какую-нибудь милую штучку на свой лад. Но у вас другие дела: итак, вот о чем я вас прошу. Вышлите мне тотчас же рукопись: я сокращу ее наполовину — весь пересказ либретто, в сущности, бесполезен — постараюсь добавить туда немного перцу и соли—п живо отошлю ее вам. Тогда, может быть, она подойдет.
2)	Это будет адресовано «Моему дорогому другу»62.
3)	Мериме перевел или тщательно просмотрел и исправил следующие рассказы63: «Жид»64,
"Петушков» , } эти два рассказа переведены им самим.
«Призраки»67.
«Аннушка» 68, «Бригадир» 69 и «Ергунов» 70 не были им просмотрены. Я писал г-ну Марешалю, чтобы он послал Мериме корректуры «Ергунова» — но два других рассказа уже напечатаны. Невозможно требовать, чтобы он нес ответственность за всё; вы можете, если это удобно—указать, что три последние (я имею в виду «Аннушку», «Бригадира» и «Ергунова») «переведены самим автором». Сообщите об этом Мериме; разумеется, я сделаю так, как вы с ним решите.
4)	Виардо не ответил вам не потому, что обиделся — я знаю, что по отношению к вам он питает самые теплые и самые дружеские чувства; но у него на руке был фурункул, который очень его беспокоил и сделал его мрачным и молчаливым даже в переписке. Сейчас он выздоровел. Смерть Торе очень его огорчила71.
Весь Баден-Баден — настоящий изумруд. Никогда мне не приходилось видеть ничего столь зеленого. Когда вы приедете?
Тысяча приветов и возвратите мне рукопись.
В<есь> в<аш> И. Тургенев
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
8 (20) мая 1869. Баден-Баден. Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Вот переработанная статья. Я не добавил в нее ничего особенно остроумного — но сократил больше, чем наполовину — а если вы захотите сократить еще — не стесняйтесь. Посмотрите, может ли она в таком виде подойти для «Journal des Debats»! Я был бы очень вам признателен за это.
Я отослал последнюю корректуру «Призраков» с множеством поправок и жду следующую, чтобы окончательно подписать к печати.
У нас здесь странная погода: дождь и ветер, как в ноябре.
В остальном все хорошо. Надеюсь, что вы также хорошо себя чувствуете, и крепко жму вам руку.
Ваш И. Т.
18 (30) мая 1869.
Воскресенье.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Я только что получил экземпляры «Nouvelles moscovites»72 и благодарю вас за них. Это сделано безупречно. Я нашел только одну опечатку — и она очаровательна. На стр. 240, 1-я строка, вместо «La dite histoire arriva...» напечатано: «La duchesse arriva...»73. От этой герцогини, являющейся к г-ну Ергунову, веет духом аристократической изысканности. Это не вредит моим несколько мещанским рассказам.
Позволю себе послать вам список лиц в Париже, которым было бы желательно отправить «Nouvelles». Почти везде я указал адреса74.
Вижу, что мое веймарское письмо не пройдет: я сам виноват; мне следовало сделать его более занятным. Если вы рано или поздно пожелаете сделать из него что-либо, я скажу вам большое спасибо.
Скоро ли мы увидим вас в Баден-Бадене? А что вы скажете о выборах в Париже?75 Серое в мире исчезает: надо быть белым или черным. Или белым и черным, как пруссаки. Вы знаете, что это именно их цвета — и что они показали себя и продолжают показывать очень революционными и очень
50
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
консервативными одновременно. В этом и заключается весь секрет Бисмарка.
Сердечно жму вам руки.
И. Тургенев
20 мая (1 июня) 1869.
Вторник.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Будьте так добры послать два экземпляра «Nouvelles moscovites» в Лондон — один
Г-ну В. Рольстону, Британский музей,
другой
Г-ну Г.Ф. Чорли — 13 Итон плейс, Запад.
Прошу извинить меня за причиняемое беспокойство, но посылка книг отсюда в Англию — это целая история.
Говорят, что г-жа Жорж Санд находится в Париже. Если вы думаете, что мои сочинения могут доставить ей хоть малейшее удовольствие, передайте ей от моего имени один экземпляр76, присоединив к нему выражение моего глубочайшего почтения.
Я собирался спросить, когда вы приедете в Баден-Баден — но погода столь отвратительна, что каждый вынужден сидеть у своего камелька — в июне!
Тысяча приветов.
И. Тургенев
23 декабря 1869 (4 января 1870). Вторник. Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Очень любезно было с вашей стороны написать мне77 — но куда менее любезно — заболеть. Я нахожу, что для человека, так крепко сколоченного, хвораете вы слишком часто, и считаю, что вам следовало бы — как говорится — что-то предпринять. Это удачная мысль — поехать на юг, но вам следовало бы отложить отъезд на неделю — так как я приезжаю в Париж 10-го и буду весьма огорчен, если не смогу пожать вам руку
* «О разных делах» (лаяп.).
51
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
и спокойно побеседовать с вами об «omnibus rebus»*. Я только что вернулся из короткой поездки в Веймар, предпринятой для устройства там семейства Виардо в меня самого на два месяца — с 1-го февраля до 1-го апреля. Г-жа Виардо получила множество прекрасных предложений, и, кроме того, там есть превосходная школа живописи и лучший преподаватель в Германии — Паувельс — для старшей дочери — Клоди; к тому же, Баден-Баден в этом году, право, слишком уж безлюден. И в апреле я еду в Россию — а с июня буду в Баден-Бадене, куда, надеюсь, вы приедете пожить основательно и надолго. Таковы мои планы.
Я не читал «Autour d’une source», но прочту эту книгу; о ней говорят много хорошего. Этот Дроз талантлив; он способен на большее, нежели стать добродетельным Кребильо-ном младшим, Кребильоном младшим для домашнего чтения. Правда, именно этим он и снискал себе благосклонность публики78.
Мне стыдно признаться, как мало я работал все это время. Небольшой рассказ79 страничек на двадцать — вот и всё. Три-четыре «сюжета» вяло и неторопливо бродят у меня в голове, и я не пытаюсь их поймать. Источник уже почти иссяк.
Все здесь чувствуют себя хорошо и благодарят вас за память. Мы рассчитываем на ваш приезд летом. Виардо в восторге от того, что вы говорите о его книгах; они действительно хорошо написаны и поучительны. (Вы ничего ему не прислали).
Встречусь ли я с вами в Париже? Во всяком случае, будьте здоровы, не забывайте меня и не сомневайтесь в моей к вам искренней привязанности.
Ваш И. Тургенев
12(24) августа 1871. Четверг. Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Помните ли вы рукопись, которую вы передали мне уже довольно давно? Это был перевод с русского одного рассказа г<раф>а Л. Толстого под названием «Поликушка»80. Перевод был сделан некоей дамой, имя которой мне неизвестно. Предполагалось его опубликовать — но, не помню уже почему, напечатан он не был. Дама эта в дружбе с г-ном Либрей-хом, знаменитым окулистом. В течение прошлой зимы в Лон
52
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
доне он постоянно преследовал меня из-за этой несчастной рукописи, которую я оставил в Баден-Бадене: дама желала получить свою рукопись — а я не мог ее вернуть. Возвратившись сюда, я перерыл все свои бумаги и нашел рукопись; это очень хорошо... но куда ее отослать? Г-н Либрейх носится по свету — и не оставил мне ни адреса, ни даже имени этой дамы. Если вы не забыли обо всей этой истории — помогите мне, пожалуйста: либо сообщите мне адрес дамы, либо позвольте переслать вам рукопись, с-тем чтобы вы соблаговолили доставить ее затем по назначению. Буду весьма обязан вам за ответ на мое письмо.
Позволяю себе также послать вам перевод одного из моих маленьких рассказов, появившийся в «J<ournal> de St-P<etersbour>g»81. Если вы считаете, что эта безделица может заинтересовать г-жу Санд, перешлите ее ей. Если вы поедете в Страсбург, то, надеюсь, доберетесь и сюда. Все семейство Виардо просит передать вам тысячу приветов.
Весь ваш И. Тургенев
17 (29) августа 1871.
Вторник.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Меа culpa, mea maxima culpa! Я сразу же отошлю вам рукопись, но сначала прочту ее и совершенно искренне сообщу свое мнение82. Что касается моей безделицы, которую я послал вам, то можете делать с ней что захотите, если, прочитав ее, вы не измените своего суждения; если же вы отдадите ее в газету, это будет, разумеется, безвозмездно. Виардо намеревался сделать новый ее перевод вместе со мною (ибо к посланному вам переводу я не причастен) и предложить его в «Revue des Deux Mondes»; но, помимо того, что там, вероятно, не пожелали бы принять вещь, уже однажды опубликованную, она сама по себе слишком мала для журнала83; я предложил ему перевести другой мой рассказ, не изданный на французском языке, более длинный и, как я думаю, имеющий большие литературные достоинства84. Если г-н Бюлоз скажет «да», мы примемся за работу. Итак, предоставляю вам свободу действий.
Примите мою благодарность за добрые и любезные предложения — вы издатель, каких мало, каких вовсе нет.
Весь наш Баден-Баден ликует при мысли увидеть вас здесь хотя бы на несколько дней; что же до другого Баден-Бадена — мы не очень-то с ним общаемся и не думаем о нем.
53
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Я выполнил ваше поручение к семейству Виардо: только я расцеловал их всех. В нынешнем французском Национальном собрании особенно поражает меня отсутствие патриотизма в самом простом — и в самом прямом — смысле этого слова. В то время, как позор иноземного нашествия должен бы быть днем и ночью их единственной заботой, невыносимо жечь, как прикосновение раскаленного железа к их подошвам, их сердцу, их душе — эти господа заняты обсуждением каких-то вопросов о партиях, о форме правления — уж не знаю, о чем еще! Право же, это страшно подрывает престиж Франции в глазах Европы85. Как-то во время моего последнего пребывания в С.-П<етер>бурге кучер, который вез меня в санях, повернулся на облучке и спросил, правда ли, что французы дрались между собой в то время, как пруссаки были под Парижем; и когда я ответил ему, что «да» — он широко перекрестился — и, помолчав немного, добавил: «Выходит, остается их только похоронить?» Не думаю, что вы дошли до такого состояния — это было бы самым большим бедствием для всех нас — но если Тьер имеет право быть там, где он есть, и тем, что он есть — то это потому, что, вопреки всему, невозможно не ощутить в нем этот патриотизм, о котором я говорил выше86.
До свидания, мой дорогой друг — постарайтесь быть здоровым и держать голову выше. Погода здесь чудесная; Баден-Баден осенью — это поистине волшебный уголок; не откладывайте надолго ваш приезд сюда.
Весь ваш И. Тургенев
15 (27) сентября 1871.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Ну что же, мой дорогой друг, время проходит — а вы не приезжаете в Баден-Баден? А ведь вы мне обещали — или почти обещали. Теперь уже поздно, и мы увидимся в Париже. Семейство Виардо приедет туда к середине следующего месяца, а я — к концу. Уже целый месяц меня очень мучает приступ подагры. На этот раз она, к несчастью, поразила колено, и я был вынужден в течение трех недель — неподвижно — лежать в постели. Сейчас я едва передвигаюсь с помощью палки.
Уже давно я отослал несчастную рукопись87 г-ну Либрейху и получил по этому поводу очень любезное и слишком скромное письмо от г-жи Б.88 Если вы увидите ее, передайте ей тысячу сердечных приветов.
54
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Надеюсь, что вы здоровы — и что дела идут хоть чуточку получше. Напишите мне пару слов — и до свидания.
Ваш И. Тургенев
P.S. 6 недель тому назад я написал Бюлозу и предложил ему — не ту грошовую безделицу, которую послал вам89, а нечто более длинное и лучше отделанное90. Он не ответил мне. Не можете ли вы осторожно осведомиться, получил ли он мое письмо?
22 сентября (4 октября) 1871.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Дорогой друг,
Прежде всего прошу извинить меня, что не ответил вам сразу — затем хочу сказать, что вы — сама доброта, а перевернув страницу, вы увидите, что я точно последовал вашим советам. Только мне кажется — что прежде, чем передать мое письмо, надо бы узнать, хочет ли Бюлоз получить мое сочинение; кажется, я говорил вам, что его сын не ответил на мое предложение; нельзя ставить условия тому, кто не намерен вступать с вами в деловые отношения. В этом, как и во всем, предоставляю вам свободу действий.
Насколько я помню, Бюлоз платил мне по 100 ф-в за печатный лист — я считаю, что это вполне достаточно за перевод опубликованных вещей.
Рассказ, который я предложил Б<юлозу>, был напечатан в конце прошлого года в Петербурге. Называется он «Провинциальный король Лир» или «Степной король Лир». Мы с Виардо намеревались вместе перевести его — но, не получив ответа Бюлоза, перестали об этом думать91.
Мы все приедем в Париж к концу октября. Я буду очень рад видеть вас — часто — и в добром здравии.
Моя подагра кое-как ковыляет — или, точнее, это я так хожу. Охотиться невозможно! Погода мерзкая.
До свидания — и тысяча дружеских приветов.
Ваш И. Тургенев
55
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
28 октября (9 ноября) 1871.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Я сам удивлен, что еще не появился у вас в кабинете. Дело в том, что я остаюсь здесь с детьми Виардо до тех пор, пока отец и мать, которые находятся в Париже, не сообщат нам, что их дом (на улице Дуэ, 48) приведен в жилой вид — и что мы можем приехать. Они стараются, как только возможно — но, кажется, в Париже очень трудно найти рабочих — и дело подвигается медленно. Тем не менее они уверяют нас, что через 5-6 дней мы сможем отправиться в дорогу. Нет нужды говорить, что я постучусь в вашу дверь на следующий же день по приезде. И тогда мы поговорим de omnibus rebus.
А пока будьте здоровы и поддерживайте Республику.
Тысяча приветов и до скорого свидания.
Ваш И. Тургенев
13 (25) ноября 1871.
Суббота.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Я вернулся в Париж 4 дня назад, и уже 3 дня, как лежу в постели с подагрой. Будет очень мило с вашей стороны навестить меня в любое подходящее для вас время, ибо я не двигаюсь, а мне нужно многое вам сказать.
Тысяча дружеских приветов и до свидания, не так ли?
В<есъ> в<аш> И. Тургенев
16 (28) ноября 1871.
Вторник вечером.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Из-за своей проклятой подагры, которая мучает меня уже три месяца (4 припадка!) — я только вчера впервые смог выйти из дому и собирался навестить вас сегодня или завтра (пригласить вас к себе было невозможно — дом Виардо все еще представляет собой хаотическое зрелище) — но я получил из П<етер>бурга по телеграфу предложение написать некрологи
56
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
ческую статью о нашем добром Николае Тургеневе, и необходимо, чтобы эта статья была отправлена завтра вечером — завтра с утра я везу ее семье покойного, которая живет близ Буживаля. К вам я наверняка приду в четверг около полудня.
Мне сказали, что моя вещица была помещена в «Le Temps» — но я ее не видел92.
Семейство Виардо просит передать вам тысячу сердечных приветов — в начале следующей недели они немного уладят свои дела. Госпожа В<иардо> пока не может даже давать уроки дома.
Меня глубоко опечалила смерть Русселя — она будет иметь дурные последствия всюду — даже в России. Вот увидите93.
Тысяча приветов и до свидания.
И. Тургенев
18 (30) ноября 1871. Четверг вечером.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
У меня в самом деле ветер гуляет в голове, несмотря на мои седые волосы. Я не могу прийти в воскресенье, так как должен вернуться в Рюей для участия в семейном совете, который будет созван в связи с кончиной г-на Н<иколая> Т<ургенева>94. Устраивает ли вас понедельник? Если вы мне ничего не передадите — я буду считать, что да.
Весь ваш И. Тургенев
16 (26) января 1872.
Пятница.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
У меня не было для вас никаких особых новостей, я заходил лишь узнать, в Париже ли вы еще. По отношению ко мне вы — сама доброта, я сердечно благодарю вас и воспользуюсь вашим дружеским предложением. Я видел де Грамона; с понедельника мы непременно примемся за работу95. Надеюсь, она будет окончена к концу февраля — и тогда вы решите, что с нею делать. Что же касается тома, думаю, надо подождать до следующей зимы96.
57
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Здесь все здоровы и вам кланяются. Вы говорите, что у вас совсем нет солнца — и у нас его не больше — но стоит до смешного теплая погода. Это гнилая зима, как говорят в России. Виардо почти устроились (наконец!) и скоро начнут понемногу принимать гостей и устраивать музыкальные вечера по пятницам.
Если вы получаете «Le Temps», то, должно быть, видели там опровержение по поводу слухов о моей смерти97.
Пока еще нет, черт возьми!
Тысяча дружеских приветов и будьте здоровы.
Ваш И. Тургенев
16 (28) марта 1872.
Четверг.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Вероятно, музыкальный вечер у г-жи Виардо завтра не состоится; поэтому, если вы хотели прийти именно для того, чтобы послушать музыку — подождите еще неделю — я считал своим долгом предупредить вас.
До скорого свидания во всяком случае и тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
26 марта (7 апреля) 1872. Воскресенье утром. Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Вот что я вам отвечу: у меня действительно есть полный перевод (г-на де Кутули) моей повести98 — но я не могу дать его в «Temps» — потому что в начале года дал г-ну Э. Дюрану в С.-Петербурге разрешение на ее перевод — и получил пока около двух третей этого перевода. Остальное прибудет не ранее, чем через две-три недели. Я вынужден был написать г-ну де Кутули, что, к моему большому сожалению, из-за данного мною слова его перевод нельзя опубликовать. Следовательно, надо еще подождать. Но вся рукопись будет у меня до моего отъезда в Россию — и вы получите ее немедленно. Я в восторге, что в «Le Temps» согласны меня печатать — и очень рад иметь с ними деловые отношения.
Тысяча дружеских приветов и до свидания.
И. Тургенев
58
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
17 (29) апреля 1872. Понедельник.
Париж.
Вот, мой дорогой друг, эта рукопись целиком".
1) Прочтите ее и скажите откровенно, годится ли это, по вашему мнению.
2) Я не хочу публиковать ее в таком виде; совершенно необходимо ввести в конце сцену, где мой герой (который настоящим героем отнюдь не является) возвращается к предмету своей первой любви, а его прогоняют — иначе это слишком безнравственно. Это решено, и я от этого не отступлюсь100.
Вот почему до моего возвращения эта вещь не может быть помещена в «Le Temps» (если ее там и примут)101. Но я прошу вас о любезности прочесть, высказать свое суждение и возвратить мне рукопись до моего отъезда, который назначен на воскресенье^. Если позволите, я приду к вам в субботуугром.
А пока до свидания, тысяча благодарностей, тысяча извинений и тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
20 апреля (2 мая) 1872.
Четверг.
Улица Дуэ, 48.
Увы, мой дорогой друг, я очень боюсь, что сейчас вы уже узнали, насколько я сумел испортить — не шедевр, как назвали ее вы, движимые дружеской благожелательностью — но маленькую любовную историю, которая могла бы оказаться занятной для чтения. Эта женщина-дьявол соблазнила меня так же, как она соблазнила простофилю Санина103. Гёте был совершенно прав, говоря, что в конце концов становишься рабом своих собственных созданий. Надеюсь увидеть вас завтра вечером. Будет хорошая музыка — и мы обо всем поговорим.
Весь ваш И. Тургенев
6 (18) мая 1872.
Суббота.
Улица Дуэ, 48.
Дорогой друг, жаль, что вы не пришли вчера вечером. Вы бы развлеклись. Я уезжаю завтра вечером в Россию и не надеюсь, что смогу позавтракать с вами — как обычно, я от
59
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ложил всё на последнюю минуту — и мне предстоит тысяча дел.
Я вовсе не намерен хоронить бедную Джемму — нет нужды говорить, как я вам благодарен за искренность104. Повесть вы скоро получите, или же я сам привезу ее, осторожно сокращенную и в таком виде, чтобы можно было представить ее публике105.
Передайте, пожалуйста, г-же Этцель мои извинения: я ее совсем не узнал — в самом деде, я убежал, как вор...
Звонарева я увижу и поговорю с ним в соответствии с вашим желанием: это существо почти неграмотное, как и большинство русских издателей — но я считаю его славным малым106. Только он не умеет соблюдать орфографию ни в буквальном смысле, ни в переносном. В сущности — это крестьянин.
А вот Вольф — это другое дело. Ему пальца в рот не клади: укусит до крови. В России тем, кто умеет держать перо, платят огромные деньги — потому что почти нет конкуренции. Эти фантастические цены исчезли бы с «распространением просвещения» — если выражаться академическим языком. А пока мы пользуемся тем, что рано родились.
Сердечно жму вам руку, тысяча приветов и до свидания.
Совершенно вам преданный
И. Тургенев
3 (15) июля 1872. Понедельник. Париж.
Улица Дуэ, 48.
Вот, мой дорогой друг, две фотографии — выбирайте, а когда через 10 дней я вернусь — то напишу на выбранной вами, что очень вас люблю. Тогда же я вручу вам рукопись — я собираюсь сделать последнее усилие! Как это противно — когда нужно перечитывать собственное сочинение. Для Дюрана я оставляю записку107. Даю ему ваш адрес.
Вылечивайтесь скорее от вашего бронхита. Подагра меня немного отпустила — сегодня я еду в Сен-Валери-сюр-Сомм, дом Рюо.
Сердечно жму вашу руку.
И. Тургенев
60
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
14 (26) октября 1872.
Суббота. Париж. Улица Дуэ, 48.
Да, мой дорогой друг, вот уже скоро 6 недель, как я здесь — и не сообщил вам об этом, потому что нахожусь в таком подавленном состоянии, так устал и мне так опротивело жить, что я не хочу никого видеть, даже — или, точнее, особенно — своих друзей. Вот уже 6 месяцев подагра играет со мной, как кошка с мышью — у меня было 11 припадков, то есть я был вынужден 11 раз ложиться в постель с ужасными болями — я лежал 4, 5 дней, неделю, затем несколько дней еле ползал при помощи костылей и палок — потом все начиналось сначала; и сейчас я пишу вам в постели, где только что провел гнуснейшую ночь! У меня лишь одно желание: отвратить, как говорит Писание, лицо свое к стене и ни о чем не думать108. Однако, если вы не боитесь общества такого олибриуса109, то, думаю, ваше посещение доставит мне удовольствие.
Все семейство Виардо находится здесь — к счастью, они совершенно здоровы. Кажется, они намерены оставаться дома по воскресным вечерам, чтобы принимать друзей.
Сердечно жму вам руку — ибо независимо от своей подагры я вас очень люблю.
Ваш И. Тургенев
19 (31) октября 1872.
Четверг. Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Вы поняли слишком буквально слова, продиктованные моим мрачным настроением — и я был очень расстроен тем, что вы не пришли — хотя сам почти уговаривал вас не навещать меня. Приходите же — я по-прежнему болен — но буду очень рад увидеться и побеседовать с вами.
Всем сердцем ваш И. Тургенев
61
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
12 (24) ноября 1872.
Воскресенье.
Улица Дуэ, 48.
Вы друг, каких мало — а издатель, каких и вовсе нет; — я же ужасный лентяй и неблагодарный человек. Посылаю вам в одном пакете:
1)	«Вешние воды» в переводе Дюрана — вместе с другим переводом, напечатанным в «Le Nord». Дюран поправил свой перевод — и именно его следует печатать, сделав там изменения, если это понадобится110.
2)	«Степного короля Лира» — не сокращенного издателями «Revue des 2 Mondes»111.
3)	«Несчастную»112.
Есть еще две маленькие вещицы, которые были опубликованы в «Le Temps» и в «Revue des 2 Mondes» — «Стук, стук, стук»113 и «Странная история»114. Я вышлю их вам завтра.
Делайте со всем этим все что вам угодно115.
Я дома все время (и все вечера), а семейство Виардо — по воскресеньям.
Ваш И. Тургенев
18 (30) ноября 1872.
Суббота. Париж. Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Если я еще не выслал вам два рассказа («Стук, стук» и «Странную историю»), о которых говорил в последнем письме — то не потому, что забыл, а потому, что до сих пор не смог их достать. Но они будут у меня в понедельник наверное — и я принесу их вам во вторник в 11 ч. — вместе со своей вещицей, которая должна появиться в «Revue des 2 Mondes» завтра116. До сих пор я не выходил из дому — но теперь скоро смогу выйти.
<...> Я прочел вашу брошюру: она прелестна — и правдива от начала до конца. О, если бы вы оказались правы117.
До вторника.
Ваш И. Тургенев
62
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
9 (21) декабря 1872. Суббота. Париж.
Мой дорогой друг,
Я рад, что мои рассказы вам нравятся — мне стало лучше, и, если вы согласны, приду позавтракать с вами послезавтра, в понедельник. А пока посылаю вам «Стук... стук...», который появился в «Temps». Относительно заглавия я думаю, что просто следует напечатать крупным шрифтом: «Странная история» (поскольку там есть один рассказ с таким названием) — затем ниже: «Несчастная», «Стук... стук... стук» и «Степной помещик» — рассказы И.Т. — и поместить их в том же порядке. Получится довольно толстый том — а что касается «Вешних вод» — отложим это на будущее. Разумеется, я буду править корректуры.
Да! Ведь я забыл о «Короле Лире»! Ну что ж, поставим его в конец — если том из-за этого не будет слишком толстым. И тогда, чтобы не повторить слово степной, можно бы заглавие «Помещик» изменить на «Чертопханов» или «Малек-Адель»118 — или как вам будет угодно. Мы поговорим об этом в понедельник.
А пока сердечно жму вам руку.
Ваш И. Т.
P.S. Большое спасибо за прелестные альбомы и за английскую книгу, которую я прочту.
5 (17) мая 1873.
Суббота.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Прошу прощения за то, что я, как говорится, «пристаю» к вам — но я уезжаю из Парижа через пять дней и не прочь бы получить до отъезда несколько экземпляров «Etranges histoires»119. Это не трудно сделать, тем более, что я уже давно выправил последнюю корректуру. Относительно второго тома («Вешние воды») я думаю, что следует отложить его издание до зимы и, во всяком случае, до моего возвращения120.
Еще раз прошу прощения за «крайнюю бесцеремонность» — и тысяча и тысяча приветов.
Совершенно вам преданный Ив. Тургенев
63
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
17 (29) мая 1873.
Четверг.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Вот уже два дня подряд я получаю корректуры «Вешних вод» и правлю их с образцовым прилежанием — я даже ходил в типографию Жуо, чтобы ускорить высылку корректур — но поскольку я уезжаю во вторник, почти невозможно окончить все до тех пор. Мне обещали выслать все, что смогут — а оставшиеся листы придется посылать мне в
Баден-Баден,
у г-жи Анштетт, Шиллерштрассе, 7,
а затем в Вену, до востребования. Я должен сам все прочесть, так как там много ошибок — а я хочу, чтобы книга произвела хорошее впечатление. Что касается рассказа о лошади («Степной помещик»), который должен завершить книгу — то его сможет просмотреть Виардо, любезно взявший на себя этот труд. В нем нет ошибок121.
Но я еще увижу вас до своего отъезда — и поговорю с вами обо всем этом.
Теперь я обращаюсь к вам с просьбой. Не выдавайте меня, когда Дюран (переводчик) станет вам говорить о 400 ф-х, будто бы уплаченных вами за его работу. Я избрал такой способ, чтобы помочь этому несчастному бедняку, которому жена недавно подарила ребенка! Я сказал ему, что эту сумму передали мне вы.
До свидания — жму вам руку. Кстати, ваше беспокойство имело основания — но Республика жива122.
Ваш И. Тургенев
24 мая (3 июня) 1873.
Четверг вечером.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Завтра я уезжаю в Баден-Баден, затем в Вену — а потом в Карлсбад; я договорился с Жуо, что корректуры мне будут посылать туда. Два человека спрашивали у меня, распорядился ли я отослать экземпляры своей книги123 критикам — я ответил уклончиво. На самом деле я вовсе ничего не посылал — сделали ли это вы — и надо ли это делать? Я пишу вам все это для очистки совести.
64
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Не правда ли, вы не выдадите меня Дюрану в отношении 400 ф-в?
Всем сердцем ваш и до свидания в августе.
Ваш Ив. Тургенев
P.S. Я напишу вам из Вены. Извините за этот дрянной клочок бумаги и за это перо.
<Конец августа ст. ст. - 2 (14) сентября> 1873.
Париж.
Мой дорогой друг,
Я подумал, что хорошо сделаю, если зайду сегодня же, так как собираюсь совершить одну за другой две маленькие поездки, которые займут у меня недели две. Хотите назначить наш завтрак с Сандо на вторник, 30 сентября, у вас в 11 1/2124? Пишите мне теперь к г-же Санд, в Ноан, где я пробуду с 20-го по 26-е или 27-е.
Тысяча дружеских приветов и до свидания.
И. Тургенев
27 августа (8 сентября) 1874.
Вторник.
Буживалъ. Дом Алъган.
Мой дорогой друг,
Я не ответил вам сразу, так как в своем письме вы мне говорили, что в воскресенье уезжаете с сыном125 в Гавр — но, оказалось, это вовсе не так — ваш сын сегодня вечером будет в Кру-асси на представлении 2-го акта «Далилы». В музыкальном отношении это великолепная вещь, и г-жа Виардо в ней столь же великолепна126. Все же вам следует стряхнуть с себя лень (или застенчивость? разве вы мне не говорили, что вы застенчивы?) и приехать в Буживаль посмотреть, как мы здесь живем. Здесь очень мило, уверяю вас, и не нужно заранее сообщать о своем приезде — мы всегда дома127.
В этом году мне не повезло. Я отправился в Россию, чтобы сделать некоторые наброски, необходимые для окончания чертовски большого романа, который я начал 3 года назад — и который никак не поддается завершению128. Сначала всё шло очень хорошо (я имею в виду поездку, а не роман) — я наполнялся водой, как цистерна, — правда, водой мутноватой и даже грязной, но всё это отстоялось бы впоследствии — я усиленно работал над моими набросками — и вдруг
65
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
трах! явилась эта дурацкая болезнь, чего я никак не ожидал, так как у меня ведь был приступ весной — и вот я на боку или, вернее, на спине уже почти 3 месяца, и нет никакой возможности работать, ибо я могу еще представить себе подагрика ученого, но подагрик писатель или артист — это «немыслимо», как говорят немцы, особенно для меня, потому что, когда я пишу, я должен каждые пять минут вставать, чтобы немного пройтись по комнате. Из-за этого я ничего и не сделал, и меня это несколько тяготит.
71/2 ч. вечера.
Мне пора одеваться и идти на «Далилу» — где я увижу вашего сына — он даст мне ваш адрес, которого я не знаю, — я передам ему это письмо и напишу вам еще одно, где расскажу кучу вещей129.
А пока весьма сердечно жму вам руку и говорю: до свидания.
Ваш И. Тургенев
23 ноября (5 декабря) 1874.
Суббота.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я уже говорил позавчера вашему сыну, что превратился в старую, никуда не годную тряпку.
Я все же отдал перевести «Пунина и Бабурина», переделанного и переработанного и, самое позднее, через три недели вы получите рукопись, которую отдадите в «Le Temps», если не предпочтете сразу бросить ее в огонь130.
А как же наш с вами завтрак, которого я так ждал? Воистину говорю вам, что впадаю в детство. Я приду совершенно точно в понедельник, если снова не забуду. Тогда — проклятье на мою голову! А пока сердечно жму вам руку — ибо дружба не из тех вещей, которые я забываю.
В<есъ> в<аш> И. Тургенев
66
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
15 (27) декабря 1874.
Воскресенье, утром.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Ваша вчерашняя посылка напомнила мне стихи Корнеля: «Я тебя щедро ими одарил, я хочу тебя ими засыпать»131 — вы прислали мне целую библиотеку, и такие книги — одна интереснее другой. Благодарю вас от своего имени, а также от имени моей внучки и наших дам — ибо вы, конечно, хотели их преподнести не мне одному.
Надеюсь увидеть вас до Нового года—и откладываю свои поздравления и пожелания до нашей встречи. А сейчас ограничиваюсь тем, что еще раз благодарю вас.
Весь ваш Ив. Тургенев
3 (15) апреля 1875.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мне следует все же ответить на ваше милое письмо, мой дорогой друг — иначе вы были бы вправе считать меня неблагодарным. Мы все будем счастливы снова видеть вас в Париже — к 20-му, как вы говорите — т<о> е<сть> через пять дней — но представить вам свой том не смогу. Пока еще недостаточно материала. Я отложу все это до будущей зимы, если вы по-прежнему сохраните ко мне доброе расположение132. Я в восторге, что вам понравились оба моих добряка: там немало воспоминаний детства — это-то и придает им известную жизненность133.
У нас все совершенно здоровы: маленькие растут, молодые живут, старые не слишком сдают. Мы часто видимся с Жюлем — он очень мил.
Итак — до свидания! Сердечно жму вам руку.
Ваш И. Тургенев
67
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
19 (31) мая 1875. Понедельник. Баден-Баден. Гостиница «Англия».
Мой дорогой Этцель,
Пишу вам сегодня из Баден-Бадена, а завтра в 7 уезжаю в Карлсбад. У меня к вам просьба. Я обещал послать И. Тэну «Вешние воды»134 — и забыл. Будьте так добры, сделать это, указав, что книга от меня — и поскорее, так как он вот-вот уедет из Парижа. Его адрес — улица Барбе де Жюи, 28.
Тысяча извинений за бесцеремонность, и благодарю заранее. До свидания в Буживале, не правда ли? Я вернусь в конце июля.
Весь ваш И. Тургенев
28 августа (9 сентября) 1875. Четверг. Буживаль. Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Я получил книгу Ж. Верна135 и прочту ее при следующих обстоятельствах:
В субботу я еду к дочери на крестины моего внука. Это пять часов по железной дороге: книга будет прочитана, заметки и т.д. сделаны — я возвращаюсь в понедельник — и вы непременно получите ее во вторник. Надеюсь, что это маленькое опоздание не слишком вас огорчает.
Я не бросил вас ради Доде — просто я не мог немного не поговорить с ним.
Шерер136 очарователен — и вы тоже, хотя и несправедливы.
До скорого свидания.
В<есь> в<аш> И. Тургенев
11 (23) сентября 1875.
Четверг.
Буживаль. Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Книга Верна неправдоподобна — но это неважно: она занимательна. Неправдоподобие заключается в нашествии бухарского хана на Сибирь в наши дни — это все равно, как если бы я захотел изобразить захват Франции Голландией. В самом
68
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
деле — лучше подчеркнуть те опасности, которым лично подвергался брат царя. Жаль, что Верн сделал из героини русскую ливонку, дело в том, что ливонцы-то не более русские, чем немцы. Но эта деталь пройдет незамеченной.
Надеюсь, что несчастный случай, происшедший с г-жой Этцель, не будет иметь серьезных последствий; неужели у вас тоже навощенные лестницы? Во Франции с этим просто ужасно. Я постараюсь устроить завтрак с «комментариями» на следующей неделе и сообщу вам об этом накануне.
Пока сердечно жму вам руку и остаюсь
преданный вам, И. Тургенев
3 (15) ноября 1875. Понедельник.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Вот 2-я половина «Courrier». Я сделал там несколько незначительных поправок.
Князь Н. Орлов написал мне 12-го, что охотно примет вас в конце этой недели (сейчас он гостит у своей тещи в Фонтенбло) — но у него мало надежды, ввиду совершенного запрещения публиковать все, что непосредственно или отдаленно, в хорошем или дурном смысле касается императорского дома. Одна газета подверглась большому штрафу за сообщение — без предварительного дозволения — о том, что императрица отправилась из Петербурга в Петергоф. Так-то вот. А в книге Верна есть целые сцены, рисующие и мятежи, и тайные беседы и т.д.
Но сходите к Орлову — это очаровательный человек — он сделает все, что сможет137.
Я исчезну дней на десять — хочу поработать, если это будет возможно138.
До свидания — сердечно жму вам руку.
В<есъ> в<аш> Ив. Тургенев
13 (25) декабря 1875.
Суббота.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Вы с Жюлем должны непременно прийти к нам завтра вечером (в воскресенье). Состоится первое представление ша
69
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
рад — и мы будем стараться вовсю — Мануэль Гарсия139 приезжает на этот вечер из Лондона.
Четверги тоже скоро возобновятся.
Я рад, что вы остались довольны моими картинами. Мне кажется, что вы тонкий знаток, хотя и прикидываетесь несведущим. До завтрашнего вечера.
Весь ваш И. Тургенев
30 декабря 1875 (11 января 1876).
Вторник утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Увы! Трижды увы! Мой дорогой друг, не ждите меня завтра!
Со вчерашнего вечера у меня приступ подагры — и вот я прикован к своему шезлонгу и недвижимо лежу в (или на) нем. Однако мне очень хотелось бы повидать вас до вашего отъезда.
Если можете, придите на улицу Дуэ — когда вам удобно: я поневоле дома.
Весь ваш Ив. Тургенев
P.S. Жюль, кажется, хорошо повеселился тогда на балу.
12 (24) августа 1876. Буживаль. Ле Френ. Шале.
Мой дорогой друг,
Вот что я могу ответить на ваше письмо. Я охотно сделал бы приятное госпоже Дюран — и не сомневаюсь, что она переводит отлично; но я уже обещал другому лицу перевод моего большого романа, который выйдет лишь в начале будущего года140 и в переписывание которого я ушел с головой, как только вернулся сюда141. У меня есть, правда, полуфантасти-ческий рассказ страниц на 40, который я буду рад предложить г-же Дюран. Только эта вещица пока не переписана, а я очень сомневаюсь, что г-жа Д<юран> сможет разобрать мой почерк. Мне следовало бы ей прочесть его. Но вот еще в чем загвоздка: я обещал своему издателю не публиковать эту маленькую вещь прежде большой; значит, это тоже пришлось бы отложить до января. Правда, в этом есть та положительная сторо
70
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
на, что я мог бы переписать рассказ. Во всяком случае вы можете от моего имени сказать г-же Д<юран>, что рассказ (он называется «Сон») будет переведен только ею (если она сочтет, что он того стоит)142.
Я отупел от работы — и могу только пожать вам руку и передать тысячу наилучших пожеланий. Младшие Шамро уехали в Швейцарию; у нас дома все здоровы и хотели бы видеть вас почаще.
В<есь> в<аш> И. Тургенев
23 августа (4 сентября) 1876. Понедельник.
Буживаль. Ле Френ.
Шале.
Мой дорогой друг,
Я получил номер «XIX-е Siecle» и благодарю вас143. Катастрофа, постигшая сербов, меня очень огорчает144. Бог знает, что произойдет теперь в России145.
Кажется, у меня будет приступ подагры. Терпение!
Весь ваш Ив. Тургенев
29 сентября (11 октября) 1876.
Среда.
Буживаль. Ле Френ. Шале. (Сена и Уаза).
Мой дорогой друг,
Я еще не прочитал перевод!!! — Это непростительно — но это так — у меня не было времени — но сделаю это до субботы— и сообщу вам свое мнение — совершенно откровенно. В сущности, это не так уж важно — ведь это не может появиться раньше января146.
Ваш сын, быть может, рассказал вам, что в субботу мы хорошо повеселились; вы тоже могли бы развлечься.
Наконец я закончил перебеливать свой роман147 — «ихтиозавр» — вы ведь знаете, что это длинное-предлинное допотопное животное — и теперь у меня больше свободного времени.
Сердечно жму вам руку — и до свидания.
Ив. Тургенев
71
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
13 (25) октября 1876.
Среда.
Буживаль. Ле Френ.
Шале.
Мой дорогой друг,
Я прочитал перевод г-жи Дюран148 — мне очень неприятно это говорить — но он похож на плохую копию. Г-жа Д<юран>, очевидно, забыла русский язык — и мне кажется, что ей лучше не рассчитывать на такого рода работу. Попытайтесь позолотить ей эту пилюлю — я был бы очень рад, если бы она была не такой горькой; мне жаль времени, которое госпожа Д<юран> потратила совершенно впустую.
Мы остаемся здесь еще недели на две. Я навешу вас, как только вернусь в Париж.
Весь ваш Ив. Тургенев
7 (19) марта 1877. Понедельник. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Через несколько дней печатание моего романа в «Temps» будет закончено; сохранили ли вы намерение издать его — и нужно ли прислать вам фельетоны?149
Ответьте запиской, прошу вас.
Сердечно жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
22 апреля (4 мая) 1877. Пятница. Улица Дуэ, 520. Париж.
Мой дорогой друг,
Вчера мы условились с вашим сыном позавтракать вместе (с вами, разумеется) завтра, в субботу, в 111/2 час; но мои дамы хотят пойти завтра на Выставку — и мне придется сопровождать их. Не согласитесь ли вы перенести наш завтрак на воскресенье или — если в этот день вы едете за город — на понедельник? Напишите мне словечко.
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Мне очень любопытно знать, что вы скажете о моей книге, которая вызвала целую бурю в России150.
Я уезжаю из Парижа 12-го или 13-го, чтобы отправиться прямо в С.-Петербург. Богу известно, что меня там ждет!
Вчера все было чудесно — Жюль вам подтвердит — а в четверг будет последний вечер. Не следует его пропускать151.
До скорого свидания во всяком случае и тысяча приветов.
Ив. Тургенев
25 апреля (7мая) 1877. Понедельник, 9 ч. утра. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Решительно, мой дорогой друг, нам все время не везет с нашим завтраком: к моему великому сожалению, я не смогу прийти на улицу Жакоб. Если мне не удастся повидать вас до вашего отъезда — то позвольте пожелать вам удачной поездки — и возвращения в добром здравии и уже после того, как у нас окончательно утвердится Республика и установится полнейший мир!
В<есь> в<аш> Ив. Тургенев
11 (23) января 1878.
Среда.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Вы очень любезны, предлагая мне это издание; но для приличного тома у меня недостаточно материала: едва ли наберется сотня страниц. Значит, все это следует отложить до будущего года152.
Мне все же очень хотелось бы немного побеседовать с вами до вашего отъезда. Хотите, я приду позавтракать с вами в воскресенье?
Тысяча дружеских приветов.
Ваш Ив. Тургенев
73
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
22 февраля (6 марта) 1878.
Среда. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Разрешите ответить вам так же откровенно, как написали мне вы.
Виардо вовсе не сердится на вас за то, что вы предпочли перевод г-на Биара его переводу, хотя Виардо и предлагал вам его безвозмездно: ваше дело было судить, что вам казалось более подходящим. Но его, конечно, не мог не задеть тон рекламы, помещенной во всех газетах: Его перевод не только не упоминался и игнорировался — но там прямо было сказано публике, что наконец она будет иметь настоящий перевод «Д<он>-Кихота». Согласитесь, что это «наконец» было трудно проглотить. Я понимаю, что реклама есть реклама — но мне кажется, что можно было составить ее иначе — и что вовсе не было нужды столь безжалостно отнимать у Виардо то, что он справедливо считает главным делом своей жизни. Несмотря на все ваши доводы, я не нахожу, что Виардо неправ — и прекрасно понимаю, почему он чувствует себя оскорбленным.
Я не стал ему говорить о вашем письме: всё это — уже в прошлом, и — вообще — не к чему бередить раны153.
Я с удовольствием прочел в «Revue des Deux Mondes» статью о моем друге Стале154 — но очень сомневаюсь, что можно серьезно говорить насчет статьи обо мне. Совсем недавно я встретил в одном доме Бюлоза; я не видел его уже почти пять лет — и, честное слово, не узнал его. Хозяин представил нас друг другу — и мы с ним разговаривали не больше, чем прежде. Могу добавить, что мне это в достаточной мере безразлично.
Надеюсь, что прекрасное небо тех краев совершенно излечит вас и вы вернетесь к нам сильным, как Геркулес. Я по-прежнему чувствую себя почти развалиной — и, несмотря на мир, заботы не покидают меня. «Терпение... и время...»155
Тысяча дружеских приветов и до свидания.
Совершенно преданный вам И. Тургенев
74
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
22 сентября (4 октября) 1878.
Пятница.
Буживалъ. Ле Френ.
Шале.
Мой дорогой друг,
Я, действительно, ошибся, и немецкое письмо, которое вы мне возвращаете, предназначалось Р. Линдау156 — вы его, кажется знаете. Он не вернул мне письмо, адресованное вам1э7 — поэтому я предполагаю, что он еще не возвратился в Париж. В том письме я просил вас оказать мне любезность и послать от моего имени Ф. Бюрти158 (бульвар Батиньоль, 11) мои произведения, изданные вами — за исключением «Гнезда», «Дыма» и «Записок охотника», которые у него уже есть. Я выражал также сожаление, что мало встречался с вами прошлой зимой, и высказывал надежду, что этой зимой будет иначе. Уже десять дней, как я приехал из России; через две недели мы возвращаемся в Париж.
Сердечно жму вам руку и до свидания.
Совершенно преданный вам Ив. Тургенев
4 (16) ноября 1878.
Суббота.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Это письмо вам вручит моя соотечественница, госпожа Аделаида Луканина159, в которой я принимаю живейшее участие. Недавно она дебютировала в русской литературе с рассказами, имевшими большой успех. Издатель журнала, где они были напечатаны, поручил ей составлять обзоры in extenso* (как это делал когда-то Олд-Ник в «Revue des 2 Mondes» наиболее примечательных произведений, вышедших в Париже за последнее время. Не согласились бы вы ссужать ей иногда книги, изданные вами? Думаю, что это и в ваших интересах, так как книги получили бы дополнительную рекламу. Во всяком случае, вы очень обяжете меня и г-жу Луканину160.
Сердечно жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
* «В подробном изложении» (лат.).
75
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
19 (31) декабря 1878.
Вторник. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
<...>
Эту записку вам вручит г-жа Луканина, которую вы уже знаете — и которая не нахвалится вашим любезным приемом. Я уже говорил вам, что эта дама очень талантлива — и что некоторые из ее рассказов, помещенные в петербургском журнале «Вестник Европы», весьма примечательны. Мне пришла мысль заставить ее перевести один из этих рассказов (в нем всего около 50 страниц) — и показать вам; я уверен, что он вам понравится — и что вы сможете дать г-же Л<уканиной> добрый совет или рекомендацию для его опубликования. Она заслуживает поддержки и содействия161.
Желаю вам всего самого доброго в Новом году и сердечно жму вам руку.
Ив. Тургенев
20 апреля (2 мая) 1879. Пятница утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Посылаю вам французский перевод маленького русского рассказа, на который прошу обратить особое внимание. Автор (ее зовут Аделаида Луканина) — особа весьма достойная, очень ученая — даже — и очень несчастная. Это не имело большого отношения к делу — но в ее рассказе виден настоящий талант — сдержанное волнение, проникновенность и глубокое знание среды, которую она описывает. Все это восхитило меня и, надеюсь, произведет на вас такое же впечатление. Там есть образ современной русской девушки, нарисованный уверенной рукой. В настоящее время, когда внимание публики снова обращено к России, я полагаю, что, например, в «Temps» охотно бы приняли «Любу». Если вы согласны со мной, то не смогли бы вы поговорить с Эбраром? Ваша рекомендация была бы для него очень веской — а я буду счастлив присоединить к ней свою. Мне достаточно известна ваша любезность, и я не сомневаюсь, что вы не откажетесь кое-где исправить стиль. Впрочем, эти поправки, вероятно, будут не
76
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
многочисленны. Одним словом, прочитайте — и посмотрите, что нужно сделать162.
В ожидании ответа остаюсь
всем сердцем ваш Ив. Тургенев
2(14) августа 1880.
Суббота. Буживаль. Ле Френ.
Шале.
Любезный Этцель,
Вот молодой человек, которого я позволяю себе особенно горячо вам рекомендовать. Его зовут Матэ, он французского происхождения — но родился и воспитывался в России163 — и едва ли может сказать два слова на французском языке, который он, впрочем, понимает. Это гравер с очень большим будущим, вы можете судить об этом по нескольким работам, которые он вам покажет, он также хорошо рисует. Не могли бы вы дать ему какую-нибудь работу для ваших многочисленных иллюстрированных изданий?164 Он, я уверен, справится с нею, к вашему совершенному удовлетворению; вы окажете ему услугу — а я вам буду за это глубоко признателен.
Благодарю заранее; сердечное рукопожатие от совершенно преданного вам
Ив. Тургенева
1	Пьер-Жюль Этцель (1814-1886) — издатель, детский писатель (псевдоним P.-J. Stahl) и политический деятель. Знакомство Тургенева с Этцелем, состоявшееся в начале 1860-х гг., переросло в дружеские отношения, которые продолжались до конца жизни Тургенева. В издании Этцеля появились на французском языке почти все произведения Тургенева, написанные им после 1862 г. Известно более 100 писем Тургенева к Этцелю и 7 писем Этцеля к Тургеневу (полностью и в отрывках).
2	Очевидно, письмо было послано Этцелю через Камилла Депре (1829-1894), бельгийского консула в Москве и крупного коммерсанта, знакомого Тургенева и Ж. Этцеля. Текст письма Этцеля неизвестен.
3	Речь идет о предложении перевести «Сказки» Шарля Перро. См. в настоящем издании, с. 28-30.
4	«Волшебные сказки» Перро в русском переводе вышли в свет лишь в 1866 г.; Тургеневу в этом издании (вопреки указанию на титульном листе: перевод с французского Ивана Тургенева) принадлежали общая редакция, предисловие и перевод двух сказок (из девяти). Остальные сказки перевел Н.В. Щербань при участии Н.Н. Рашет.
77
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
5	Маврикий Осипович Вольф (1825-1883) — петербургский издатель и книготорговец.
6	Речь идет об издании «Сказок» Перро.
7	Речь идет о вызове Тургенева в Сенат по делу о «лицах, обвиняемых в сношении с лондонскими пропагандистами». Имеются в виду русские эмигранты, в частности, 1ерцен.
8	Это письмо Этцеля неизвестно.
9	О чем здесь идет речь — неизвестно.
10	Это обещание было, по-видимому, исполнено. По словам Щерба-ня, Тургенев вручил рукопись Этцелю 16 февраля, в четверг, в два часа дня.
11	Речь идет о предисловии к русскому изданию «Волшебных сказок» Перро.
12	Письмо Мериме к Тургеневу от 6 июня н. ст. 1866 г.
13	Речь идет о сборнике «Nouvelles moscovites», который вышел в 1869 г.
14	Повесть «Призраки» в переводе П. Мериме действительно была напечатана в номере «Revue des Deux Mondes» от 15 июня 1866 г.
15	Предощущение Тургеневым неотвратимости военного конфликта — оправдавшееся ровно неделю спустя: 14 июня 1866 г. в самом центре Европы началась прусско-австрийская война.
16	Письмо написано незадолго до заключения между Австрией и Пруссией Пражского мира (23 августа 1866 г.), по которому к Пруссии был присоединен целый ряд немецких земель — королевство Ганноверское, курфюршество Гессен-Кассельское, великое Герцогство Нассауское и др. В то же время при содействии Франции побежденная Австрия уступила Италии Венецианскую область. Таким образом, Франция своей политикой способствовала усилению Пруссии. Над этим и иронизирует Тургенев.
17	Речь идет о просьбе Этцеля к Тургеневу написать несколько строк о Париже. Какое «из своих старых писем» цитирует Тургенев, не установлено.
18	Видимо, напоминание Этцеля в связи с письмом Тургенева от 17 (29) июня.
19	Имеется в виду французский перевод рассказа «Бригадир». Опубликован впервые в «Journal des D6bats» (1868, 4-6 августа, годом позже — в сборнике «Nouvelles moscovites»). См. также следующее письмо.
20	Речь идет о постановках в зале виллы Виардо на Тиргартенштрассе в Баден-Бадене оперетт Полины Виардо на тексты Тургенева «Слишком много жен» и «Последний колдун».
21	Имеется в виду французский перевод рассказов Тургенева для сборника «Nouvelles moscovites».
22	Речь идет о переводе рассказа «Бригадир», который был выслан Тургеневым Этцелю лишь 30 мая (11 июня) 1868 г. для передачи в редакцию «Journal des D6bats». См. предыдущее письмо.
23	Карл Бжозовский (1821-1904) — польский поэт и переводчик. После 1848 г. жил в Париже.
24	Под окончательным названием «История лейтенанта Ергунова» рассказ был впервые опубликован в январском номере «Русского вестника» за 1868 г. Французский перевод, выполненный Тургеневым с помощью Луи Виардо, был впервые напечатан 1 апреля 1868 г. в «Revue des Deux Mondes», под названием «Aventure du lieutenant Jergounoff», a затем, с поправками П. Мериме, — в «Nouvelles moscovites».
25	Роман «Дым».
78
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
26	Речь идет об издании Этцелем романа «Дым».
27	Имеется в виду сборник рассказов Тургенева «Nouvelles moscovites».
28	Тургенев обещал выслать французский перевод рассказа «Бригадир».
29	Роман «Дым» в французском переводе князя А.П. Голицына, отредактированном Тургеневым и Мериме, публиковался в 1867 г. в парижском журнале «Correspondant»; в 1868 г., после дополнительной редактуры Тургенева, вышел отдельным изданием у Этцеля.
30	Августин Петрович Голицын.
31	В русском тексте романа Биндасов выкрикивает слово «каплюж-ник». Тургенев предлагает на выбор различные нелепые или грубые слова-прозвища. Этцель, вероятно, забыл об этом указании Тургенева, и в французском тексте романа осталось «NB».
32	По-видимому, сотрудник издательства или работник типографии Ж. Этцеля.
33	В записях «Мемориала» под 1845 г. у Тургенева значится, в частности: «Отъезд в чужие края. — Куртавнель. Жорж Санд. Поездка в Пиренеи. — Самое счастливое время моей жизни». См. раздел писем к Жорж Санд.
34	Письмо Мериме от 18 января н. ст.1868 г. Этцель гостил в это время у своих друзей в Гольф-Жуане, неподалеку от Канна, где жил Мериме.
35	Возможно, речь идет о списке лиц, которым Тургенев хотел послать экземпляры своего романа.
36	Речь идет, очевидно, об обложке и титульном листе для французского перевода «Дыма», который печатался у Этцеля и первое издание которого вышло в следующем месяце (Tourguenef J. Fumee. Paris: J. Hetzel. 1868).
37	В книге было напечатано: «J. Tourgu6nef».
38	Речь идет о Н.И. Тургеневе. Говоря о «негодовании», Тургенев имеет в виду острую полемику, возникшую в России вокруг его романа.
39	В издании Этцеля имя переводчика не указано.
40	Вильям Рольстон (1828-1889) — английский фольклорист, критик и историк литературы, исследователь русской словесности. Тургенев познакомился с ним в середине 1860-х гг. и неизменно высоко ценил его деятельность. О его переводе романа «Дворянское гнездо» («Liza», 1869) Тургенев писал ему: «...это — самый лучший из всех когда-либо сделанных переводов моих произведений» (24 июня (6 июля) 1869 г.). Известно 46 писем Тургенева к Рольстону (1866-1882).
Томас Карлейль (1795-1881) — английский писатель, историк. Из письма Тургенева к П.В. Анненкову от 27 июня (9 июля) 1857 г.: «...в Англии я сделал множество приятных знакомств, из которых упомяну только Карлейля, Теккерея, Дизраели, Маколея...». Находясь годом позже в Риме, Тургенев напомнил Карлейлю об их знакомстве письмом от 28 февраля (12 марта) 1858 г., «рекомендуя <ему> г-на Боткина, весьма видного литератора, который первый познакомил русскую публику с <его> сочинениями» (имелись в виду переводы из книги Карлейля «Герои и героическое в истории»). Второе известное письмо к Карлейлю, датированное 17 (29) апреля 1871 г., написано в Лондоне, с предложением о визите. Состоялась ли эта встреча — неизвестно.
41	Речь идет о новом доме на Тиргартенштрассе, 3. К этому времени дом уже был продан семье Виардо и не принадлежал Тургеневу.
42	См. примеч. 22.
43	В результате перевод Голицына был опубликован только в 1872 г. в издании Теки («Ivan le Terrible ou la Russie au XVI-e siecle», par le comte
79
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Alexis Tolstoy. Roman historique traduit du russe, avec une introduction, par le prince Augustin Golitzin. Paris: Tequi. 1872).
44	Тургенев имеет в виду цифру тиража издания.
45	Имеется в виду статья Мериме о Тургеневе, опубликованная в «Moniteur universel» 25 мая н. ст. 1868 г. Мериме ответил Тургеневу в письме от 31 мая: «Сударь, я в восторге, что моя статья понравилась вам. Она к вашим услугам и к услугам г. Этцеля, которому я написал». Эта статья была перепечатана во втором стереотипном издании: Tourgu6nefJ. Fumee. 2-е edition augment6e d'une preface par P. Merimee. Paris: J. Hetzel. 1868.
46	Изменения и поправки, указанные в приложении к данному письму, Тургенев сделал по тексту первого французского издания «Дыма» для того, чтобы внести их в готовящееся 2-е издание. Однако Этцель не учел их ни во 2-м, ни в последующих изданиях романа.
47	Рассказ «Бригадир».
48	Первая постановка оперетты Полины Виардо «Людоед» на либретто Тургенева состоялась 12 (24) мая 1868 г.
49	Речь идет о новелле Мериме «Локис», которую он прислал Тургеневу в рукописи 29 октября 1868 г. См. письма Мериме от 22 ноября и 3 декабря. «Локис» был напечатан в «Revue des Deux Mondes» 15 сентября 1869 г. под заглавием «Le manuscrit du professeur Wittembach».
50	В это время Тургенев работал над «Литературными воспоминаниями» (позднее — «Литературные и житейские воспоминания»), которые должны были открывать I том нового издания его сочинений, предпринятого братьями Сапаевыми (М., 1868-1871, ч. 1-8; первый том вышел в 1869 г.). К жанру воспоминаний писатель обратился, по-видимому, прежде всего в связи с исполнившимся весной 1868 г. 25-летием его литературной деятельности.
51	Гезы (голл. geuzen от франц, gueux — нищие) — презрительное прозвище, которое дали испанцы нидерландским дворянам, образовавшим в 1565 г. союз для борьбы «законными средствами» против испанского господства. Это название было принято повстанцами, активно боровшимися с испанцами за освобождение Нидерландов.
52	Речь идет о сборнике «Nouvelles moscovites». В год 200-летия Тургенева (2018) переиздан в «Центре книги Рудомино» под названием «Московитские рассказы» с прибавлением оригинальных текстов Тургенева.
53	Либретто Тургенева к оперетте П. Виардо «Последний колдун» было переведено Р. Полем на немецкий язык. 8 и 11 апреля н. ст. 1869 г. оперетта была сыграна в Веймаре в инструментовке Веймарского придворного капельмейстера и композитора Эдуарда Лассена (1830-1904) и самой П. Виардо при содействии ее учителя Ф. Листа, который в это время жил в Веймаре. Тургенев отправил Анненкову письмо-рецензию о состоявшейся постановке, предназначенное для опубликования. Рецензия под названием «Первое представление оперы г-жи Виардо в Веймаре» появилась в «С.-Петербургских ведомостях» 23 апреля ст. ст. 1869 г. с сопроводительным письмом П. В. Анненкова. Попытка Тургенева напечатать эту рецензию также и на французском языке в «Journal des Debats» потерпела неудачу.
54	Тургенев, вероятно, имеет в виду место в конце рассказа: «...паутинку самую ничтожную — так и чеканит, так и чеканит!» В окончательном варианте перевода Мериме это место выправлено.
55	Рассказ «Собака» публиковался в газете «Le Nord» 8, 9, 10 ноября 1866 г. в переводе Н.В. Щербаня.
80
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
56	Марешаль — служащий издательства Ж. Этцеля, осуществлявший подготовку к печати книги «Nouvelles moscovites». Переписка Тургенева с ним относится к 1869 г.
57	Этому письму предшествовало письмо Тургенева к Марешалю от 3 (15) апреля: «Только что я получил корректуру, которую исправил и отправляю обратно — вижу, что вы начали «Собаку» в переводе Мериме. Может быть, в самом деле лучше отправить этот перевод, чтобы не обидеть его. Если г-н Этцель того же мнения, то я просил бы вас выслать обратно другую рукопись — ту, что я послал вам вчера; мне нужно сравнить некоторые места. Решительно я думаю, что следует остановиться на варианте Мериме».
58	Тургенев вернулся в Карлсруэ из Веймара, куда он ездил, чтобы присутствовать на двух представлениях оперетты П. Виардо «Последний колдун» в Веймарском театре.
59	См. примеч. 53.
60	Имеется в виду перевод рассказа «Собака», выполненный П. Мериме для «Nouvelles moscovites».
61	Статья об оперетте «Последний колдун».
62	Рецензия на «Последнего колдуна» в Веймаре написана в форме письма, обращенного к Этцелю.
63	На титуле книги «Nouvelles moscovites» (Paris: J. Hetzel, 1869) значится:
Le Juif — P6touchkof — Le Chien — Apparitions
Traduction par P. Merimee
Annouchka — Le Brigadier — Histoire du Lieutenant Yergounof Traduction par lAuteur.
64	Рассказ «Жид», вероятно, был переведен Делаво и исправлен Мериме. О том, что перевод рассказа существует с 1861 г., известно из письма Мериме к Валентине Делессер от 22 декабря 1861 г. и последовавшего за ним письма к ней Тургенева от 13 (25) декабря («Посылаю вам пустячок, о котором вам говорил г-н Мериме...»).
65	Перевод повести «Петушков», выполненный Делаво, был тщательно просмотрен, исправлен Мериме и опубликован в «Revue Nationale» 25 февраля 1862 г.
66	По поводу истории публикации этого перевода в сборнике «Nouvelles moscovites» см. примеч. 55, 57.
67	Рассказ «Призраки» в переводе Мериме был напечатан в «Revue des Deux Mondes» 15 июня 1866 г. Тургенев тщательно просмотрел этот перевод только при подготовке сборника «Nouvelles moscovites».
68	Как видно из письма Мериме к Тургеневу от 6 июня н. ст. 1866 г., сначала для «Nouvelles moscovites» предназначался перевод «Аси», сделанный Пагонкиным и просмотренный Мериме. Известен также перевод «Аси» Делаво, опубликованный в «Revue des Deux Mondes» 1 октября 1858 г. По-видимому, Тургенев остался недоволен этими переводами и создал свой вариант, но, вероятно, очень спешно, так как не успел показать его Мериме и сам потом вносил много поправок в корректуру.
69	Рассказ «Бригадир» в совместном переводе Тургенева и Луи Виардо опубликован впервые в «Journal des Debats» 4-6 августа 1868 г.
70	«История лейтенанта Ергунова», переведенная Тургеневым и Луи Виардо, была опубликована впервые в «Revue des Deux Mondes» 1 апреля 1868 г.
71	Теофиль Торе (1807-1869) — публицист.
72	Сборник вышел в издательстве Этцеля в конце мая 1869 г.
81
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
73	Тургенев имеет в виду начало II главы рассказа «История лейтенанта Ергунова» в русском оригинале: «Случилась она <история> лет сорок тому назад». В результате опечатки, в французском переводе получилась бессмысленная фраза: «La duchesse arriva dans la jeunesse du lieutenant...» («1ерцогиня явилась в молодости лейтенанта...») Эта комическая опечатка осталась и в последующих стереотипных переизданиях сборника.
74	Список этих лиц не был найден.
75	В мае 1869 г. в Париже происходили выборы в Законодательный корпус, на которых победу одержала республиканская партия, оппозиционная правительству Наполеона III. Выборы явились, таким образом, предвестием краха Второй империи, последовавшего за Седанской катастрофой.
76	К этому времени относится возобновление давнего знакомства Тургенева и Жорж Санд. См. раздел писем к Жорж Санд.
77	Это письмо Этцеля неизвестно.
78	Четвертая книга Антуана Гюстава Дроза (1832-1895), изданная Эт-целем (1869). Произведения Дроза пользовались во Франции большой популярностью и выходили ежегодно десятками изданий. Первая его книга «Monsieur, Madame et ВёЬё», опубликованная в 1866 г., к 1870 г. выдержала более сорока изданий. Эту популярность Г. Дроза и имеет в виду Тургенев, когда сравнивает его с Кребильоном-младшим, известным в XVIII в. представителем жанра эротического романа «рококо». Но, в отличие от Кребильона, Дроз в своих (особенно ранних) произведениях, описывая современные нравы, ориентировался на вкусы добродетельных буржуа.
79	Речь идет о «Странной истории».
80	Перевод рассказа «Поликушка» принадлежал Богомолец, сестре бельгийского консула Камилла Депре (см. примеч. 2). Сведений о публикации этого перевода не обнаружено.
81	Речь идет о рассказе «Стук... стук... стук!..» (Переведен Э. Дюраном и опубликован в №№ 181,184,185 от 18, 21 и 22 июля ст.ст. 1871 г.). Эмиль Аликс Дюран (1838-1900) — литератор и переводчик. До 1872 г. был преподавателем французского языка в училище правоведения в Петербурге; с момента возвращения во Францию — сотрудник «Journal de St.T¥tersbourg» и других изданий. Перевел роман Тургенева «Новь» и повесть «Вешние воды». Автор очерка «Иван Тургенев» (1890). Известны 18 писем Тургенева, адресованных Дюрану.
82	По-видимому, речь идет о французском переводе рассказа Л. Толстого «Поликушка». См. предыдущее письмо.
83	Тургенев имеет в виду рассказ «Стук... стук... стук!..».
84	«Степной король Лир».
85	Тургенев имеет в виду непрекращавшиеся раздоры в Национальном собрании между президентом республики Тьером и монархическим большинством Собрания; раздоры закончились тем, что 24 мая н. ст. 1873 г. Тьер был заменен маршалом Мак-Магоном.
86	31 августа н. ст. 1871 г. (через день после написания данного письма) Национальное собрание приняло закон о продлении полномочий Тьера и провозгласило его президентом Республики.
87	Рукопись французского перевода рассказал. Толстого «Поликушка».
88	Г-жа Б. — Богомолец, переводчица «Поликушки» (см. примеч. 80).
89	Рассказ «Стук... стук... стук!..».
90	«Степной король Лир».
82
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
91	«Степной король Лир» вышел в №10 журнала «Вестник Европы» за 1870 г. В переводе Тургенева и Л. Виардо был опубликован с некоторыми сокращениями в «Revue des Deux Mondes» 15 марта 1872 г. В июне 1872 г. перевод был перепечатан в «Independance Beige», а затем вошел в сборник рассказов Тургенева «Etranges histoires» (Paris: J. Hetzel, 1873). В сборнике текст был полностью восстановлен.
92	Речь идет о рассказе «Стук... стук... стук!..». В переводе Э. Дюрана он был напечатан в газете «Le Temps» (1871, 10-12 ноября, №3866-3868).
93	Вероятнее всего, Тургенев имеет в виду Теофиля Русселя (1816-1903). В феврале 1871 г. он был избран членом Национального собрания. Проявил себя как решительный и энергичный сторонник демократических преобразований в стране. Должно быть, Тургенев получил ложные известия о его смерти.
94	В письме идет речь о семейном совете по делам опеки несовершеннолетнего сына покойного Н.И. Тургенева — Петра. Этот совет, в состав которого входил И.С. Тургенев, был оформлен в мэрии городка Рюей-Мальмезон (под Парижем, в нескольких километрах от Бужи-валя) в воскресенье 3 декабря н. ст. 1871 г.
95	Возможно, речь идет о подготовке к печати перевода рассказа «Степной король Лир».
96	Должно быть, Этцель предлагал издать новый сборник рассказов Тургенева на французском языке. Такой сборник под названием «Etranges histoires» вышел в 1873 г.
97	Опровержение Тургенева по поводу слухов о его смерти было помещено в «Le Temps» 22 января н. ст. 1872 г.
98	В письме к Э. Дюрану от 11 (23) марта Тургенев писал: «Вот что произошло со времени моего последнего письма: от некоего г. Шарля де Ку-тули, брата одного из редакторов ‘Avenir National” и “Temps”, я получил рукопись полного перевода “Вешних вод” с просьбой разрешить его напечатать. Мне оставалось лишь ответить ему отказом, так как я уже дал слово, и я назвал ему ваше имя. Тогда он возобновил попытку, попросил у меня ваш адрес и теперь, как будто, намерен предложить вам денежную компенсацию. Я сообщил ему ваш адрес, повторив при этом, что, насколько я понимаю, окончательно договорился с вами и связан словом. Его перевод хорош, но, поскольку у меня все основания не сомневаться в высоких достоинствах вашего, я лишь предупреждаю вас обо всем этом, предоставляя вам в этом деле полную свободу действий. Я считаю вас своим переводчиком». Перевод Шарля де Кутули не был напечатан.
99	Перевод Э. Дюрана повести «Вешние воды».
100	Под влиянием отзывов своих друзей (в частности П.В. Анненкова) о якобы неудачной развязке повести Тургенев одно время думал изменить финал, однако впоследствии от этого намерения отказался.
101	В «Le Temps» перевод повести Тургенева напечатан не был, так как без его разрешения газета «Le Nord» начала публикацию перевода «Вешних вод» с 17 июня 1872 г. (завершена 8 августа, переводчик Франчески). В переводе Дюрана повесть была опубликована Этцелем отдельным изданием.
192	В действительности Тургенев выехал в Россию 8 (20) мая.
103	По прочтении первой части перевода «Вешних вод» Этцель в письме от 1 мая н. ст. выразил Тургеневу свое восхищение повестью и высказал предположение, что она имеет счастливый конец. Но, как и предвидел Тургенев, дочитав повесть до конца, Этцель был разочаро
83
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ван — и в следующем письме, от 3 мая, подробно излагал свое мнение, предложив другой вариант развязки.
104	Тургенев имеет в виду отзыв Этцеля о «Вешних водах».
105	Изменения в повести сделаны не были.
106	Вероятно, речь идет о финансовой стороне деловых отношений Ж. Этцеля с Семеном Васильевичем Звонаревым, петербургским издателем и книготорговцем, заведующим конторой «Отечественных записок», который с 1869 по 1874 гг. издавал романы Ж. Верна в России в переводе Марко Вовчок, получившей право перевода при посредстве Этцеля. Возможно, именно этого издателя имел в виду Тургенев, описывая его безграмотность на встрече с Э. де Гонкуром 22 марта н. ст. 1872 г. См. «Дневник» Гонкуров.
10?	В письме к Э. Дюрану от 9 (21) июля Тургенев повторил, видимо, то, что писал ему в не дошедшей до нас записке: «В <ней> я говорю о неприятном инциденте с Франчески и о той компенсации, которую я рассчитывал вам предложить, ибо ни редакция “Temps”, ни редакция “Revue des Deux Mondes”, не желают печатать сочинение, уже утратившее новизну. Этим несчастным “Вешним водам” положительно не везет. Через неделю я должен возвратиться в Париж, и, если вы пожелаете, мы сможем встретиться и обсудить, что нам следует делать. Одновременно я верну вам рукопись. Само собой разумеется, что я безоговорочно разрешаю вам опубликовать ее отдельной книгой. Этцель (издатель, мой друг и милейший человек) охотно это сделает. Обратитесь к нему от моего имени; он даже сказал мне, что, несмотря на перевод в “Nord”, не исключена возможность найти такую парижскую газету или журнал, которые приняли бы и напечатали вашу рукопись».
108	Тургенев, вероятно, имеет в виду фразу: «И лег на постель свою, и отворотил лице свое, и хлеба не ел» (3 Цар. 21:4).
109	Олибриус, или Олибрий — имя римского правителя Галлии (в конце жизни — римский император) в V в. Позднее он фигурировал в качестве действующего лица во многих мистериях, где изображался фанфароном. Его имя стало нарицательным и синонимом слов: фанфарон, хвастун, ложный храбрец.
110	Перевод Дюрана, вновь исправленный Тургеневым, был напечатан Этцелем в одном томе с «Концом Чертопханова» («Les Eaux printanieres», «Le Gentilhomme de la steppe». Paris: Hetzel, 1873).
111	См. примеч. 91.
112	Повесть «Несчастная» в переводе Шарля де Кутули печаталась под названием «Abandonnee» в «Le Temps» с 7 по 23 августа 1872 г., а затем в сборнике «Etranges histoires».
113	Рассказ «Стук... стук... стук!..» в переводе Э. Дюрана был напечатан в «Journal de St.-Petersbourg» (18, 10 и 22 июля ст.ст. 1871 г.) и в «Le Temps» (10-12 ноября н. ст. 1871 г.).
114	«Странная история» в переводе Мериме (но без указания его имени) была опубликована в «Revue des Deux Mondes» 1 марта н. ст. 1870 г.
115	Речь идет о подготовке сборника рассказов «Etranges histoires», который был издан Этцелем в 1873 г. В сборник вошли: «Странная история», «Несчастная», «Степной король Лир» и «Стук... стук... стук!..».
116	В номере от 1 декабря вышел перевод рассказа «Конец Чертопханова» («Le Gentilhomme de la steppe»).
117	Вероятно, брошюра Этцеля «Entre bourgeois actionnaires de la meme soctete... et citoyens du meme pays», <1872>.
84
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
118	Тургенев предлагал дать рассказу «Конец Чертопханова» заглавие «Малек-Адель», по кличке лошади Чертопханова.
119	Сборник вышел в мае 1873 г. В том же году Этцель выпустил второе, в следующем — третье издание.
120	Этцель решил выпустить эту книгу сразу же, и вскоре Тургенев получил ее корректуру. В нее вошли «Вешние воды» и «Конец Чертопханова». Впоследствии Этцель выпустил еще несколько изданий этой книги.
121	См. предыдущее примечание.
122	Речь идет о «падении» Тьера, ушедшего в отставку 24 мая н. ст. 1873 г., и избрании на пост президента Мак-Магона.
123	«Etranges histoires».
124	В связи с приемом профессора College de France Луи Леонара Ломени (1815-1878) в члены Французской академии на место, освободившееся после смерти Мериме, академик Жюль Сандо должен был произнести речь. Сандо не был близко знаком с Мериме, поэтому просил Этцеля обратиться к Тургеневу за некоторыми сведениями о Мериме. Именно с этой целью Этцель наметил завтрак с участием Сандо и Тургенева.
125	Сын Этцеля, Луи Жюль (1847- ?), с 1867 г. сотрудник, а после смерти отца глава издательства. Известны пять писем Тургенева к нему (1872-1876), по которым нетрудно судить о степени его погруженности в дела отца, в частности, связанные с изданием книг Тургенева.
126	Речь идет об опере К. Сен-Санса «Самсон и Далила», в которой П. Виардо исполняла партию Далилы.
127	Несомненно, Тургенев и Этцель неоднократно встречались в этот период, так как жили близко друг от друга под Парижем.
128	Роман «Новь», задуманный Тургеневым в 1870 г., писался с большими перерывами и окончен был в 1876 г.
129	Это письмо Тургенева к Этцелю неизвестно.
189	Перевод повести «Пунин и Бабурин», выполненный Э. Дюраном, публиковался в №№5075 — 5079, 5083-5086 газеты «Le Temps» с 10 по 21 марта 1875 г.
131	Несколько измененная цитата из трагедии Корнеля «Цинна» (акт V, явление 3).
132	На подлиннике письма — помета Этцеля: «Думаю, что Тургенев ошибается и что у нас будет из чего сделать настоящий хороший том». Этим «хорошим томом» оказался выпущенный в апреле 1876 г. сборник «Les Reliques vivantes», куда вошли переводы пяти рассказов, ранее опубликованных в «Le Temps»: «Часы», «Стучит!», «Наши послали», «Пунин и Бабурин», «Живые мощи».
133	Рассказ «Пунин и Бабурин».
134	Книга 1873 г., в которую вошли «Вешние воды» и «Конец Чертопханова».
1S5	Речь идет о рукописи романа Ж. Верна «Michel Strogoff». Действие романа происходит в России, поэтому Этцель послал рукопись на отзыв Тургеневу, который должен был также помочь устранить из текста погрешности в изображении русской жизни.
136	Эдмон Шерер (1815-1889) — богослов, политический деятель, публицист и критик.
137	Роман Жюля Верна «Michel Strogoff. De Moscou a Yrcutsk»; первоначальное название — «Le Courrier du Tzar». По просьбе Этцеля Тургенев редактировал этот роман. В чем конкретно заключались поправ
85
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ки Тургенева — неизвестно, но, в частности, было учтено его замечание, что русская не может быть одновременно ливонкой, и в печатном тексте героиня романа Надежда — дочь русского политического ссыльного и только жила в Риге. Любопытно, что в этом романе действует благородный сибиряк, спасающий жизнь Михаилу Строгову и его невесте, — Пигасов. Имя это Ж. Верн, по-видимому, взял из романа Тургенева «Рудин» (перевод был напечатан Этцелем в 1862 г.). Тургенев высоко ценил творчество Ж. Верна. Сохранилось следующее воспоминание Л. Толстого: «А послушали бы вы, с каким восторгом отзывается о нем Тургенев!». Несмотря на некоторые нелепости и неправдоподобие, роман «Michel Strogoff» вызвал одобрение Тургенева, очевидно и потому, что был написан с большой симпатией к русскому народу и к русским политическим ссыльным в Сибири. Журнал Этцеля «Magasin d’education et de recreation», в котором предполагалась публикация «Le Courrier du Tzar», имел много подписчиков в России, и Этцель опасался, что книжка журнала с романом может быть запрещена цензурой. Для консультации по этому вопросу Этцель при содействии Тургенева встретился с русским послом в Париже князем Н.А. Орловым, который письменно назначил встречу Этцелю и Ж. Верну 23 ноября н. ст. 1875 г., а также предложил изменить заглавие романа. Роман выдержал в 1876 г. три издания, что свидетельствует о его успехе во Франции. Отклики на него появились и в русской печати (см.: «Живописное обозрение», 1876, №36, с. 575).
138	После возвращения из Буживаля в Париж Тургенев вскоре уехал в Сен-Жермен-ан-Ле, чтобы завершить рассказ «Часы».
139	Мануэль Гарсия (1805-1906) — брат Полины Виардо, певец, профессор Парижской, позже Лондонской консерватории, автор труда «Полный трактат об искусстве пения в двух частях» (1847).
140	Речь идет о романе «Новь», который впоследствии был переведен супругами Дюран-Гревиль и печатался в газете «Le Temps» с 24 января по 25 марта 1877 г. В мае 1877 г. этот перевод вышел отдельной книгой у Этцеля, а затем был переиздан в 1878 и 1879 гг. Тургенев был недоволен переводом и сам исправлял его.
141	Переписывание чернового автографа «Нови» Тургенев закончил 24 сентября (6 октября) 1876 г.
142	Алиса Дюран-Гревиль (1842-1902) — писательница, автор романов из русской жизни; печаталась под псевдонимом Анри Гревиль. Ее перевод рассказа «Сон», отредактированный Тургеневым, вышел в «Le Temps» в январе 1877 г.
143	Тургенев благодарит Этцеля за присланный ему номер газеты от 3 сентября н. ст., в котором был анонимно опубликован выполненный самим писателем прозаический перевод его стихотворения «Крокет в Виндзоре». Авторство Тургенева было установлено П. Уоддингтоном в статье: Some New Light on Turgenev’s Relations with his French Publisher, Pierre-Jules Hetzel // Slavonic and East European Review. 1977, July. Vol. 55. N 3. P. 341. Именно через Этцеля, как отмечает Уоддингтон, произошло, по всей видимости, сближение Тургенева с редактором «Le XIX-e Siecle» Э. Абу.
144	Война против Турции, объявленная Сербией 17 (30) июня 1876 г., на первых порах свелась к захвату сербскими войсками нескольких турецких населенных пунктов. Но 20 июля турки перешли в наступление, захватили Ниш, Ак-Паланку, Пирот, города Зайчар и Княжевац, в результате чего значительная часть Восточной Сербии оказалась в руках неприятеля.
86
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
145	Очевидно, Тургенев имеет в виду неизбежность участия России в войне, тем более что в августе 1876 г. Бисмарк отклонил предложение России о выработке условий сербско-турецкого примирения, всячески провоцируя осложнение отношений России с Англией и Турцией.
146	Речь идет о переводе Алисой Дюран-Гревиль рассказа «Сон».
147	Имеется в виду роман «Новь».
148	Перевод рассказа «Сон».
149	Публикация романа «Новь» в журнале «Le Temps» закончилась 25 марта. В мае он вышел у Этцеля отдельным изданием. См. также примеч. 140.
150	Этцель высоко оценил «Новь», особенно восхитил его образ Соломина
151	Речь идет о музыкальном вечере 3 мая, на котором Полина Виардо и Ш. Гуно исполнили финальную сцену из оперы «Сафо». 10 мая состоялся последний в сезоне музыкальный вечер, где впервые был исполнен квартет для фортепиано, скрипки, альта и виолончели Луизы Виардо с участием Поля Виардо.
152	Этцель, по-видимому, предлагал Тургеневу издать новый, 4-й сборник его рассказов; сборник издан не был.
153	«Дон Кихот» в переводе Л. Виардо вышел в 1863 г. с иллюстрациями Г. Доре в издании Ашетта. В это время во Франции выходили различные переводы и переделки «Дон Кихота». Этцель подготовил новое издание романа Сервантеса в переводе писателя Люсьена Биара (1828-1897), которое было задумано еще в 1870 г. Для этого издания Мериме написал предисловие «Жизнь и творчество Сервантеса». Книга вышла в марте 1878 г.
154	Речь идет об очерке Э. Монтегю «Un contour moraliste», посвященном Ж. Этцелю, писавшему под псевдонимом R.-J. Stahl.
155	Цитата из басни Лафонтена «Лев и Крыса».
156	Имеется в виду Рудольф Линдау (1830-1910), младший брат которого Пауль (1839-1919), писатель, литературный и театральный критик, был основателем и редактором журналов «Die Gegenwart» и «Nord und Slid», в которых печатались переводы произведений Тургенева, а также его биография, написанная Людвигом Пичем (1824-1911). Рудольф Линдау, живший в Париже, не раз служил посредником между своим братом и Тургеневым.
157	Оба эти письма Тургенева неизвестны.
158	Филипп Бюрти (1830-1890) — писатель, художественный критик и публицист. С 1881 г. правительственный инспектор изящных искусств. Известно одно письмо Тургенева к нему от 25 декабря 1879 г. (6 января 1880 г.), в котором он благодарит Бюрти за его отзыв о выставке картин В.В. Верещагина. В Постскриптуме — просьба: «Не будете ли вы любезны сообщить мне, кто рецензирует книги в «Republique Frantjaise». Г-н Арен, не правда ли? Сообщите мне его адрес, и я пошлю ему роман графа Толстого» («Война и мир» в переводе И. Паскевич).
159	Врач и писательница Аделаида Николаевна Луканина (1843-1908) познакомилась с Тургеневым в Париже в 1877 г. В том же году, после рекомендательного письма Тургенева к Стасюлевичу («По-моему, изо всех русских писательниц она самая оригинальная и даровитая; я бы очень был рад, если б она начала свою карьеру у Вас»), началось ее сотрудничество с «Вестником Европы», продолжавшееся до 1886 г. В 1887 г. в «Северном вестнике» (№2-3) вышли воспоминания Луканиной «Мое знакомство с И.С. Тургеневым».
87
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
160	К обзорам, о которых пишет Тургенев, относится только одна работа: «Законы бурь. Извлечения из беседы г. Фая в Сорбонне», напечатанная в №5 «Вестника Европы» за 1880 г.
161	Речь идет о рассказе Луканиной «Любушка». Это письмо Луканина отнесла Этцелю вместе с переводом.
162	Несмотря на старания Тургенева и Этцеля, перевод «Любушки» не был напечатан.
163	Василий Васильевич Матэ (1853-1917) родился в Пруссии, воспитывался и учился в Петербурге.
164	Издательство Этцеля выпускало многочисленные иллюстрированные книги общеобразовательного характера. Этцель обещал Матэ работу в издательстве. Какую именно — неизвестно.
Письма к Гюставу Флоберу
1У февраля (1 марта) 1863.
Париж.
Сударь,
Разрешите мне предложить вам прилагаемые две книги1; другие же две2 я отправлю в вашу усадьбу близ Руана3 через некоторое время, так как не следует злоупотреблять вашей снисходительностью.
Вы были бы очень любезны, если бы приехали провести у меня хоть часть вечера завтра, в понедельник (улица Риволи, 210). У нас будет несколько друзей4 — в том числе госпожа Виардо, которой очень хочется с вами познакомиться. Это немного уменьшило бы для меня сожаление о том, что я так поздно встретил вас. А пока прошу вас принять выражение моей искренней симпатии.
И. Тургенев
7 (19) марта 1863.
Париж.
Улица Риволи, 210.
Любезный господин Флобер,
Ваше письмо в такой же степени заставило меня покраснеть, в какой доставило мне удовольствие — а этим много сказано5. Подобные похвалы внушают гордость — и я желал бы их заслужить. Как бы там ни было, я очень счастлив, что понравился вам, и благодарю вас за то, что вы мне это сказали.
Посылаю вам мою книгу только что появившуюся6; я печатаю другую и пошлю вам ее тотчас же, как она выйдет7. Вы видите, что я не щажу вас более.
Не думаете ли вы до лета побывать в Париже? Я был бы так счастлив продолжить с вами знакомство, которое началось в столь добрый час и — что касается меня, то я в этом уверен — стремится перейти в самую искреннюю дружбу...
Жму вам руку со всей дружбой, какую ощущаю уже теперь, и прошу вас верить моим самым сердечным к вам чувствам.
И. Тургенев
89
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
6 (18) апреля 1863.
Париж.
Улица Риволи, 210.
Дорогой мой собрат,
Мне нет надобности, надеюсь, говорить вам, какое удовольствие доставило мне ваше второе письмо8 — и даже более, чем удовольствие... Если я не ответил вам немедленно — то только потому, что должен был выпутываться из множества противных мелких дел, которые сделали меня одновременно и угрюмым и ленивым. Эти неприятности еще продолжаются — но мне совестно откладывать дальше. Я рассчитывал и продолжаю еще рассчитывать на вашу снисходительность — и хочу прежде всего сказать вам спасибо и пожать вашу руку.
Я очень счастлив вашим одобрением, вы можете быть в этом уверены: я хорошо знаю, что такой художник и такой доброжелательный человек, как вы, всегда прочтет в книге между строк множество вещей, которые он от себя великодушно приписывает автору; но все равно. Похвалы, исходящие от вас, стоят золота — и я принимаю их с гордостью и благодарностью.
Не увидимся ли мы летом? Час хорошей откровенной беседы стоит сотни писем. Через неделю я покидаю Париж и переселяюсь в Баден-Баден. Не приедете ли вы туда? Там есть такие деревья, каких я нигде не видал, и на самых вершинах гор. Это сильно, молодо — и одновременно это поэтично и изящно. Это благотворно действует на глаза и душу. Когда сидишь у подножья одного из этих великанов, кажется, что воспринимаешь частицу его соков — а это очень приятно и очень полезно. В самом деле, приезжайте в Баден-Баден, хотя бы на несколько дней. Вы привезете оттуда великолепные краски для вашей палитры.
До моего отъезда вы получите от меня мою книгу, которая скоро выйдет в свет9. Я пичкаю вас — но в этом есть доля вашей вины.
Тысяча приветствий, будьте здоровы, работайте и приезжайте в Баден-Баден.
Весь ваш
И. Тургенев
1УРГЕ1IEB - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
14 (26) мая 1868.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Очень благодарен вам за то, что вы решили мне написать10. Ваше письмо доставило мне большое удовольствие — так как оно возобновило наши отношения и показало, что моя книга вам понравилась11.
В наше время нет художника — который в то же время не был бы критиком. В вас художник очень силен — и вы знаете, как я восхищаюсь им и как его люблю; но я также высокого мнения о вас как о критике и очень счастлив его одобрением. Я хорошо знаю, что не последнюю роль сыграло здесь и ваше дружеское расположение ко мне; но я чувствую, что перед нарисованной мною картиной остановился большой мастер, взглянул на нее и удовлетворенно кивнул головой. И, повторяю, это меня обрадовало.
Я очень жалел, что не повидал вас в Париже. Я провел там только три дня, и еще более жалею, что вы в этом году не приедете в Баден-Баден. Вы впряглись в ваш роман12 — это прекрасно — жду его с величайшим нетерпением. Но не могли бы вы дать себе несколько дней отдыха, которым воспользовались бы ваши здешние друзья? С первого же раза, как я увидел вас — (вы помните, это было нечто вроде кабачка — на том берегу Сены)13 — я почувствовал к вам большую симпатию. Мало людей, и в особенности французов, с которыми я чувствовал бы себя так спокойно, легко и в то же время так интересно, как с вами; мне кажется, что я мог бы разговаривать с вами по целым неделям — к тому же мы с вами кроты, роющие землю в одном направлении.
Все это говорится к тому, что я был бы очень рад видеть вас. В Россию я еду недели через две, но пробуду там недолго и к концу июля вернусь — и отправлюсь в Париж к дочери, которая к этому времени, вероятно, сделает меня дедушкой. Я способен нагрянуть к вам — если только вы будете у себя дома. Или вы сами приедете в Париж? Во всяком случае я должен увидеть вас.
А пока желаю вам успеха. Та живая и человечная правда, которую вы неустанно ищете, постигается только в счастливые дни. У вас они были — и будут еще, и будет их немало.
Будьте здоровы; я тоже обнимаю вас с чувством истинной дружбы.
И. Тургенев
91
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
16(28) июля, 1868.
Вторник.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Очень любезно с вашей стороны, что вы подумали обо мне и изложили мне, как вы выразились, вашу программу14. Я здесь уже 4 дня — но, к сожалению, я вернулся из России не один: я привез с собой сильный приступ подагры, который свалился на меня в Москве и возобновился, как только я приехал в Баден-Баден. И вот я в шезлонге со всеми неизбежными неприятностями — «маслом из индийских каштанов» и проч, и проч...
Однако, приступ не такой жестокий, как в прошлом году, и я не теряю надежды к середине будущего месяца предпринять путешествие во Францию — и тогда согласно программе отыщу вас в вашей берлоге. Признаюсь, мне очень любопытно увидеть ее.
Я не виделся с Дюканом, а он должен быть здесь: со дня приезда я еще не выходил из комнаты. Дня через два или три, может быть, буду в состоянии совершать небольшие прогулки в экипаже.
Будьте здоровы и работайте увлеченно и спокойно — это лучший способ. Дружески обнимаю вас.
Ваш И. Тургенев
6 (18) августа 1868.
Вторник.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Я медлил до сих пор с ответом на вашу милую записочку15, потому что всё надеялся, что смогу одновременно известить вас о своем приезде; но чертовка подагра не хочет расставаться со мной, и я не могу еще мечтать о сколько-нибудь длительном путешествии16; это грустно — но что поделаешь? Я приеду, как только смогу; а пока обнимаю вас и прошу засвидетельствовать мое почтение вашей матушке, с которой буду счастлив познакомиться.
Пока же работайте усердно.
И. Тургенев
92
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
7 (19) ноября 1868. Четверг. Париж. Гостиница «Байрон», улица Лаффитт.
Я выеду, мой дорогой друг, в воскресенье в 8 ч. утра экспрессом и буду очень рад встретиться с вами уже на вокзале17. Итак, до воскресенья и тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
12(24) ноября 1868.
Вторник.
Париж. Улица Лаффитт. Гостиница «Байрон».
Мой дорогой друг,
Сыр только что прибыл; я беру его с собой в Баден-Баден, и каждый съеденный кусочек будет напоминать нам о Круас-се и о прелестном дне, который я там провел18. Решительно я чувствую, что мы весьма симпатизируем друг другу.
Если весь ваш роман так же силен, как те его отрывки, которые вы мне читали — вы, по всей вероятности, создали шедевр — это говорю вам я19.
Не знаю, читали ли вы книжонку, которую я вам посылаю; во всяком случае поставьте ее на одну из полок вашей библиотеки20.
Передайте от меня поклон вашей матушке — и позвольте обнять вас.
Ваш И. Тургенев
Р. S. Адрес мой: Карлсруэ, до востребования. Вы будете очень любезны, если пришлете мне свою фотографическую карточку. А вот вам моя, вид у меня на ней — весьма неприветливый.
Р. Р. S. Придумайте другое заглавие. «Education Sentimen-tale» неудачное.
13 (25) января 1869.
Понедельник.
Карлсруэ.
Гостиница «Принц Макс».
Должен же я в конце концов получить от вас весточку, мой дорогой друг. Если можно — в двух словах: где вы — и как
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ваш роман? Я пишу вам в Круассе — а вы, быть может, уже в Париже проникаетесь духом времени21. Во всяком случае — не думаю, что вы останетесь там надолго.
Я не поблагодарил вас еще за фотографию, у вас на ней очень воинственный и прилизанный вид — но все же это вы — и на нее всегда приятно смотреть. Почему вы не закажете чего-нибудь получше?
Я часто думал о Круассе и нахожу, что это как раз подходящее гнездо для выведения певчих птиц. Что касается меня, то я почти ничего не сделал. Я ввязался в работу, которая мне претит, и уныло барахтаюсь в ней. Я не могу повернуть вспять — но когда она будет закончена, я вздохну с облегчением! Это нечто вроде отрывков, литературных воспоминаний, которые я обещал своему издателю; я никогда не работал по этой части — да это совсем и не занимательно22. Ах! провести бы часа два с Сент-Бёвом23! Хотелось бы мне знать, очень ли это занимает его самого.
Мои наилучшие пожелания вашей высокочтимой матушке, которая кажется мне самой лучшей матерью, о какой только можно мечтать, а вам — сердечное и крепкое рукопожатие.
Ваш И. Тургенев
Р. S. Я остаюсь здесь на всю зиму, потому что здесь находятся мои друзья, Виардо. Карлсруэ — это не очень весело — но все же лучше, чем о нем говорят. В Париж я приеду к концу марта.
9(21) марта 1869.
Воскресенье.
Карлсруэ.
Гостиница «Принц Макс».
Мой дорогой друг,
Ваше письмо, адресованное «в Штуттгарт или Баден-Баден» дошло до меня только сейчас24. Спешу уведомить вас, что я уезжаю отсюда в Париж в среду — и приеду туда в четверг в 5 ч. утра.
Я остановлюсь в гостинице «Байрон», на улице Лаффитт. В Париже я проведу неделю. Излишне говорить, как я буду рад видеть вас. А пока дружески вас обнимаю.
И. Тургенев
Р. S. Напомните обо мне вашей матушке.
94
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
14 (26) марта 1869. Пятница. Париж. Гостиница «Байрон», улица Лаффитт.
Дорогой друг,
Я приеду к вам в воскресенье в два часа; удобно ли это вам? Нам необходимо многое обсудить сообща.
Ваш И. Тургенев
15 (27) марта 1869.
Суббота.
Гостиница «Байрон», улица Лаффитт.
Дорогой друг,
Вчера писал вам, что буду у вас в воскресенье в 2 часа; но смогу быть лишь к 3-м, совершенно точно.
Ваш И. Тургенев
18 (30) января 1870.
Воскресенье.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
В первом номере русского журнала, который выходит в С.-Петербурге — и называется «Русский вестник (для России это нечто вроде «Revue des 2 Mondes»), есть огромная статья о вашей книге (это только первая часть). Ее подробно разбирают, излагают весь сюжет — очень хвалят и автора, и его произведение; эта статья озаглавлена «Новое французское общество»25. Я говорю всё это вам потому, что это может вас интересовать, хотя теперь у вас другие заботы.
Я уезжаю из Баден-Бадена через 4-5 дней — два месяца пробуду в Веймаре (мой адрес: Великое герцогство Саксен-Веймарское, Веймар, гостиница «Россия») и, прежде чем отправиться в Россию в апреле месяце, заеду в Париж.
Напишите мне о себе. Усердно ли вы работаете? Мне часто вспоминается ваш «Антоний»26. Вчера вечером, ложась спать, я перечел сцену «Клуб Разума» — и испанец заставил меня громко смеяться27.
Передайте от меня тысячу приветов г-же Санд, Дюкану и tutti quanti; жму вам руку со всею силою моей дружбы.
И. Тургенев
95
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
8 (20) февраля 1870.
Веймар. Гостиница «Россия».
Мой дорогой друг,
Статья, которую г-н Юлиан Шмидт написал о «Воспитании чувств», еще не появилась в «Preusischejahrbiicher»28; как только она будет опубликована, я немедленно пошлю ее вам. Если вы пожелаете, я обращусь к нему с просьбой выслать вам его статью о «Г-же Бовари»29. Она вышла в прошлом году. Во втором № «Вестника Европы» (русского журнала), только что полученном мной, помещена вторая и последняя часть статьи, о которой я уже вам говорил — и которая является собственно очень подробным резюме романа. Вообще многие находят, что женщина занимает слишком большое место в жизни Фредерика — и задают себе вопрос, неужели все молодые французы таковы.
Да, конечно, к вам были несправедливы30, но наступил час, когда надо собраться с силами и обрушить на голову читателей подлинный шедевр. Ваш «Антоний» может сыграть роль такого булыжника. Не мешкайте с этим: вот мой постоянный припев. Не следует забывать, что людей мерят той меркой, которую они сами применяют к себе; вы же несете наказание за ваше прошлое31. Энергии у вас достаточно; «е1 hombre debe ser feroz»* — говорит испанская пословица — и в особенности художник. Если ваша книга увлечет хоть десяток людей сколько-нибудь стоящих — то и этого будет достаточно. Вы понимаете, я говорю это не для того, чтобы утешить вас, а для того, чтобы воодушевить.
Я уже дней десять как здесь, и моя единственная забота — найти способ согреться. Дома здесь очень плохо построены — а железные печки никуда не годятся. Вы прочтете мою совсем маленькую вещицу в мартовском n° «Revue des 2 Mondes»32. Это сущая безделица. Сейчас я работаю над кое-чем более «основательным»33, а, вернее, готовлюсь к работе.
Прежде чем вернуться в Россию, я приеду в Париж; это случится в конце апреля. Я пробуду там, по меньшей мере, дней десять — мы будем часто встречаться.
Если увидите г-жу Санд, передайте ей от меня тысячу добрых пожеланий. Поклонитесь Дюкану и семейству Юссон.
Обнимаю вас и говорю: мужайтесь! Вы ведь Флобер как-никак.
Ваш И. Т.
* «Мужчина должен быть свирепым» (исп.).
96
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
24 апреля (6мая) 1871.
Лондон.
Бомонт стрит, 16. Мэрилебон.
К счастью, мой дорогой друг, к счастью, это известие совершенно ложно34! То, что г-жа В<иардо>, которую я вижу ежедневно, умерла, справедливо не более, чем то, что ей 54 года3э. Если бы это известие соответствовало действительности, думаю, я был бы не в состоянии вам ответить...
Теперь я могу сказать вам, что ваше письмо меня глубоко тронуло. Очень приятно сознавать, что у тебя есть настоящий друг — и я благодарен вам за то, что вы мне доказали это36.
Я нахожусь здесь уже три недели — конец зимы и начало весны я провел в России — здесь я пробуду до 1-го августа — а затем отправлюсь — через Францию — в Баден-Баден. Я сделаю остановку в Париже — если Париж будет еще существовать к тому времени — и надеюсь вас увидеть. Быть может, и вы приедете в Баден-Баден, где мы спрячемся — на некоторое время — словно кроты в свои норы, вы могли бы там укрыться вместе с нами. Но раньше сообщите мне, что у вас нового. Получили ли вы в конце концов письмо, которое я написал вам в начале года37? Что вы делали во время этой ужасной бури? Оставались ли всё это время в Круассе? Удалось ли вам, вопреки вашему стремлению к одиночеству и сосредоточенности, избежать участи тех соломинок, которые так печально-растерянно и так бесполезно кружатся в распахнутых дверях риги? Работали ли вы — или вам пришлось вести день за днем пустую и тягостную жизнь? Я не француз, и однако же моя жизнь была почти такой. Ах, трудные дни нам еще предстоят — нам, рожденным быть зрителями. Как поживает Антоний? Он не выходит у меня из головы.
Я нахожусь в Англии — не ради удовольствия — но потому, что мои друзья, почти разоренные этой войной, приехали сюда, чтобы попытаться заработать немного денег38. Англичане, в общем неплохие люди, но все они — даже самые умные — ведут очень суровый образ жизни. Надо к нему приспособиться — как и к их климату. Да и куда деваться?
Как поживает госпожа Флобер? Передайте ей мой поклон. Нет ли вестей от Дюкана? Его унесло бурей — как многих других39.
Напишите мне несколько слов. Еще раз спасибо за вашу привязанность ко мне. Обнимаю вас со всей силой моей привязанности к вам.
Ваш друг
И. Тургенев
P.S. Нет необходимости говорить, что ваше письмо я получил лишь сегодня.
97
1 (13) июня 1871. Лондон. Бомонт стрит, 16. Мэрилебон.
Мой дорогой друг,
Если я не ответил вам раньше, то лишь потому, что не мог собраться с силами. Эти парижские события меня потрясли40. Я замолчал, как замолкают на железной дороге при въезде в туннель: адский грохот ошеломляет вас и вызывает головокружение. Теперь, когда он почти прекратился, я спешу вам сказать, что в августе месяце непременно приеду повидать вас и послушать «Антония». Это будет между 15-м и 20-м числами41. Я получил приглашение в начале августа поохотиться в Шотландии на «grouse»*, но 15-го буду свободен и, возвращаясь в Баден-Баден, остановлюсь в Париже — или в Руане — иными словами, в Круассе — если вы там окажетесь. Я очень рад узнать, что вы написали уже половину вашей книги; вы ничем не рискуете, если немного поторопитесь: напротив. Я стану слушать, широко открыв уши, глаза и душу — и почти уверен, что это будет прекрасно.
В Германию я вас больше не зову: мне понятно ваше отвращение к самой мысли ступить на немецкую землю42. Не хочу говорить вам и то, что приходит мне на ум относительно Франции: пришлось бы всё изложить в нескольких словах — а это невозможно; при личной встрече — мы неторопливо и подробно обсудим этот вопрос и, конечно, придем к невеселому выводу. Не знаю, суждено ли России отомстить за вас, как вы это полагаете; но 1ермания сейчас очень сильна — и на нашем веку перемен, видимо, не будет...43
Сообщите мне, если вы знаете что-либо о Дюкане. Мне сказали, что г-жа Юссон сошла с ума, потом, что она умерла: правда ли это44?
Я вспоминаю, что мой учитель плавания (тоже пруссак) всегда кричал мне: «Рот над водой, schwere Noth!** До тех пор, пока держишь рот над водой, остаешься человеком!».
Все это время вы не переставали быть настоящим человеком, потому что могли работать: теперь это будет легче.
Поблагодарите г-жу Флобер и вашу племянницу45 за добрую память обо мне. А вас я обнимаю — и до свидания в августе месяце.
И. Тургенев
* Серых куропаток (англ.).
** Черт побери (нем.).
98
2(14) августа 1871.
Аллен Хаус. Питлокри (Шотландия).
Мой дорогой друг, обе ваши записки догнали меня здесь— в глубине Шотландии, где я охочусь на «grouse» у одного приятеля46. Уеду я отсюда послезавтра, 16-го; 17-го выезжаю из Лондона, а 18-го буду в Париже. Мне очень хотелось бы, чтобы в этот день вы оказались в Париже и мне не пришлось ехать в Круассе — ибо у меня ужасно мало времени. В Париже я остановлюсь в гостинице «Байрон», улица Лаффитт, 20. Сделайте так, чтобы по приезде я нашел записочку от вас. Для большей надежности я перепишу это письмо и копию пошлю в Круассе.
Обнимаю вас и до скорого свидания. Приготовьте вашего «Антония»!
Весь ваш И. Тургенев
6(18) ноября 1871.
Баден-Баден.
Вилла Виардо.
Мой дорогой друг,
После всевозможных неудач и задержек, вызванных подагрическим припадком и делами, которые почти стоят подагры — я наконец уезжаю завтра в Париж; если со мной ничего не случится — в понедельник приеду туда — а во вторник увижу вас — ибо, надеюсь, что вы там будете — и это письмо посылаю вам на улицу Мурильо. Итак, до скорого свидания — на следующий день после получения вами этого письма — обнимаю вас.
Ваш И. Тургенев
13 (25) ноября 1871.
Париж.
Мой дорогой друг,
Я нахожусь здесь с понедельника — но в самый день моего приезда у меня снова начался подагрический припадок (надеюсь, последний) — и сегодня я впервые выйду из дома, однако подняться по вашей лестнице еще не смогу. Я приду завтра в час дня — как-нибудь уж до вас доберусь.
99
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Я собирался вам написать, чтобы пригласить к себе — но в доме, где я живу (это дом семейства Виардо), всё еще сущий хаос; к тому же, я был вне себя, что мне пришлось оставаться в постели. Итак, до завтра — я буду очень рад вас увидеть.
Живу я на улице Дуэ, 48 — но вы не приходите, я приду сам.
14 (26) ноября 1871. Воскресенье. 10 ч. утра.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Я думал, что смогу побывать у вас сегодня — но вижу, что это невозможно — я буду у вас завтра ровно в час дня. Не то чтобы жизнь стала более трудной — но всё труднее становится предпринять что-либо. Жизнь, словно трава, перерастает вас и покрывает с головой.
До завтра.
Ваш старый верный И. Тургенев
75 (27) ноября 1871. Понедельник, 9 часов утра.
Париж.
Мой дорогой друг,
Когда я писал вам о том, как трудно что-либо предпринять, я и не думал, сколь это справедливо. Минувшей ночью лодыжка моей больной ноги неожиданно распухла — и теперь я не могу ни надеть сапог, ни ступить. Итак, «Антоний» откладывается — вот уж, действительно, невезение47— разве что вы придете с рукописью сами, или же подождем пару дней — такие припадки редко продолжаются более 2-х суток.
Так что я чувствую себя смущенным и, разочарованный всем этим, жму вам руку.
Ваш старый И. Тургенев
100
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФР/ЧНЦУЗАХ
16 (28) ноября 1871.
Париж.
Мой дорогой друг,
Случилось вот что. Недавно в Париже умер мой дядюшка, г-н Николай Тургенев48, превосходный и уважаемый человек — и я только что получил из Петербурга телеграмму с просьбой написать некролог — причем отправить его надо завтра вечером. Я согласился — и теперь занят этим делом49. Доброму Антонию придется, следовательно, подождать до послезавтра — ибо завтра я должен для получения некоторых сведений показать некролог его семейству, которое живет в Буживале, и т.д., и т.д.50 Итак — до четверга!
Ваш слуга не вручал мне сегодня вашей записки. Возможно, он ошибся домом. №48 по улице Дуэ находится на углу площади Вентимиль.
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев Вторник. 11 1/2ч.
7 (19) января 1872.
Пятница.
Париж. Улица Дуэ, 48.
Подагра моя снова меня отпустила, мой дорогой друг — все эти глупые помехи очень меня огорчают — равно как и то, что я причинил вам напрасное беспокойство, но — черт возьми! — должно же это когда-нибудь состояться.
Какой день вы предпочитаете:
вторник,
среду
или
субботу
на следующей неделе? И если я не умру (как утверждает «Times»)51 — то скорее велю, чтобы меня отнесли к вам, нежели...
Словом! Я жду ответа.
Ваш И. Тургенев
101
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
31 января (12 февраля) 1872. Понедельник’2.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Вы приглашаете меня, оказывается, на пятницу; но у г-жи Виардо по пятницам музыкальные вечера, на которых я не могу не присутствовать. Хочу только сказать вам, что мне нужно быть дома без 1/4 десять. Надеюсь, это ничему не помешает53.
Тысяча дружеских приветов.
Ваш старый И. Тургенев
Середина февраля -9(21) марта 1872.
Париж.
Дружище Флобер, я позабыл предупредить вас вчера, чтобы вы не проговорились Виардо или в его присутствии о том, что я обедал у принцессы54; он питает сильнейшую ненависть к Империи (я вам как-нибудь скажу почему) и был бы огорчен, узнав, что я посещаю его врагов. Знает ли г-жа В<иардо>, где я был? Вас ждут сегодня вечером. Кроме меня, никого не будет.
До свидания.
Ваш верный И. Т.
Четверг.
14 (26) июня 1872.
Москва.
Мой дорогой друг,
Вы сообщили мне свои планы на лето55 — а вот мои:
NB В настоящее время я нахожусь в Москве, прикованный скверным припадком подагры к дивану. Я почти не ожидал этого после жестокого припадка в октябре прошлого года — это повторяется слишком часто, и меня слишком уж много поздравляют («залог долгой жизни» и т.д., и т.п.). К счастью, припадок не особенно сильный, и я могу надеяться покинуть столицу всея Руси в воскресенье или в понедельник. Сегодня у нас среда.
Я помчусь стрелой в Париж, оттуда в Турень, к дочери, которая вот-вот сделает меня дедом56; оттуда в Валери-
102
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
сюр-Сомм, где снова увижу моих старых друзей Виардо. Там я стану бродить без дела и, если смогу, работать, а затем отправлюсь в Париж, чтобы повидать некоего Флобера, которого очень люблю и с которым поеду или к нему в Круассе, или в Ноан к г-же Санд, которая, кажется, хочет нас там видеть57. А затем, начиная с октября месяца — Париж. Вот так-то!
Мой дорогой друг, старость — это тяжелое тусклое облако, которое заволакивает будущее, настоящее и даже прошлое, омрачая и разрушая воспоминания. (Боюсь, что это очень плохо звучит по-французски — но ничего не поделаешь.) Надо защищаться от этого облака! Мне кажется, что вы делаете это недостаточно. Я действительно думаю, что наше совместное путешествие в Россию было бы вам полезно58. Я только что провел целых 4 дня не в стоге сена, правда, но в аллеях старого деревенского сада, полного сельских ароматов, земляники, птиц, дремлющих лучей солнца и теней; а вокруг — двести десятин волнующейся ржи! Это было чудесно! Замираешь с каким-то ощущением торжественности, бесконечности — и отупения, в котором есть нечто и от зверя и от Бога. Выходишь из этого состояния словно после какой-то сильнодействующей ванны. А затем снова вступаешь в привычную житейскую колею.
Св. Антоний не должен отчаиваться. Пусть он мужественно идет до конца!
Мне известно, что вы присутствовали на прекрасном музыкальном вечере у г-жи Виардо. Публика, как будто, осталась довольна.
Вы ничего не говорите мне о моей картине. Она вам не нравится — или вы ее не видели?59
Прощайте и до встречи, мой дорогой друг... Будем высоко держать голову, пока ее не захлестнет волной.
Сердечно вас обнимаю.
Ваш И. Тургенев
18 (30) июля 1872.
Вторник. Сен-Валери-сюр-Сомм. Дом Рюо.
Где вы сейчас, мой дорогой друг60, и что собираетесь делать до наступления зимы? Прошу вас, напишите мне несколько слов. Что до меня — то вот уже две недели, как я нахожусь в захолустье, откуда пишу вам — и мне было бы здесь отлично, если бы не проклятая подагра, которая держит меня за
103
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ногу упорней, чем когда-либо. Она вцепилась в меня полтора месяца тому назад в Москве — и все еще не отпускает. У меня было три или четыре припадка, передвигался я при помощи костылей, затем двух палок, затем одной — и вот теперь я снова почти недвижим. Старость — скверная вещь, да не прогневается г-н Цицерон61.
Я живу здесь вместе с семейством Виардо — у меня очень милая комната, где ничто не мешает мне работать... но как раз это-то и не получается! Пружины заржавели.
А как поживает Антоний? Сообщите мне о нем62.
Этот заём в 9,12,15 миллиардов производит на меня впечатление оглушительного артиллерийского залпа63. Вы, французы, черт вас побери, просто рождены для того, чтобы — тем или иным способом — удивлять мир.
18-го числа я стал дедом! у моей дочери родилась девочка, которую назвали Жанной и которую я поеду крестить в конце августа. Я должен буду дважды проезжать через Париж и, если бы вы оказались в это время в Круассе, я добрался бы и до вас.
Ну, будьте здоровы и до свидания. Крепко жму вашу руку.
Ваш И. Тургенев
25 сентября (7 октября) 1872. Понедельник.
Париж. Улица Дуэ, 48.
Дорогой друг,
Горе тому, кто станет меня поздравлять с тем, что у меня подагра, добавляя, что это залог долгой жизни, и т.д., и т.д. — он сильно рискует услышать в ответ бранные слова. Представьте себе, что вот уже больше двух недель, как я в Париже — но в самый день моего приезда у меня начался новый припадок (8-й или 9-й, я их перестал считать!), и я целую неделю пролежал без движения в постели! В прошлый четверг я сделал нечеловеческое усилие — отправился в Ноан — там находилось все семейство Виардо — провел там день — возвратился — и вот теперь снова не выхожу из комнаты, хромаю, как калека — и не предвижу, когда это кончится! Все равно: я рад, что побывал в Ноане и повидал — в домашней обстановке — г-жу Санд, самую лучшую и самую приветливую женщину, какую только можно себе вообразить! Да и все ее окружение прелестно64.
104
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Теперь я должен поехать в Круассе. Но когда? Этого я точно сказать не могу. Знаю, что поеду, как только немного отдохну — вполне возможно, что в начале следующей недели. Вы будете извещены заблаговременно.
Я испытываю сильнейшее желание вас увидеть, поговорить с вами, послушать окончание «Антония» — а потом есть, как будто, и другие планы... Словом, надо поговорить, поболтать — это совершенно необходимо.
А пока обнимаю вас и говорю — до свидания.
Ваш И. Тургенев
9 (21) октября 1872.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Я не ответил тотчас же на ваше первое письмо65, чтобы иметь возможность сообщить, когда я к вам приеду. Сегодня, наконец, я как будто могу надеяться, что подагра меня отпустит и что в понедельник или вторник на следующей неделе я буду в состоянии поехать в Круассе. Прежде чем отправиться в ваши края, я должен побывать в окрестностях Шатодена у дочери; она подарила меня внучкой, которую я еще не видел. Во всяком случае, я напишу вам накануне моего отъезда к вам.
Нет надобности говорить, как я хочу вас увидеть.
А пока дружески вас обнимаю.
Ваш И. Тургенев
15 (27) октября 1872.
Воскресенье.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Дорогой друг,
В четверг я отправился к дочери; в пятницу вернулся с большим трудом — всю ночь с пятницы на субботу выл от боли — сегодня боль утихла — но колено сделалось величиной с голову — и вот я снова в постели по крайней мере недели на две. Это одиннадцатый припадок подагры! Вы не станете отрицать, что мне необыкновенно везет.
Поэтому я поклялся больше не двигаться с места до весны — до того времени, когда я поеду в Карлсбад на воды. Фу!
105
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Жизнь становится слишком скверной — меня просто тошнит от нее.
Если вам хочется меня повидать, вам придется приехать в Париж. Приезжайте 9-го ноября — это день моего рождения — и я давно уже обещал дочерям г-жи Виардо устроить в этот день небольшую вечеринку — хотя, принимая во внимание положение дел—у меня почти нет оснований радоваться, что я в этот день родился. Ну да ничего — танцевать будут внизу — а мы побеседуем наверху, и я послушаю немного вашего «Антония» (если вы его привезете), ибо меня это по-прежнему интересует, несмотря на все мои несчастья и огорчения.
Напишите мне несколько слов; я совсем пал духом — но все же сердечно вас обнимаю.
Ваш И. Тургенев
27 октября (8 ноября) 1872.
Пятница.
Париж. Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
С некоторых пор мы обмениваемся очень грустными письмами — от них веет болезнями, смертью — нашей вины здесь нет — но надо немного приободриться. Я очень мало знал Готье — помните, мы были вместе с ним у вас на обеде? — но очень огорчился, услышав о его смерти — и тотчас же подумал б вас; я знаю, что вы его любили66. Госпожа Санд пишет мне о вас в записке, которую я только что получил от нее; она обеспокоена тем, что вас одолевают мрачные мысли, и просит меня постараться внушить вам иные, более радостные67... Не знаю, что я смогу вам сказать — знаю только, что сердечная и долгая беседа была бы полезна нам обоим. Да! Но как устроить эту беседу? Моя проклятая подагра как будто разжала когти — но пока даже и думать нечего о том, чтобы куда-то двинуться: я хожу — хромая — без палки, но еще не выходил за пределы своих двух комнат. Надо, следовательно, дожидаться вашего приезда.
Почему вас так волнует эта, как вы ее называете, чернь? Она властвует лишь над теми, кто добровольно принимает ее гнет. Вот случай сказать: «etiam si omnes, ego non»68. И потом: господин Дюма-сын — «падаль» (употребляя ваше выражение) в человеческом облике — разве это чернь? А г-н Сарду, и г-н Оффенбах, и г-н Вакри и прочие — ну какая же это чернь?69 Правда, от них изрядно воняет. От черни тоже воняет — но воняет словечком Камброна70; от этих же — гнилью. И потом,
106
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
до тех пор, пока хоть кто-нибудь в этом мире любит вас и вам сочувствует...
Нет, друг мой; в нашем возрасте трудно вынести не это, а «taedium vitae»71 вообще, неприязнь и отвращение ко всему на свете; это не связано с политикой, которая, в конечном счете, лишь игра; это грусть пятидесятилетних. Вот почему меня восхищает г-жа Санд: какая просветленность, какая простота, какой интерес ко всему, какая доброта! Если для того, чтобы обладать этими качествами, надо быть немного благостным-, любить народ, чуть ли не следовать евангельским заветам — право же! и эти добавления можно принять72.
Вам надо приехать в Париж и привезти с собой «Антония» — а затем начать строить планы на будущее, зажить полной жизнью! Пусть мы скептики и критиканы, пусть мы потрепаны жизнью и утомлены — бич поэзии подхлестывает нас и нужно идти до конца, особенно если еще способен воодушевиться при виде товарища, подгоняемого так же, как и ты.
Я не перечитываю этого аллегорически-метафо-рического письма и сам толком не знаю, что я такое написал — знаю только, что обнимаю вас и говорю: до скорого свидания73.
Ваш И. Тургенев
29 ноября (11 декабря) 1872.
Среда.
Париж. Улица Дуэ, 48.
Так что же? Приближается середина декабря — а Флобера всё нет? К сожалению, я не Магомет и не могу пойти к горе — я и вообще-то не могу ходить — вот уже две недели, как я не выхожу из комнаты — и бог весть, сколько времени это еще продлится! Подагра моя по меньшей мере так же упряма, как Версальское собрание — и, кажется, она не пройдет даже тогда, когда собрание это само себя распустит или будет распущено74. Ну сделайте же небольшое усилие — и приезжайте в Париж. Во всяком случае напишите мне, собираетесь ли вы это сделать — и когда? Никто не приезжает — это прискорбно — и г-жа Санд тоже всё еще в Ноане75. Но я не отчаиваюсь и говорю вам: до свидания. А пока обнимаю вас.
Ваш И. Тургенев
107
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Январь ст.ст. 1873. Среда утром.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Я сообщил г-же В<иардо> о желании, выраженном г-жой Э. Гризи76. К сожалению, это невозможно. Г-жа В<иардо> должна была взять себе за правило не петь в частных домах: она получает так много приглашений, что, согласившись один раз, уже не будет иметь оснований отказывать другим. Она особенно сожалеет, что не в состоянии что-либо сделать на этот раз. В более молодом возрасте это ей еще как-то удавалось — но теперь ей поневоле приходится всячески беречь свои силы. Вот, любезный друг, истинная правда.
Я непременно приду к вам в воскресенье, быть может, и раньше — сегодня вечером я, вероятно, отправлюсь к п<ринцес>се Матильде.
Тысяча дружеских приветов от вашего
И. Тургенева
23 мая (4 июня) 1873.
Среда.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг,
Неужели вы думаете, что я не возгордился, как павлин, от всего того, что вы говорите мне в своем письме77! Вот уж его-то я стану тщательно хранить. Повторяю, вы в самом деле доставили мне огромное удовольствие — и мне приятно, что я, в свою очередь, доставил немного удовольствия и вам. Крепко жму вам руку.
Вы справедливо находите первый рассказ («Странная история») несколько куцым. Надо было его значительно больше развить — психологические состояния недостаточно только называть. Но лень!
Я еще здесь — но завтра уезжаю. Напишу вам из Вены и, конечно, из Карлсбада.
Работайте — нет, говорить вам об этом нет нужды — вы трудолюбивы, как муравей — но прежде всего будьте здоровы — и ждите меня в Круассе в начале августа месяца.
108
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Все семейство чувствует себя хорошо и передает вам тысячу приветов.
Крепко вас обнимаю и остаюсь навсегда
ваш старый Ив. Тургенев
P.S. Как только появится другой томик моих сочинений, вам его пошлют78. Я за него немного боюсь.
25 июля (6 августа) 1873.
Среда. Буживалъ. (Сена-и-Уаза). Дом Алъган.
Вы говорите мне слишком много приятных слов, мой дорогой друг, они заставляют меня краснеть от удовольствия — и смущения. Но ничего — это очень приятно — и древние римляне были правы, когда говорили о «laudari a laudato viro»*.
Я очень доволен и горд, что доставил удовольствие старине Флоберу — и автору «Антония»79. А с его стороны было очень мило сказать мне все это80.
Быть может, мое письмо не застанет вас в Круассе — но все равно: его нужно отослать. 10 сентября я приезжаю — и мы с вами не соскучимся — о нет!
Известно ли вам, что вся наша компания (я имею в виду моих здешних друзей, которые передают вам тысячу приветов) в конце сентября собирается в Ноан — чтобы провести там по крайней мере неделю! Если бы вы приехали тоже — это было бы настоящее торжество!
Здесь стоит ужасная жара — и, несмотря на закрытые ставни, я обливаюсь потом. Писать в подобных условиях — геройство, и потому вы разрешите мне расцеловать вас в обе щеки и сказать: до свидания и еще раз спасибо.
Ваш верный старый Ив. Тургенев
* «Похвале из уст того, кого ты сам похвалил» (лат.).
109
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
16 (28) августа 1873. Четверг. Буживаль. (Сена-и-Уаза). Дом Алъган.
Мой дорогой друг,
Живой или мертвый, я приеду к вам в Круассе — но вот что со мной случилось. Два года тому назад в Англии я познакомился с одним очень любезным молодым человеком по имени Беллок, у которого был необычайно богатый дядюшка, старый генерал в отставке по имени Холл. Этот генерал Холл владел самой замечательной охотой на куропаток во всей Англии!!! — не больше и не меньше.
Но это был чудак, который охотился в одиночестве и приглашал — время от времени — лишь своего племянника. И вот он умирает и оставляет свое состояние, имя и охоту племяннику; а племянник вспоминает обо мне и приглашает к себе между 9 и 14 сентября, чтобы настрелять целую гору куропаток. При всей моей безудержной страсти к охоте, единственной страсти, которая у меня еще осталась, я вспомнил о своем обещании — и ответил... уклончиво; тем более что я не знаю, позволит ли мне моя подагра подобные шалости — и не предосудительно ли для старикашки вроде меня совершить два морских путешествия ради того, чтобы пустить дробью в куропаток? Словом, я пребываю в нерешительности — и потому, ради моего спокойствия, прошу вас отложить на 5 дней мой приезд в Круассе, т<о> е<сть> позволить мне приехать туда 15-го вместо 10-го. Более чем вероятно, что я вовсе не поеду в Англию — но так мне будет спокойней. Значит, договорились, не правда ли?
В субботу мне нужно поехать по делам в Париж. Ровно в полдень я буду завтракать в кафе Риш. Если вы сможете туда прийти — браво! Если нет — я пойму, что вы принимаете эту небольшую отсрочку без особого возмущения.
А пока желаю вам здоровья и хорошего настроения — и обнимаю.
Ваш И. Тургенев
7 (19) ноября 1873.
Среда.
Улица Дуэ, 48.
Итак, дорогой друг, со вчерашнего вечера у вас военная диктатура. Вы, как мне сказали, макмагонец. Мне всегда казалось, что лучше быть просто французом; но я могу и заблуждаться.
по
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Во всем этом есть лишь одна хорошая сторона: отныне ничто не должно препятствовать изданию вашего «Антония»81, поскольку нам обещают мир, оживление в делах, и притом на 7 лет. Третьего дня я побывал в Версале и вернулся оттуда, испытывая отвращение и грусть82.
К черту политику! Я очень рад, что вы настойчиво трудитесь и ваша комедия двигается вперед гигантскими шагами83. Комедия Сарду (которой я, впрочем, не видел) — много шума из ничего84. Не думаю, чтобы она, подобно «Рабага-су», выдержала 200 представлений85. Ваша пьеса могла бы появиться раньше86.
Здоровье мое поправилось, меня немного тревожит какой-то нервный кашель, но ведь должно же что-нибудь быть не в порядке.
Из Парижа я не уеду до конца января. До скорого свидания, надеюсь. Здесь все здоровы.
Обнимаю вас.
Ваш старый Ив. Тургенев
24 ноября (6 декабря) 1873.
Суббота. Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой друг, если я не ответил вам сразу — то лишь потому, что меня здесь не было в течение трех дней, проведенных у дочери. Я очень рад, что вы окончили вашу пьесу87 — и совсем не удивляюсь всем выходкам Карвало. Вам еще предстоит увидеть множество других — и отныне вы должны, как говорят немцы, «осталить (от слова: сталь) ваши нервы» — в частности, потому, что ваша пьеса не походит на все то, что было написано до сих пор88. Главное — это пройти через все родовые муки с возможно большим спокойствием. Я очень рад, что вскоре вас увижу — из Парижа я уеду лишь через два месяца — или даже позднее.
«Дядюшку Сэма» я еще не видел — но видел «Господина Альфонса» Дюма89. Это ловко построенная вещь— и в целом весьма примечательная и захватывающая, хотя в ней есть роль девочки 11 лет, вызывающая тошноту, и встречаются фразы вроде:
«О человеческое сердце, глубокое, как небо, загадочное, как море (или смерть!)» — или же: «Божья тварь, трепетное существо, откуда взять мне силы, чтобы тебя покарать?» — или же еще: «Чем было отвлечено милосердие Господне, когда оно создавало этого человека?» Не правда ли, довольно глупо?
111
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Здесь все чувствуют себя хорошо; я заходил к г-же Ком-манвиль и узнал, что она в Стокгольме. Пора бы уже, однако, возвратиться в Париж!
До скорого свидания — не так ли? Обнимаю вас.
Ваш старый Ив. Тургенев
5 (17) мая 1874.
Воскресенье.
Берлин.
Гостиница «С.-Петербург».
Мой дорогой друг,
Посылаю вам статью об «Антонии», только что появившуюся в «Nationalzeitung». Ее написал К. Френцель — и в целом она довольно благожелательна90. Но почему экземпляры, о которых я просил, не посланы Юлиану Шмидту, первому литературному критику Германии, и Людвигу Пичу, ее первому фельетонисту? Я ведь указал их имена в моем списке — совершенноуверен в этом. Исправьте эту оплошность как можно скорее. Я снова даю адреса:
Д-р Юлиан Шмидт, Курфюрстенштрассе, №70, Берлин.
Г-н Людвиг Пич, Ландграфенштрассе, № 8, Берлин. Я видел их обоих — и оба они жаловались, что ничего не получили.
Это письмо я пишу вам в Париж, так как полагаю, что вы еще там: впрочем, если вас там уже нет, вам его перешлют.
Сегодня вечером я уезжаю в Петербург — если со мной ничего не случится, послезавтра буду там обедать. Мой адрес в С.-Петербурге — гостиница «Демут».
Сердечно вас обнимаю.
Ваш старый И. Тургенев
5 (17) июня 1874.
Среда.
Спасское.
Орловская губерния, город Мценск.
Мой дорогой друг,
Пишу вам из моей дыры, куда я попал сегодня утром и где нашел ваше письмо от 1-го июня. Оно пролежало немало времени — как видите — но не по своей вине, как и не по вине г-жи Виардо91.
Я не думал так долго оставаться в Петербурге и Москве — и сообщил маршрут или, вернее, распорядок моего времени, оказавшийся неточным. Досадно лишь, что начиная с 20-го —
112
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
то есть с послезавтрашнего дня, вас уже не будет в Круассе и этому письму придется вас догонять92. Оно настигнет вас, я в этом уверен, и — всё же — это несколько сковывает мое перо.
Я не в первый раз пишу вам отсюда — вам знакома эта местность: вокруг все зелено, золотисто, просторно, однообразно, спокойно, ветхо и ужасающе неподвижно. Патриархальная скука, тягучая и засасывающая. Если я смогу работать, то пробуду здесь несколько недель; если же нет, стрелой полечу в Карлсбад — а оттуда в Париж. Мое пребывание в России — во всяком случае — не было бесполезным; я нашел — почти — то, что искал, но ведь, по правде говоря, я менее — гораздо менее — требователен, чем вы; вы же требовательны чрезмерно. Довольны ли вы романом Золя?93 Я написал ему; я устроил его дела на будущее — это не бог весть что; но лучше, чем ничто. Его по-прежнему много читают в России — и переводят: только что опубликована его «Добыча».
Решительно «Антоний» не для широкой публики: обыкновенные читатели в ужасе от него отшатнулись — даже в России. Я не думал, что соотечественники мои такие жеманные. Тем хуже! Но «Антоний» — книга, которая будет жить, несмотря ни на что. По возвращении я расскажу вам в вашем уютном кабинете в Круассе немало такого, что заставит вас посмеяться. Очень странные — и интересные — вещи происходят в моем «сага patria». А сейчас из-за легкого злоупотребления молочной пищей, которое я себе позволил в надежде, что благодаря воздуху родных мест все как-нибудь обойдется, меня мучают колики и какой силы!! Они, должно быть, чувствуются даже в начертании букв тех слов, которые я пишу... Это не удивительно и не интересно — что за собачий желудок!
А что за собачья политика в наши дни!!? А? Что вы об этом скажете? Мы с вами не любим, когда о ней говорят, — но как тут хотя бы не охнуть или не ахнуть!
Я с удовольствием думаю о том времени, когда мы сможем возобновить наши скромные и такие приятные обеды освистанных драматургов94. А пока, если это письмо еще застанет вас на одном из ледников Риги, постарайтесь как можно лучше освежиться!
Когда будете писать вашей милейшей племяннице, передавайте мои наилучшие пожелания. Мне ясно, что в России я ее не увижу.
Ваш старый Ив. Тургенев
113
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
30 июня (12 июля) 1874.
Воскресенье.
Москва. Пречистенский бульвар. Удельная контора.
Мой дорогой друг,
Ваше письмо с Риги95 я получил в тот самый момент, когда, с трудом опершись на два костыля, втискивался в карету, собираясь выехать из деревни и отправиться сюда. Я не сломал себе ни ноги, ни руки, как вы могли бы предположить; но воздух родных мест, столь благотворный для марсельцев, вызвал у меня новый приступ подагры — и на этот раз в обеих ногах; приковал меня к постели на две недели — и до сих пор еще не отпустил. Сказать вам, что все это заставляет меня видеть жизнь в розовом — или в небесно-голубом свете (я думаю о ваших грезах под небом Швейцарии) — значило бы грубо солгать. Недуги, тупое и холодное отвращение, тягостное пробуждение ненужных воспоминаний — вот, старина, перспектива, открывающаяся взору человека, которому перевалило за пятьдесят. А под этим и поверх всего этого — смирение, ОТВРАТИТЕЛЬНОЕ смирение, это приготовление к смерти... Довольно! постараюсь как можно скорее удрать в Карлсбад, не в тот К<арлсбад>, где вы томитесь от скуки96 — а в К<арлсбад> в Богемии, где я пробуду пять недель. А осенью — позднее! посмотрим. Пока же я не буду строить никаких планов — в особенности приятных — из опасения сглазить самого себя.
Вы отнюдь не производите впечатления человека, который развлекается на этих величавых вершинах, воспетых Галлером и Руссо!97 Надо сознаться: народ, живущий постоянно среди этих красот, — я говорю о швейцарцах — самый безнадежно-скучный и наименее одаренный народ, какой я только знаю. «Откуда проистекает эта аномалия?» — спросил бы философ. Или, быть может, это вовсе не аномалия? Что сказали бы по этому поводу Бувар и Пекюше?98
Я очень рад, что вы нашли наконец местность— точнее — ту самую местность99. Но чем больше я об этом размышляю — тем больше мне кажется, что подобный сюжет следует трактовать presto*, в духе Свифта, в духе Вольтера. Вы знаете, что таково было всегда мое мнение. При устном изложении ваш план показался мне очаровательным и забавным. Если же вы станете очень распространяться, если окажетесь слишком ученым100...
Впрочем, вам виднее.
* В быстром темпе (итал.).
114
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
«Завоевание Плассана» Золя переведено с сокращениями в одной русской газете. Позднее переведут in extenso101. Его любят в России.
Что, если бы вы использовали ваш ледник Риги для того, чтобы придумать нечто захватывающее, жгучее, пламенное? А? Ведь это — мысль!
Но главное — освежитесь сами. К несчастью, у некоторых натур скука возбуждает и волнует кровь. Возвращайтесь к нам бледным и бесцветным, как стих Ламартина102.
От моих друзей из Парижа и Буживаля хорошие вести103. Это проливает бальзам на мою душу.
Что касается политики...
У вас теперь отличная бесславная сабля, жандармская сабля, которая будет править вами 7 лет. И вы увидите, что в конце концов она станет править одна, без палат104.
Это вызывает у меня в памяти речь Робеспьера при обсуждении вопроса: «Следует ли предать суду Людовика XVI?» — которую я прочел, находясь в деревне (где у меня превосходная библиотека), в серии, озаглавленной «Избранные доклады и т.д., публично произнесенные французскими ораторами между 1789 и 1825 гг.», — она показалась мне изумительно прекрасной!105 Позднее, к концу своей деятельности, Робеспьер испортился: он ударился в чувствительность и громкие фразы, трогательные и напыщенные. Но у этого парня были и хорошие черты!
До свидания, друг мой, возможно, в Круассе в сентябре — оба в добром здравии — будем надеяться!
Обнимаю Вас.
Ваш старый Ив. Тургенев
P.S. Вы уверены, что находитесь именно в Карлсбаде? Вы дважды написали: Карлтбад; но такое название невозможно. Я отмечу это в адресе.
29 сентября (11 октября) 1875.
Понедельник.
Буживаль. Ле Френ.
Вид вашего почерка, мой добрый старина Флобер, доставил мне огромную радость — чтение же вашего письма — порадовало меня еще больше: вы выплываете на поверхность — и строите — чуть было не сказал — литературные планы!! — словом, вам приятно думать о предстоящей работе. Конечно, все это очень хорошо, и я уверен, что вы дадите нам тридцать страниц —
115
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
3 (15) октября 1875. Пятница. Ле Френ.
На этом месте, дорогой друг, меня прервали — и вот, к великому моему удивлению, обнаруживаю это письмо в своем бюваре: а я-то думал, что оно давно отослано. Обзываю себя большим дураком — и вновь принимаюсь писать.
Итак, меня очень радует мысль о тридцати страницах106. Сам я тоже только что обещал своему русскому издателю рассказ в тридцать страниц (2 печатных листа)107 к 26 ноября — крайний срок! — а пока в голове у меня нет даже первого слова. Поскольку мой большой роман отложен до греческих календ — еще дальше, чем «Б<увар> и П<екюше>» — издатель мой настойчиво требует у меня хоть что-нибудь! — и теперь уж я попался. Посмотрим, кто из нас двоих придет к цели первым108.
Дорогой мой друг, увы, мы оба стары; это бесспорно — будем же по крайней мере развлекаться, как подобает старикам. Кстати — читали ли вы в «La Republique Fran^aise» (от 10-го и 11-го) фельетон, озаглавленный «Самоубийство ребенка» — и подписанный: X? Это меня поразило. Очевидно, что человек, это написавший, принадлежит к вашей школе; если он молод — у него есть будущее. Постарайтесь раздобыть эту вещь и сообщите мне свое мнение109.
У нас здесь все здоровы. Только меня мучил сильнейший цистит — так это, как будто, называется — воспаление мочевого пузыря; провел две скверных ночи — три дня пролежал в постели — и, в конце концов, почти все прошло. Это именно те самые «memento» — визитные карточки, которые посылает нам г-жа Смерть, чтобы мы о ней не забывали.
Мы пробудем здесь еще до 1-го ноября; погода стоит мягкая, серенькая, влажная — но не противная. В этом году я еще не смогу поселиться в своем новом доме — но я прихожу туда время от времени — пишу там письма, как, например, это. В камине пылает яркий огонь — и тем не менее у меня мерзнет спина.
А в «Temps» помещен очень милый фельетон г-жи Санд (написанный в 1829 г.! — когда ей было 25 лет) — вы, должно быть, его читали110. Золя напечатал в своем русском журнале великолепную статью о Гонкурах. Это побудит перевести их романы111. Назовите мне дату — вероятную — вашего возвращения в Круассе. Думаю, что на берегу моря вы надолго уже не задержитесь и, несмотря ни на что, приедете в Париж112. Ваши друзья намерены сплотиться вокруг вас, чтобы вам уютнее жилось на свете.
116
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
А пока передайте мои лучшие пожелания г-же Комман-виль. Вас же я обнимаю и остаюсь
ваш старый верный Ив. Тургенев
6 (18 июня) 1876. Воскресенье.
Спасское.
(Орловской губернии, город Мценск).
Мой дорогой друг,
С сегодняшнего утра я нахожусь на моем Патмосе113 — унылый, как ночной колпак. — (Приходилось ли вам замечать, что именно в такие мгновенья обычно принимаются писать своим лучшим друзьям?) Стоит жара — 32 градуса по Реомюру в тени — и при этом — из-за девятиградусного мороза 21 мая — вся зелень в саду пестрит увядшими листочками, которые чем-то напоминают детские трупики — а мои старые липы бросают скудную и редкую тень, так что грустно на них смотреть. Добавьте к этому, что брат, который должен был меня дождаться для устройства весьма для меня важных денежных дел, пять дней тому назад уехал в Карлсбад; что, как мне кажется, у меня скоро начнется приступ подагры (это случилось со мной два года тому назад — в этом же самом месте и в это же самое время); что у меня появилась почти полная уверенность, что мой управляющий меня грабит, а мне не удастся от него избавиться — и вы сможете себе представить положение вещей! Смерть г-жи Санд тоже очень-очень меня огорчила. Я знаю, что вы ездили в Ноан на похороны — а я хотел было послать соболезнующую телеграмму от имени русской публики, но меня удержала какая-то ложная скромность, боязнь «Figaro», публичности — словом, разные глупости! На русскую публику г-жа Санд оказала наибольшее влияние — и это следовало сказать, черт возьми, и — в конце концов — я имел на это право114. Но вот как все получилось!
Бедная милая г-жа Санд! Она любила нас обоих — особенно вас — и это было естественно. Какое у нее было золотое сердце! До какой степени ей были чужды всякая мелочность, мещанство, фальшь — какой это был славный человек и какая добрая женщина! Теперь всё это — там, в страшной, ненасытной, немой и нелепой яме — которая даже не знает, что она пожирает!
Но ничего не поделаешь — постараемся не падать духом.
Пишу вам в Круассе — предполагаю, что вы там — принялись ли вы снова за работу? Если уж я здесь ничего не сделаю — значит, все кончено. Тут стоит такая тишина, что даже
117
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
представить себе невозможно; ни одного соседа на двадцать километров вокруг — все томится от неподвижности. Дом убогий — но в нем не слишком жарко — и мебель отличная. Письменный стол — превосходный — и кресло с двойным плетеным сиденьем из тростника! Здесь есть, между прочим, и опасный диван — стоит лишь на него прилечь — как уже спишь115. Постараюсь его избегать. Начну же я с завершения «Св. Юлиана»116.
Передо мной в углу комнаты висит старинная византийская икона, вся почерневшая, в серебряном окладе, виден лишь огромный мрачный и суровый лик — он меня немного угнетает — но я не могу распорядиться, чтобы икону убрали117 — мой слуга счел бы меня язычником — а здесь с этим не шутят.
Напишите мне несколько слов, немного более веселых, чем мои. Обнимаю вас и остаюсь
ваш старый друг Ив. Тургенев
P.S. Знаете ли вы, что черкес Гассан, который стреляет министров попарно, словно куропаток, внушает мне некоторое уважение?118
Р.<Р.> S. Мои самые лучшие пожелания вашей племяннице и ее мужу119.
23 июня (4 июля)120 1876.
Вторник. Спасское.
Орловской губи, город Мценск.
Мой добрый старина,
Пишу вам отсюда в Круассе — с одного Патмоса на другой. Письмо ваше я получил вчера — и, как видите, отвечаю немедленно121.
Да, жизнь г-жи Санд была наполнена до краев — и, однако, говоря о ней, вы пишете: бедная матушка С<анд> — конечно, этот эпитет вполне подходит к умершим — ибо в конце концов они достойны жалости, ведь смерть — такая мерзкая вещь122. Я помню глаза маленькой Авроры: они удивительно глубокие и добрые — и, действительно, походят на глаза бабушки. Они едва ли не слишком добрые для детских глаз. Золя, кажется, написал длинную статью о г-же Санд в своем русском журнале; статья очень хороша — но, говорят, немного суховата. Золя не в состоянии в полной мере судить о г-же С<анд>. Между ними слишком большое расстояние123.
118
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Я представляю себе, как вы свирепо вращаете глазами, взирая на г-на Адриена Маркса. Нужна какая-то особая грязь для выращивания грибов такого сорта. Вы в Круассе работаете. — Ну, так я вас удивлю — никогда я еще не работал так, как с тех пор, что нахожусь здесь. Я провожу бессонные ночи, склонившись над письменным столом! У меня вновь появилась иллюзия, что можно сказать не то чтобы совсем иное, нежели то, что было уже когда-либо сказано (это-то мне безразлично) — но иначе! И заметьте, что при этом я обременен повседневными заботами, денежными делами, управлением, сдачей земли в аренду и мало ли еще чем!124 (По этому поводу я могу вам сообщить, что все обстоит не так уж плохо, как мне показалось в первую минуту — кстати, я очень рад узнать, что в делах вашего племянника появился какой-то просвет.) Но «Св. Юлиан» страдает от этого избытка деятельности; мой проклятый роман совершенно меня поглотил. Несмотря на все это, вы можете быть спокойны: перевод уже обещан в октябрьский номер «Вестника Европы». Он там появится — или мне не жить на свете.
Я не читал статей Фромантена125, не читал и книги Ренана126: я вообще сейчас не могу ничего читать — кроме газеты, которую здесь получаю и которая сообщает о событиях на Востоке127 и заставляет меня размышлять. Думаю, что это начало конца! Но до тех пор сколько это сулит отрубленных голов, изнасилованных и истерзанных женщин, девушек, детей! Полагаю также, что мы (я имею в виду русских) — не сможем избежать войны. Вчера вечером я сидел на крыльце своей веранды с вашим письмом в кармане — а передо мной около шестидесяти крестьянок, почти сплошь одетых в красное и очень некрасивых (за исключением одной новобрачной 16 лет, у нее недавно была лихорадка — и она удивительным образом напоминала Сикстинскую мадонну, находящуюся в Дрездене), плясали, точно сурки или медведицы, и пели пронзительными, резкими — но верными голосами. Это был небольшой праздник, который я устроил по их просьбе — что, впрочем, было очень легко: два ведра водки, сладкие пирожки и орехи — вот и всё. Они кружились, я смотрел на них, и мне было ужасно грустно.
Маленькую Сикстинскую мадонну зовут Марией, как ей и положено.
Ну, довольно. До отъезда отсюда я напишу вам еще. А пока крепко вас обнимаю.
Ваш старый И. Тургенев
P.S. Я нахожу, что в отношении красок пейзажа здесь все бледно — небо, зелень, земля — правда, бледность эта теплая
119
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
и золотистая — это было бы всего лишь мило, если бы широкие линии и бескрайний однообразный простор не придавали всему какое-то величие.
27 июля (8 августа) 1876.
Вторник.
Буживаль. (Ле Френ).
(На такой щегольской бумаге я пишу совершенно случайно)128.
Мой дорогой друг, я промчался во весь опор через Россию, Германию и т.д. и вот уже два дня нахожусь здесь. Письмо ваше129 очень меня порадовало — вы здоровы и работаете. Я тоже здоров и тоже работал, ибо — невероятная вещь! — я окончил мой громаднейший роман130 — и теперь снова принимаюсь за работу — мне ведь нужно его переписать, с тем чтобы он был готов через два месяца, а это нелегко, вы сами знаете, что значит переписывать. (Бывают страницы, от которых не остается ни строчки.)
Подобно Улиссу, я видел множество вещей и людей и нашел здесь всех своих в добром здравии. Я прогнал управляющего, который украл у меня около 130 000 франков, довольно значительную часть моего состояния131. Почему я был так глуп? Просто по лености слепо ему доверился, хотя при виде этого слащавого лица с бородкой прекрасно чувствовал, что оно принадлежит мошеннику. Но тем хуже для меня, а он пусть себе переваривает мои деньги!
У меня есть твердое намерение оторваться на два-три дня (около 25 числа этого месяца) от моей рукописи и отправиться в Круассе послушать вашего «Попугая»132. Продолжая переписывание, я одновременно примусь за окончание перевода «Св. Юлиана», который должен появиться в России 1-го ноября. Только что я прочел статью этого господина о Ренане: это гнусно. От всей этой «Republique des Lettres» несет аффектацией, какой-то фальшью и низостью133.
Золя написал мне. Он здоров и возвратится в Париж к середине сентября.
Мой шале мне нравится и будет нравиться еще больше, когда из него выветрится запах новой мебели. Погода сейчас стоит невообразимо хорошая. Зелень деревьев перед моим окном отливает великолепными бархатными и золотистыми тонами. Это очень красиво.
120
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Когда будете писать вашей племяннице, передайте ей от меня тысячу приветов. И до встречи через две недели с небольшим.
Ваш старый Ив. Тургенев
11 (23) августа 1876.
Среда.
Буживалъ. Ле Френ. Шале.
Мой дорогой друг,
Я не ответил вам сразу134, потому что мне хотелось теперь же определить день моего приезда в Круассе — а это было нелегко — но вот я получаю вашу телеграмму135 — и принужден сказать вам, что не смогу приехать до 10 сентября', но уж тогда приеду непременно136. Я очень рад, что вы окончили вашу работу — если я найду, что для начала русскому журналу больше подойдет она, а не «Св. Юлиан» — я примусь за нее, хотя тот уже почти окончен137. Вы ведь знаете, что у нас есть еще время до 1-го ноября.
Я с головой ушел в переписывание — и работа эта меня очень тяготит138.
В остальном у меня все в порядке — но меня словно окутывает какой-то старческий — и очень неприятный — туман.
Итак, мой друг —до 10-го, непременно!
Обнимаю вас.
Ваш Ив. Тургенев
12(24) сентября139 1876.
Воскресенье.
Буживалъ. Ле Френ. Шале.
Мой старый дикарь!
Я вернулся сюда вполне благополучно; повидать Маньи у меня не было времени, — но я видел Пелле.
Я спросил его мнение по спорному вопросу, и он мне ответил:
«Так делают, и даже часто — но это не соответствует правилам хорошей кухни!»
В результате я должен вам б бутылок шампанского; но если я и не одержал материальной победы, то одержал моральную1^.
Я снова принялся за переписывание — сегодня вечером собираюсь во 2-й раз перечитать «Простое сердце»141.
121
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Тысяча приветов всему Круассе — надеюсь, что ваша племянница скоро поправится — и обнимаю вас.
Тот, кто ест жареного цыпленка в горячем виде без горчицы —
И. Т
13 (25) октября 1876.
Среда.
Буживалъ. Ле Френ. Шале. (Сена и Уаза).
Пишу вам в среду — и ваше письмо тоже помечено средой142 — но сколько недель между ними прошло? Две, три, сто, тысяча — не знаю! Что я делал всё это время? Не знаю — ничего. Дни протекли, как вода, как песок. Ну, а вы работали? Как здоровье г-жи Комманвиль? Надеюсь, она уже давно поправилась. Когда вы собираетесь в Париж? Мы пробудем здесь еще дней десять. Все это время небо было серое. Я ничего не читал. Ах, нет! Я прочел вторую песнь «Дон-Жуана» лорда Байрона — и это был единственный яркий луч, осветивший всю эту серую жизнь143.
Было у нас здесь два или три прекрасных музыкальных вечера.
Как-то ночью у меня случилась почечная колика. Я думал, что околею.
Вот и всё!
Напишите мне несколько слов и передайте тысячу наилучших пожеланий г-ну и г-же Комманвиль.
Я совсем отупел — но это не мешает мне вас обнять.
Ваш Ив. Тургенев
27 октября (8 ноября) 1876.
Среда.
Буживалъ. Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Я погружен в хлопоты по упаковке вещей — послезавтра мы переезжаем в Париж; как только я там устроюсь — напишу вам подробнее.
«Вестник Европы» уведомил мня, что он не может поместить «Святого Юлиана» с указанием моего имени раньше моего романа — ввиду обещания не печатать ничего мной написанного или подписанного до появления этого сочинения.
122
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Но, поскольку роман будет напечатан в январском номере, «Св. Юлиан» появится в феврале — до его издания во Франции.
Очень рад, что г-жа Комманвиль поправилась. Передайте ей от меня тысячу приветов.
Что же касается гигантских трудностей с «Иродиадой» — то я этому верю — но убежден, что в конце концов вам удастся их преодолеть144.
Я не читал фельетонов Золя — но прочел первую часть «Западни»145. Черт возьми!.. Мы об этом поговорим.
Я напишу вам через два-три дня после того, как устроюсь в Париже. Моя почечная колика была случайностью — весьма неприятной — а с тех пор здоровье мое неплохо.
До скорого свидания — обнимаю вас.
Ваш И. Тургенев
20, 27 ноября (2, 9 декабря) 1876.
Суббота. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
Ровно неделю тому назад я взял этот листок бумаги с тем, чтобы вам написать, и не написал ни слова; Я в дурном расположении духа; чувствую себя старым, скучным, бесцветным, никчемным — и глупым. У меня был приступ подагры; но и она от меня отступилась. Правлю корректуры моего романа, которые мне пересылают из Петербурга146 — и нахожу его плоским, незначительным. Почти никого не вижу; по-моему, вы слишком долго остаетесь вне Парижа; если бы я мог поговорить с вами, все бы уладилось — а писать пришлось бы чересчур пространно — 1) это утомительно; 2) на бумаге надо говорить обо всем — даже о том, что само собой разумеется. Состоялся наш обед с Золя и Гонкуром; Доде прийти не смог. Очень жалели, что вас нет. Обед у г-на Пелле нам подали отвратительный; больше туда ходить не стоит147. Ну — так когда же мы снова увидим вас в Париже? Подвигается ли работа? Как здоровье? Гонкур прерывающимся от волнения голосом читал нам отрывок из своего романа. Мне показалось странным, что убеленный сединой мужчина способен приходить в такое волнение. То, что он нам прочел, пожалуй, хорошо — но несколько скомкано148. Сунул я нос в «Западню» и не пришел в восторг (это строго между нами). Очень талантливо — но тяжеловесно — и уж слишком там много копаются в ночных горшках149.
123
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
В самом деле, когда вы собираетесь вернуться? Не подражайте мне — дайте об этом знать — не откладывая. А что вы скажете о той полной неразберихе, в которой здесь запутались?150 Конечно, у нас будет война — «что бы там ни говорили». Я надеюсь (на весь 1877 год) получить доход в 10 000 рублей. В хорошие времена это составило бы 35 000 фр. В посредственные — 30 000; в плохие — 25 000. Так что надо рассчитывать на 25 000 — не больше. Поскольку у меня более чем на 10 000 фр. обязательств — и на такую же сумму долгов — мне останется немного. Терпение!
Передайте мои наилучшие пожелания вашей племяннице и ее мужу. Я прелая груша, старая тряпка — но я очень люблю вас и обнимаю.
До свидания?
И. Тургенев
7 (19) декабря 1876. Вторник. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
Я только что возвратился из добродетельной поездки к родным, которая отняла у меня три дня — и во время которой я порядком скучал. И вот отвечаю на ваше письмо. Прежде всего покончим с вопросом о трех повестях.
«Св. Юлиан» переведен, находится в руках у издателя — и будет оплачен по обычной для меня цене — т<о> е<сть> вам будет причитаться 300 р. (стоимость рубля колеблется между 2 фр. 85 с. и 3 фр. 30) за печатный лист (16 страниц). Но вот в чем загвоздка. Я был вынужден недвусмысленно обещать моему издателю и публике (в заметке, которую имел глупость напечатать) ничего не публиковать под своим именем до появления моего громаднейшего романа151. Роман этот я окончил — отправил в С.-Петербург — и в настоящее время его печатают; только издатель, змея подколодная, вместо того чтобы поместить его целиком (он мне это недвусмысленно обещал), разрезает его на две части — так что он появится в двух выпусках, от 1/13 января и 1/13 февраля — и он так ловко меня опутал, что я (как и подобает прелой груше) дал согласие на такое калечение — это заставит отложить несчастного «Юлиана» до марта месяца — 1/13. Тогда и две другие повести следовало бы поместить в выпуске от 1/13 апреля; во всяком случае «Простое сердце» не следует публиковать от
124
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
дельно152. Судя по тому, что вы мне пишете, всё это не невозможно. Я отдал «Простое сердце» одной русской барышне-писательнице153, которая очень хорошо владеет языком (она находится здесь, в Париже) — и, если она с честью выйдет из этого испытания, я бы доверил ей также «Иродиаду». Конечно, сам я тщательно просмотрю перевод — перепишу его, если понадобится — ибо необходимо, чтобы там было указано мое имя! Иначе скажут: если он перевел первую повесть, то почему не переводит остальные? Следовательно, они не столь хороши? Таким способом нам не добиться хорошей оплаты. Но есть и другое затруднение! Я уезжаю в Петербург (это между нами) 75 февраля и пробуду там месяц. Возможно, что к тому времени вы еще не будете готовы — а если и будете, то я смогу лишь взять с собой оригинал — времени же для того, чтобы заказать перевод, у меня не останется; ну, тогда мне придется найти кого-нибудь в Петербурге — а это вполне возможно. Конечный вывод: постарайтесь окончить «Иродиаду» в первых числах февраля. А там посмотрим!
Что же касается других вопросов, затронутых в вашем письме, я отвечу на них в лапидарном стиле — ибо не хочу начинать новую страницу:
1)	Настоятельная просьба ускорить ваше возвращение, так как мне именно вас недостает!
2)	Относительно Золя — мы сходимся во мнениях. (NB. В пятницу состоится наш обед в ресторане Комической оперы. Пелле — свинья.)
3)	Ренан. Статья его очень интересна — поскольку она касается его личности; но какое отсутствие красок и жизни! Я ничего не вижу: ни Бретани, ни всех его святых, ни его матери, ни этих девочек, из-за которых произошло «раздвоение» его первой любви, ни его самого! И для чего он говорит, что Бог дал ему дочь?154
4)	Я не читал г-на Монтегю — ибо он внушает мне отвращение155. Вероятно, войны все же не будет — вы в этом косвенно заинтересованы — так как она чертовски влияет на курс рубля; смена министра оставила меня равнодушным156. Жер-мини — это нечто из ряда вон выходящее! Вот что способно заставить поверить в существование собственного иронизирующего и насмешливого Бога! Меня посетила г-жа Комманвиль; я был этим очень обрадован и польщен; я нахожу, что она великолепно выглядит.
А теперь обнимаю вас.
Ваш И. Т.
125
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
12 (24) января 1877.
Среда вечером.
Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
Посылаю вам два № «Temps», где напечатан один мой пустячок157. — Прочтите его, когда вам совсем нечего будет делать.
Первая часть моего романа, которая появилась в России, доставила, как будто, большое удовольствие моим друзьям158 — и весьма небольшое публике. — Газеты находят, что я выдохся, и бьют меня моими же старыми сочинениями159 (как вас бьют «Госпожой Бовари»160).
Я очень рад узнать, что вы упорно работаете. Г-жа Ком-манвиль, с которой я виделся и которую нашел очаровательной, в добром здравии и в отличном настроении — сказала мне, что вы возвратитесь раньше, чем предполагали! Браво! Мне вас здесь недоставало. Что до меня, то я уеду не раньше первых чисел марта.
Золя прислал мне свою «Западню»161. Это толстый том — скоро я за него примусь.
Бедняга Мопассан лысеет! (Он у меня был.) По его словам, это из-за какой-то желудочной болезни. — Он по-прежнему очень мил, — но сейчас весьма уродлив.
Несмотря ни на что — я продолжаю думать — что весной начнется война.
А теперь я вас обнимаю — и до свидания.
Ив. Тургенев
2 (14) марта 1877.
11 1/2 ч. утра. Среда.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
Я только что написал принцессе Матильде, что не смогу быть у нее на обеде; глубоко этим опечален — мне решительно не везет — но право, я не могу нигде показаться с такой физиономией — в первый раз я выйду лишь для того, чтобы побывать у дантиста, и тотчас же вернусь домой. Еще этой ночью у меня были сильнейшие невралгические боли.
Прошу вас, скажите принцессе, что, к сожалению — все это правда162.
Теперь о другом: Стасюлевич пишет мне, что, по зрелом размышлении, он предпочитает поместить обе легенды вме
126
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
сте — в №от 13 апреля. Это его дело, и, возможно, он прав. Я написал небольшое предисловие. Это ничего не изменит в здешнем издании. Стасюлевич пишет мне, что, поскольку «Иродиада» одного объема со «Св. Юлианом», он, исходя из этого, произведет необходимые расчеты — и сразу же вышлет вам деньги (я в осторожных выражениях дал ему понять, что вы бы на это не обиделись).
Меланхолично жму вам руку.
Ваш И. Тургенев
7 (19) мая 1877.
Суббота.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
Должно быть, вы подумали вчера: «Вот шутник! — Из-за подагры его нет на “Розовом лепестке”163 — а на другой день он разгуливает по городу!» — Ну, так знайте — я все же не такой шутник, как вам кажется. Вчера, когда я вышел из дому, я чувствовал себя отнюдь не хорошо (отсутствовал я всего час — ровно — а вы пришли на 5 минут раньше) — позавчера же, в четверг, мне было так плохо — у меня так сильно болели обе ноги — я чувствовал себя столь немощным, старым, подагриком, паралитиком — что самая мысль пойти смотреть то, что нам собирались показать, вызвала во мне мрачную меланхолию: я не сомневаюсь, что соскучился бы там — и еще хуже того — даже если бы — с двумя моими язвами вместо ног — сумел добраться до мастерской! Я решил остаться дома, уподобившись старой жабе в ее старой сырой норе. Я напрягу все свои силы, чтобы завтра дотащиться до вас — а если не смогу — прощайте!
Как только я буду в состоянии сесть в вагон — я уеду, возможно, в конце будущей недели.
Мне хотелось бы все же повидать вас до тех пор.
Обнимаю вас — с грустью.
Ив. Тургенев
127
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
8 (20) мая 1877. Воскресенье утром.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Этой ночью у меня опять распухла нога — и вот я снова прикован к своему креслу. Я не уверен, что буду в состоянии выехать послезавтра; но, во всяком случае, сегодня не могу выйти из дома.
Возвращаю вам ваши рукописи164. Если увидите Золя, передайте, что я сообщу ему темы фельетонов, как только увижусь и поговорю <со> Стасюлевичем. А пока мне в голову пришла одна мысль. Что, если он напишет физиологический очерк о закулисной жизни парижской журналистики? В этом не будет ничего злободневного — но это может быть весьма любопытно. Русская публика падка на такие вещи.
Итак — прощайте и до встречи в лучшие времена. Обнимаю вас.
Ив. Тургенев
P.S. Тысяча дружеских приветов г-же Комманвиль и ее мужу.
29 июня (11 июля) 1877.
Среда.
Буживалъ. Ле Френ.
Улица Мем, 16.
Мой дорогой старина,
Со вчерашнего дня я снова здесь! — Путешествие мое было сокращено сильнейшим приступом подагры (!!!) — случившимся в С.-Петербурге. — Я привез вам халат, столь же красивый, как халат персидского шаха, или, вернее, бухарского хана!165 — Но я не уверен, что вы сейчас в Круассе; напишите мне несколько слов166. Мы договоримся, как нам повидаться. Сейчас у меня еще распухшая нога, и я хожу с трудом. Работаете ли вы? Как здоровье? Привет всем — обнимаю вас.
Ив. Тургенев
128
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
12 (24) июля 1877.
Вторник. Буживаль. Ле Френ.
Улица Мем, 16.
Мой дорогой старина,
Я не ответил вам тотчас же, потому что у меня была смутная надежда поехать в Круассе и самому привезти ваш халат; но надежда эта — сейчас — исчезла — и я пишу вам, а халат посылаю по железной дороге. Ноге моей лучше — но я не смог бы еще много ходить — вероятно, в конце концов я испробую новое лекарство, которое так превозносят в газетах — и название которого начинается на сал и кончается на ат. Эта подлая подагра принимает у меня полухроническую и по-луострую форму, которая мне очень досаждает. Жаль, что Б<увар> и П<екюше> покончили с медициной — я попросил бы у них совета167.
В России я сделал лишь 1/4 того, что собирался сделать — но это уже кое-что. Разумеется, я не сделал главного: не повидался с братом. Все это в порядке вещей.
Я очень хотел бы окончания этой войны, чтобы курс русского рубля мог подняться. Нынешнее положение совершенно парализует мои возможности.
Вы работаете — и это хорошо; а как идут дела — в особенности то дело, которое — помните — так много обещало?
Моя собственная литературная деятельность сейчас — в глубочайшей из бездн.
Я прочел маленький рассказ Золя в «L’Echo Universel»168. Особенно замечательно начало. Привет всем — обнимаю вас.
И. Т.
P.S. Известите меня о получении халата.
5 (17) августа 1877, вечером.
Пятница.
Кан.
«Гранд отель» на Королевской площади.
«Кан? Почему Кан?» — скажете вы, дорогой мой старина? Что означает, черт возьми, этот Кан? Ну так вот! — Дамы семейства Виардо должны провести две недели на морском побережье, в Люке или в Сент-Обене — и меня выслали вперед что-нибудь подыскать169. — Я взял ваше письмо с собой170 — и спешу вам сказать, что ваш визит меня вполне устраивает — ибо
129
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
я вернусь в Буживаль уже во вторник—и буду ждать в Ле Френ весточки от вас, чтобы знать, когда мне следует отправиться для встречи с вами в Париж на улицу Фобур-Сент-Оноре! Вот уж когда мы поговорим — стены затрещат! — Итак — начиная со вторника, я жду от вас известий.
Обнимаю вас.
Ваш И. Тургенев
18 (30) августа 1877.
Четверг.
Буживалъ. Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Когда вы со мной разговариваете, то полагаете, что имеете дело с человеческим существом; перестаньте же заблуждаться — я всего лишь старая посудина для подагры. Это значит, что с вечера того самого дня, когда мы с вами вместе завтракали, она снова яростно в меня вцепилась — и с тех пор я слег. Минувшей ночью она поднялась из пятки в колено — и, вероятно, ее путешествия на этом не окончились. — Поэтому, если вы хотите меня видеть, вам следует поступить, подобно Магомету — идти к горе171.
Затем я вас обнимаю, желаю вам кучу приятных вещей — и не желаю подагры.
Ваш И. Тургенев
20 августа (1 сентября)1877. Суббота. 8 ч. утра. Буживалъ. Ле Френ.
Мой дорогой старина,
Пишу для того, чтобы помешать вам «идти к горе», если вы предполагали это сделать172. Я решил потащиться на моих костылях в Париж для консультации с д-ром Сэ; иначе мне пришлось бы отложить ее до среды, ибо воскресные дни и понедельники он проводит в Трувиле, а по вторникам не принимает. — Не знаю, когда он мне разрешит выходить, а кроме того, я не в состоянии одолеть ваши 5 этажей — так что наша встреча, обед и т.д. — все летит к черту. После 40 лет суть жизни определяется одним словом: отказываться.
Обнимаю вас и желаю здоровья, бодрости и т.д. и т.д.
Ваш старый И. Тургенев
130
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
23 сентября (5 октября) 1877.
Пятница.
Буживалъ. Ле Френ.
Шале.
Мой дорогой друг,
Пишу всего несколько слов, чтобы вы не удивлялись моему молчанию. По многим причинам, которые я изложу вам при встрече — я все это время предавался мрачным мыслям — и был непригоден к общению с людьми173.
Как только будет возможно, я вас навещу. Сообщу вам об этом заранее.
Я ничего не читаю, ничего не делаю — и притом превосходно себя чувствую, благодаря салицилату.
Бракосочетание м-ль Виардо немного отложено174.
Работайте упорно — за нас обоих175. Обнимаю вас.
Ваш верный И. Т.
27 октября (8 ноября) 1877.
Четверг.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой добрый старина,
Я все же должен вам написать, хотя бы для того, чтобы узнать — сколько времени вы думаете пробыть в Круассе, ибо я хочу поехать к вам туда, чего бы это ни стоило!
Вот уже десять дней, как мы вернулись с дачи, и сейчас мы уже окончательно устроились здесь.
Здоровье мое недурно, благодаря салициловому натру, который я принимаю вот уже 2 месяца и который, кажется, остановил подагру.
Самое сильное мое огорчение — расстройство брака второй дочери г-жи Виардо с молодым человеком, которому я оказывал покровительство и который мне нравился. — Всё это произошло у меня на глазах — и при этом обнаружились психологические странности, которые я предпочел бы встретить в другом месте176.
Мы поговорим обо всем этом и о разных других вещах. — Я никого не видел и не вижу. — Золя, должно быть, вернулся; я рассчитываю на днях его навестить.
131
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Надеюсь, что вы здоровы и упорно работаете. — Шамро говорил мне, что готовится новое издание ваших «Трех повестей»; тем лучше!177
Обнимаю вас.
Ваш старый Ив. Тургенев
P.S. Ну как, хороша политика? Я всегда был убежден, что это министерство останется — и что чурбан, занимающий высокое положение, сильнее целого народа178.
23 ноября (5 декабря) 1877.
Среда.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой добрый старина,
По-прежнему нахожусь в горизонтальном положении! С тех пор как я вам написал, со мной случился повторный припадок. Теперь я уже не страдаю — но начинаю спрашивать себя, как это люди вообще пользуются ногами; те из них, которые ходят на костылях, кажутся мне колоссами и героями.
Мне приходит в голову, что я стал таким из солидарности с бедняжкой Францией, которая тоже не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Что за положение, мой дорогой друг! Такого еще никогда не бывало. Локомотив на всех парах несется в пропасть — а механик преспокойно чешет себе зад или же стоит скрестивши руки. И эта ложь, наглая ложь, которая сочится отовсюду, словно вода из обледенелого полена, брошенного в огонь. Повторяю, такого еще никогда не бывало.
Г-жа Комманвиль была столь мила и добра, что навестила больного. — Я нахожу, что от нее так и пышет здоровьем. — Я видел также Золя, который твердо решил писать пьесу для Сары Бернар179.
Я только что кончил «Набоба». — Это книга, в которой кое-что выше уровня Доде, а кое-что — значительно ниже. То, что основано на его наблюдениях, великолепно; — то, что придумано, — убого, бесцветно — и даже не оригинально. — Несмотря на это, удачные места книги столь удачны, что, кажется, я решусь написать ему правдивое письмо, которое одновременно доставит ему и удовольствие, и огорчение. Но, может быть, в конце концов — я этого и не сделаю180.
А как вы — работаете? Г-жа Комманвиль говорит, что да... тем лучше. Пользуйтесь временем, пока никакой недуг к вам
132
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
не прицепился. — Ибо — как только это случается — все кончено. — Это внушает смирение, покорность, что очень хорошо, быть может, с христианской точки зрения, но ни черта не стоит для человека, который намерен еще что-нибудь сделать.
Вы ведь вернетесь к Новому году, не так ли?
Прощайте — обнимаю вас. — Я не чувствую печали — но не испытываю и никакой радости: я кажусь самому себе тенью из «Орфея» Глюка, обитающей в Елисейских Полях181. У меня, должно быть, тот же «глубоко» — удивленный и «глубоко» — равнодушный взгляд, как сказал бы Жюль Симон, ставший министром Мак-Магона182. Жюль Симон — министр! Не слишком ли далеко зашло дело?
Весь ваш Ив. Тургенев
2 (14) января 1878.
Понедельник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
<...>
У меня и так столь скверная репутация (в отношении аккуратности), что уж тут я погубил бы себя навсегда.
Я прочел фельетон Золя... Ну что же? Мне его жаль. Да, он вызывает во мне сострадание: боюсь, что он никогда не читал Шекспира. Вот уж подлинно несмываемое пятно183.
Итак, до субботы!
Что до меня, то я буду точен.
Весь ваш Ив. Тургенев
11 (23) июня 1878.
Воскресенье.
Буживаль. Ле Френ.
Улица Мем, 16.
И я тоже, мой добрый друг, думал, что буду в этот час находиться в Германии: ничуть не бывало! Я дал себя втянуть в дела этого Международного конгресса184, который не принесет и не может принести никаких результатов — и вот я произношу речи и все такое! Друг мой, что за странная штука эта говорильня! Вот, например, вчера Гюго произносит прекрасную речь, ее восторженно приветствуют, единогласно —
133
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
словно в Учредительном собрании! — принимают решение ее издать — а через пять минут одобряют резолюцию, прямо противоположную его речи — и он САМ ЖЕ за нее голосует! У нас тут постоянно работает комиссия (я состою ее вице-президентом) — мы топчемся на месте, как дураки — и я начинаю думать, что мы и в самом деле таковы. Все это мне смертельно надоело, и в четверг я удираю в Карлсбад, куда и прошу вас мне написать (К<арлсбад>, Богемия, до востребования). Быть может, вода, которую я там буду пить, тоже самообман — но хоть не столь очевидный.
Вам же я от всего сердца желаю здоровья и терпения.
Я как-то видел мельком Золя; он купил себе домик в окрестностях Мезон-Лаффитт — и собирается там обосноваться.
Конечно, А. Мартен185 не великий писатель — но согласитесь, что Тэн в кресле Тьера — это уж совсем чудовищно.
Лично мне Мартен очень нравится, и я рад его успеху. Обнимаю вас.
Ив. Тургенев
28 октября (9 ноября) 1878.
Суббота. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
Ужели это вы, злосчастный Радамист?186 Да, после столь длительного молчания, после поездок в Россию, Англию и черт знает куда еще я снова здесь и спешу вам сообщить, что лишь со вчерашнего дня обосновался в Париже, жду от вас известий и желал бы знать, как долго вы еще пробудете в Круассе — ибо полагаю, что вы находитесь именно там, и хочу вас навестить. Здоровье мое недурно — и я начал даже ходить без посторонней помощи, словно трехлетний младенец. Сегодня я этим сообщением и ограничусь, ибо чувствую себя каким-то одуревшим — и буду дожидаться вашего ответа.
Обнимаю вас.
Ваш Ив. Тургенев
134
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
75 (27) ноября 1878.
Среда. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
Грустный тон вашей записки187 меня глубоко огорчил, и вместо ответа я решил неожиданно нагрянуть в Круассе; если же я этого еще не сделал — то лишь в силу очень веских причин. Мне пришлось хоронить старого друга (мы были дружны 40 лет) Ханыкова, который скончался в Рамбулье188, в самом унылом жилище, какое я только видел. На кладбище Пер-Лашез было очень скверно — под ногами грязь, сверху что-то вроде града или снега, а кругом омерзительный грязный тууан. Было бесконечно трудно опустить в зияющую яму огромный тяжелый гроб. Стоя у края этой ямы на куче жирной и скользкой земли, я произнес несколько прощальных слов. Говорил я с непокрытой головой — и схватил довольно сильный насморк, который не позволяет мне выйти из дому— и отправиться в Круассе. Впрочем, чувствую я себя уже лучше, и до конца следующей недели вы непременно меня увидите у себя в Круассе. Я даже отсюда вижу скептическую улыбку, блуждающую на ваших губах; должен признаться, памятуя, что я неоднократно нарушал данное мною слово, у вас есть на это право; но вот увидите! вот увидите!
Золя еще не вернулся в Париж; Доде я не видел. Гонкур приходил ко мне вчера, чтобы позаимствовать немного местного колорита, касающегося юга России, цыганских имен189 и т. д. Он здоров — слегка похудел и у него все такие же светящиеся и одновременно мрачные и совсем недобрые глаза. О вас он говорил с большой симпатией.
Недавно мне стукнуло 60 лет, дорогой мой старина... Отсюда начинается хвост жизни. Испанская пословица говорит, что труднее всего ободрать хвост. К тому же это занятие дает меньше всего удовольствия и результатов. Жизнь приобретает совершенно личный и оборонительный — в борьбе со смертью — характер; и вследствие этого преувеличенного внимания к собственной персоне пропадает интерес к жизни — даже к своей.
Но вам и так не настолько весело — чтобы я еще добавлял эту мрачную ноту; считайте, что я ничего не сказал.
Когда мы увидимся, я многое смогу порассказать вам о моих двух поездках в Россию и Англию; так что постарайтесь меня разговорить.
Здесь все здоровы и вас приветствуют. А я вас обнимаю. До скорого свидания. Вы будете предупреждены накануне.
Ваш Ив. Тургенев
135
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
22 ноября (4 декабря) 1878.
Среда. Париж. Улица Дуэ, 50.
Конечно, мой дорогой друг, я буду ждать вашего приглашения и надеюсь, что оно вскоре последует190. Мне очень грустно, что вы находитесь в столь затруднительном положении — правда, я надеюсь, что вы его немного преувеличиваете под влиянием ваших нервов. Что же касается тягот жизни — то после пятидесяти лет легкой она быть не может. Ничего не поделаешь. До свидания — не правда ли?
Обнимаю вас.
Ваш старый Ив. Тургенев
26 декабря 1878 (7 января 1879).
*	Вторник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Итак, друг мой, от вас по-прежнему нет писем? Впрочем, быть может, это к лучшему — ибо, если бы вы написали мне две недели или десять дней тому назад, я все равно не смог бы приехать, потому что моя подагра снова уложила меня в постель. Приступ был очень сильный — но кратковременный — и вот уже пять дней я могу надевать ботинки и хожу как настоящий человек. В любом случае сообщите мне о себе — и не забудьте, что вы обещали приехать в Париж в начале февраля191. Наши несчастные обеды совсем, черт побери, захирели192.
Гонкура я видел всего один раз193; от Доде получил записку; он страдает от ревматизма в правой руке; что же касается Золя — то он уже 4 дня в Париже — и я только что его видел. Он очень потолстел — завершается постройка его загородного дома — а через десять дней будет дана «Западня»! Он обещал мне кресло — на первое представление. Вероятно, будет много шуму; впрочем, он и сам об этом знает и посмеивается. Точно так же относится он и к толкам, которые вызвали его русские статьи — и к яростным нападкам Ульбаха, Кларти и пр. Но вы, кажется не получаете газет — и поэтому не знаете всей этой истории. Мы поговорим об этом при встрече, если до тех пор все это не будет позабыто194.
Мне, однако, жаль, что вы так запутались — и не можете выкарабкаться!195 И все же — как бы то ни было — не стоит себя «грызть»; я рад, что вы заняты своим делом.
136
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Есть, однако, вещи, которых я не понимаю. Что вам до того, что Шарпантье издал Сару Бернар — и почему это шпилька вам? Эта книга, столь же глупо написанная, сколь скверно иллюстрированная г-ном Клереном, уже забыта больше, чем прошлогодняя мода196.
А что вы скажете о голосовании, которое состоялось позавчера197.
Г-жа Виардо передает вам тысячу сердечных приветов — а я вас обнимаю.
Ваш Ив. Тургенев
30 декабря 1878 (И января) 1879. Суббота. Париж.
Улица Дуэ, 50.
* Мой дорогой друг,
Я приеду к вам, как только прекратится этот холод и снег — вероятно, в конце будущей недели. Конечно, я извещу вас заранее. Я тоже испытываю сильнейшее желание вас видеть и с вами говорить.198 <...>
Положение ваше незавидно, мой бедный дорогой старина, но у вас есть здоровье, работа — и верные друзья: с этим еще можно жить. Главное — не надо себя грызть это единственное, чего человек не выдерживает.
Все семейство Виардо передает вас тысячу сердечных приветов. А я вас обнимаю.
Ваш Ив. Тургенев
9(21) января 1879. Вторник. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой добрый старина,
Быть может, вы недоумеваете, почему я не подаю никаких признаков жизни? Увы, друг мой, я стал совершеннейшим калекой, который больше не в состоянии что-либо «предпринять». Вот уже скоро две недели, как в меня опять вцепилась подагра — и лишь со вчерашнего дня я начал ходить по комнате, разумеется, при помощи костылей. Я не мог присутствовать на первом представлении «Западни»; выхолощенная надлежащим образом, она, по-видимому, имела шумный успех мелодрамы старого доброго времени199. Вчера я получил изве
137
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
стие о смерти моего брата200; для меня это большое личное горе, связанное с воспоминаниями о прошлом. Мы виделись с ним очень редко — и между нами не было почти ничего общего... однако брат... иногда это даже меньше, чем друг, но все же нечто совсем особое. Не такое сильное, но более близкое. Мой покойный брат был человеком несметно богатым — но все свое состояние он оставил родственникам жены. Мне же (как он мне писал) он отказал 250 000 фр. (это приблизительно одна двадцатая часть его состояния) — но так как люди, окружавшие его в последние годы, весьма смахивают на мошенников — мне, видимо, придется немедля отправиться на место действия — наследство моего брата может очень легко испариться!Итак — дней через 10 я, возможно, буду уже на пути в Москву. Но в таком случае когда мы увидимся? Ведь о поездке в Круассе тогда нечего и думать. А между тем я испытываю сильнейшее желание вас видеть! Так ли уж вам необходимо оставаться там до конца февраля? Что за грустная зима! Я живу уединеннее любого крота. Одиночество, полное одиночество и полное безделье — вот что дает ощутить вкус — и привкус — своей бесполезности. Но что делать! Терпение!
К счастью, здесь все здоровы.
Напишите мне. Надеюсь, что ваша работа двигается исправно.201
Обнимаю вас.
Ваш И. Тургенев
12 (24) января 1879. Пятница. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
Письмо ваше я получил202 — а вчера г-жа Комманвиль была столь любезна, что меня навестила. Мы довольно долго беседовали. Естественно, главной темой нашей беседы были вы. Я нашел ее в добром здравии и совершенно расположенной к работе. Как только смогу ходить без палки и в особенности подниматься по лестнице, нанесу ей ответный визит.
Вполне возможно, что моя поездка в Россию будет отсрочена: все зависит от писем, которые я оттуда получу. В таком случае я непременно приеду в Круассе. К несчастью, отец наследницы — мошенник, который так и норовит меня обокрасть. Может быть, хоть мое присутствие ему помешает. Я в
138
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
этом далеко не уверен — но, быть может, мне следует все же сделать вид, что я так думаю.
Ваша племянница сказала мне, что здоровье ваше в порядке: это самое важное. Вы не любите гулять, и все же надо себя заставить. Однажды мне пришлось больше месяца просидеть в тюрьме (в одиночном заключении): камера была маленькая — жара стояла удушающая. Два раза в день я переносил — по одной — 104 карты (две колоды) из одного угла камеры в другой... это составляло 208 оборотов; 416 в день — каждый оборот насчитывал 8 шагов — всего более 3300 — около 2 километров! Пусть этот хитроумный расчет придаст вам бодрости! В те дни, когда я не совершал своей прогулки, у меня словно вся кровь приливала к голове.203
Я вырезал для вас из газеты прилагаемую статью, мне кажется, ее написал подлинный г-н Прюдом! Присоедините ее к своей коллекции204.
Я напишу вам в самое ближайшее время, как только выяснится что-либо определенное
А пока обнимаю вас.
Ваш Ив. Тургенев
19 (31) января 1879.
Пятница утром.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой больной,
Ваше письмо пришло, когда я собирался в дорогу. Сегодня я уж не поеду, раз вам так угодно — но я непременно должен с вами повидаться — это необходимо мне, и вам также — я приеду в понедельник. Что вы там говорите о каких-то двух часах? Я приеду утром и останусь до следующего дня. Если у вас нет свободной постели — я переночую в Руане. Более чем вероятно, что через неделю я отправлюсь в Россию, а до тех пор обязательно хочу вас увидеть205.
Почему вы не ответили на мою телеграмму (с оплаченным ответом)?206 Из-за этого я провел по-настоящему тревожный день! Равно как и г-жа Виардо, которая просит вам передать, что — до этого дня — сама не знала, как она к вам привязана. Вчера утром я написал г-же Комманвиль, и ее ответ меня успокоил. Но она говорила лишь о растяжении связок — а я вижу, что вы все же сломали себе ногу207. Мне даже приснилось, что вы мне показываете место перелома: чуть пониже правого колена.
139
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Итак, до понедельника— «te volente aut nolente»*! Мне многое нужно вам сказать и многое от вас услышать.
Надеюсь, что ко времени моего возвращения из России через полтора месяца вы будете совсем молодцом. А пока обнимаю вас.
Ваш И. Тургенев
26января (7 февраля) 1879. Пятница утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Вот мой ответ на два ваших письма208: будьте спокойны — о вас хлопочут — и должен вам сказать, что Золя и супруги Шарпантье проявляют себя при этом с наилучшей стороны. Я очень рад вашему согласию и не уеду в Россию — пока не последует окончательное решение. Буду держать вас в курсе дела. Правда, ко всему прибавилось еще одно небольшое затруднение: Бодри209 ведь зять Сенара210 — а Сенар способствовал созданию нового министерства. Но Гамбетта продолжает принимать в вас живейшее участие — а это главное. Мы сделаем всё, что потребуется. Вы ничего не пишете мне о своей ноге — это хороший признак2”. По крайней мере, я на это надеюсь. Передайте от меня привет милому г-ну Лапорту. Обнимаю вас.
И. Тургенев
P.S. Вероятно, я напишу вам завтра.
28 января (9 февраля) 1879. Воскресенье утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Сегодня всё еще нет ничего нового; окончательный ответ от Гамбетты мы получим завтра. Я остаюсь здесь до четверга. Сведения, которые вы мне сообщаете в сегодняшнем письме, я учту непременно212. Я не знаком с г-жой Пелуз — но думаю, что Шарпантье ее знают; что же касается г-жи Адан, то я как-то повстречался с ней на одном аукционе, и она очень
* «Хочешь ты этого или нет» (лат.).
140
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
любезно со мной разговаривала. Я напишу ей и попрошу меня принять. Почему бы вам, со своей стороны, не написать г-же Пелуз? Теперь, когда вы наконец решились, надо идти вперед. Самое глупое в этой истории то, что г-н де Саси чувствует себя лучше и даже поговаривают о возможном его выздоровлении!213
Я рад узнать, что во вторник вы собираетесь подняться с постели. Только остерегайтесь чрезмерно утомлять ногу. До самого моего отъезда я буду писать вам ежедневно.
Обнимаю вас.
Ваш И. Тургенев
1 (13) февраля 1879.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
*Гюставу Флоберу, в Круассе, около Руана. — Об этом нечего больше думать, отказ окончательный, подробности письмом214.
Тургенев
1 (13) февраля 1879. Четверг утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Из моей телеграммы, посланной сегодня утром, вы уже знаете о крушении всех наших планов. А вот и подробности. После моего возвращения в Париж мы приняли следующее решение: я должен был попытаться поговорить с Гамбеттой, затем с Ферри и, если понадобится, с Бодри. В четверг вечером — первое письмо от Золя (прилагаемое ниже) — а затем остановка. Прошу г-жу Адан принять меня; никакого ответа. В понедельник утром — письмо от Золя вместе с запиской от г-жи Шарпантье (я вам их тоже посылаю)215. Представьте себе мое изумление. Нанимаю экипаж и направляюсь прямо в президентский дворец, чтобы увидеться с Гамбеттой (Шарпантье обещали, что окончательный ответ последует в субботу). Принят я не был, но мне удалось поговорить с его личным секретарем, г-ном Арно (сыном г-жи Арно де лАррьеж). Я излагаю ему наше дело: он очень любезно меня выслушивает, хоть и ерзая все время на месте — что-то записывает на листке бумаги — и клятвенно обещает, что ответ будет сообщен мне завтра же
141
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
утром. Конечно, никакого ответа не приходит. Возвращаюсь домой, пишу письмо на имя Гамбетты — и в тот же день несу его г-же Арно с просьбой передать мое письмо через ее сына. При этом добавляю, что приду к ней за ответом на следующий день. Назавтра — т. е. вчера, в среду — снова иду к г-же Арно: ничего! — и тут же получаю письмо от г-жи Эдмон Адан, о которой говорили, что она находится в Канне (посылаю вам и это письмо). Надеваю фрак и белый галстук — и вот я уже в ее гостиной, где собрались едва ли не все влиятельные политики и откуда руководят и управляют Францией. Она радушно меня принимает — я излагаю ей наше дело... «Но Гамбетта здесь — он курит после обеда — мы в одно мгновенье всё узнаем». Две минуты спустя она возвращается: «Дорогой мой, это невозможно! У Гамбетты уже есть собственные кандидаты». Уверенной поступью приближается диктатор: никогда мне не приходилось видеть, чтобы дрессированные собаки плясали так перед своим хозяином, как окружавшие его министры, сенаторы и т. д. Он принимается болтать с одним из них. Г-жа Эд. Адан берет меня за руку и подводит к нему; но великий человек отклоняет честь знакомства со мной и повторяет — достаточно громко, чтобы я услышал: «Я не желаю — ведь уже сказано — это невозможно». Я исчезаю — и возвращаюсь домой, погруженный, как говорят, в раздумья, о которых мне нет нужды сообщать вам. Вот как можно полагаться на красивые слова и обещания.
Два места, о которых пишет г-жа Шарпантье, будут предоставлены гг. Бодри и Сури.
Итак, мой дорогой старина, надо выкинуть все это из головы — и снова приниматься за работу, я имею в виду литературную работу, единственно подобающую такому человеку, как вы. Уезжаю я лишь в субботу (в 7 ч. утра). У вас достаточно времени, чтобы мне написать. Сообщите мне о себе — теперь вы уже можете ходить на костылях?
Напишу вам из Москвы. Крепко вас обнимаю.
Ваш Ив. Тургенев
1 (13) февраля 1879. Четверг. Париж.
Мой дорогой друг,
Я только что видел Золя, которому всё рассказал; он вам очень сочувствует (этот молодой человек к вам искренне привязан, уж я-то в этом разбираюсь) и сожалеет, что я сообщил вам всю правду. Он хотел, чтобы вы не отказывались сразу же от нашего проекта. (NB. Г-жа Эд. Адан обещала мне
142
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
«хлопотать» за вас в мое отсутствие, причем свои слова она подкрепляла очень сильными выражениями вроде того, что Франция обязана сделать это для вас, и т. д. Я не упомянул об этом в моем письме.) Принимая во внимание все это — я, однако же, считаю, что обязан был сказать вам истинную правду; меня побуждал к этому инстинкт друга. Тем не менее я передаю вам мнение Золя. NB. Я не сказал ему, что послал вам подтверждающие документы — его письма — и, может быть, вам не стоит ему об этом говорить. Не подлежит сомнению, что ваши друзья сделали все, от них зависящее; но, вероятно, они ошибались, предполагая благожелательное отношение к вам некоторых других лиц.
Надеюсь, вы не подумали, что все эти неприятности сильно раздосадовали меня лично; я очень огорчился неудачному окончанию наших хлопот — но огорчился за вас; что же касается моих встреч с сильными мира сего — то я сказал бы, что меня это почти позабавило, ибо мне довелось увидеть довольно неприглядную изнанку жизни.
Итак — не будем больше об этом говорить — и позвольте мне еще раз обнять вас.
Ваш И. Тургенев
3 (15) февраля 1879. Суббота утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Через час я уезжаю, и у меня только и остается времени, чтобы сказать вам, как меня радует ваше отношение во всей этой истории216. <...>
Я вернусь недель через 5 или 6, и тогда посмотрим. Может быть, к тому времени вы уже будете в Париже.
Я напишу вам из Москвы. А пока обнимаю вас.
Ваш И. Т.
6 (18) февраля 1879.
Вторник. Берлин.
Гостиница «С.-Петербург».
У. Д. Линден, 31.
Можете ли вы себе представить, какую досаду вызвала во мне статья в «Figaro» — с которой я ознакомился лишь в вое-
143
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
кресенье в пути не помню уж на какой железнодорожной станции?217 Эта досада особенно усилилась при мысли о том, как вы сами должны были огорчиться218. Черт меня побери — если я знаю, кто такой этот г-н Аристофан. Мой визит к г-же Э<дмон> А<дан> состоялся в среду вечером — в четверг и пятницу я не выходил совсем из-за ужасного насморка — а в субботу уехал в Россию. Об этом деле я говорил лишь с Виардо и его женой — и с Золя; но уж они-то с «Figaro» связи не имеют. Словом — видно, суждено, чтобы в этом деле все шло вкривь и вкось.
Здесь я нахожусь со вчерашнего вечера; а сегодня выезжаю в Петербург, куда рассчитываю прибыть послезавтра. В воскресенье я буду уже в Москве — а в понедельник или вторник напишу вам.
А пока будьте здоровы — т<о> е<сть> старайтесь ходить без костылей — и на меня не сердитесь.
Обнимаю вас.
Ваш Ив. Тургенев
14 (26) апреля 1879.
Суббота утром.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
Уж на сей раз вы, конечно, станете называть меня тряпкой, прелой грушей, отрепьем и т. д. — и окажетесь правы. Но прежде чем нанести удар — выслушайте меня. (В этом я отличаюсь от Фемистокла219.) Все мои сегодня уезжают — и я мог бы располагать собой — но Поль Виардо дает завтра концерт (я об этом совсем забыл) — и я не могу на нем не присутствовать. Во вторник вечером я должен выступать с благотворительной целью (в нашем Обществе поощрения русских художников)! Следовательно, я мог бы приехать в среду... но на достойном Сарданапала обеде, которым позавчера нас угостил Золя, было решено, что мы с ним, Доде и Гонкуром отправимся к вам в воскресенье (не завтра, а через неделю) — приедем мы к завтраку — они уедут в тот же вечер — а я проведу с вами весь понедельник220. Разумеется — теперь вы вправе больше мне не верить — и я с кротостью выслушаю любую вашу брань... Но думаю, что на этот раз все именно так и будет!
А пока обнимаю вас и остаюсь
Ваш Ив. Тургенев
144
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
25 апреля (7 мая) 1879. Среда утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина,
«Шпроты» прибудут лишь через неделю, а пока посылаю вам другой шведской рыбы, которая, однако, хуже «шпрот». Обе книги будут отправлены сегодня221 — и сегодня же я увижу вашу племянницу. 3 главы, которые вы мне прочли, доставили мне огромное удовольствие, особенно 2-я и 3-я222. Работайте вовсю, не падайте духом и приезжайте сюда, как только сможете.
А я пока тоже буду стараться работать и обнимаю вас.
Ваш Ив. Тургенев
13 (25) мая 1879. Воскресенье утром.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой старина.
Мне необходимо получить от вас весточку. Сообщите непременно: 1) Хотите ли вы мне что-либо сказать? Произошло ли какое-нибудь улучшение в ваших делах? 2) Как ваше здоровье? Как работа? 3) Собираетесь ли в Париж и когда? Начиная с этой пятницы, я буду в Буживале. У меня есть для вас комната. Воздух там отличный, а в доме есть большие диваны, на которых можно растянуться во весь рост. Но напишите поскорее.
А пока обнимаю вас.
Ваш Ив. Тургенев
1 (13) июня 1879.
Пятница вечером. Буживаль. Ле Френ.
Мой добрый старина,
Вероятно, завтра я уеду в Лондон. Во всяком случае, я не смогу с вами обедать и откладываю это большое удовольствие до моего возвращения, которое произойдет через неделю. Не браните меня слишком сильно — когда я со
145
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
общу вам причину, вы не станете на меня сердиться223. А пока обнимаю вас.
Ваш Ив. Тургенев
P.S. Мне кажется, что в ваших делах наметился поворот к лучшему224 — я этому очень рад.
Р. <Р.> S. Если я не уеду в субботу, то в воскресенье навешу вас.
26 июля (7 августа) 1879. Четверг. Буживалъ. Ле Френ. Шале. (Сена-и-Уаза).
Мой дорогой друг,
Решительно, слишком давно уже я не имел от вас никаких известий. Напишите мне несколько слов о том, что вы делаете, как себя чувствуете и т. д. и т. д. Что касается меня, то физически я чувствую себя превосходно; душевное же мое состояние вы можете себе представить довольно точно — приподняв крышку выгребной ямы и заглянув внутрь, именно выгребной ямы, а не английского «ватер-клозета»: в них, как правило, чисто.
Все мое здешнее общество посылает вам сердечный привет; я тоже — из недр моего сплина— ибо, вы ведь знаете, я вас очень люблю.
Ваш Ив. Тургенев
18 (30) августа 1879.
Суббота. Буживалъ. Ле Френ. Шале. (Сена-и-Уаза).
Мой дорогой старина,
Решено — я примчусь по первому вашему зову!
В Россию я действительно собираюсь — но отнюдь не для того, чтобы там работать — а просто, чтобы, как марселец, дышать родным воздухом225. Это решение вывело меня из того нервного раздражения, от которого, если говорить в духе Прюдома, я изнемогал. Смейтесь, если вам угодно — но мысль погрузиться по горло в эту трясину меня успокоила. «Вот что такое человеческая природа!» — сказал бы тот же Прюдом226.
146
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Мне пришлось пообещать небольшой рассказ страниц на 10 г-же Адан — и я осмелился сказать ей, что рассчитываю отдать этот капитальный труд на просмотр вам. Таким образом, вы предупреждены, и к концу ноября я нагряну к вам с моей рукописью!227.
И мне тоже не терпится познакомиться с философией Б<увара> и П<екюше>.228
Все это зависит от вас.
Я жду — а пока обнимаю вас.
Ваш Ив. Тургенев
P.S. Я прочел первые фельетоны с романом Доде? ???229
25 октября (6 ноября) 1879.
Четверг.
Буживаль. Ле Френ.
Шале. (Сена-и-Уаза).
Послушайте, мой добрый старина, должен же я в конце концов написать вам и узнать, что вы поделываете. Что касается меня, то я все время сидел здесь — и дела тут обстоят не слишком хорошо. Вторая дочь г-жи Виардо — месяц тому назад — с большим трудом произвела на свет девочку — мать и дочь чувствуют себя хорошо; но ее старшая дочь (Жанна) схватила скарлатину — находится вот уже 3 недели в карантине — и это продлится еще столько же. Марианна больна гриппом и не выходит из дому. Г-н и г-жа Виардо в понедельник вернулись в Париж — а я не двигаюсь с места, словно старая устрица, которая и на солнце не раскрывается. Беспокоят меня также сердцебиения, спазмы по ночам и т. п.
Я окончил перевод небольшой статьи для журнала г-жи Адан — и пошлю вам ее — или привезу сам — с тем, чтобы вы внесли необходимые исправления. Я извещу вас заранее и уже сейчас за это вас благодарю. Вещица очень короткая230.
Кажется, я никогда не читал ничего столь непроходимо скучного, как «Нана» (это — между нами). Какая убийственная пошлость, какое нестерпимое обилие мелочей; нескольких крепких словечек, равно как и немногих крупиц поэзии, явно недостаточно для того, чтобы заглушить отвратительный вкус этого варева. Таково, как будто, и общее мнение231.
Обнимаю вас — в любом случае до скорого свидания.
Ваш И. Тургенев
147
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
1 (13) ноября 1879.
Четверг. Буживалъ. Ле Френ.
Шале.
(Сена-и-Уаза).
Мой милый добрый старина,
Корректуру моей вещицы я привезу в Круассе сам. Это будет в начале декабря, ибо она появится только в выпуске от 15 числа232. Вы будете предупреждены за сутки.
Известно ли вам, что мы здесь в течение вот уже 6 дней с восторгом, с восхищением читаем? «Воспитание чувств»! После других наших чтений (правда, достаточно сказать, что состояли они из романов, напечатанных в «Revue des Deux Mondes»)233 это кажется нам чудесным! Однако и у этого бриллианта есть изъян, впрочем, только один: описание пения г-жи Арну. 1) Она, как я себе ее представляю, должна была бы петь иначе и что-нибудь другое; 2) контральто не может добиваться выразительности с помощью высоких нот и, в частности, таких сочетаний, где третья нота выше двух предыдущих; 3) следовало уточнить, какое именно музыкальное произведение она исполняет — иначе остается смутное и даже слегка комическое впечатление. Вы же этого, не правда ли, не хотели?234.
Но помните классический стих:
«Ubi plura nitent in carmine...»*, и т. д.
Я желаю Б<увару> и П<екюше> смирения, столь необходимого для их усиленной религиозной деятельности — и, чем напряженнее она будет, тем решительнее они откажутся от нее потом235.
Здоровье мое в порядке — подагра молчит, но в доме все время кто-нибудь болен. Я передал Виардо ваши добрые слова — и они вас благодарят.
Дружески вас обнимаю.
Ваш Ив. Тургенев
* «Когда стихотворение прекрасно...» (лат.) — цитата из «Послания к Пизонам» Горация (стих 351).
148
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
11 (23) ноября 1879.
Воскресенье. Буживалъ.
Ле Френ.
Мой добрый старина!
Я непременно приеду в Круассе 12-го — с двумя бутылками шампанского под мышкой — чтобы отпраздновать... которую годовщину вашего существования?236 Мне же ровно две недели тому назад — 9 ноября — исполнилось 61!
Корректуру моей вещицы, которая печатается в «La Nouvelle Revue», вы получите в первых числах декабря — и, если вы обнаружите там какую-нибудь погрешность, исправляйте без стеснения.
Я, как и вы, являюсь одним из патронов в пользу пострадавших от наводнения в Мурсии. (Празднество назначено на 11 ноября). От вас (ибо я предполагаю, что вы дадите свое согласие) требуется немногое: надеть фрак, повязать белый галстук, вставить в петлицу особый значок и почтить празднество своим присутствием. Как видите, это нетрудно. Вам нужно лишь сообщить о своем согласии — и 11-го или 10-го вечером прибыть в Париж — а 11-го вечером или 12-го рано утром мы вместе отправимся в Круассе. Вот и всё!
Мы продолжаем читать всей семьей «Воспитание» — и притом с неизменным удовольствием.
Нет, «Нана» не имеет успеха, хотя несколько дней тому назад и появились две очень милые главы. В целом же это скучно и — что особенно не понравилось бы Золя — трудно себе представить что-нибудь менее объективное — это чертовски тенденциозно (не знаю, можно ли так назвать?)237.
Завтра я должен встретиться с вашей племянницей. К концу этой недели я возвращаюсь в город.
До скорого свидания.
Ваш Ив. Тургенев
20 ноября (2 декабря) 1879.
Вторник. Париж. Улица Дуэ. 30.
Итак, мой добрый старина, вам на голову валится работа, о которой я с вами как-то говорил. И вот что я ожидаю от вашего дружеского ко мне отношения: прочтите эту безделку, исправляйте, переделывайте, выбрасывайте всё, что вам угодно — и, если это возможно, завтра же отошлите мне
149
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ее назад! Я буду вам благодарен — как только вообще может быть благодарен человек238.
Вот уже два дня, как я снова в Париже. Вы не сказали мне, одобряете ли вы мой проект относительно вашего приезда сюда 11-го числа? В любом случае 12-го я проведу весь день у вас в Круассе. Это дело решенное239.
Заранее тысячу раз благодарю вас — и обнимаю.
Ив. Тургенев
15 (27) декабря 1879.
Суббота утром.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой добрый старина,
Я послал вам икру и семгу 4 дня тому назад по адресу г-на Пилона, Руан, Гаврская набережная — для вручения г-ну Г. Ф<лоберу>. (Этот адрес мне дал Комманвиль). Наведите необходимые справки. Мне будет особенно жаль, если пропадет семга, которая была великолепной.
От стоящих здесь холодов я леденею — и глупею. Тем не менее я уже начал приготовления к отъезду. «Вино (какое там вино!) откупорено — надо его пить».
Вскоре я отправлю вам роман в 3-х т. гр. Льва Толстого, которого считаю первым среди современных писателей240. Вам известно, кто мог бы, по моему мнению, оспорить у него это место241. К сожалению, перевод сделан одной русской дамой... я же опасаюсь дам-переводчиц вообще и в особенности когда речь идет о таком могучем писателе, как Толстой242.
А пока обнимаю вас.
Ваш И. Т.
18 (24) января 1880.
Суббота.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой добрый старина,
Вы не можете себе представить, как обрадовало меня ваше письмо и то, что вы говорите о романе Толстого. Ваше одобрение укрепляет мое собственное мнение о нем. Да, он человек выдающийся — и тем не менее вы нащупали его больное место: он выдумал себе философскую систему, одновременно мистическую, наивную и самоуверенную, которая чертовски испортила и третий том, и другой его роман, напи
150
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
санный после «Войны и мира» — где тоже много действительно первоклассных страниц. Не знаю, что скажут гг. критики (я послал «В<ойну> и мир» также Доде и Золя) — но для меня это дело решенное. «Flaubertus dixit»243. Прочее значения не имеет.
Я очень рад, что оба ваших человечка продвигаются впе-ред244.
На будущей неделе я уезжаю из Парижа — но до отъезда еще напомню вам о себе. А пока обнимаю вас.
Ваш Ив. Тургенев
24 апреля (6 мая) 1880.
Четверг. Москва.
Пречистенский бульвар, Удельная контора.
Мой добрый старина,
Это не письмо — а всего лишь подаваемый мною признак жизни. Чувствую себя хорошо, верчусь-кручусь, словно белка в колесе — я здесь уже неделю, в понедельник уезжаю в деревню — поживу там дней десять, вдыхая аромат берез и слушая, как голосят соловьи — я возвращусь в Москву на празднество по случаю открытия памятника нашему великому поэту Пушкину245 (NB: Вы получите приглашение от Комитета! Конечно, вы не приедете — но если вы пошлете телеграмму, она будет оглашена под восторженные аплодисменты участников банкета) — а затем немедля укачу — в первой половине июня буду уже в Париже — и надеюсь сжать вас в своих объятьях. Что же касается адвоката, о котором вас спрашивает Комман-виль, то сообщите ему следующий адрес:
Г-н Виктор Гаевский, С.-Петербург. Литейная улица, 48. Это знаменитость и весьма авторитетная личность — к тому же он адвокат французской миссии в С.-Петербурге. Я его предупредил, и он сделает все, чтобы быть полезным г-ну Комманвилю246.
Передайте мой дружеский привет ему, а также вашей племяннице; обнимаю вас — и до скорого свидания247.
Ваш старый Ив. Тургенев
На конверте:
Франция.
Господину Гюставу Флоберу
Круассе, около Руана, через Девиль.
(Департамент Нижней Сены).
151
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
1	Настоящее письмо — первое в переписке Тургенева с Флобером — написано на следующий день после знакомства писателей, которое произошло на обеде в ресторане Маньи 28 февраля 1863 г. Тургенев, очевидно, послал Флоберу два издания переводов своих сочинений на французский язык: Scenes de la vie russe: Nouvelles russes. (Paris: Hachette, 1858); Dimitri Roudine, suivi d'Unjournal d'un homme de trop et de Trois rencontres. (Paris: Hetzel, 1862).
2	Речь идет об изданиях: «Nouvelles scenes de la vie russe». (Paris: Dentu, 1863) и «Les peres et les enfants», (Paris: Charpentier, 1863), с предисловием Мериме.
3	Флобер почти постоянно жил в своем поместье Круассе, расположенном в 16 км от центра Нормандии Руана, на берегу Сены (в 150 км к северо-западу от Парижа).
4	На этот вечер, кроме Полины Виардо и Флобера, была также приглашена семья Н.И. Тургенева.
5	См. первое письмо Флобера к Тургеневу от 16 марта 1863 г.
6	Судя по письму Флобера от 24 (или 31) марта, речь идет о книге «Nouvelles scenes de la vie russe», куда вошли роман «Накануне» и повесть «Первая любовь».
7	Речь идет о французском издании романа «Отцы и дети».
8	Письмо Флобера от 24 (или 31) марта.
9	Французское издание романа «Отцы и дети».
10	Это письмо Флобера неизвестно.
11	Речь идет об отдельном издании французского перевода романа «Дым».
12	Роман «Воспитание чувств», к работе над которым Флобер приступил еще в 1864 г.
13	Обед у ресторатора Маньи.
14	В письме к Тургеневу от 13 (25) июля 1868 г. Флобер писал: «Дорогой Тургенев, хочу напомнить вам ваше обещание. Вы должны были быть в Париже в конце июля или в начале августа. Что касается меня, то я нахожусь там и ожидаю вас. Чтобы не заставлять вас делать бесполезные усилия, я вам посылаю свою программу. С 30 июля (будущий четверг) до 8 августа я буду в Сен-Трасьене у принцессы Матильды. Потом вернусь на два дня в Париж. Затем два последующих дня проведу в Дьеппе у моих племянниц. Потом вернусь в Круассе для того, чтобы возобновить работу над своей книжонкой».
15	Эта записка Флобера неизвестна.
16	Флобер с нетерпением ожидал приезда Тургенева в Круассе, В письме от 23 августа н. ст. 1868 г. он писал: «Я очень огорчен вашим запаздыванием, мой дорогой Тургенев, во-первых, потому, что мне хочется вас повидать, а также потому, что я узнал о том, что вы больны. Лечитесь! Выздоравливайте! Подагра нападает приступами, как мне кажется? Итак, когда пройдет ваш приступ, напишите: “Я приезжаю”,— и являйтесь. Я задержусь здесь надолго. Будьте уверены, что застанете меня».
17	Тургенев, по-видимому, отвечает на письмо Флобера от 18 ноября.
18	О пребывании Тургенева в Круассе Флобер рассказывал в письмах к принцессе Матильде от 23 ноября и к Жорж Санд от 24 ноября.
19	Роман «Воспитание чувств», над которым в этот период работал Флобер (закончен в мае 1869 г.).
20	Тургенев, по-видимому, имеет в виду французский перевод романа «Дым» («Fumee». Paris: Hetzel, 1868).
152
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
21	Работая над романом «Воспитание чувств», Флобер ездил в Париж собирать материалы для тех глав романа, в которых действие происходило в Париже.
22	Цикл «Литературные и житейские воспоминания».
23	Сент-Бёв как автор литературных портретов восхищал Тургенева легкостью и изяществом стиля.
24	В письме к Тургеневу от 5 (17) марта 1869 г. Флобер сообщал, что приедет в Париж к Пасхе, и просил уведомить его о получении письма.
25	Тургенев ошибся, написав «Messager Russe» («Русский вестник»): речь идет о «Вестнике Европы» и следовало написать «Messager de 1’Еигоре». Именно об этом журнале можно было сказать: «...нечто вроде русской Revue des Deux Mondes de ГЕигоре». В «Вестнике Европы» в 1-м и 2-м номерах за 1870 г. была напечатана статья А. С. Суворина (за подписью А. С-н) «Французское общество в новом романе Гюстава Флобера».
26	В этот период Флобер возобновил работу над «Искушением святого Антония», замысел которого возник у него еще в 1845 г. В 1869 г. Флобер писал Ж. Санд, что просмотрел все свои записи, составил новый план и работает над источниками об Антонии.
27	В III части «Воспитания чувств» (гл. I) описано посещение главным героем романа, Фредериком, «Клуба Разума», где Фредерика лишают слова в связи с его протестом против выступления испанца, ораторствовавшего на языке, которого никто из присутствующих не понимал.
28	Статья Ю. Шмидта о «Воспитании чувств» Флобера в печати неизвестна.
29	Где была впервые опубликована статья Ю. Шмидта о романе «Госпожа Бовари», также неизвестно. Позднее она вошла (под заглавием «Flaubert») во второй сборник статей Шмидта: Bilder aus dem geistigen Leben unserer Zeit. Leipzig, 1871. S. 221—229.
30	Тургенев отвечает на неизвестное нам письмо Флобера, в котором тот, по-видимому, писал о негативной реакции на его последний роман.
31	В 1856 г. с выходом в свет романа «Госпожа Бовари» против Флобера был возбужден процесс за оскорбление общественной нравственности; после горячих судебных прений писатель был оправдан.
32	Речь идет о французском переводе рассказа «Странная история», который был выполнен П. Мериме и появился в журнале «Revue des Deux Mondes» 1 марта 1870 г.
33	Тургенев работал в это время над повестью «Степной король Лир».
34	В конце апреля — начале мая во многих европейских газетах, в том числе, русских, появилось сообщение о смерти Полины Виардо.
35	Из письма Тургенева к П.В. Анненкову от 19 апреля (1 мая): «Г-жа В<иардо>, слава богу, здорова — и ей не 54, а 49 лет». 7 мая Анненков напечатал в «С.-Петербургских ведомостях» опровержение, указав, что Виардо рада «иметь возможность уличить в милой любезности составителя своего некролога, который приписал ей 54 года вместо 49 лет, числящихся за ней в действительности».
36	В письме от 1 мая Флобер писал Тургеневу: «Дорогой друг, я узнал о горе, вас постигшем, и моя первая мысль обращена к вам. Я слишком люблю вас, чтобы писать банальные фразы. Но мне очень грустно, и я вас обнимаю».
153
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
37	Это письмо Тургенева к Флоберу неизвестно.
38	Речь идет о семействе Виардо.
39	Во время Коммуны М. Дюкан находился в Париже, и его переписка с друзьями прекратилась.
40	Тургенев имеет в виду события последних дней Парижской Коммуны 1871 г.
41	Речь идет о драме Флобера «Искушение святого Антония» (третья редакция), над которой он работал с июня 1869 по июнь 1872 г.
42	В письмах, относящихся к периоду франко-прусской войны, Флобер постоянно пишет о своей неприязни к Пруссии и «прусскому духу». «Какое варварство! Какое возвращение вспять!» — в письме к Мари Ренье от 11 марта 1871 г. «Эти цивилизованные дикари внушают мне больший ужас, чем каннибалы!» — в тот же день в письме к Жорж Санд. Отвечая Тургеневу, Флобер в письме от 17 июня 1871 г. еще раз подтвердил свою точку зрения.
43	Письмо Флобера к Тургеневу, содержащее утверждение такого рода, неизвестно, но сходная мысль высказывалась им в письме к М. Дюкану от 29 сентября 1870 г.
44	В ответном письме Флобер сообщил Тургеневу о плачевном положении, в котором находится М. Дюкан, и о болезни А. Юссон: «Да, г-жа Юссон сошла с ума! (мания самоубийства)».
45	Каролина Комманвиль.
46	Письма Флобера, в которых он настоятельно просил Тургенева сообщить ему о дне приезда в Круассе.
47	Чтение «Искушения святого Антония» предполагалось еще в августе 1871 г. См. письмо от 1 (13) июня.
48	В семье Н.И. Тургенева писателя называли родственником, в действительности он им не был.
49	Некролог, написанный И.С. Тургеневым, «Николай Иванович Тургенев» был напечатан в 12 номере «Вестника Европы» за 1871 г. («29 октября (10 ноября) нынешнего 1871 года скончался <...> один из самых замечательных и <...> один из благороднейших русских людей...»).
50	Семья Н.И. Тургенева значительную часть года проживала в Вер-буа, недалеко от Буживаля. О посещении Вербуа Тургеневым 29 ноября см. письмо Ф.Н. Тургеневой к И.С. Гагарину от 30 ноября.
51	В связи со смертью Н.И. Тургенева, последовавшей 10 ноября 1871 г., в ряде английских газет появились сообщения, где вместо Н.И. Тургенева было названо имя И.С. Тургенева. (Из письма к П.В. Анненкову от 13 (23) января 1872 г.: «Смеха ради прилагаю Вам мой некролог, явившийся в одном лондонском музыкальном журнале. <...> Некоторые французские газеты также похоронили меня. Говорят, это знак хороший»). Тургенев был вынужден дать опровержение на это известие в газете «Le Temps» (22 января 1872 г.).
52	Датируется по связи с последующим письмом Флобера к Тургеневу, в котором идет речь о назначенном на пятницу16 февраля совместном визите писателей к Жанне де Турбе. Приглашение было передано Тургеневу Флобером в субботу или воскресенье (10 или 11 февраля); в понедельник же, 12 февраля, Тургенев, обнаружив, что приглашен на неудобный для него день, написал об этом Флоберу.
53	На это письмо Флобер ответил в среду 14 февраля: «Что касается пятницы, то все остается без изменений. Вы уйдете немного раньше».
154
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
54	Речь идет о посещении Тургеневым салона принцессы Матильды, двоюродной сестры Наполеона III.
55	О своих планах на лето Флобер писал Тургеневу в письме от 5 июня.
56	6 (18) июля 1872 г. у Полины Брюэр родилась дочь Жанна.
57	Поездка Тургенева и Флобера к Ж. Санд в Ноан состоялась лишь в апреле следующего, 1873 г.
58	См. письмо Флобера к Тургеневу от 5 июня 1872 г
59	Речь идет о картине Э.-Т. Бланшара «Куртизанка», выставленной в Салоне 1872 г. и купленной Тургеневым.
60	С 7 июля по 10 августа Флобер вместе с Каролиной Комманвиль находился в Баньер-де-Люшон, курортном городке в Пиренеях.
61	Имеется в виду трактат Цицерона «Катон Старший, или О старости», в котором говорится о преимуществах старости по сравнению с другими периодами человеческой жизни.
62	Третья редакция «Искушения святого Антония» была закончена в июне 1872 г.
63	Для досрочной уплаты контрибуции французское правительство в июне-июле 1872 г. выпустило два займа на общую сумму 5 миллиардов франков.
64	См. письмо к Жорж Санд от 28 сентября (10 октября) 1872 г.
65	Письмо Флобера, датированное октябрем 1872 г.
66	Смерть Теофиля Готье (23 октября н.ст. 1872 г.) потрясла Флобера. «Вот уже три года, как один за другим непрерывно умирают мои друзья», — писал он Тургеневу 30 октября 1872 г. Тургенев встречался с Готье на обеде у Флобера. 2 марта 1872 г. (См. «Дневник» Гонкуров).
67	В записке от 1 ноября н.ст. 1872 г. Ж. Санд, обеспокоенная состоянием Флобера, просила Тургенева «вылечить» его.
68	«Пусть все, но не я» (лат.). Слова апостола Петра, обращенные им к Христу («Если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь». Мф. 26:33).
69	Называя имена А. Дюма-сына, В. Сарду, О. Вакри и Ж. Оффенбаха, Тургенев имел в виду резко отрицательное отношение к ним Флобера, к «обществу, где господствует чернь». См. письмо Флобера, датированное октябрем 1872 г.
70	«Слово Камброна» — ругательство, которым в битве при Ватерлоо раненый и окруженный врагами наполеоновский генерал Камброн ответил на предложение сдаться. Этому «слову» В. Гюго в «Отверженных» посвятил особую главу (ч. II, кн. 1, гл. 15).
71	«Отвращение к жизни» (лат). Из вступления к повести «Вешние воды», о ее герое Дмитрии Сапине: «...никогда еще то “taedium vitae”, о котором говорили уже римляне, то “отвращение к жизни” — с такой неотразимой силой не овладевало им, не душило его».
72	Тургенев повторяет здесь слова самого Флобера из его письма от 30 октября н.ст. 1872 г.
73	Письмо Тургенева тронуло Флобера, который писал об этом своей племяннице Каролине Комманвиль, а также самому Тургеневу (письмо от 13 ноября 1872 г.).
74	Избранное 9 февраля 1871 г. Национальное собрание Франции (с 10 марта его резиденцией стал Версаль) просуществовало почти пять лет —до 31 января 1875 г.: срок его полномочий не был определен заранее и не имелось никакого законного способа принудить его сложить с себя власть.
155
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
75	В ответном письме Флобер сообщил Тургеневу, что приедет в Париж не раньше 15 января. Он подтвердил также, что ввиду запрещения к постановке пьесы Ж. Санд «Мадемуазель де ля Кентини» она не собирается в ближайшее время выезжать из Ноана.
76	О «страшной нищете», в которой очутилась певица Эрнеста Гризи после смерти Т. Готье Флоберу впервые стало известно в ноябре 1872 г. По-видимому, вскоре после этого Э. Гризи обратилась к нему с просьбой получить согласие П. Виардо на участие в ее концерте. Недостаточно знакомый с г-жой Виардо, Флобер прежде всего написал Тургеневу, предполагая затем, лишь в случае положительного ответа, обратиться к П. Виардо лично.
77	Речь идет о сборнике «Etranges histoires». См. письмо Флобера от 31 мая 1873 г.
78	В 1873 г. «Вешние воды» были выпущены Ж. Этцелем в одном томе с рассказом «Конец Чертопханова».
79	«Искушение святого Антония» Флобера, завершенное в июне 1872 г., вышло в свет лишь в апреле 1874 г.
80	31 июля 1873 г. Флобер известил Тургенева о получении сборника «Les Eaux printanieres», а уже 2 августа сообщил ему свои впечатления. См. раздел писем Флобера к Тургеневу.
81	См. примеч. 79.
82	Тургенев имеет в виду начавшееся 18 ноября 1873 г. в Национальном собрании обсуждение законопроекта о «септаннате», по которому исполнительная власть во Франции на 7 лет вручалась президенту Мак-Магону. Обещанное Мак-Магоном умиротворение страны на основе законности (восстановление «нравственного порядка») казалось Флоберу некоторой гарантией сохранения республиканского строя. Тургенев относился к декларациям Мак-Магона весьма скептически. Принят этот закон был 20 ноября н. ст. 1873 г.
88	Комедия Флобера «Кандидат».
84	Комедия В. Сарду «Дядя Сэм», впервые поставленная в ноябре 1873 г. в парижском театре «Vaudeville».
85	Комедия-памфлет В. Сарду «Рабагас» впервые была поставлена в театре «Vaudeville» 1 февраля н. ст. 1872 г. и имела шумный (а в какой-то мере и скандальный) успех.
86	Пьеса Флобера должна была сменить на сцене театра «Vaudeville» «Дядю Сэма» Сарду.
87	Комедия «Кандидат», работу над которой Флобер окончил около 22 ноября н. ст. 1873 г.
88	В субботу 30 ноября Флобер прочел «Кандидата» приехавшему к нему в Круассе Леону Карвало (1825-1897), в 1872-1877 гг. директору театра «Vaudeville». См. письмо Флобера от 3 декабря.
89	Пьеса А. Дюма-сына «Господин Альфонс», впервые поставленная 26 ноября н. ст. 1873 г. на сцене парижского театра «Gymnase dramatique». См. также письмо к Жорж Санд от 24 ноября (6 декабря) 1873 г.
90	Статья К. Френцеля была напечатана в №221 берлинской газеты «Nationalzeitung» 13 мая 1874 г.
91	Письмо Флобера к Тургеневу от 1 июня 1874 г. было послано при посредничестве П. Виардо, так как Флобер потерял письмо к нему Тургенева от 5 (17) мая 1874 г. с петербургским адресом последнего.
92	Флобер выехал из Круассе 25 июня 1874 г., направляясь в Швейцарию.
93	Роман «Проступок аббата Муре».
156
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
94	Речь идет о так называемых «обедах пяти», на которые с 14 апреля 1874 г. начали более или менее регулярно собираться Флобер, Тургенев, Золя, Доде и Э. де Гонкур. (См. «Дневник» Гонкуров).
95	Имеется в виду письмо Флобера от 2 июля 1874 г.
96	Швейцарский курорт, где в это время жил Флобер, назывался Кальтбадом (Kaltbad). В письме к Тургеневу от 2 июля 1874 г. Флобер ошибочно указал: Karltbad. Этим и объясняется постскриптум настоящего письма.
Флобер был недоволен своим пребыванием в Швейцарии. См. письмо к Тургеневу от 2 июля 1874 г.
98	1ерои романа «Бувар и Пекюше», который в это время начал писать Флобер, — ограниченные и невежественные мещане, задумавшие овладеть всеми науками.
99	Незадолго до отъезда в Швейцарию Флобер совершил поездку по Нижней Нормандии в поисках местности, где он мог бы «поселить» героев своего будущего романа.
100	Флобер не согласился с Тургеневым. См. его письмо от 29 июля 1874 г.
101	См. примеч. к письмам к Золя.
102	К поэтической манере Ламартина Тургенев всегда относился несколько иронически.
103	От Полины Виардо и ее семьи.
104	в какой-то мере Тургенев оказался прав: уже три года спустя Мак-Магон повел курс на восстановление в стране монархического режима, однако под натиском республиканских сил он в конце концов был вынужден не только отказаться от осуществления своего замысла, но и подать в отставку задолго до истечения срока своих полномочий.
105	Тургенев имеет в виду речь Робеспьера в Конвенте 3 декабря 1792 г. во время дискуссии о судьбе Людовика XVI.
106	См. письмо Флобера от 3 октября 1875 г.
107	Речь идет о рассказе «Часы».
108	Рассказ Тургенева был окончен к 1 декабря 1875 г., повесть Флобера— 18 февраля 1876 г.
1"	«Le suicide d’un enfant» — трагическая история воспитанника пансиона Фирмена Дюпюи, который покончил с собой, не выдержав преследований и издевательств сверстников. Отзыв Флобера см. в ответном письме от 21 октября.
110	Имеется в виду этюд Ж. Санд из цикла «Impressions et souvenirs» (датирован 12 марта 1829 г.) — «Voyage chez М. Biaise», напечатанный в «Le Temps» (1875, 12 октября, №5292).
111	См. письма к Э. де Гонкуру.
112	С середины сентября до конца октября 1875 г. Флобер отдыхал в городке Конкарно, на берегу Атлантического океана.
ИЗ Греческий остров, где, по преданию, нашел пристанище апостол Иоанн. В парке усадьбы между виллой Виардо и шале Тургенева была беседка, о которой Луи Виардо писал Тургеневу 5 июня н. ст. 1876 г.: «Хижина св. Иоанна на Патмосе будет восстановлена, и я надеюсь, что ко времени возвращения вы будете в состоянии сочинить здесь свой Апокалипсис».
114	О смерти Жорж Санд (8 июня н. ст. 1876 г.) и обстоятельствах ее похорон Тургенев узнал из письма к нему Полины Виардо, а также из газетных сообщений. Его единственным печатным откликом на это событие явилось письмо к редактору «Нового времени» А.С. Сувори
157
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ну — «Несколько слов о Жорж Санд» (15 июня, № 105). См. в наст. изд. с. 196.
115	«Опасный диван», о котором говорит Тургенев, — это находившийся в одной из гостиных диван «Самосон», упомянутый в романе «Накануне» (гл. X).
116	В письме к М.М. Стасюлевичу от 1 (13) июня 1876 г. Тургенев писал: «Перевод флоберовской легенды будет вручен Вам мною при свидании — и напечатан он должен быть в октябрьской или, по самому позднему, в ноябрьской кн. “В<естника> Е<вропы>”. Тургенев задерживал перевод из-за работы над романом «Новь». Перевод появился в №4 за 1877 г. под названием «Католическая легенда о Юлиане Милостивом». Впоследствии «Легенду...» Флобера переводили на русский язык А. Блок (1914 г.) и М. Волошин (1930-е гг.).
117	Ныне эта старинная фамильная икона Спаса Нерукотворного хранится в Музее-заповеднике И.С. Тургенева «Спасское-Лутовиново».
118	В ночь с 15 на 16 июня н. ст. 1876 г. в Стамбуле офицер турецкой армии Хассан, черкес по происхождению, убил военного министра Турции Хусейна-Авни-пашу и министра иностранных дел Рашида-пашу.
119	Каролина и Эрнест Комманвиль.
120	В дате ошибка: 4 июля н. ст. 1876 г. соответствует 22 июня ст. ст.
121	Имеется в виду письмо Флобера к Тургеневу от 25 июня.
122	См. письмо Флобера от 25 июня 1876 г.
123	Золя посвятил Ж. Санд июльскую корреспонденцию в «Вестнике Европы»: «Жорж Санд и его произведения».
124	Тургенев намеревался продать Спасское-Лутовиново, однако от этой мысли в итоге отказался. «Спасское я решительно не продаю, я, напротив, отдаю в аренду на 12 лет моему соседу А.М. Щепкину, <...> сыну известного актера» (Из письма брату Н.С. Тургеневу от 3(15) июля 1876 г.)
125	Речь идет об очерках Э. Фромантена по истории голландской и фламандской живописи «Старые мастера» («Les maitres d’autrefois. Belgique —Hollande»), изданных в ноябре 1876 г.
126	Книга Ренана—«Философские диалоги и фрагменты» («Dialogues et fragments philosophiques»). Флобер был восхищен ею и писал об этом самому Ренану, Тургеневу (см. письмо от 25 июня 1876 г.), а также некоторым другим своим корреспондентам.
127	30 июня 1876 г. Сербия и Черногория объявили войну Турции; 1 июля их войска перешли турецкую границу и начали активное наступление.
128	Аналогичная оговорка в начале письма к Золя от 26 июля (7 августа).
129	Тургенев отвечает на письмо Флобера от 17 августа из Круассе.
130	«Новь».
131	Речь идет о Н.А. Кишинском, управляющем Спасского.
132	Повесть Флобера «Простое сердце». Тургенев называет ее «Попутай», вслед за автором.
133	Речь идет о статье П. Жерена в журнале «La Republique des Lettres» от 16 июля 1876 г., возмутившей Флобера своей грубостью. «Существуют люди, — писал он в этой связи принцессе Матильде, — которых следует уважать; Ренан принадлежит к их числу».
134	Имеется в виду письмо Флобера к Тургеневу от 17 августа, в котором он сообщал об окончании повести «Простое сердце».
135	эта телеграмма Флобера неизвестна.
158
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
136	В том же письме Флобер приглашал Тургенева в Круассе, чтобы познакомить его с только что законченной повестью.
137	«я не могу допустить, дорогой друг, — писал Флобер в ответ на это предложение Тургенева, — чтобы вы стали отныне моим присяжным переводчиком...» (см. письмо от 24 августа 1876 г.).
138	Переписывание чернового автографа романа «Новь».
139	в дате письма (23 сентября) день недели не соответствует числу: в 1876 г. воскресенье приходилось на 24 сентября.
140	Во время встречи с Флобером в Круассе Тургенев проиграл ему пари в шесть бутылок шампанского.
141	Рукописную копию повести Флобер вручил Тургеневу во время его пребывания в Круассе 20-22 сентября.
142	Письмо Флобера от 27 сентября.
143	Об отношении Тургенева к Байрону см. комментарий в книге: И.С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем: В 28 т. Сочинения Т.1. С. 527-528. Там же перевод стихотворения Байрона «Тьма», принадлежащий Тургеневу (1845). Его перевод «Манфреда» до нас не дошел.
I44	См. письмо Флобера от 28 октября н. ст.
145	В том же письме Флобер спрашивал Тургенева, читает ли он «театральные обозрения милейшего Золя». «Рекомендую вам, как вещь весьма любознательную, последнее, от прошлого воскресенья». Речь идет о цикле публикаций в газете «Le Bien Public», в частности, «Классическая, романтическая и натуралистическая формулы. Истина в литературе. Поэзия реальности» (23 октября 1876 г.), в которой Золя писал об устарелости классицизма и романтизма и защищал натурализм.
146	Роман «Новь».
147	См. в «Дневнике» 1онкуров запись от 27 ноября 1876 г.
143	По всей вероятности, Гонкур читал на этом обеде отрывок из своего романа «Девка Элиза». В библиотеке ИРЛИ хранится экземпляр этого романа, вышедшего в свет в 1877 г., с дарственной надписью Тургеневу.
149	В ответном письме от 14 декабря 1876 г. Флобер писал: «Как и вы, я прочитал несколько выпусков “Западни”. Они мне не понравились. Золя становится смешной жеманницей навыворот...»
150	Речь идет о шумном процессе графа Э. Лебега де Жермини, обвиненного в оскорблении общественной нравственности. Однако Тургенев мог иметь в виду и отставку министерства Дюфора. См. следующее письмо.
151	Имеется в виду роман «Новь».
152	Тургенев настаивал на одновременной публикации в «Вестнике Европы» переводов «Простого сердца» и «Иродиады», полагая, что таким образом скорее удастся избежать возможных придирок цензуры к первой из этих повестей. О скором окончании работы над «Иродиадой» Флобер сообщил Тургеневу в письме от 14 декабря.
153	Возможно, речь идет о Е.И. Бларамберг. При жизни Тургенева русский перевод повести Флобера «Coeur simple» так и не появился. Впервые повесть была переведена в 1887 г., причем перевод названия был дословным: «Простое сердце» (автор перевода — Виктор Иванович Бибиков). 1одом позже — еще один перевод: «Простое сердце: Жизнь служанки». То название, под которым эта повесть закрепилась в русской традиции — «Простая душа» — появляется в 1900-е годы, причем дважды: у Николая Соболевского и Бориса Зайцева (1910).
159
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
154	Речь идет о второй части «Воспоминаний детства» («Souvenirs d’enfance. Priere sur 1'Acropole. Le bonhomme Systeme et la petite Noemie») Э. Ренана, напечатанной в «Revue des Deux Mondes» (1876. Vol. 18. P. 481-507). Слова, упомянутые Тургеневым, — часть заключительной фразы VI главы; выделяя слово «Бог», Тургенев иронизирует над тем, что их произносит позитивист Ренан.
155	Статья Э. Монтегю «Les nouveaux romanciers» («Новые романисты»), опубликованная в «Revue des Deux Mondes» (1876. Vol. 18. P. 605-632). Статья была посвящена сочинениям Г. Дроза, А. Терье и А. Доде, но в ней также неоднократно упоминался Флобер. В письме к Тургеневу от 14 декабря Флобер назвал ее «болтовней»: «Нельзя же, в самом деле, быть таким идиотом».
156 2 декабря н. ст. 1876 г. ушло в отставку министерство Ж Дюфора, которое сменил кабинет во главе с Ж. Симоном.
157 Тургенев послал Флоберу рассказ «Сон», французский перевод которого был опубликован в двух номерах «Le Temps» 20 и 21 января. См. письмо Флобера от 26 января.
158 Говоря о друзьях, Тургенев, по всей видимости, подразумевает положительные отзывы П.В. Анненкова, К.Д. Кавелина, А.В. Головнина.
159 Тургенев имеет в виду резко отрицательные отклики, появившиеся в русской периодической прессе после выхода первой части «Нови»: ГА. Лароша, Б.М. Маркевича («Голос»), В.П. Буренина («Новое время»), А.В. Половцова («Санкт-Петербургские ведомости»), которые единодушно признали начало романа повторением старых мотивов. Сам Флобер оценил «Новь» очень высоко: «Какой вы художник! и какой знаток нравов, дорогой мой друг!.. Тем хуже для ваших соотечественников, если они не видят, что ваша книга — чудо...» (письмо от 10 мая 1877 г). Ранее Флобер писал г-же Роже де Женетт: «Позавчера читал книгу, которую считаю очень сильной: «Новь» Тургенева. Вот это человек!» (письмо от 2 апреля 1877 г.).
160 в статье Э. Монтегю «Les nouveaux romanciers» (см. предыдущее письмо) утверждалось, между прочим, что сколько бы Флобер ни писал в дальнейшем, он до конца своих дней останется автором «Госпожи Бовари», и все «Искушения святого Антония» и «Воспитания чувств» ничего не смогут изменить.
161 Отдельное издание «Западни» вышло в издательстве Шарпантье только 24 января н. ст.; в этот же день Золя, по всей видимости, послал экземпляр Тургеневу. К этому времени Тургенев уже успел частично ознакомиться с романом. Он писал Стасюлевичу 28 января (9 февраля) 1877 г.: «’Assommoir” Зола имеет здесь успех необычайный! Но это совершенно непереводимая вещь. Кто-то насчитал, что слова: foutre, merde, pisser, fesses и т. д. — встречаются в этом романе 720 раз! Но талант громадный».
162 В тот же день, в 5 час. вечера, Флобер ответил Тургеневу: «Я немедленно и в самых трогательных тонах опишу принцессе ваше состояние».
163 Речь идет о пьесе Мопассана «Розовый лепесток, Турецкий домик», сыгранной с участием Мопассана и нескольких его друзей. Пьеса осталась неизданной.
164 Вероятно, речь идет о рукописях повестей Флобера «Легенда о Св. Юлиане Милостивом» и «Иродиада», перевод которых Тургенев завершил к апрелю 1877 г.
165 См. письмо Флобера от 19 июля.
166 Не дождавшись письма, извещающего о приезде Тургенева, Флобер попросил П. Виардо сообщить о дате его возвращения из России.
160
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
8 июля н. ст. Виардо сообщила следующее: «Наш старый друг должен приехать завтра, если ничего не случится по дороге. Все это время он провел в Петербурге, сначала задержавшись там для развлечения, затем немного по своим делам и наконец из-за подагры, которая, будучи верной подругой, навещающей его каждый июнь в России, не преминула провести с ним время до самого отъезда в Москву. Бог знает, в каком состоянии и с каким количеством костылей он вернется!» Еще не получив комментируемого письма, 12 июля н. ст. 1877 г. Флобер написал Тургеневу: «Г-жа Виардо была столь добра, сообщив мне в прошлое воскресенье, что она ожидает вас “завтра”, то есть в понедельник. Поскольку она добавила, что вы больны, а я не получил письма от вашего Превосходительства, я обеспокоен. Вернулись ли вы наконец? Как себя чувствуете? Вот что я хочу узнать, сгорая от нетерпения. Если вы в состоянии держать перо, напишите мне немедленно». Получив письмо Тургенева, он раскрыл уже запечатанное письмо и сделал приписку: «Получаю ваше письмо и снова открываю свое, мой дорогой старина Тургенев, чтобы сказать вам, как я рад узнать о вашем возвращении! Лечите свою ногу — а потом напишите мне длинное письмо».
167	19 июля 1877 г. Флобер писал Тургеневу о работе над романом «Бувар и Пекюше»: «С медициной покончено...»
168	Имеется в виду «Une histoire d’amour» («История одной любви»).
169	Город Кан находится на северо-западе Франции в Нижней Нормандии. Недалеко от него, в небольшом курортном городке Люк-сюр-Мер на побережье (департамент Кальвадос), отдыхали семьи Виардо и Шамро. Тургенев пробыл с ними до 24 августа н. ст. В этот день П. Виардо писала Г. Форе: «Морской воздух сделал свое дело. Марианна начинает приобретать здоровый цвет лица и не страдает больше приступами слабости, которые нас так огорчали. Дни мы проводим на пляже, скорее на, чем у воды и под водой. Тургенев несколько раз катал Марианну на лодке, что ее привело в восторг. Он уехал сегодня утром, что лишает Марианну этого удовольствия, а Клоди ее ловли креветок — но послезавтра должен приехать Жорж (Шамро) и все эти удовольствия возобновятся вместе с ним. — Что до меня, я собираюсь взять курс на “Frenes” в понедельник вместе с Шарлоттой (Ва-лантен). Если было бы возможно, мы бы остались здесь еще недели на две, чтобы вернуться сильными, как турки... мне бы хотелось сказать, как русские».
170	Очевидно, речь идет о записке Флобера, помеченной «Круассе, среда вечером», которую ее первый публикатор А. Звигильский датирует 15 августа н. ст. 1877 г.: «Мой старичок, если ничто не воспрепятствует моим желаниям, приглашаю вас в ближайший понедельник с 5 до 6 ч. Пообедаем вместе. Я приеду поездом на 4 ч. 20». Поскольку Тургенев задержался в Нормандии, намеченная на понедельник встреча в Париже не состоялась, однако на следующий день по приезде в Париж, 25 августа, Тургенев навестил Флобера в его парижской квартире, о чем Флобер сообщал своей племяннице К. Комманвиль 29 августа: «В субботу обедал с моим московитом. Мы вновь увидимся в пятницу». Эта вторая встреча, правда, была отложена из-за болезни Тургенева.
171	Эта поездка Флобера в Буживаль не состоялась.
172	В письме к К. Комманвиль от 2 сентября Флобер жаловался: «В пятницу я надеялся устроить настоящий обед с Тургеневым. Но он нарушил слово, схваченный подагрой. И в сегодняшнее воскресенье то же самое».
161
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
173	Под впечатлением от этого письма Тургенева Флобер писал Гонкуру: «Тургенев кажется мне угнетенным, не знаю чем. Между тем чувствует себя он теперь сносно». (Письмо от 9 октября 1877 г.).
174	Тургенев отвечает на вопрос Флобера о дате свадьбы Марианны Виардо и Г. Форе. См. следующее письмо.
175	Флобер, вернувшийся из Нижней Нормандии, где он собирал материалы для своего романа «Бувар и Пекюше», в это время тщетно пытался его завершить. 5 октября 1877 г. он писал Э. Золя: «Надо теперь засесть за работу — дело трудное и утомительное. Во время этого короткого путешествия видел все, что мне надо было видеть, и у меня нет больше предлогов отлынивать от работы».
176	О предполагавшемся замужестве Марианны Полина Виардо писала своей ученице и другу Ш. Валантен 30 ноября н. ст. 1877 г.: «Марианна разлюбила своего жениха и стала его бояться. Ее решение разорвать помолвку стоило ей много волнений, много слез, но она сделала это. Может быть, это к счастью для обоих, потому что, даже если предположить, что Форе станет таким, каким он был раньше, их чувство никогда бы не обрело равновесия, он сжег бы ее своей страстью, а она смогла бы ему отвечать лишь нежной, но в сущности слабой привязанностью. Все к лучшему, будем надеяться!»
177	Тургеневу об этом писал и сам Флобер. Ж. Шамро был владельцем типографии, где печатались «Три повести» Флобера.
178	К герцогу Альберу де Брольи, первому министру правительства Мак-Магона, Тургенев относился крайне негативно.
179	Пьеса «Renee», к работе над которой Золя приступил после неоднократных настойчивых просьб Сары Бернар, мечтавшей сыграть заглавную роль. Пьеса была поставлена лишь в 1887 г. с другой актрисой.
180	Роман А. Доде вышел в свет в конце ноября 1877 г. Письмо к Доде, о котором говорит Тургенев, было им написано 12 (24) декабря. Это письмо Доде впоследствии включил в текст своих воспоминаний о Тургеневе. В письме от 8 декабря 1877 г. Флобер полностью согласился с Тургеневым.
181	Имеется в виду сцена из второго акта оперы Глюка «Орфей».
182	Тургенев пародирует слова Ж. Симона (республиканца и видного деятеля оппозиции в эпоху Второй империи) из его программной речи, произнесенной 15 декабря н. ст. 1876 г. на совместном заседании обеих палат: «Мы придерживаемся глубоко республиканских и глубоко консервативных убеждений» («Nous sommes profondement republicains et profondement conservateurs»).
183	В статье об исполнении в Париже итальянскими актерами «Макбета» и пьесы Паоло Джакометти «Гражданская смерть» Золя утверждал, что его больше волнует и трогает драматургия, отображающая современность.
184	Тургенев принимал участие в Международном литературном конгрессе в июне 1878 г. в Париже. Заседание, о котором он упоминает, происходило 21 июня под председательством В. Гюго.
185	13 июня Анри Мартен стал членом Французской академии, заняв место А. Тьера, на которое также претендовал И. Тэн.
186	Цитата из трагедии П. Кребильона «Радамист и Зенобия» (1711).
187	Это письмо Флобера неизвестно.
188	Николай Владимирович Ханыков (1822-1878) — географ, востоковед и этнограф. С 1860 г. жил в Париже. Известно 5 писем Тургенева к нему. Умер 3 ноября н.ст.
162
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
189	См. письмо Тургенева к Эдмону Гонкуру от 21 ноября (3 декабря).
190	Ответ на письмо Флобера от 1 декабря, в котором он просит Тургенева отложить свой визит в Круассе. См. также письмо Флобера от 22 декабря.
191	Это обещание содержится в письмах Флобера от 10 ноября и 22 декабря 1878 г.
192	Речь идет об «обедах пяти».
198	См. письмо от 15 (27) ноября.
194	Кампания против Золя, начатая 15 января газетой «Le Figaro», была вызвана появившимся в журнале «Bibliotheque universelle et revue suisse» изложением его очередного «парижского письма» в «Вестнике Европы» (1878, №9) с критикой современных французских романистов. 22 декабря Золя опубликовал свою статью полностью в «Le Figaro», а 31 декабря подтвердил свои взгляды в газете «Le Voltaire». Флобер, не разделявший творческих взглядов Золя, тем не менее отнесся к его статье с большим сочувствием.
195	Тургенев имеет в виду денежные затруднения Флобера, связанные с разорением его племянника Э. Комманвиля. В этом и следующих письмах идет речь о хлопотах, предпринятых друзьями Флобера, — в их числе, Тургеневым — о предоставлении ему места хранителя Библиотеки Мазарини (см. также письма Тургенева к Золя и Э. Гонкуру).
196	Вопреки первоначальному обещанию, Шарпантье не выпустил «Легенду о св. Юлиане Милостивом» Флобера, а издал в качестве роскошного новогоднего издания рассказ Сары Бернар «В облаках».
19,	7 В результате состоявшихся 5 января сенатских выборов из 82 мест 66 получили республиканцы, что обеспечило смену консервативного большинства республиканским (174 против 126).
198	См. письмо Флобера от 22 декабря 1878 г.
199	Пьеса В. Бюснака и О. Гастино по мотивам романа Золя, поставленная в театре «Ambigii» (премьера 6 (18) января) была воспринята как триумф натурализма на театральной сцене.
200	Старший брат Николай Сергеевич Тургенев (1816-1879).
201	Роман «Бувар и Пекюше».
202	Это письмо Флобера неизвестно.
203	Тургенев вспоминает свое пребывание под арестом на «съезжей» 2-й Адмиралтейской части в Петербурге с 16 (28) апреля по 16 (28) мая 1852 г., куда он был посажен за опубликование статьи памяти 1оголя.
204	Речь идет об очередном материале для второй части романа Флобера «Бувар и Пекюше».
205	См. письмо Флобера от 30 января 1879 г.
206	Эта телеграмма Тургенева неизвестна.
207	«Какой ужасный случай <...> Завтра еду в Круассе. <...> Извините бессвязность этой записки...» (письмо к Каролине Комманвиль от 18 (30) января 1879 г). Флобер поскользнулся во дворе своего дома в Круассе 13 (25) января. Вывих был осложнен трещиной малой берцовой кости.
208	Телеграмма Флобера от 5 февраля н.ст. 1879 г. неизвестна. Но в письме от того же числа он писал, что согласен принять место, о котором хлопотали его друзья.
209	Фредерик Бодри (1818-1885) — филолог, член Академии надписей, претендовал на то же место, что и Флобер. Министр просвещения А. Барду отнесся к кандидатуре Флобера достаточно сочувственно, но окончательное решение зависело от Гамбетты.
163
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
2Ю Антуан Сенар (1800-1883) — влиятельный политический деятель, адвокат.
211 Сломанная нога Флобера заживала.
212 «Вот увидите, — писал Флобер в ответном письме, — папаша Саси поправится, а если он и не выздоровеет, то место все равно будет отдано другому. Меня преследует несчастье». В письме к Тургеневу от 8 февраля Флобер советовал ему обратиться за поддержкой к «г-же Адан, приятельнице Гамбетты, и г-же Пелуз, приятельнице г-жи Греви», с которыми у него были «превосходнейшие отношения».
213 Хранитель Библиотеки Мазарини Самюэль де Саси умер 14 февраля н. ст. 1879 г.
214 См. следующее письмо.
215 Эти письма Золя и Шарпантье неизвестны.
216 См. письмо Тургеневу от 14 февраля, в котором Флобер старается «держаться». Совершенно иная интонация — в письме к племяннице Каролине (22 февраля): «Я страдаю, да, жестоко страдаю. Без какой-либо рисовки! Потеряно чувство собственного достоинства. Я чувствую себя оскверненным».
21? Речь идет о статье под рубрикой «Афинская республика», появившейся в газете «Figaro» 15 февраля. Автор, скрывшийся под псевдонимом «Аристофан», развязно («Вот свеженькая история, не лишенная пикантности») сообщал о разорении Флобера и хлопотах Тургенева, в частности, о его попытке увидеться с Гамбеттой. Постигшую их неудачу автор использовал лишь в качестве повода для злобных нападок на Гамбетгу.
218 Флобера эта статья, «выставлявшая напоказ его нищету» и вызванные ею слухи, «заставила плакать кровавыми слезами» (из уже цитированного письма племяннице Каролине).
219 Накануне битвы при Саламине (480 г. до н. э.), во время ожесточенных споров греческих вождей, Фемистокл воскликнул, обращаясь к замахнувшемуся на него мечом спартанскому полководцу Эврибиаду: «Бей меня! Но выслушай!..» Эти слова Тургенев цитирует также в стихотворении в прозе «Услышишь суд глупца...» (февраль 1878 г.).
220 в ответном письме Флобер выразил желание видеть одного Тургенева (см. письмо от 27 апреля). Тургенев выполнил его желание: он приехал в Круассе 4 мая и пробыл там два дня.
221 О каких книгах идет речь неизвестно.
222 Флобер читал Тургеневу главы из романа «Бувар и Пекюше».
223 Тургеневу была присвоена степень почетного доктора гражданского права Оксфордского университета.
224 По-видимому, Тургенев имеет в виду назначение Флобера внештатным хранителем Библиотеки Мазарини. См. запись в «Дневнике» 1онкуров от 8 июня 1879 г.
225 Из письма Флобера к племяннице Каролине от 29 августа 1879 г.: «Что ты скажешь о нашем Москвитянине, который жаждет отправиться в глубь своей Скифии, чтобы оказаться там в “тиши кабинета” (буквально так)? В Париже он, видите ли, не может работать! Ему кажется, что в родном краю он вновь обретет свой гений».
226 Г-н Прюдом — тип ничтожного самодовольного буржуа, созданный около 1830 года художником-карикатуристом и литератором А. Монье, получивший широкую известность и популярность в французской сатирической живописи и литературе. Напыщенная речь Прю-дома на долгое время стала образцом «языковой пошлости».
164
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
227	Рассказ «Человек в серых очках (из воспоминаний 1848 года)», впервые напечатанный под названием «Monsieur Francois (Souvenirs de 1848)» в журнале Ж. Адан «La Nouvelle Revue» (1879, 15 декабря). На французский язык Тургенев собирался перевести рассказ сам, этим и объясняется его заинтересованность в помощи Флобера.
228	«Философским штудиям» Бувара и Пекюше посвящена в значительной части восьмая глава романа Флобера. Тургенев с ней познакомился во время посещения Флобера в Круассе 15 сентября.
229	Роман Доде «Короли в изгнании» начал печататься в «Le Temps» с 15 августа.
230	Речь идет о рассказе «Человек в серых очках».
231	Роман Золя «Нана» начал печататься в журнале «Le Voltaire» с 15 октября. Первые впечатления Флобера — см. в ответном письме от 8 ноября. Чуть раньше (21 октября) — Жоржу Шарпантье: «”Нана” я читал (8 выпусков) и нахожу, что это блестяще».
232	Рассказ «Человек в серых очках». См. примеч. 227.
233	в «Revue des Deux Mondes» тех лет преобладала второстепенная французская беллетристика.
234	Тургенев имеет в виду конец четвертой главы 1-й части романа. См. письмо Флобера от 19 ноября.
235	«Религиозным исканиям» Бувара и Пекюше посвящена девятая глава романа.
236	12 декабря 1879 г. Флоберу исполнилось 58 лет.
237	Флобер прочитал роман полностью, когда он вышел отдельным изданием (февраль 1880 г.). 15 февраля он пишет Золя: «Весь вчерашний день до половины двенадцатого я провел, читая “Нана”. После этого не спал всю ночь и “совсем ошалел”. <...> Характеры поразительно правдивые <...>; смерть Нана в конце — нечто микеланджеловское. Потрясающая книга, дорогой мой! <...> Наплюйте вы на идиотов! Во всяком случае, это ново и сделано очень смело <...>. Нана при всей своей реальности вырастает в новый миф. Фигура эта по-вавилонски грандиозна».
238	Флобер выполнил просьбу Тургенева: на другой день он отослал ему корректуру перевода рассказа «Человек в серых очках» со своими замечаниями. Почти все его замечания Тургенев принял.
239	Флобер отказался приехать в Париж и Тургенев посетил его в Круассе. Из письма Флобера к г-же Роже де Женетт (13 декабря): «Сегодня здесь у меня был великий Тургенев, приехал попрощаться перед отъездом в Россию»; из письма к племяннице Каролине (15 декабря): «Мы провели вместе замечательные двадцать четыре часа. Какой славный человек и какой художник! Он снова вдохнул в меня веру в «Бувара и Пекюше», в чем я очень нуждаюсь...»
240	Речь идет об издании: Comte Leon Tolstoi. La guerre et la paix. Roman historique, traduit, avec 1’autorisation de 1’auteur, par une Russe. 3 vols. <Saint-Petersbourg>, 1879.
241	Имеется в виду Флобер.
242	Перевод романа Л. Толстого был выполнен княгиней И.И. Паске-вич. См. также письмо к редактору журнала «Le XIX-e Siecle» Эдмону Абу.
243	Тем же днем датировано письмо Тургенева к Л.Н. Толстому, начинающееся словами: «Переписываю для Вас с дипломатической точностью отрывок из письма Г. Флобера ко мне — я ему послал перевод “Войны и мира”». После чего — пространная французская цитата из пись-
165
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ма Флобера к Тургеневу от 21 января, где, помимо впечатления («Подчас он напоминает мне Шекспира. Во время чтения я то и дело издавал крики восторга...») — просьба к Тургеневу рассказать ему о Толстом. «Flaubertus dixit» — перефразированное латинское выражение «Ipse dixit» («Сам сказал»), восходящее к знаменитой формуле пифагорейцев.
244	Речь идет о романе «Бувар и Пекюше», первый том которого был близок к завершению.
245	Пушкинские празднества начались 5 (17) июня 1880 г. и длились четыре дня. На третий день, 7 (19) июня Тургенев выступил на заседании «Общества любителей российской словесности» со своей знаменитой речью. На следующий день, на втором заседании Общества, с речью о Пушкине выступил Достоевский.
246	В письме от 15 апреля Флобер по поручению Э. Комманвиля, только что вернувшегося из деловой поездки в Россию, просил Тургенева сообщить ему имя и адрес его петербургского адвоката. Письмо Виктору Павловичу Гаевскому (1826-1888) было написано в тот же день, однако главным его содержанием была не просьба Флобера, но подробное изложение программы предстоящих торжеств по случаю открытия памятника Пушкину в Москве, в каковых Гаевский как один из основателей Литературного фонда должен был принять самое непосредственное участие. Он же, после смерти Тургенева, возглавил комиссию по организации его похорон; позже — хлопотал о получении от Полины Виардо последних произведений Тургенева; был редактором первого собрания его писем (1884).
247	Это было последнее (оставшееся без ответа) письмо Тургенева к Флоберу.
сПредисловие к переводам повестей Г. Флобера «Легенда о Св. Юлиане Милостивом»
и «Иродиада»>1
Любезнейший М<ихаил> М<атвеевич>!
Гюстав Флобер, известный автор «Мадам Бовари», «Са-ламбо» и «Сантиментального воспитания» — один из самых замечательных представителей современной французской литературы, — сообщил мне написанные им три рассказа или «легенды» («Святой Юлиан», «Простое сердце» и «Иродиада»), долженствующие появиться в Париже в начале мая. Пораженный их разнообразными красотами, я перевел две из них — «Юлиана» и «Иродиаду» — с рукописи и предлагаю Вам поместить их в «Вестнике Европы». Легенды эти, быть может, возбудят некоторое изумление в русских читателях, которые не того ожидают от человека, провозглашенного главою французских реалистов и наследником Бальзака. Но я полагаю, что яркая и в то же время гармонически стройная поэзия этих легенд возьмет свое и победит предубеждение читателей. Пусть они взглянут на каждую из них, как на переданную прозой поэму, что она и есть.
Со своей стороны я приложил к этому труду всё возможное старание и умение. Это был именно «love's labour» — труд любви; пусть же он не будет потерянным трудом — «love's labour lost»2.
Иван Тургенев Париж, февраль 1877.
1 Написанное в форме письма к редактору «Вестника Европы» М.М. Стасюлевичу, предисловие Тургенева (опубликовано в №4 за 1877 г.) стало главным (но не финальным) звеном в эпистолярном диалоге со Стасюлевичем, предшествовавшим публикации переводов двух повестей Флобера («Вестник Европы», 1877, №4 и 5). Текст предисловия вызвал злую реакцию газеты «Новое время», выразившуюся в целой серии статей критика П. Буренина.
2 Тургенев обыгрывает название комедии Шекспира «Love’s labour’s lost» — «Бесплодные (напрасные) усилия любви».
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Письма к Максиму Дюкану
10 (22) марта 1867.
Пятница.
Москва.
Мой дорогой друг,
Я приехал сюда только вчера, и только вчера мне передали ваше письмо. Пришлите мне поскорее вашу книгу1; я пробуду в Москве еще три недели. Все будет сделано, как вы того желаете. Мне доставит истинное удовольствие дать возможность русской публике оценить и столь замечательное сочинение, как «Утраченные силы», и ваш талант, который, впрочем, не так уже неизвестен нашим читателям, как вы предполагаете2.
В настоящее время я так обременен делами, что, надеюсь, вы простите мне, что я не пишу ни о чем другом. Рассчитываю увидеться с вами в Париже в первых числах мая и очень сердечно жму вам руку.
В<есъ> в<аш> И. Тургенев
P.S. Высылайте вашу книгу сюда, в адрес редакции «Русского вестника».
17 (29) апреля 1867.
Понедельник. Баден-Баден. Шиллерштрассе, 277.
Мой дорогой друг,
Я вернулся сюда уже неделю тому назад,— и должен сообщить вам, что именно я сделал для «Утраченных сил». У нас в Петербурге есть предприятие, выпускающее переводы иностранных романов: их выходит двенадцать выпусков в год — наподобие журнала; насчитывается 5-6 тысяч подписчиков; существует лет десять; переводы очень хороши.
Ваш роман будет издан в течение лета3, а я обещал предисловие, в котором скажу много дурного о вас, попутно обрисовав в общих чертах современное состояние романа во Франции. Это предисловие должно быть готово к 1 июня, и я уже написал несколько начальных страниц4. Когда перевод появится, о нем будут писать в критических статьях, и писать благожелательно. Как видите, дело поставлено солидно.
168
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Моей проклятой ноге все еще довольно плохо, и думаю, что мне придется полечиться в Вильдбаде5. Здесь совсем было поверили в неизбежность войны, но вот уже два дня, как ветер подул в сторону мира6. Я, разумеется, за мир: помимо всего прочего, он хорош тем, что позволит вам вернуться сюда. Не знаю хорошенько, когда поеду во Францию: если же поеду — то лишь ради свидания с дочерью. Если вы тогда еще будете в Париже, приду пожать вам руку. Когда вы появитесь?
Виардо просит передать вам тысячу приветов, а я сердечно жму вам руку.
И. Тургенев
26 апреля (8 мая) 1867. Среда. Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 277.
Дорогой друг, хочу побеспокоить вас просьбой, с которой я уже обращался к вам год тому назад. Так как дело касается приятеля, я действую напористо: на выставке картин есть женский портрет работы Луи Поме7; взгляните на него. Если вы найдете его достойным хотя бы одной фразы или одного словечка в своем обзоре выставки—упомяните о нем8. Я знаю, что вы, по возможности избегаете называть имена — «nomina sunt odiosa»*,— но, словом, взгляните на портрет, а там поступайте, как найдете нужным. Поме — чудесный малый, и я его очень люблю.
Я поеду в Париж в июне, я еще застану вас там. Несмотря на вчерашнее сильное падение курсов на бирже, мы еще верим в мир. А пока — дружески жму вам руку.
И. Тургенев
2 (14) мая 1867. Вторник. Баден-Баден. Шиллерштрассе, 277.
Дорогой друг,
Пришлите мне поскорее краткий список всех ваших изданных трудов: эта статистическая справка необходима мне, чтобы окончить предисловие, которое я должен послать в Петербург в конце недели9.
* Имена ненавистны (лат.).
169
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Между 5 и 10 числом будущего месяца я поеду в Париж; зайду пожать вам руку. А пока «farewell»*.
И. Тургенев
3 (15) июня 1867.
Париж. Гостиница «Байрон», улица Лаффитт.
Мой дорогой друг,
Есть бульдог пострашнее Пэгаза10,— это чувство долга и семейных обстоятельств, — только и всего!! Дочь пишет мне, что приедет сегодня вечером (сам я приехал утром) и завладеет мною на два дня — на воскресенье и понедельник. Если хотите видеть меня во вторник, сообщите мне, когда, и я явлюсь точно и аккуратно, как нотариус. А пока — дружески жму вам руку.
Весь ваш И. Тургенев
12 февраля 1868.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 7.
Мой дорогой друг,
Если у вас под рукой найдется кто-нибудь из русских и вы попросите его перевести прилагаемую непонятную вырезку, он скажет вам, что это объявление о выходе в свет перевода «Утраченных сил» с моим предисловием11. Два подчеркнутых слова — не более, не менее, как ваше имя. Я уже запросил в С.-Петербурге, почему, несмотря на обещание, мне до сих пор не прислали экземпляра? Уже добрых три недели, как книга вышла. Как только получу ее — пошлю или, вернее, сам занесу ее вам, ибо в воскресенье я уезжаю из Бадена и навещу вас в понедельник или во вторник. Я остановлюсь в гостинице «Байрон», на улице Лаффитт. Проживу я в Париже около недели.
Буду очень рад повидать вас, а также Флобера, который, надеюсь, не уедет в Руан до моего приезда. Здесь все чувствуют себя сносно; один только Пэгаз изменился: он становится кротким, как ягненок, а это лишает его присущего ему своеобразия.
Кланяйтесь от меня г-ну и г-же Юссон, а вам шлю тысячу дружеских пожеланий.
И. Тургенев
* Прощайте (англ.).
170
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
6 (18) февраля 1868.
Баден-Баден.
Шиллерштрассе, У.
Мой дорогой друг,
Сам черт, кажется, путается в мои дела и вставляет мне палки в колеса; возможно, что я буду в Париже уже послезавтра, но возможно также, что моя поездка состоится лишь около 15 марта. Ввиду такой неопределенности вот на что я решился: прежде всего становлюсь в умоляющую позу, а затем произношу следующее:
Я послал в «Revue des Deux Mondes» свой небольшой рассказ, переведенный мною же с помощью Виардо, под названием «История лейтенанта Ергунова»12. Рассказ этот (страниц 25-30, самое большее) предназначен для выпуска 1-го марта. Следовательно, нужно править корректуру! Теперь вы уже догадываетесь, о чем я вас попрошу. Сходите в «Revue» (я сегодня же пишу г-ну Бюлозу13) и, если вещица моя принята (совершенно не уверен, так как сюжет немного скабрезен), сделайте такую милость — выправьте корректуру (рукопись очень четкая). Если же мою «Историю» не захотят принять, положите ее преспокойно себе в карман, а когда я приеду в Париж, вы вернете ее мне или скажете, что с ней делать. Я бесцеремонно взваливаю вам на плечи неприятную работу, но, сами знаете, такова участь всех услужливых друзей. Еще раз низко, по-русски, кланяюсь вам и заранее вас благодарю.
Я вне себя от того, что до сих пор нет экземпляра «Утраченных сил»; я написал издательнице резкое письмо. Вы получите книгу на другой же день после ее доставки сюда14.
Кланяйтесь всем и, быть может, до скорого свидания.
Ваш И. Тургенев
18 февраля (1 марта) 1868.
Воскресенье. Баден-Баден.
Шиллерштрассе, 1.
Мой дорогой друг,
У меня было твердое намерение выехать во вторник, то есть послезавтра, но возникли новые препятствия, так что я не могу с уверенностью сказать, когда мне удастся уехать из Баден-Бадена. Итак, сообщите об этом в «Revue» и действуйте в соответствии с этим.
171
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
В конце концов я узнал, отчего задержалась присылка «Утраченных сил». Ваш роман опубликован в двух частях, и вторая только что появилась в февральском номере; теперь я получу ее в ближайшие дни и немедленно отправлю вам.
Я просил Этцеля послать вам два экземпляра моего романа — один для вас, другой для Флобера15. Надеюсь на вашу благосклонность.
Тысяча дружеских приветов и до свидания.
И. Тургенев
1 (13) января 1869.
Карлсруэ.
Гостиница «Принц Макс».
Любезнейший друг,
Тысячу раз благодарю за хлопоты, которые вы согласились взять на себя по поводу моего портрета. Я решил изъять автограф16 и написал в этом смысле Эдуэну и своему издателю17.
Я решительно считаю себя недостаточно классиком для этого и нахожу, что помещение портретауже само по себе несколько выходит за допустимые рамки. Оставим это для издания «post mortem», если таковому суждено когда-нибудь появиться, и постараемся, чтобы это случилось как можно позже. Я очень рад, что вы довольны портретом.
В Карлсруэ я чувствую себя неплохо18. Здесь я работаю немного больше, чем в Баден-Бадене; еще несколько раз хорошо поохотился. Я присутствовал при избиении пущенных в загон кабанов (у великого герцога). Я даже подстрелил одного; герцогский егерь подошел вразвалку и, приятно улыбаясь, прикончил его. Он вонзил ему нож в сердце с таким видом, точно вручал визитную карточку, потом обтер лезвие о его еще трепещущий бок, продолжая улыбаться. Это напомнило мне Варфоломеевскую ночь; мне казалось, что я молча и трусливо присутствую при убийстве. Именно «трусливо», так как я находился под защитой деревянной ограды, или как бы на импровизированной трибуне, а несчастные животные пробегали перед нами. Но затем я подумал, что надо и это испытать.
Что поделывает Флобер? Видели ли вы его? Как его роман19?
Передайте ему привет, а также и г-же Юссон, ее супругу и всем друзьям. Меланхоличный Виардо чувствует себя недурно. Я передал ему ваше рукопожатие.
172
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Пэгаз окончательно окривел, как Аннибал, Серторий, Филипп Македонский и Кутузов Российский. Несмотря на то, что у него столь знаменитые собратья по одноглазию, я замечаю, что в нем сильно развилось христианское смирение, то самое, которое появляется, когда ничего другого не остается. К тому же в левой лапе у него ишиас... Вот мы какие! Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
14 (26) апреля 1869.
Среда.
Баден-Баден.
Тиргартенштрассе, 3.
Мой дорогой друг,
Когда же вы соберетесь в Баден-Баден? Здесь так восхитительно, что я не могу удержаться от этого вопроса. Правда, у вас в Париже такой кабинет, с которым, должно быть, очень трудно расстаться. Словом, когда бы вы ни приехали, вы будете желанным гостем. Я совершил занимательную поездку в Веймар. Там давали — не где-нибудь, а в театре — одну из наших оперетт, и она прекрасно удалась20.
Кстати, Эдуэн взял с меня за гравюру, за офорт, 1000 франков. Когда он мне назначил эту цену, я решил, что сюда входит часть стоимости бумаги, печатания и т. д. Оказывается, нет; я получил и оплатил новый счет без малого на 800 фр. Тысяча франков за офорт дороговато, и не думаю, что я решусь взваливать все это на плечи своему издателю. Приму часть на себя, вот и всё21.
У бедняги Пегаза один глаз стал прекрасного опалового цвета! А в общем он здоров и еще позволяет себе проказы: на днях явился, вопя и воя как оглашенный; ему намазали (вероятно, чтобы отвадить от суки, которую он навещал слишком усердно) согрешившую часть тела скипидаром.
Немцы — народ изобретательный!
До скорого свидания, не так ли? Тысяча приветов г-ну и г-же Юссон и, если Флобер еще в Париже, обнимите его за меня.
В<есъ> в<аш> И. Тургенев
173
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
1867-1869.
Баден-Баден.
Дорогой друг22,
Я только что узнал от м-ль Маркс, что вы просили у нее «Записки охотника» и что она не смогла их вам достать. Посылаю вам свой экземпляр и прошу держать его сколько вам будет угодно, но при чтении не забывать того, что я вам говорил о тусклом и «протокольном» характере перевода23.
Тысяча дружеских приветов.
И. Тургенев
1867-1869.
Баден-Баден.
Мой дорогой друг,
Извинитесь, пожалуйста, за меня перед госпожой Юссон; приняв утром ее первое приглашение, я забыл, что должен сегодня обедать у графа Флеминга; это было условлено заранее, и я не могу там не быть. Но если г-жа Юссон позволит, я приеду тотчас же после обеда и останусь на вечер.
Тысяча приветов,
И. Тургенев
1867-1869.
Четверг. Полночь.
Баден-Баден.
Мой дорогой друг,
Я уезжаю послезавтра, в воскресенье; завтра до 3 ч. буду дома. Я теперь живу на вилле Виардо; тысяча приветов вам и Ашару24.
И. Тургенев
13 (25) ноября 1880.
Париж.
Мой дорогой друг,
Вы знаете, что, как тому и следует быть, вы входите во Флоберовский комитет25. Я заезжал получить ваше письменное согласие, чтобы представить его в исполнительный подкомитет, который завтра соберется у меня (я ведь один из
174
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
вице-председателей). Главный комитет имеет ту особенность, что он не будет заседать постоянно, но подкомитет будет испрашивать его одобрения относительно всего, что сочтет нужным предпринять.
Тысяча дружеских приветов и, надеюсь, до свидания! (Улица Дуэ, 50).
Иван Тургенев
21 декабря 1880.
Вторник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Будьте так любезны прийти на улицу Дуэ, 50, в пятницу, к 4 часам. Вы застанете наш подкомитет в сборе, и мы сможем поговорить о деле Флобера, которое принимает довольно плохой оборот26.
А пока сердечно жму вам руку.
Иван Тургенев
1	Ответ на не дошедшее до нас письмо Дюкана, в котором он просил рекомендовать для перевода его только что вышедший роман «Les Forces perdues».
2	К этому времени были переведены на русский язык повесть Дюкана «Золотой браслет» (СПб., 1861, Библиотека избранных романов и повестей переводных, вып. 23) и рассказ «Галлюцинации профессора Флореаля» (Собрание иностранных романов, 1862, №2, с. 145-238).
3	Перевод романа Дюкана «Утраченные силы» с предисловием Тургенева был опубликован в журнале «Собрание иностранных романов, повестей и рассказов в переводе на русский язык», издававшемся Е.Н. Ахматовой. (СПб., 1868, т. 1). Тургенев договорился об этом с издательницей во время приезда в Петербург в марте 1867 г.
4	Тургенев закончил предисловие в октябре 1867 г.
5	Намерение относительно своего лечения в Вильдбаде Тургенев не осуществил.
6	В урегулирование конфликта между Пруссией и Францией вмешались почти все европейские страны. Правительства Пруссии и Франции согласились на предложение Австрии, Англии и России созвать Лондонскую конференцию по Люксембургскому вопросу, в результате которой 11 (23) мая 1867 г. был подписан договор восьми держав (Россия, Австрия, Бельгия, Англия, Италия, Нидерланды, Пруссия и Франция) о нейтралитете великого герцогства Люксембургского. Он положил конец политическому кризису, угрожавшему войной между Пруссией и Францией. Франко-прусская война началась позже, 19 июля 1870 г.
175
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
7	Речь идет о портрете Mme J. Р. (По-видимому — Жанны Поме, жены художника).
8	Дюкан кратко упомянул о Л. Поме в своей статье «Le Salon de 1867»: «Между тем, надо сказать, что гг. Родаковский, Каплинскпй, Поме и Ка-банель выставили превосходные портреты» («Revue des Deux Mondes», 1867, 1 июня).
9	По-видимому, Дюкан выслал необходимые материалы, так как в предисловии к роману «Утраченные силы» Тургенев с большим знанием дела касается разных сторон его творческой деятельности. Предисловие было отослано 7(19) октября.
10	Охотничья собака Тургенева, оставшаяся в Баден-Бадене на попечении г-жи Анштетт. Пэгазу Тургенев посвятил очерк в «Литературных и житейских воспоминаниях».
11	О выходе в свет романа Дюкана сообщили газеты «Голос» (№ 13 от 13 (25) января) и «С.-Петербургские ведомости» (№16 от 17 (29) января).
12	Рассказ «История лейтенанта Ергунова», вышедший в 1-м номере журнала «Русский вестник» за 1868 год, получил крайне неодобрительные рецензии в февральской российской прессе («Голос», «Русский инвалид», «С.-Петербургские ведомости»). Из письма к П.В. Анненкову от 28 марта (9 апреля): «Не без уныния, но и без философической твердости узнал я о судьбе, постигшей “Историю лейтенанта”, которая так провалилась <..>. Со всем тем, перевод этой самой “Истории” помещен в апрельской книжке “Revue des Deux Mondes”, честь, которая, если уже дело пошло на хвастовство, досталась, кроме меня, одному Г. Гейне. Но это в сторону, как неважное».
13	Луи Бюлоз ( ? — 1869) — один из руководителей журнала «Revue des Deux Mondes».
14	Письмо Тургенева к Е.Н. Ахматовой неизвестно. 28 марта (9 апреля) Тургенев сообщал П.В. Анненкову, что получил два экземпляра перевода романа Дюкана «Утраченные силы», один из которых сразу же отправил автору (из письма Тургенева к П.В. Анненкову: «Я получил наконец два великолепно переплетенных экземпляра дюканского романа от г-жи Ахматовой <...>. Поблагодарите ее от моего имени...»).
15	Имеется в виду французский перевод романа «Дым».
16	Письма Тургенева, в которых он сообщал о своем решении «изъять автограф», неизвестны.
17	К первой части «Сочинений И.С. Тургенева (1844-1868)», вышедшей у братьев Салаевых в мае 1869 г., был действительно приложен гравированный Эдмоном Эдуэном (1820-1889) портрет писателя, однако без его факсимиле.
18	В Карлсруэ Тургенев поселился с семейством Виардо в ноябре 1868 г.
19	Роман «Воспитание чувств» Флобер закончил в мае 1869 г.
20	С февраля 1869 г. Полина Виардо начала готовиться к представлению на сцене Веймарского театра оперетты на либретто Тургенева «Последний колдун». Оперетта была поставлена на немецком языке (перевод Рихарда Поля). Спектакли «Последнего колдуна» состоялись 8 и 11 апреля н. ст. Тургенев откликнулся на это событие статьей, которую хотел опубликовать в форме письма к Ж. Этцелю в какой-нибудь французской газете, однако этот замысел осуществить не удалось. Статья Тургенева была напечатана на русском языке в газете «С.-Петербургские ведомости» 23 апреля (5 мая) 1869 г.
176
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
21	Офорт был заказан Эдуэну для 1-го тома издания: «Сочинения И.С. Тургенева 1868—1871».
22	Эта и две последующие записки Тургенева к Дюкану, написанные, возможно, в разное время, не поддаются точной датировке и поэтому датируются периодом с 1867 по 1869 гг., когда Тургенев часто встречался с Дюканом и жил в Баден-Бадене, так как во всех трех записках содержатся прямые указания на то, что они написаны в Баден-Бадене: в первой упоминается м-ль Маркс, владелица баденской читальни, во второй — граф Флеминг, прусский посол в Баденском герцогстве, в третьей — вилла Виардо. Известно, что незадолго перед франко-прусской войной отношения Тургенева с Дюканом почти прекратились и не возобновлялись вплоть до 1880 г., поэтому мало вероятно, что записки написаны позднее 1869 г., так как в 1870 г., до начала франко-прусской воины, Тургенев почти не жил в Баден-Бадене.
23	Речь идет о французском переводе «Записок охотника», выполненном Ипполитом Делаво: Recits d’un chasseur par Ivan Tourguenef. Traduits par H. Delaveau. Seule edition autorisee par 1’auteur. Paris, 1858.
24	Луи Амеде Эжен Ашар (1814-1875) — писатель и журналист.
25	Речь идет о сборе средств на памятник Флоберу в Руане. См. также примечания к другим разделам писем Тургенева. С этим связано одно из немногих писем Тургенева к Виктору Гюго: «Дорогой высокочтимый мэтр, вам было угодно принять на себя обязанности председателя комитета по сооружению памятника Гюставу Флоберу. Подкомитет, <...> зная вашу симпатию к великому писателю, которого мы потеряли, поручил мне просить вас обратиться с призывом ко всем тем, кто любил его и восхищался им. Несколько строк, подписанных вашим столь почитаемым именем, придали бы подписке новый, еще больший размах. Осмелюсь ли я просить вас прислать их мне? Соблаговолите, дорогой высокочтимый мэтр, принять уверение в моем почтительном преклонении. Иван Тургенев». (15 (27) ноября 1880 г., на следующий день после первого заседания исполнительного подкомитета).
26	В распоряжении комитета не было достаточной суммы на постройку памятника Флоберу. Заседание, возможно, было созвано в связи с неудачной попыткой Тургенева организовать сбор средств в России. См. примеч. к письму Э. де Гонкуру от 12 (24) ноября 1880 г.
Предисловие <к переводу романа Максима Дюкана «Утраченные силь»»1
В истории духовного развития почти всех европейских народов повторяется факт довольно знаменательный, а именно — преобладание французского влияния в первую пору умственного движения в обществе и быстрое падение этого влияния, как только в обществе начинает пробуждаться самостоятельность. Факт этот особенно ясно обозначается в истории литературы; всем хорошо известно, что он повторился и у нас в России. Нетрудно, кажется, приискать причины подобного явления. Французская литература, будучи по преимуществу искусственной и подражательной, тем самым удобнее возбуждает и облегчает подражательность в других; притом Франция, как и все народы романской расы, раньше германских племен восприняла в себе и развила семена древней культуры и, получив благодаря своему скорому объединению и другим счастливым обстоятельствам рановременный политический вес и историческое значение, распространила свое влияние на всю остальную Европу. Нужно также принять в соображение общепонятность и общедоступность речи, ясность мысли, доходящую, правда, иногда до бесцветности, практический склад ума и дерзость почина, отсутствие резкого национального колорита, подвижность и сообщительность сангвинического темперамента, не без деспотических наклонностей, умеряемых, однако, чувством равновесия, — словом, все качества, составляющие отличительные свойства французского духа. Качества эти важны и драгоценны — и мы нисколько не намерены посягать на их достоинство. Они объясняют ту педагогическую, воспитательную роль, которую так часто играла Франция в отношении других народов. Но воспитание продолжается не вечно — и наступает время, когда народы и отдельные люди выходят из-под опеки. Реакция против наставников становится неизбежной и заходит иногда слишком далеко — особенно когда наставники сами слабеют и никнут, как это мы видим в современной нам наполеоновской Франции.
Подобная реакция преимущественно высказывается в сфере искусства, поэзии. Наука не нуждается в особенной физиономии, в живых определенных красках; форма становится в ней вопросом второстепенным, и творческие способности, всегда и везде необходимые, принимают здесь иное
178
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
направление и иной смысл. Наука, по самому существу своему, космополитична — и в мире ее, особенно в некоторых ее отраслях, французы всегда будут занимать одно из почетнейших мест. Но, подобно римлянам, которых они считают своими предшественниками и предками и к которым стоят действительно ближе, чем остальные европейцы, французы слабо одарены поэтическими способностями. Ум француза остер и быстр, а воображение тупо и низменно — зато сообразительность, в смысле сопоставления противоречий, весьма развита; вкус француза тонок и верен особенно в отрицании — но жизненную правду и простоту он ощущает как-то вскользь и неясно, в красоте он прежде всего ищет красивости, и, при всей своей физической и моральной отваге, он робок и нерешителен в деле поэтического создания... или уже, как В. Гюго в последних его произведениях, сознательно и упорно становится головою вниз...2 Уж кутить, так кутить! «Шакеспеар», мол, так поступает. Словом, французы так же легко обходятся без правды в искусстве, как без свободы в общественной жизни. Как? — скажут мне, — французы, изобретшие принципы 1789 года? Французы, гордящиеся талантами Гюго, Ж. Санда, Дюмасов отца и сына и даже Абу и Фейдо и милейшего из милейших Октава Фелье? Да, — ответим мы, — именно те самые французы. Принципы 1789 года, как вообще все политическое, мы оставим в стороне; а что великий талант может существовать рядом с непониманием художественной правды в одном и том же человеке — этому поразительный пример Бальзак. Все его лица колют глаза своей типичностью, выработаны и отделаны изысканно, до мельчайших подробностей — и ни одно из них никогда не жило и жить не могло; ни в одном из них нет и тени той правды, которой, например, так и пышут лица в «Казаках» нашего Л. Н. Толстого.
Как бы то ни было, но несомненно то, что, несмотря на истинно изумительное обилие продуктов французской беллетристики, спрос на эти продукты у нас в России упал заметно. И не потому только, что вообще охота к беллетристике у нас охладела: английские романы пользуются еще почетом и находят читателей. Не говоря уже о той давно минувшей эпохе, когда не только Буало и Вольтер, но даже Дюсис и Делилль считались у нас законодателями Парнаса; но куда девалось то время, когда Дюма-отец мог с свойственным ему наивным самообожанием воскликнуть: «Les Russes ne lisent que moi! Cela fait honneur a leur gout: ils me jugent maintenant comme la posterite me jugera, dans cinq ou six cents ans!»?3 Теперь у нас хоть и продолжают читать Дюма, но только в высшем обществе и, разумеется, в оригинале — а на русский язык его более не переводят; да не только Дюма — Поль де Кока
179
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
не переводят; «Фанни»... сама пресловутая «Фанни» не нашла порядочного издателя.4 Не переводят также все эти «Griffes roses», «La mort de Гашоиг», «L'amour du diable», «Le fils du diable», «Le fils de Tantale», «Le tueur de mouches», «Le tueur de tigres», «Le tueur de brigands», «Palsambleu!», «Cequevierge ne peut lire», «Entre chien et loup», «Lapoudre et laneige», «Le nez d'un notaire»5 — словом, все, что так жадно пожирается парижанами. (Не можем не привести здесь изречения, произнесенного в нашем присутствии одним юным французским литератором: «II s'agit seulement de trouver un titre, — уверял он, — le titre est tout; le reste — peu de chose — etne demande qu ’un peu dediscemement. C’est le titre seul qui fait acheter le livre!»6) Мы уже не упоминаем о книжицах вроде мемуаров Терезы, Мога-доры, Коры, Леотара7, хотя эти самые книжицы и расходятся десятками изданий в столице «Фигаро». Самые даже плоды французской драматической литературы, этой до сих пор всесветной поставщицы водевилей, комедий и драм, что-то плохо прививаются к нашей сцене... Оффенбах, правда, торжествует вполне и беспрекословно. Но пока рейнские провинции не присоединены к Великой империи, его нельзя считать французом, так как он родился и воспитывался в Кёльне.
И со всем тем мы пишем настоящее предисловие к переводу французского романа и берем на себя смелость зарекомендовать его перед отечественной публикой. Дело в том, что в этом романе чувствуется присутствие именно той жизненной правды, которую мы, к сожалению, так редко находим в других современных французских сочинителях. В этом отношении роман г-на М. Дюкана, особенно в первых главах, напоминает — конечно, в более скромных размерах — «Госпожу Бовари» Флобера, бесспорно, самое замечательное произведение новейшей французской школы. История, которую рассказывает нам автор «Утраченных сил», точно прожита, не выдумана. Это исповедь — своя ли, чужая ли, нам в это незачем входить, — и как во всякой исповеди, даже в самой невеселой и горькой, в ней есть своего рода тишина, та драгоценная тишина естественности и искренности, которою природа так сильно действует на нас. Событие, выведенное автором, не ново; всё это было уже сказано и рассказано — мы всё это знаем, кто по собственному опыту, кто по слуху; но есть два-три вопроса человеческой жизни, которые никогда не будут исчерпаны; к ним принадлежит и тот вечный вопрос любви и страсти, взаимных отношений между мужчиной и женщиной, за который в свою очередь принялся автор «Утраченных сил». Не решение этих вопросов вообще, не достижение положительных результатов для нас важно, а нам хочется знать, как они разрешались в данном случае и что сталось именно
180
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
с этим сердцем в эту эпоху. Пишущий эти строки полагает, что читатели сочувственно отзовутся на ту правду, на ту верность психического анализа, который раскроется перед ними на немногих страницах книги, предложенной их вниманию, и что они также оценят искусство, с которым воспроизведены краски, свойственные времени и месту действия.
Автор «Утраченных сил», г-н Максим Дюкан (Du-camp), уже довольно давно известен французской публике. Он начал свое литературное поприще стихотворениями, в которых — в противность многим романтическим и другим поэтам — прославлял так называемую «прозу» века, успехи цивилизации, науки, даже индустрии; издал несколько занимательных описаний стран, им посещенных (он долго был на Востоке); рассказал экспедицию Гарибальди в Сицилию — ту знаменитую экспедицию «тысячи» (I mille) (он сам принимал в ней деятельное участие); напечатал несколько романов — а в последнее время посвятил свою деятельность эстетической критике, и, как тонкий знаток и нелицемерный судья произведений живописи и ваяния, составил себе почетное имя своими ежегодными отчетами (salons) о выставках в «Revue des Deux Mondes», «Journal des ЭёЬа18». Сверх того, он в течение семи лет находился во главе возобновленной им «Revue de Paris», которую императорский декрет насильственно прекратил в январе месяце 1858 года. М. Дюкан не верит в прочность наполеоновской династии и принадлежит к либеральной оппозиции. Его труды по части статистики также не лишены достоинств и отличаются изяществом изложения.
М. Тургенев Баден-Баден
1	Опубликовано впервые в издании: Собрание иностранных романов, повестей и рассказов в переводе на русский язык, издаваемое Е.Н. Ахматовой. T.I. СПб., 1868.
2	Тургенев имеет в виду поэтический сборник В. Гюго «Песни улиц и лесов» (1865), его роман «Труженики моря» (1866), а также его книгу «Вильям Шекспир» (1865), особенно главу V книги.
3	Подлинные слова г-на А. Дюма (Примеч. И.С. Тургенева): «Русские читают только меня! Это делает честь их вкусу: они судят обо мне так, как лет через пятьсот-шестьсот будут судить потомки!»
4	Нашумевшая во Франции повесть Эрнеста Фейдо (1858); в русском переводе издана в 1870 г.
5	«Розовые когти», «Смерть любви», «Любовь дьявола», «Сын дьявола», «Сын Тантала», «Истребитель мух», «Истребитель тигров», «Истребитель разбойников», «Черт возьми!», «Что не должна читать девственница», «В сумерки», «Пыль и снег», «Нос нотариуса». Тургенев приводит, иногда неточно, названия романов следующих авторов:
181
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
А. Рено («La Griffe rose», 1862), П. де Кока («L’amour et le diable», 1858), П. Феваля («Le fils du diable», 1847 и «Le tueur de tigres», 1854), А. Роллана («Le fils de Tantale», 1863), А. Николя («Le tueur de mouches», 1861), r. Шодена («Palgam-bleu!», 1856), Э. де Лонле («Се que vierge ne doit lire», 1867), А. де Понмартена («Entre chien et loup», 1866), графини Даш («La poudre et la neige», 1845), Э. Абу («Le nez d’un notaire», 1862) и других.
6	«Нужно только найти заглавие... заглавие — это всё; остальное — пустяки и требует лишь некоторой сообразительности. Только заглавие заставляет покупать книгу!»
7	Речь идет о «Memoires de Therese ecrits par elle-meme» (Paris, 1865) и других сочинениях co сходными названиями (например, «Memoires d’une femme de chambre», 1864; «M6moires d’une honnete fille», 1865; «Memoires d’une modiste», 1866; «Memoires de Finette», 1867).
<Проспер Мериме>*
Некролог
(Из частного письма)
10 октября (28 сентября) <1870 г. > Баден-Баден.
Вчера я прочел в «Independance Beige» известие о смерти П. Мериме в Канне. Оно меня очень огорчило, хотя я до некоторой степени ожидал его: последнюю его записку ко мне от 23 сентября я едва мог разобрать, — до того изменился его красивый и четкий почерк. Смерть производит всегда впечатление чего-то неожиданного, как ни ежедневна, как ни ежеминутна она. Я уже не говорю о том, что литература теряет в Мериме одного из самых тонко-умных повествователей, талант которого заслужил высокое одобрение Гёте; но мы, русские, обязаны почтить в нем человека, который питал искреннюю и сердечную привязанность к нашему народу, к нашему языку, ко всему нашему быту, — человека, который положительно благоговел перед Пушкиным и глубоко и верно понимал и ценил красоты его поэзии. Лично я теряю в нем друга... Я постоянно с ним переписывался2, но видел я его года два тому назад в Париже3; он уже тогда страдал той болезнью (водянкой в легких), которая унесла его. Про Мериме весьма справедливо сказал Э. Ожье, что он был «un faux egoiste»* — как бывают «faux bonhommes»**. Под наружным равнодушием и холодом он скрывал самое любящее сердце; друзьям своим он был неизменно предан до конца; в несчастии он еще сильнее прилеплялся к ним, даже когда это несчастие было не совсем незаслуженное. Стоит вспомнить, как он заступился за известного библиотекаря Либри... Он подвергся даже двухнедельному заключению за то, что не хотел верить тем похищениям, в которых обвинялся его друг. Кто его знал, тот никогда не забудет его остроумного, неназойливого, на старинный французский лад, изящного разговора. Он обладал обширными и разнообразными сведениями; в литературе дорожил правдой и стремился к ней, ненавидел аффектацию и фразу, но чуждался крайностей реализма и требовал выбора, меры, античной законченности формы. Это заставляло его
* «Лжеэгоист» (франу,.).
** «Лжедобродушные люди» (франц.).
183
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
впадать в некоторую сухость и скупость исполнения, и он сам в этом сознавался в те редкие мгновения, когда позволял себе говорить о собственных произведениях. В этом отношении я не знал человека более безличного, «plus impersonnel», как говорят французы, большего врага частицы я. Я не знал также человека менее тщеславного: Мериме был единственный француз, не носивший в петличке розетки Почетного легиона (он был командором этого ордена). В нем с годами всё более и более развивалось то полунасмешливое, полусочувственное, в сущности глубоко гуманное воззрение на жизнь, которое свойственно скептическим, но добрым умам, тщательно и постоянно изучавшим людские нравы, их слабости и страсти. Он ясно понимал и то, что не согласовалось с его убеждениями. И в политике он был скептик... Но этот вопрос мы всегда оставляли в стороне, так как он лично был привязан к наполеоновскому семейству и знал мое мнение о нем. Впрочем, я не намерен теперь представить оценку его личности... я, быть может, попытаюсь сделать это впоследствии... Мериме исполнилось 67 лет: он родился 28-го сентября 1803 года.
И. Т
1	Впервые - в газете «С.-Петербургские ведомости» 6 (18) октября 1870 г., № 275. Двумя днями позже французский перевод вышел в газете «Journal de St.-Petersbourg».
2	См. в настоящем издании раздел Писем Мериме к Тургеневу. — уникальных прежде всего подлинно глубинным интересом ко всему, что связано с русской историей и русской литературой. Ответные письма не сохранились, лишь по необычной для Тургенева сдержанности можно предположить, что скрывается за фразой из его некролога памяти Мериме: «Лично я теряю в нем друга...»
3	Последняя встреча Мериме с Тургеневым состоялась в июне 1867 г.
Письма к Жорж Санд
7 (19) января 1870.
Париж.
Дорогая г-жа Санд,
Прилагаю к этому письму две фотографии Диди1 и очень прошу вас хранить их.
За то время, что я провел с вами, вы совершенно покорили меня — и этому весьма рад2.
Вот мой адрес: Вел. герцогство Баденское, Баден-Баден.
Одно ваше слово, и я сделаю все, что пожелаете.
Совершенно вам преданный И. Тургенев
24 апреля (6мая) 1871.
Лондон.
Да — к счастью — все это неправда, дорогая г-жа Санд3, знай я ваш адрес, я уже написал бы вам, — теперь в спешке и радости целую ваши руки и остаюсь навсегда ваш
И. Тургенев
28 сентября (10 октября) 1872.
Среда.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Любезная госпожа Санд,
Девочки4 пишут вам, и я должен приписать несколько слов. Не могу не сказать вам, сколь счастлив я был увидеть Ноан, а в нем — вас5. У вас самое прелестное гнездышко, о каком можно мечтать, и все, что вас окружает, восхитительно. Вы заслужили это; но особенно радостно видеть, что заслуженное сбывается. Девочки только и говорят, что о Ноане, я же рассчитываю туда вернуться в течение этой зимы, когда избавлюсь от своей подагры.
Передайте нашей очаровательной Лоло6, что уж тогда-то я расскажу ей отличные сказки! И это будет что-нибудь получше дурачка Блеза.
Не правда ли, через несколько дней вы будете в Париже? Радуюсь при мысли, что увижу вас там, а пока нежно целую вам руки и одновременно прошу вас передать от меня тысячу добрых пожеланий всем вашим.
Всем сердцем ваш Ив. Тургенев
185
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
18 (30) октября 1872.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Любезная госпожа Санд,
Вы легко можете себе представить, что я ощущал, читая вчерашний выпуск «Le Temps»7. Я не смогу этого передать так, как мне хотелось бы.
Когда речь идет о том, что касается меня лично, моя способность выразить — устно или на бумаге — то, что я ощущаю, всегда отстает от моих чувств. Робость ли это или неловкость? Не знаю. Например, по дороге в Ноан я намеревался сказать вам, сколь велико было ваше воздействие на меня как писателя: и что же! мне кажется, что я все время был почти нем. Однако на сей раз я хочу сказать вам, как я был взволнован и горд, когда читал то, что Жорж Санд написала о моей книге8, и как я был счастлив тем, что она пожелала это сделать. У Шиллера есть два такие стиха:
«Лишь тот для будущего жил, кто много
Свершил для современников своих» 9
И вот сейчас, когда я устал от жизни, вы подарили мне частицу своего бессмертия!10
Я благодарю вас со всей, всей искренностью и хотел бы вскоре увидеть вас в Париже, чтобы поблагодарить еще.
А пока нежно целую вам руки и навсегда остаюсь ваш
Ив. Тургенев
17 (29) декабря 1872.
Воскресенье.
Улица Дуэ, 48.
Любезная госпожа Санд,
Тысяча благодарностей за прелестные запонки, которые я с гордым видом ношу со вчерашнего дня, и тысяча наилучших новогодних пожеланий вам и всем вашим! Если моя скверная подагра воспротивилась тому, чтобы я провел Рождество с вами, она, надеюсь, не помешает мне побывать в Но-ане до отъезда из Франции, в апреле месяце. А пока нежно целую вам руки и остаюсь навсегда ваш верный
Ив. Тургенев
186
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
37 марта (12 апреля) 1873.
Суббота. Париж. Улица Дуэ, 48.
Любезная госпожа Санд,
Флобер, должно быть, сказал вам, что я могу приехать лишь в понедельник, теперь же я вижу, что смогу быть в Но-ане только в среду. Но уж в этот-то день я буду у вас, живой или мертвый11. Очень прошу вас извинить меня за все эти задержки. Вот что бывает, когда у тебя короткий большой палец, признак слабой воли. Нежно целую вам руки и остаюсь преданный вам И. Тургенев
22 августа (3 сентября) 1873.
Среда.
Буживалъ. Дом Алъган.
Любезная госпожа Санд,
Не правда ли, мне нет надобности говорить вам, сколь я счастлив, что вам нравятся мои книги. Это всегда будет предметом моей величайшей гордости, а сейчас доставляет мне несказанное удовольствие12.
Если вы часто думаете о нашем приезде, то здесь все только и мечтают о поездке в Ноан. Позавчера г-жа Виардо написала вам и теперь ожидает лишь вашего ответа, чтобы назначить день отъезда. Очень возможно, что это будет 15-го. Не думаю, чтобы Виардо приехал тоже, но Поль приедет непременно; ему обещали, что возьмут его, если он все это время бу-детусердно заниматься. И, уж конечно, он лениться не станет. Я смогу приехать лишь тремя или четырьмя днями позднее, числу к 18-му, ибо Флобер ждет меня в Круассе 15-го; я давно ему обещал. Постараюсь взять и его с собой, но не думаю, что мне это удастся. Он по уши увяз во множестве драматургических и других литературных работ и не захочет от них отрываться13.
Карлсбадские воды очень мне помогли. Подагра моя пока молчит и, надеюсь, не станет портить мне удовольствия. О! Какие прелестные дни проведем мы в Ноане!
А пока нежно целую вам руки и навсегда остаюсь преданный вам Ив. Тургенев
P.S. Мои самые лучшие пожелания всему семейству.
187
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
28 августа (9 сентября) 1873. Вторник. Буживалъ. (Сена-и-Уаза). Дом Алъган.
Любезная госпожа Санд,
Я показал ваше письмо г-же Виардо, и она поручила мне сказать вам, что выезжает из Парижа в субботу, 13 сентября, в 9 ч. 10 утра и вместе с обеими девочками и Полем будет в Шато-ру14 в 3 ч. 20 (и то, и другое — по расписанию).
Что касается меня, то я, вероятнее всего, приеду в будущий вторник, но посылать за мной лошадей нет нужды; я, конечно, найду какой-нибудь экипаж.
Итак, до скорого свидания, а пока нежно целую вам руки.
Ваш Ив. Тургенев
6(18) сентября 1873х5.
Четверг.
Ружмон. Около Клуа.
Любезная госпожа Санд,
После весьма обильного обеда, за которым я выпил много сладкой мадеры, у меня хватает разума лишь на то, чтобы сказать вам, что мы с Виардо посылаем вам часть наших охотничьих трофеев: косулю и двух фазанов. Вы увидите, это очень вкусно. Я валюсь с ног, но я безгранично люблю вас, а также всех обитателей Ноана. До воскресенья!
Ваш верный
Ив. Тургенев
P.S. Косулю убил Виардо; он даже убил их целых две, все время жалуясь при этом на плохую охоту.
5 (17) ноября 1873. Понедельник.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Любезная госпожа Санд,
Не имея возможности послать вам дичи по той простой причине, что нам с Виардо не удалось ее подстрелить, я беру на себя смелость послать вам маленький бочонок устриц и надеюсь, что «это будет вкусно», раз у нас с вами принято так выражаться.
188
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Все мы здесь были обеспокоены дурными слухами о вашем здоровье; но добрый Плошю16 нас успокоил. Приезжайте на несколько дней в Париж хотя бы для того, чтобы переменить обстановку; мы постараемся вас развлечь, как сумеем.
Все семейство посылает вам тысячу нежных приветов. Вы знаете, что на улице Дуэ вас обожают, я же целую ваши дорогие руки.
Ваш верный Ив. Тургенев
24 ноября (6 декабря) 1873.
Суббота.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Любезная госпожа Санд,
С охоты я вернулся ни с чем, но вы не должны страдать из-за моей неумелости, и я осмеливаюсь предложить вам вместо косули или фазана маленький бочонок устриц к вашему завтраку.
Ну а когда же вы наконец приедете в Париж? Все здесь хотят вас видеть, и спрашивают о вас, и посылают вам тысячу нежных приветов. Я же целую вам руки и навсегда остаюсь ваш верный Ив. Тургенев
P.S. Тысячу приветов всем вашим. Приезжайте посмотреть пьесу Дюма; она в самом деле очень хороша17.
3 (15) апреля 1874.
Среда.
Париж. Улица Дуэ, 48.
Любезная госпожа Санд,
Получив ваше письмо18, я тотчас же написал нашему другу Плошю, чтобы он познакомил меня с г. Роллина. Я буду счастлив ему услужить, о чем бы он ни просил. Перевод его я просмотрел, он очень хорош19. Может быть, Плошю приведет его завтра вечером (у г-жи Виардо по четвергам музицируют).
Что мне сказать о похвалах, которые вы расточаете моим «Мощам»20? Они столь ошеломительны, что я едва осмеливаюсь за них благодарить. Но, уверяю вас, я все же очень доволен и в связи с этим должен вам сказать одну вещь: я намеревался посвятить этот рассказ вам; но Виардо, которого я спро
189
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
сил, посоветовал мне подождать, пока я напишу что-либо более значительное и более достойное великого имени, которым я хотел его украсить. Теперь я сожалею, что не последовал первому побуждению, ибо кто знает, какова будет эта новая вещь? Во всяком случае, прошу вас иметь в виду это намерение.
Плошю сказал нам, что вы, возможно, приедете в Париж; но так как через три недели я отправляюсь в Россию, то боюсь, что увижу вас лишь осенью в Ноане. Надо набраться терпения!
Тысячу дружеских приветов всем вашим; нежно целую вам руки.
Ив. Тургенев
P.S. Беру на себя смелость послать вам маленький бочонок устриц; нужно пользоваться последним месяцем с буквой «р»21.
28 марта (9 апреля) 1875.
Суббота.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Я очень рад, любезная и добрая госпожа Санд, что игрушки мои доставляют удовольствие вашим внучкам, а мои рассказы22 — вам, и я от всей души благодарю вас за то, что вы так мило мне об этом написали. Я был также очень рад увидеть ваш почерк, ибо по Парижу прошел довольно тревожный слух относительно вашего здоровья. «Из мухи делают слона», — говорит русская пословица; но, надеюсь, в конце концов даже и муха улетит прочь.
У нас здесь все здоровы и передают вам тысячу сердечных приветов; что до меня, то, поскольку я непременно должен побывать в Ноане до отъезда в Карлсбад, прошу вас сообщить мне, устраивает ли вас время между 15 и 20 апреля? Напишите мне в случае согласия или же назовите другую дату до 1-го мая23.
Вы, конечно, видели уже милого Роллина, который порвал с Бюлозом24. Передайте ему от меня привет, равно как и верному Плошю и всем домочадцам. Флобер работает сверх сил25, у него от этого всё лицо пылает. Он вас очень любит, и я тоже люблю вас, нежно целую ваши дорогие руки и навсегда остаюсь
ваш верный Ив. Тургенев
190
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
1 (13) августа 1875.
Пятница.
Буживалъ (около Парижа).
Любезная госпожа Санд,
Я так виноват перед вами — или, точнее, перед самим собой по отношению к вам — что даже не пытаюсь оправдываться. Я лишь падаю ниц, как это делали в старину русские, и говорю: «Вот моя голова, секите ее...» Но так как я предполагаю, что вы меня помилуете, то поднимаюсь с земли, чтобы сказать вам, что я здесь уже две недели вместе с моими старыми друзьями, что все мы, старые и молодые, здоровы, а вы — всегда в нашем сердце. У нас все идет как нельзя лучше, но один наш друг сейчас в ужасном состоянии: это тот, чье письмо я вам посылаю, Флобер. Я особенно виню себя за то, что не писал вам так долго, еще и потому, что, как вы сами увидите из одного места его письма, он о вас непрестанно думает... Несколько слов от вас принесли бы ему огромное облегчение — и, когда я думаю, что это письмо у меня в руках вот уже более десяти дней, право же, я негодую на себя самого, на собственную леность и эгоизм26.
Я понимаю, что во всем том, что говорит Флобер, есть невольное преувеличение впечатлительного и нервного человека, избалованного привольной и свободной жизнью; однако я чувствую, что он потрясен — и даже глубже, чем, быть может, сам думает. Он наделен стойкостью, но лишен энергии — а к самолюбию его не примешивается тщеславие. Несчастье входит в его душу, как нож в масло. Я дважды просил разрешения навестить его в Круассе, но он мне отказал.
В записке, которую я недавно получил от него, он говорит о том, что ему нанесен смертельный ударР'.
Мы были очень рады получить фотографии Ноана, а также марионеток и знаменитого Баландара!28 А я-то...
Словом, не будем больше говорить об этом — и подождем лучших времен, если меня захотят еще знать.
Тысячи дружеских приветов всем вашим. Нежно целую вам руки.
Ваш И. Тургенев
P.S. Будьте любезны вернуть мне письмо Флобера.
191
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
23 марта (4 апреля) 1876.
Вторник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Любезная госпожа Санд,
Я получил вчера вашу книгу — в которой содержатся вещи, мне до сих пор неизвестные, — и от всего сердца вас за нее благодарю29. Теперь у нас есть вечернее чтение на несколько дней — и начнем мы сегодня же вечером!
Я очень рад, что вам понравился мой небольшой рассказ, напечатанный в «Temps». Это нечто вроде детской сказки30. Сейчас же я занят тем, что с немалым трудом произвожу на свет чертовски длинный роман; но появится он лишь к концу года, а до тех пор я ни о чем другом и думать не смогу31.
У нас здесь все здоровы и шлют вам тысячу добрых пожеланий; а я нежно целую вам руки и навсегда остаюсь
ваш Ив. Тургенев
1	Дочь Полины Виардо Клоди. В письме к ней, написанном накануне: «Я устал от Парижа и если бы <...> я не хотел воспользоваться случаем повидаться завтра с г-жой Санд, я бы конечно завтра уехал. <...> Г-жа Санд наверняка будет много расспрашивать меня о твоей маме, обо всех вас; я буду очень рад сообщить ей все подробности, какие она пожелает, показать ей твою фотографию. Надо, чтобы она летом приехала послушать наши оперетты <...>».
2	Письмо написано вечером 19 января, после возвращения Тургенева от Жорж Санд, которая, в свою очередь, писала, что в этот день виделась с Тургеневым, рассказывавшим ей о казни Тропмана, свидетелем которой он был.
3	Ложное сообщение во французской печати о смерти Полины Виардо («Le Temps», 28 апреля 1871 г.). Письмо Ж. Санд, на которое отвечает Тургенев, неизвестно.
4	Речь идет о дочерях Полины и Луи Виардо, Клоди и Марианне. Первое знакомство Тургенева с Жорж Санд произошло в 1845 г. в доме супругов Виардо. Тургенев с почтением называет ее имя в письме к А.В. Дружинину от 30 октября (11 ноября) 1856 г. Жорж Санд, много позже, уже прочитав французский перевод «Записок охотника», не раз восторженно пишет о нем Флоберу: «Лично я знаю его очень мало, но его книги почти наизусть. Что за талант! И как все это оригинально и сочно! Я нахожу, что иностранцы пишут лучше нас. Они не позируют, между тем как мы драпируемся или копаемся в грязи» (письмо от 21 декабря 1868 г.). В письме от 2-го апреля 1869 г.: «Я была бы рада возобновить знакомство с Тургеневым, которого немного знала прежде, чем начала читать, и которым потом зачитывалась с увлечением. Мне кажет
192
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
ся, ты его очень любишь: значит и я его люблю и хочу, чтобы ты, когда окончишь свой роман, привез его с собою к нам».
Знакомство было возобновлено в зиму 1868/1869 гг. в доме Виардо. Вскоре после войны 1870 г. Тургенев и Жорж Санд обменялись первыми письмами. Их переписка длилась до 1876 г. — года смерти Жорж Санд.
5	Тургенев провел у Жорж Санд один день — 21 сентября (3 октября) 1872 г. Это было его первое посещение Ноана, куда он приехал с семьей Виардо.
6	Аврора Санд.
7	В «Le Temps» от 29 октября 1872 г. был напечатан очерк Жорж Санд «Пьер Боннен» (глава XIX ее книги «Впечатления и воспоминания»), навеянный рассказом «Касьян с Красивой Мечи» из «Записок охотника» , с посвящением Тургеневу. Из письма Флобера к Жорж Санд (между 25 и 31 мая 1873 г.): «Я в восторге от вашего “Пьера Боннена”. Я знавал людей такого рода; а поскольку страницы эти посвящены Тургеневу, у меня есть повод спросить: читали ли вы “Несчастную”? На мой взгляд это высочайшая литература. Что за молодчина этот скиф». При этом, рассказ Тургенева, как утверждает Владимир Каренин (псевдоним Варвары Дмитриевны Комаровой) в своей работе «Тургенев и Жорж Санд» (текст доклада, прочитанного в Тургеневском обществе 1 июля 1920 г.), в свою очередь «является отголоском, почти повторением типа Касьяна из романа <Жорж Санд> “Мопра”, да, Пасьянса, этого доморощенного натурфилософа, вольнолюбивого и вольнодумца — и в то же время глубоко верующего...».
8	«Найдя в своих ящиках этот плохенький набросок с никому не известного человека, умершего много лет назад, я спросила себя, достоин ли он того, чтобы появиться в свет? Я была под обаянием той обширной галереи портретов с натуры, которую вы напечатали под заглавием “Воспоминания русского барина” (“Memoires d’un seigneur Russe”). Какая мастерская живопись. Как их всех видишь, и слышишь, и знаешь, всех этих северных крестьян, еще крепостных в то время, когда вы их описывали, и всех этих деревенских помещиков из мещан или дворян, минутная встреча с которыми, несколько сказанных слов были достаточны для вас, чтобы нарисовать образ, животрепещущий и яркий. Никто не мог бы сделать это лучше вас!»
9	В прологе к драматической трилогии «Валленштейн». Перевод Л. Гинзбурга.
10	В своем ответном письме от 1 ноября Ж. Санд писала: «Дорогой друг, я не сказала ничего лишнего, я даже сказала слишком мало. Я вас люблю, мы вас любим. Не откажите передать божественной Полине и ее ангелочкам, что мы их обожаем.
Ж. Санд
Поправились ли вы? Мы об этом ничего не знаем. Флобер по вас вздыхает. Он грустный, грустный. Вылечите же его».
По поводу очерка «Пьер Боннен» Тургеневу писал П.В. Анненков (3 ноября н.ст.): «Какое милейшее посвящение написала вам m-me Sand: только она умеет говорить так дельно, ласково и вместе прилично! Ну, а рассказец ее, навеянный, видимо, “Записками охотника”, не вытанцевался».
11	Несмотря на обещание отправиться в Ноан вместе с Флобером 12 апреля, Тургенев так и не смог этого сделать, и Флобер уехал один.
193
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
№	Тургенев отвечает на письмо Ж. Санд от 1 сентября; в котором она восторженно отзывалась о «Вешних водах»: «Кажется, что находишься в прекрасном, залитом солнцем саду».
13	Первоначально Тургенев предполагал приехать в Круассе 10 сентября. В Ноан Флобер не смог отправиться из-за напряженной работы над пьесой «Кандидат» и романом «Бувар и Пекюше».
14	Главный город департамента Эндр, где находится Ноан.
15	Во всех публикациях ошибочно указан год — 1871.
16	Эдмон Плошю (1824-1909) — литератор и сотрудник «Revue des Deux Mondes», близкий друг Жорж Санд.
17	Пьеса А. Дюма-сына «Господин Альфонс», впервые поставленная 26 ноября н. ст. 1873 г. на сцене парижского театра «Gymnase drama-tique».
18	Тургенев отвечает на письмо Жорж Санд от 13 апреля: «Сколько души, глубины и правды, какой простой и очаровательный язык! Все должны учиться у вас, все без исключения, даже великий лама В<иктор> Г<юго>».
19	Имеется в виду перевод на французский язык рассказа Тургенева «Бирюк», который Шарль Роллина выполнил в надежде получить впоследствии какую-нибудь литературную работу. Перевод напечатан не был.
20	Французский перевод рассказа «Живые мощи», сделанный Э. Дюраном, появился в номере газеты «Le Temps» от 8 апреля 1874 г. и имел огромный успех.
21	Месяцы с буквой «р» — с сентября по апрель. В период с мая по август добыча устриц не производится.
22	В письме от 1 апреля н. ст. 1875 г. Ж. Санд благодарила Тургенева за подарки, присланные ее внучкам, и откликнулась на публикацию французского перевода повести Тургенева «Пунин и Бабурин» в газете «Le Temps» (1875,10-20 марта): «Но самое большое удовольствие для меня — эта очаровательная сказка (le conte) “Пунин etc.”. Это еще один шедевр. Как любишь ваших героев, как они правдивы и трогательны! Говорят, вы — реалист, это неверно, потому что прежде всего вы — великий поэт: но если ваши портреты относятся к реалистической школе, то я за нее, в вашем понимании, и не вижу иных образцов для подражания».
23	1 7 (29) мая Тургенев уехал в Карлсбад, так и не посетив Ж. Санд.
24	Роллина поссорился с издателем «Le Temps» Франсуа Бюлозом.
25	Над романом «Бувар и Пекюше».
26	В письме к Тургеневу от 30 июля с сообщением о банкротстве Э. Комманвиля Флобер просил известить о случившемся Ж. Санд: «Уже давно я не пишу г-же Санд. Так скажите же ей, что я думаю о ней сейчас больше, чем когда-либо. Но у меня нет сил ей писать». Как явствует из письма Ж. Санд к Флоберу от 15 августа, о разорении племянницы Флобера, которую писатель любил как дочь, она узнала именно от Тургенева.
27	Эти слова содержатся в ответном письме Флобера, датируемом 10 августа («Нет, старина, не приезжайте. Это было бы слишком печально для вас и для меня... Мне нанесен смертельный удар»).
28	Так называлась главная кукла театра марионеток, устроенного в Ноане Морисом Сандом.
29	Сборник рассказов Ж. Санд «La Coupe. Lupo. Liverani. Le toast. Garnier. Le contrebandier», о котором она писала Тургеневу: «Я послала вам том старых вещей, которые Леви переиздал».
194
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
30	Рассказ «Часы», французский перевод которого печатался в «Le Temps» в марте 1876 г. (N 5446-5450, 5453-5457). Ж. Санд с нетерпением ожидала нового произведения Тургенева. Еще 19 февраля н. ст. 1876 г. она спрашивала: «Когда же мы прочитаем что-нибудь ваше? Ведь в семье праздник, когда какой-нибудь из ваших прекрасных рассказов доходит до нас». Прочитав рассказ «Часы», Ж. Санд писала Тургеневу: «“La Montre” — это еще одно сокровище, и я жду следующего, поскольку это не то что устрицы, чем больше ешь, тем больше хочется».
31	Тургенев начал писать роман «Новь».
Несколько слов о Жорж Санд
Письмо к издателю «Нового времени»1
9 (21) июня 1876. Среда. С. Спасское-Лутовиново.
Любезный Алексей Сергеевич!
Проездом через Петербург я в одном вашем фельетоне прочел слова: «Жорж Санд умерла — и об этом не хочется говорить»2. Вы, вероятно, хотели этим сказать, что о ней надо говорить много или ничего. Не сомневаюсь в том, что впоследствии «Новое время» пополнило этот пробел и, подобно другим журналам, сообщило по крайней мере биографический очерк великой писательницы3; но все-таки прошу позволения сказать слово о ней в вашем журнале, хотя я тоже не имею теперь ни времени, ни возможности говорить «много» и хотя это «слово» даже не мое, как вы сейчас увидите. На мою долю выпало счастье личного знакомства с Жорж Санд — пожалуйста, не примите этого выражения за обычную фразу: кто мог видеть вблизи это редкое существо, тот действительно должен почесть себя счастливым. Я получил на днях письмо от одной француженки4, которая также коротко ее знала; вот что стоит в этом письме:
«Последние слова нашего дорогого друга были: “Оставьте... зелень!” (Laissez... verdure...), то есть не ставьте камня на мою могилу, пусть на ней растут травы! И ее воля будет уважена: на ее могиле будут расти одни дикие цветы. Я нахожу, что эти последние слова так трогательны, так знаменательны, так согласны с этой жизнью, уже столь давно отдавшейся всему хорошему и простому... Эта любовь природы, правды, это смирение пред нею, эта доброта неистощимая, тихая, всегда ровная и всегда присущая!.. Ах, какое несчастье ее смерть! Немая тайна поглотила навсегда одно из лучших существ, когда-либо живших, — и мы не увидим более этого благородного лица, это золотое сердце более не бьется, — все это теперь засыпано землею. Сожаления о ней будут искренни и продолжительны, но я нахожу, что недостаточно говорят об ее доброте. Как ни редок гений, такая доброта еще реже. Но ей все-таки можно хотя несколько научиться, а гению — нет, и потому нужно говорить о ней, об этой доброте, прославлять ее, указывать на нее. Эта деятельная, живая доброта привлекала к Жорж Санд, закрепила за нею тех многочисленных друзей,
196
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
которые пребыли ей неизменно верными до конца и которые находились во всех слоях общества. Когда ее хоронили, один из крестьян окрестностей Ногана (замка Жорж Санд) приблизился к могиле и, положив на нее венок, промолвил: “От имени крестьян Ногана — не от имени бедных; по ее милости здесь бедных не было”. А ведь сама Жорж Санд не была богата и, трудясь до последнего конца жизни, только сводила концы с концами!»
Мне почти нечего прибавлять к этим строкам; могу только поручиться за их совершенную правдивость. Когда, лет восемь тому назад, я впервые сблизился с Жорж Санд5, восторженное удивление, которое она некогда возбудила во мне, давно исчезло, я уж не поклонялся ей; но невозможно было вступить в круг ее частной жизни — и не сделаться ее поклонником, в другом, быть может, лучшем смысле. Всякий тотчас чувствовал, что находился в присутствии бесконечно щедрой, благоволящей натуры, в которой все эгоистическое давно и дотла было выжжено неугасимым пламенем поэтического энтузиазма, веры в идеал, которой все человеческое было доступно и дорого, от которой так и веяло помощью, участием... И надо всем этим какой-то бессознательный ореол, что-то высокое, свободное, героическое... Поверьте мне: Жорж Санд— одна из наших святых; вы, конечно, поймете, что я хочу сказать этим словом.
Извините несвязность и отрывчатость этого письма и примите уверение в дружеских чувствах преданного вам
Ив. Тургенева
1	Опубликовано впервые в газете «Новое время», 15 (28) июня 1876 г. (№ 105) в форме письма, обращенного к А.С. Суворину.
2	Неточная цитата из некролога, напечатанного в «Новом времени» 29 мая (10 июня), №88. Некролог заканчивался словами: «Мы привели эти краткие сведения из жизни знаменитой писательницы, ныне сошедшей в могилу, отлагая характеристику ее литературной деятельности и философского склада до другого раза».
3	«Новое время», 7 (19) июня.
4	Нижеследующий текст принадлежит Полине Виардо (в письме к М.М. Стасюлевичу от 15 (27) июня Тургенев сообщает: «Посмотрите, какой вздорец я послал <...> в «Новое время» — и то — я почти всё перевел из письма г-жи Виардо»).
5	Впервые Тургенев встретился с Жорж Санд в 1845 г., но подлинно дружеские доверительные отношения установились в зиму 1868/69 гг. Примечательна, однако, высказанная Тургеневым мысль в полемике с А.В. Дружининым (письмо от 30 октября (11 ноября) 1856 г.): «вот какая разница между вами: для Вас всё это направление — заблужде-
197
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ние, которое следует искоренить; для меня оно — неполная истина, которая всегда найдет (должна найти) последователей в том возрасте человеческой жизни, когда полная Истина еще недоступна». Иной аспект — в письме к В. Рольстону (3 (15) октября 1872 г.): «Я отправился в chateau г-жи Ж. Санд — но смог пробыть там только один день — достаточно, чтобы оценить добродушие, сердечность и благожелательность этой замечательной женщины, но недостаточно, чтобы вполне насладиться ее обществом, как бы я этого желал. Она живет в старом французском доме в лесистой местности, <где> всё дышит покоем, простотой и “naturel” вокруг нее». Из письма к Э. Дюрану от 20 июня (2 июля) 1876 г.: «Смерть г-жи Санд повергла меня в глубочайшую скорбь; она останется одной из великих фигур современной литературы. Она проявляла ко мне душевное расположение; что касается меня, то могу сказать, что я нежно любил ее».
Письма к Эдмону де Гонкуру
25 марта (6 апреля) 1872.
Суббота вечером.
Париж.
Улица Дуэ, 48.
Сударь,
Я не ответил вам тотчас же — в этом немного виноваты вы сами: как большинство ваших соотечественников, вы не ставите в письме своего адреса — а я его совсем позабыл — тем более что меня к вам приводил Флобер1. <...> Я очень рад, что мое сочинение понравилось вам2; что касается ваших книг, которые вы мне прислали — я сразу же принялся за чтение истории де Майи3 — и очень заинтересовался этим персонажем, так тщательно и глубоко изученным вами. Это вполне современный тип, его можно встретить в любой стране — но в то же время это настоящий француз.
Я буду чрезвычайно рад увидеться с вами и хорошенько побеседовать. Подойдет ли вам четверг? Назначьте мне час и место, где мы могли бы встретиться в Париже, чтобы пойти куда-нибудь пообедать. А пока примите уверение в моих лучших чувствах.
И. Тургенев
2 (14) мая 1872.
Вторник.
Улица Дуэ, 48.
Сударь,
Завтра я отправляюсь в Россию — но мне не хочется уезжать, не сказав вам, как я сожалею, что больше не виделся с вами с того дня, который мы так чудесно провели у вас. Это, разумеется, моя вина, я сам знаю, но от этого мои сожаления еще горше. Словом, надеюсь, что, когда я вернусь, все будет по-иному. Я прочитал ваши книги с живейшим интересом; я не всегда разделял вашу точку зрения — но постоянно находился под обаянием maestria* художника.
Позволяю себе послать вам одну из моих книг, которую вы, вероятно, не читали.
Сегодня же я напишу Флоберу. Мне говорили, что он должен скоро приехать в Париж. Пожмите ему от меня покреп-
Мастерства (итал..).
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
че руку и примите уверение в моих искренне сердечных чувствах.
Совершенно преданный вам И. Тургенев
Ноябрь 1874. Понедельник, 11ч. вечера.
Париж, Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Русский аршин равен 71 сантиметру с небольшим; аршин делится на 16 вершков (именно их обозначает то «V», о котором вы говорите); значит, вершок равен без малого 4 с половиной сантиметрам. Четыре вершка с половиной равны 20 сантиметрам с небольшим и т. д.4 Пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить вас (мне следовало бы сделать это уже давно) за присылку двух ваших прекрасных трудов, которые я проглотил разом и в которых почерпнул множество сведений, до сих пор мне совершенно неизвестных3.
Флобер поговаривает о возобновлении наших обедов, ведь первый из них прошел так удачно6. Как славно было собраться всем вместе. Приходите к нему в воскресенье между 2 и 4 — буду там, и мы это обсудим. Кроме того. Мне хочется показать вам (как лучшему знатоку XVIII-ro века) бронзовую пластинку, купленную мною недавно за гроши; на ней изображены Марс и Венера в стиле Буше. Венера, на мой взгляд, просто прелесть — вы скажете мне, так ли это.
Сердечно жму вашу руку.
Весь ваш И. Тургенев
5 (17) мая 1875. Понедельник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Очень мило с вашей стороны, что вы сами принесли мне свою книгу7 — сердечно благодарю вас за это. Я беру ее с собой и прочту в дороге, а по приезде в Карлсбад доставлю себе огромное удовольствие написать об этой книге и о вас обоих в статье для с.-петербургского «Вестника Европы», где надеюсь высказать все, что думаю о вас и вашем писатель-
200
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
ском облике8. А пока еще раз спасибо и до свидания. Жму вам руку.
Весь ваш И. Тургенев
14 (26) октября 1875.
Вторник.
Буживаль. Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Вы, должно быть, уже получили подробное письмо от г-на Виардо: в нем он вам сообщает все нужные сведения. В четверг я буду в Париже — и пришлю вам точные размеры картин9.
Я получил записку от Флобера. Бедняга понемногу выкарабкивается. Он приедет в Париж к 15 ноября; жить он будет вместе со своей племянницей — улица Ф<обу>р-Сент-Оноре, 240. Я вернусь в Париж приблизительно к тому же времени. Надо будет навещать его, и навещать почаще.
Надеюсь, что вы здоровы; сердечно жму вам руку.
Ваш И. Тургенев
P.S. Вот вы и входите в моду в России, благодаря великолепной статье Золя (переведенной на русский язык). Уже переведены «Жермини Ласерте», «Рене Мопрен»10; за ними последуют и остальные ваши романы11. Я к этому тоже немного приложил руку.
9(21) ноября 1876.
Вторник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
В понедельник, 27 нояб<ря>, в 6 14 час, мы обедаем у Пелле и Адольфа. Он обещал сделать все возможное, чтобы снова войти в милость. Золя и Доде уведомлены12.
До понедельника — и тысяча приветов.
Ив. Тургенев
201
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
6(18) января 1877. Четверг. Париж.
Мой дорогой друг,
Тысячу раз благодарю за присылку вашей книги13. Я примусь за нее немедленно. Во вторник мы вместе обедаем у Доде, не правда ли?14
До свидания и тысяча дружеских приветов.
Ив. Тургенев
9 (21) марта 1877.
Среда утром. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Прошу вас отобедать с нашими друзьями и со мной в будущий понедельник, 26 марта, в кафе Риш в 7 1/2 ч.15
До свидания и тысяча дружеских приветов.
Иван Тургенев
27мая (8 июня) 1878. Суббота. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Позвольте рекомендовать вам моего соотечественника и знакомого, г-на Петра Боборыкина, известного писателя; он был бы счастлив лично познакомиться с автором, произведениями которого он восхищается и о котором читал публичные лекции в Петербурге. Если бы я не должен был уехать на днях из Парижа, я бы сам привез его к вам; но я и так не сомневаюсь, что вы примете его со свойственной вам доброжелательностью16.
Сердечно жму вам руку и остаюсь
совершенно преданный вам Ив. Тургенев
202
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
21 ноября (3 декабря) 1878. Вторник утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Дорогой друг,
Особые цыганские имена бывают только в операх. Вам, конечно, известно, что цыгане, как народ вполне безразличный к вере, усваивают религию той страны, где живут, и носят те имена, какие встречаются в святцах этой страны. Могу, однако, привести вам имена (ласкательные, уменьшительные) известных в России цыганок. Стеша (ум. от Степаниды, Этьенетты)17, она кружила голову нескольким поколениям в 1820-1830 гг. Любаша (уменьн. от Любовь, Charite); Параша (уменып. от Прасковьи); Мариула (уменьш. от Марии). Она была возлюбленной нашего знаменитого поэта Пушкина. Таня (уменьш. от Татьяны); Липа (уменьш. от Олимпиады). Вот и выбирайте.
Действительно, нам надо бы повидаться. Но где и как? Флобер пишет мне, что приедет лишь в феврале. Я не видел еще ни Золя, ни Доде. А следовало бы устроить обед, как в былое время. Я об этом черкну вам словечко.
До свидания!
Тысяча дружеских приветов.
Ваш Ив. Тургенев
18 (30) апреля 1879.
Среда утром.
Париж, 50, rue de Douai.
Любезный друг,
Придется отказаться от нашей совместной поездки в воскресенье. Флобер просит уведомить вас, что такая поездка невозможна, так как домашние условия не позволяют ему принять сразу более одного человека18. Я пишу об этом также Золя и Доде. Что до меня, то я поеду.
Тысяча дружеских приветов.
Ваш Ив. Тургенев
203
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
25 апреля (7мая) 1879.
Среда утром.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Спешу поблагодарить вас за присланную книгу19; сейчас я ее читаю, и она кажется мне одним из лучших ваших произведений. Уже одно предисловие само по себе превосходно — а будучи написано вами, оно приобретает особый вес.
Я провел два дня в Круассе — у Флобера. Его здоровье, в общем, неплохо — и работа подвигается. Он прочитал мне три главы, которые мне очень понравились20. Ходит он пока еще с трудом и приедет в Париж только через месяц.
Тысяча дружеских приветов и до свидания.
Иван Тургенев
7(19) октября 1879.
Воскресенье.
Буживаль (Сена-и-Уаза).
Ле Френ.
Шале.
Мой дорогой друг,
Большое вам спасибо за присылку «Гаварни»21 — я сразу же принялся за чтение с увлечением, которого заслуживают и тема и автор книги.
Я пробуду здесь до конца ноября — а около 15 декабря отправлюсь в Россию22. В промежутке надеюсь повидаться и — more antiquo* — пообедать с вами. А пока — сердечно жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
12 (24) января 1880.
Суббота. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Не согласились бы вы принять участие в прощальном обеде, который я даю перед отъездом в Россию, где пробуду
* Antiquo more (лат.) — по старинному обычаю.
204
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
дольше, чем обычно?23 Будет Золя, может быть, Доде. Это состоится во вторник, в 7 ч., в кафе Риш. Ответьте мне, пожалуйста — и пусть это будет «да».
Тысяча дружеских приветов.
Ив. Тургенев
28 января 1880. Среда. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Так вот, Доде умоляет перенести обед на субботу—так как в пятницу премьера «Набоба»24. Думаю, что это должно вас устроить — меня тоже — спешу уведомить вас об этом (так же как и Золя). Итак, это будет в субботу, непременно!
В<есь> в<аш> Ив. Тургенев
12(24) ноября 1880.
Среда утром.
Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Вы знаете, что, по желанию семьи Флобера и всех его друзей, вы состоите в комитете по сооружению ему памятника25 — да вы и не можете не быть в нем; но вы не знаете, что состоите также в исполнительном подкомитете, который должен будет предпринимать все необходимые хлопоты и т. д. и т. д. Подкомитет состоит из двух вице-председателей (Ла-пьер и я), двух секретарей (Мопассан и Эредиа), вас и Жиля из «Фигаро»26, которого мы очень хотели бы назначить нашим казначеем. Этот подкомитет собирается у меня в пятницу, в 2 ч. Мы можем рассчитывать на вас, не так ли?
Я нашел в Москве очень любопытный портрет молодого Карла XII (горельеф на табакерке из слоновой кости) начала прошлого века. Я не собираю таких вещей и был бы счастлив предложить ее вам.
До пятницы; сердечно жму вам руку.
Совершенно преданный вам Ив. Тургенев
205
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
9 (21) декабря 1880. Вторник. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Наш подкомитет собирается у меня в пятницу в 4 ч. — для неотложных де^\ мы можем рассчитывать на вас, не правда ли?
Тысяча дружеских приветов.
Весь ваш Ив. Тургенев
11 (23) марта 1881. Среда. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Простите, что я с запозданием благодарю вас за вашу посылку28. Но в последние дни у меня голова идет кругом. Недели через две я уезжаю в Россию29 — и увезу вашу книгу с собою, чтобы спокойно почитать ее в деревне. Я все-таки надеюсь повидаться с вами до отъезда. Скоро вы получите приглашение на заседание Флоберовского комитета30.
Сердечно жму вам руку.
Ив. Тургенев
1	В «Дневнике» указано число 22 марта: в этот день Тургенев и Флобер обедали у Гонкура.
2	Устные рассказы И. Тургенева (в оригинале письма «ouvrages») на обеде у Флобера.
3	Речь идет о романе братьев де Гонкур «Шарль Демайи» (1860).
4	Э. Гонкур обращался к Тургеневу за некоторыми разъяснениями из русской жизни и жизни цыган при написании романа «Братья Земганно».
5	Речь идет о книге Ж. и Э. де Гонкуров «Искусство XVIII века» в двух томах, второе издание относится к 1874 г.
6	Первый обед у Флобера (2 марта 1872 г.) описан в «Дневнике» Гонкуров.
7	Вероятно, речь идет о новом издании романа Ж. и Э. де Гонкуров «Рене Мопрен», вышедшем в 1875 г. По рекомендации Тургенева, Стасюлевич собирался напечатать его, однако в итоге перевод романа был опубликован не в «Вестнике Европы», а в «Отечественных записках». См. также примеч. к следующему письму.
8	Тургенев так и не написал статью о Гонкурах. В сентябрьском номере «Вестника Европы» за 1875 г. вышел перевод статьи Э. Золя «Ро
206
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
маны гг. Гонкур: Soeur Philomene, Charles Demailly, Renee Mauperain, Germinie Lacerteux, Manette Salomon, Madame Gervaisais» (вошла в его сборник 1881 г. «Les romanciers naturalistes»).
9	Письмо Луи Виардо из Буживаля от 23 октября н. ст 1875 г. хранится среди бумаг Гонкуров. Виардо сообщает о портретах своих родителей, писанных Пьером Прюдоном. Сведения от Виардо, как и размеры полотен, сообщенные Тургеневым, Гонкур использовал при составлении каталога произведений Прюдона.
10	Роман «Жермини Ласерте» был опубликован в переводе А.Н. Энгельгардт в сокращенном виде в октябрьском номере «Вестника Европы» за 1875 г. «Рене Мопрен» — в «Отечественных записках» в 1876 г., тоже в сокращенном переводе.
11	Роман Э. де Гонкура «Девка Элиза» был отклонен к изданию и «Вестником Европы» (Стасюлевич) и «Отечественными записками» (Салтыков-Щедрин).
12	Это приглашение на «обед пяти» или, вернее «четырех», так как Флобер находился в Круассе. В письме к Флоберу от 20, 27 ноября (2, 9 декабря) 1876 г. Тургенев пишет: «Состоялся наш обед с Золя и Гонку-ром; Доде прийти не смог. Очень жалели, что вас нет. Обед у г-на Пелле нам подали отвратительный; больше туда ходить не стоит...».
13	По убедительному предположению П. Уоддингтона, в данном письме Тургенев благодарит за новое, дополненное издание книги братьев Гонкур «La Femme au dix-huitieme siecle» («Женщина в XVIII веке»), вышедшее в 1877 г. у Шарпантье. Сохранился переплетенный Тургеневым экземпляр данной книги с вытисненными на корешке инициалами I. Т.» и дарственной надписью: «А Tourgueneff hommage bien affectueux Edmond de Goncourt». (P. Waddington. Some signed books by French authors from the Paris Library of Ivan Sergeyvich Turgenev. Pinehaven, (New Zealand), 2000, P. 4-5).
14	Имеется в виду обед, который давал А. Доде и дата которого по разным причинам неоднократно переносилась. Судя по письму Э. Золя к Тургеневу от 14 января н. ст. 1877 г., обед был назначен не на вторник, а на понедельник — 22 января, однако и в этот день он не состоялся. В полном составе на «обед пяти» литераторы собрались, по всей видимости, только 19 февраля. До этого, 4 февраля, состоялся традиционный воскресный обед у Флобера, приехавшего из Круассе, на котором присутствовали Золя, Гонкур и Тургенев, а также Мопассан, Ж. Пуше и др.
15	Речь идет об одном из «обедов пяти».
16	П.Д. Боборыкин приехал в Париж в июне 1878 г. для участия в Международном литературном конгрессе.
17	Это имя Гонкур дал матери братьев Земганно и на основании полученных от Тургенева сведений ввел его следующей фразой: «Степанида, или по-французски Этьенетта, которую звали русским уменьшительным именем — Стеша...» В романе Степанида поет «Песнь родного племени»: «Старый муж, грозный муж...» — шесть строк, являющихся переводом песни пушкинской Земфиры, героини поэмы «Цыганы». Эту песнь также «подсказал» Гонкуру Тургенев.
18	См. письмо Флобера Тургеневу от 27 апреля. Тургенев выполнил изложенную в нем просьбу. 4 мая приехал в Круассе один.
19	Роман «Братья Земганно», который вышел в свет 30 апреля н.ст. 1879 г.
20	Речь идет о романе «Бувар и Пекюше».
207
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
21	Имеется в виду монография Э. де Гонкура «Поль Гаварни, человек и творчество» (1873; дополн. изд. 1879). Поль Гаварни (1804-1866) был другом Гонкуров, карикатуристом, рисовальщиком и графиком. «Мои книги “Гаварни” и “Искусство XVIII века” посвящены истории настоящего искусства — притом искусства, в котором я знаю толк....», — писал Гонкур в «Дневнике».
22	Тургенев уехал из Парижа 3 февраля 1880 г.
23	Тургенев намеревался присутствовать на открытии памятника Пушкину в Москве. Он возвратился в Париж только в июле 1880 г.
24	Премьера инсценировки романа Доде «Набоб» состоялась в пятницу 30 января 1880 г. в театре «Vaudeville», спектакль имел успех. Обед, который давал Тургенев своим друзьям, — в субботу 31 января, Гонкур пишет в «Дневнике»: «Вчера Тургенев пригласил Золя, Доде и меня на прощальный обед перед отъездом в Россию».
25	Флобер скончался 8 мая 1880 г. Председателем комитета по сооружению ему памятника в Руане был выбран Гюго.
26	Луи Эмиль Лапьер (1818-1886) — художник; Жозе Мариа де Эредиа (1842-1905) — поэт; Филипп Жиль (1831-1901) — журналист, драматург. Фактически всей организационной стороной руководил Тургенев. На его квартире состоялось и первое заседание исполнительного подкомитета (14 (26) ноября). Не ограничившись «парижским кругом», Тургенев делает попытку вовлечь в сбор средств на памятник Флоберу и русское общество. 11 (23) ноября он пишет письмо Боборыкину с просьбой «оповестить об этом русскую публику, в которой Флобер имеет немало почитателей». Боборыкин опубликовал письмо Тургенева в газете «Русские ведомости» с собственным комментарием: «...В России немало почитателей Флобера — И.С. в этом не ошибается...» Однако сообщение о подписке на памятник Флоберу вызвало в русской прессе крайне негативную реакцию. Из письма Тургенева к Я.П. Полонскому, 10 (22) декабря: «Ругательные статьи во всех газетах, град анонимных писем и пр. осязательно доказали мне, что, обращаясь к российской публике за несколькими грошами в пользу памятника моему другу Флоберу, я сделал глупость. И потому остается мне просить тебя и тех из твоих литераторов приятелей, которые не полагают, что я сукин сын, отдать келейно свою лепту Стасюлевичу, который мне их пришлет. А я беру небо в свидетели, что я не положу этих денег себе в карман, как можно заключить из некоторых намеков моих корреспондентов». Памятник Флоберу в Руане был открыт только в 1890 г. См. «Дневник» Гонкуров. Запись от 23 ноября 1890 г.
27	В тот же день Тургенев написал аналогичные письма Золя, Мопассану и Дюкану.
28	Речь идет о книге «La maison d’un artiste» — описании загородного дома Гонкуров в Отейле. Книгам Тургенева, которые были в доме, в ней посвящены следующие строки: «От Тургенева — все его книги, все эти тонкие и проникновенные этюды человеческой души, окаймленные пейзажами, столь глубоко прочувствованными мечтателем, обрамленные тенистыми лесами, так свежо описанными охотником».
29	Тургенев уехал в Россию 8 мая 1881 г. Вернулся в Париж 13 сентября.
30	Заседание комитета состоялось 9 апреля 1881 г.
Письма к Эмилю Золя
5 (17) апреля 1874. Пятница вечером. Париж.
Улица Дуэ, 48.
Мой дорогой Золя1,
Я очень огорчен, что заставил вас совершить бесполезную поездку. Мне показалось, будто я вам говорил, что буду дома до 2 часов. Простите мне мою забывчивость. Не придете ли вы завтра, или в воскресенье, или в понедельник до 2 часов, или же во вторник от 4 до 6? Я непременно буду вас ждать. В случае согласия известите меня о дне и часе.
Весь ваш Ив. Тургенев
5 (17) июня 1874.
Четверг.
Спасское. Орловская губерния, город Мценск.
Мой дорогой Золя,
Если у вас есть атлас, отыщите в нем карту России и проведите пальцем от Москвы по направлению к Черному морю; на вашем пути — немного севернее Орла — вы обнаружите город Мценск. Так вот! Моя деревня находится в 10 километрах от этого места с довольно труднопроизносимым, как видите, названием. Это совершенная глушь — тихая, зеленая, печальная. Если я смогу работать, то останусь здесь на некоторое время, если нет, бегу отсюда и после полуторамесячного пребывания в Карлсбаде возвращаюсь в Париж, где непременно с вами увижусь.
А теперь о делах!
В Петербурге я пришел к убеждению, что при современном состоянии международного законодательства нет никакой возможности помешать первому встречному переводить вас и издавать2; вот почему мне не удалось пристроить «Завоевание Плассана». Никаких его переводов еще не появилось, но издатель журнала, о котором я вам говорил, не захотел рисковать, заказывая перевод, который может оказаться не первым3. (В то время, когда я уезжал из Петербурга, один издатель только что выпустил «Добычу» под заглавием, означающим буквально: «Добыча, брошенная собакам».)4 Но, по
209
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
скольку упомянутый издатель очень заинтересован в том, чтобы публиковать ваши произведения в своем журнале, он предлагает через мое посредничество платить вам за всё, что вы будете посылать ему в рукописи или в корректурах, по 30 рублей (105 франков) за каждый печатный лист, а так как он должен почти столько же платить переводчику, то я нахожу, что это разумная плата и вам следует ее принять5. Ответ пошлите мне по следующему адресу:
«Г.И.Т. С.-Петербург, гостиница Демута, Большая Конюшенная улица».
Я буду там, самое позднее, дней через двадцать и смогу передать ваш ответ по назначению.
Издатель прочел ваше «Завоевание» и пришел от него в восторг.
Роман, который вы в настоящее время пишете, сильно меня занимает. Мне кажется, он будет превосходен. Сюжет его очень прост и вместе с тем очень своеобразен6.
Недавно я написал Флоберу, но сильно опасаюсь, что письмо мое уже не застанет его в Круассе. Он собирался поехать освежиться в Швейцарию, на Риги7. Русская публика не клюнула на его «Антония», который ведь даже не был запрещен!8. Этого обстоятельства ему знать не следует.
До свидания, желаю вам здоровья и хорошего настроения и сердечно жму вам руку.
Ив. Тургенев
P.S. Политические события у вас принимают какой-то странный оборот9.
30 июля (11 августа) 1874.
Понедельник.
Карлсбад, «Английский король».
Мой дорогой Золя,
Меня, должно быть, кто-то сглазил: вот уже три месяца, как меня преследует одна беда задругой. После смертных мук, принятых в «сага patria»*, меня схватило за лапу с новой силой здесь, в Карлсбаде! С меня этого предостаточно, и я, как только окажусь в состоянии двигаться, сбегу в Париж, а оттуда в Буживаль. Страдать так страдать, но там я по крайней мере буду у себя дома.
Я не забыл ни ваших интересов, ни своих обещаний. У меня было несколько обстоятельных бесед с издателем
* Дорогое отечество (итал.).
210
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
русского журнала («Вестник Европы») г. Стасюлевичем10. Я мог бы подробно изложить вам его предложения, которые вполне приемлемы; но, так как в сентябре месяце (около 10-го или 15-го) он должен сам приехать в Париж, я лучше вас с ним познакомлю, и тогда мы обсудим все, как подобает людям разумным и рассудительным. Вы ведь будете в это время в Париже? Напишите мне в Буживаль (Сена и Уаза), дом Альган, возле церкви. Я надеюсь быть там через неделю, если не вмешается дьявол (ибо подагра не что иное, как дьявол). Посылаю вам перевод «Добычи», ужасающе изуродованный цензурой11. «Завоевание Плассана» было кратко изложено в одной (русской) газете «С.-Петербургские ведомости», а другая («Московская газета») поместила полный перевод в фельетоне12.
Желаю вам пребывать в добром здоровье и работать. Сюжет вашего нового романа опасен — я хочу сказать: труден — но вы сумеете его одолеть13! Вы ведь работяга, и у вас нет подагры.
Тысяча приветов и до свидания.
Ваш Ив. Тургенев
P.S. Я получил письмо от Флобера. Он в Круассе и собирается приступить к своему роману14.
11 (23) сентября 1874.
Среда. Буживалъ. Дом Алъган. (Сена и Уаза).
Мой дорогой друг,
Вот уже три недели, как я возвратился сюда, все еще страдая подагрой. (Теперь мне лучше.) Чтобы вам написать, я ждал приезда Стасюлевича (издателя журнала, о котором я вам говорил), <...> но в Париж он сможет приехать лишь в декабре15. А пока он непременно желает, чтобы я договорился с вами, и прислал мне свои условия. Нам, следовательно, нужно как можно скорее повидаться16. К сожалению, я потерял мою адресную книжку, и у меня нет вашего адреса. Мне приходится писать вам через посредство Шарпантье. Завтра я должен быть в Париже, но к тому времени вы еще не получите, видимо, мое письмо, а в субботу — хотя еще совсем хромой — я отправляюсь к дочери (близ Шатодена), где, должно быть, останусь до вторника.
Мне совестно заставлять вас ехать по такой скверной погоде в Буживаль. Вот что я вам предлагаю: если Шарпантье пе
211
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
решлет вам это письмо завтра утром, приходите к 2 часам на улицу Дуэ, или же назначим свидание в среду, скажем, в кафе Риш, чтобы позавтракать там вместе. Договорились, не так ли? Завтра или в среду.
Я привез с собой экземпляр перевода «Добычи». Уже появилось два полных перевода «Завоевания Плассана», два сокращенных (вроде тех, которые делал Форг в «Revue des Deux Mondes»), три или четыре пересказа и столько же критических статей. В России читают только вас.
До свидания и тысяча приветов.
Ваш Ив. Тургенев
16 (28) октября 1874.
Среда утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой Золя,
Я только что узнал из газет, что ваша пьеса идет в пятницу, 30-го, то есть послезавтра17.
Все эти дни меня удерживал дома сильный насморк, но я очень надеюсь, что смогу выйти послезавтра. Вы оставили для меня билет, не правда ли? Нужно ли посылать за ним? Я буду ждать записки от вас по поводу репетиции18. <...>
До свидания послезавтра.
Во всяком случае весь ваш Ив. Тургенев
19(31) октября 1874.
Суббота. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой Золя,
Дело со Ста... сю... ле... вичем улажено19. Он пишет мне, что телеграфировал об этом Шарпантье и послал ему письмо, в котором ставит следующие условия: 1. первая половина текста должна быть доставлена к 1-му декабря, и он вышлет 150 рублей сер. (необходимо теперь же отправить всё, чем вы располагаете); 2. вы появитесь здесь только 20/8 февраля, а 20/8 января Стас<юлевич> должен получить другую половину — и вышлет остальные 150 рублей.
212
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Думаю, что все это хорошо. Что касается платежеспособности и аккуратности Стас<юлевича>, то нельзя желать ничего лучшего, и я за это отвечаю.
Благодарю вас за записку и рассчитываю на билет и, если возможно, на генеральную репетицию. Мои вечера свободны, и подагра пока не подает признаков жизни.
Тысяча приветов.
Весь ваш Ив. Тургенев
13 (25) февраля 1875.
Четверг. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Ваш пакет ушел в тот самый день, когда я его получил, то есть в понедельник. Надеюсь, он придет еще вовремя. Подождем ответа20.
В субботу состоится литературно-музыкальное утро (русское, с благотворительной целью), и у меня столько хлопот, что голова идет кругом21.
В воскресенье я непременно буду у Флобера. Вы тоже придете?
Весь ваш Ив. Тургенев
1(13) мал 1875. Четверг, Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой Золя,
Пожалуйста, сегодня же (13/1 мая) напишите Стасюлевичу, что вы отправите ему фельетон 8/20-го.22 Он просит вас и впредь всегда писать ему 1/13-го каждого месяца, дабы предупреждать, посылаете ли вы фельетон или нет. Я заеду к вам послезавтра утром, чтобы передать деньги и т.д.... Завтра я слишком занят.
Весь ваш Ив. Тургенев
213
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
13 (25) мая 1875.
Вторник.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой Золя,
Если хотите видеть мой портрет, приходите послезавтра, в четверг, в полдень, на улицу Фонтен, 42, к Харламову; я буду там. Это последний сеанс. Портрет почти окончен23. Это позволит мне увидеться с вами в последний раз перед моим отъездом в Карлсбад, который состоится в пятницу.
До свидания и позвольте пожать вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
14 (26) сентября 1875.
Буживаль. Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Ваше письмо от 8-го дошло до меня лишь 20-го числа! С некоторых пор почта играет со мной подобные шутки. Пишу вам в надежде, что письмо мое еще застанет вас в Сент-Обене24. Не сомневаюсь, что морской воздух принесет большую пользу вашей жене, и очень рад, что вы работаете и оканчиваете книги. Есть еще, значит, люди, которые трудятся не покладая рук!
Бедняга Флобер находится в совершенно плачевном нравственном состоянии: я согласен с вами, этой зимой всем его друзьям надо теснее сплотиться вокруг него, если только он приедет в Париж, ибо это еще не решено. Отвратительная жестокость судьбы — нанести такой удар человеку, менее всего способному жить своим трудом25.
Стасюлевич, которого я неоднократно видел во время его недолгого пребывания в Париже, тоже очень сожалел, что ему не удалось с вами познакомиться; он договорился с Шарпантье об издании нового тома26. Кстати, вы ведь ничего не имеете против того, чтобы вашу фамилию обозначали полностью под фельетонами «Вестника Европы»27? Он поручил мне спросить у вас об этом. Последний фельетон (о братьях Гонкурах) превосходен. Он побудит перевести какой-нибудь их роман, и Стасюлевич уже наложил лапу на «Рене Мопрен»28.
Как! и бедняга Гонкур тоже испытывает денежные затруднения? Это глупо и несправедливо29.
214
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Я пробуду здесь еще месяц-полтора, но я часто езжу в Париж и надеюсь иметь возможность пожать вам руку.
Ив. Тургенев
1 (13) декабря 1875.
Понедельник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я только что получил письмо от Стасюлевича30, который просит меня умолить вас в виде исключения послать ваш ежемесячный фельетон не позднее 5/17 декабря, то есть через четыре дня: начиная с 23 декабря старого стиля, все рабочие-типографщики и др. в Петербурге мертвецки пьяны (это праздник Рождества), и на них уже нельзя рассчитывать.
Он пишет мне также, что получил всю рукопись вашего романа31, отправил вторые фр. Шарпантье и в начале января вышлет третьи и последние.
До воскресенья. А пока — доброго здоровья и удачи.
Весь ваш Ив. Тургенев
12(24) января 1876.
Понедельник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Я только что получил письмо от Стасюлевича, полное восторгов, по поводу вашей статьи о браке32. Она имеет бешеный успех в России33. Я проявил чутье, направив вас именно в эту сторону.
Вот уже две недели, как у меня подагра, из-за этого наш сегодняшний обед и не состоялся; она также мешает мне пойти посмотреть «Данишевых»34. Как только мне станет немного лучше, я возьму ложу, чтобы иметь возможность вытянуть ногу; не угодно ли и вам будет тогда пойти со мной?
У вас ведь все хорошо, не так ли?
Успешной работы и доброго здоровья!
Весь ваш Ив. Тургенев
215
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
3 (15) марта 1876. Среда. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
До конца этой недели вы получите (если уже не получили) письмо от некоего г. Баймакова, владельца «С.-Петербургских ведомостей» (русских), с предложением сотрудничать в его газете, посылая туда фельетоны. Не связывайте себя обещанием и не отвечайте, не поговорив предварительно со мной35.
Не можете ли вы зайти ко мне завтра до 2 часов? Заодно увидите мой портрет, который послезавтра отправляется на выставку36.
Весь ваш Ив. Тургенев
26 марта (7 апреля) 1876.
Пятница. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я до сих пор намеренно не отвечал вам: надеялся получить телеграмму или письмо, но ничего не дождался. Вероятно, условия, на которых мы были вынуждены предложить «Западню», показались неприемлемыми37.
В связи с этим я особенно одобряю вашу мысль заменить ежемесячную корреспонденцию в «Вестнике Европы» извлечением из романа, которому предшествовал бы краткий разбор, в особенности если это извлечение не взято из начала романа и тем самым имеет привлекательность новинки. Я не сомневаюсь, что Стасюлевич с готовностью примет ваше предложение, и полагаю, что нет необходимости предупреждать его заранее. Итак, я считаю, что вы можете приниматься за дело с завтрашнего дня, так как вижу, что нужно отказаться от мысли выгодно пристроить перевод38. Если все-таки что-нибудь будет получено, я тотчас же извещу вас об этом телеграммой. Во всяком случае — до воскресенья.
Весь ваш Ив. Тургенев
216
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
31 марта (12 апреля) 1876.
Среда.
Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Обращаюсь к вам со следующей просьбой: не согласитесь ли вы прочесть какой-нибудь небольшой отрывок из ваших произведений (от 8 до 10 минут) на музыкальнолитературном утре, которое мы организуем для бедных русских студентов, живущих в Париже, и которое состоится в воскресенье (через десять дней) в доме на улице Дуэ? Ваше имя на афише (отнюдь не для широкой публики) привлекло бы моих соотечественников, как мед мух. Я тоже что-нибудь прочту, г-жа Виардо будет петь и т.д.39 Если возможно, ответьте «да» и укажите мне отрывок, чтобы можно было включить его в программу. Если невозможно, ну что ж! мы смиримся — с грустью40.
Весь ваш Ив. Тургенев
P.S. Это состоялось бы в 3 часа, до того, как нам отправиться к Флоберу.
27 апреля (9мая) 1876.
Вторник. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Благодарю вас за вашу статью об А. Дюма, которую вы прислали мне. Она еще немного ухудшит мои отношения с ним, но мне это совершенно безразлично41. Я хотел бы пригласить вас пообедать (вас и Флобера) вместе с Салтыковым42. Буйабес43, который нам подавали в прошлый раз, произвел на меня столь сильное впечатление, что я был бы не прочь повторить все это в пятницу в том же самом месте. Устраивает ли это вас? Черкните мне словечко. Я сегодня поговорю об этом с Фл<обером>. В воскресенье я прийти не мог.
Дружески жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
P.S. Само собой разумеется, что обед даю я.
217
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
27мая (8 июня) 1876.
Четверг.
С.-Петербург. Гостиница Демута.
Мой дорогой друг,
Вот уже три дня, как я здесь, и только сегодня могу дать вам ответ44. К сожалению, он неблагоприятный. После 24-часового размышления Суворин (из «Нового времени») объявил мне, что не может ни продолжать печатать «Западню», ни предложить вам какую-нибудь сумму, потому что пересказ содержания, который вы дали в последнем фельетоне «Русского вестника»45, лишил роман новизны и интереса. Это ли настоящая причина, или есть какая-то другая? Не знаю, но денег эти господа не предлагают.
Что касается «Дела», то я был введен в заблуждение; этот журнал — потому что это журнал (он выходит только раз в месяц) — поместил лишь краткое изложение романа, а положение его так непрочно, что и здесь тоже ничего нельзя сделать46.
Итак, «Западня» попала в западню!47 Вы можете себе представить, как это меня огорчает. Что касается Стасюлевича, то он по-прежнему как нельзя более доволен вашими фельетонами, очень дорожит ими, и я думаю, что можно было бы повысить цену, но Салтыков, которого я видел в Баден-Бадене, приезжает только послезавтра, и до тех пор ничего нельзя сделать. Я напишу вам, как только С<алтыков> переговорит со своим издателем48.
Все это не очень весело, и я прошу вас не слишком на меня за это сердиться. Я напишу вам перед отъездом из С.-Петербурга и после разговора с Салтыковым.
Я здоров и надеюсь, что немецкий доктор и вас подновил. Кланяйтесь от меня Флоберу и друзьям. Дружески жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
3 (15) июня 1876.
Четверг.
Москва, Удельная контора.
Мой дорогой друг,
Я здесь со вчерашнего дня и завтра отправляюсь в деревню. Если вы хотите написать мне словечко, вот мой адрес: г. И. Тургеневу, Россия, Орловская губерния, город Мценск.
218
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Салтыков вернулся из Баден-Бадена в Петербург накануне моего отъезда. Я его видел и говорил с ним два раза. Он намеревался написать вам, чтобы предложить посылать им четыре фельетона в год — по 100 рублей (330 фр.) за печатный лист. Так как вы легко пишете фельетон на два с половиной (листа), это составило бы 800 франков за фельетон: 3200 франков в год. Я вам очень советую согласиться, не оставляя Стасюлевича, то есть продолжая посылать ему 12 писем в год. Думаю, что вы сделаете это без большого труда, а Стасюлевич — хороший покупщик, которого нужно держаться, в особенности после банкротства бедной «Западни» в России.
Салтыков сказал мне, что вам укажут темы, которые было бы желательно видеть в вашем освещении, и что самое лучшее начать с октября.
Сообщите мне, что из всего этого выйдет.
Смерть г-жи Санд49 меня очень сильно огорчила; уверен, что она опечалила Флобера; хочу написать ему. Вы могли бы написать прекрасную статью о ней50.
Сердечно жму вам руку и остаюсь совершенно вам преданный Ив. Тургенев
21 июня (3 июля) 1876.
Понедельник. Спасское. Орловской губернии, город Мценск.
Мой дорогой друг,
Я только что получил ваше письмо в своем захолустье и спешу ответить51. Начну с того, что очень сожалею о вреде, который я косвенно вам причинил, рекомендовав этого немецкого врача: решительно, ничто немецкое не подходит французам. Я счастлив узнать, что вам лучше, и не сомневаюсь, что морской воздух поможет вам.
Что касается дела о корреспонденциях, то оно совершенно выяснилось. Салтыков, который находится сейчас в деревне под Москвой, написал мне еще вчера. Вы знаете условия: 4 корреспонденции в год — в январе, апреле, июле и октябре — 300 франков за печатный лист — от 2-х до 3-х листов. Желательно начать с октября этого года. Вам решать, о чем вы будете писать: я вам говорил об общем направлении журнала.
В Париж я возвращусь 28-го или 30-го июля. Мы выберем день в конце августа и уладим все это. Салтыков возвращается в Петербург к 15 сентября. Журнал выйдет 1-го октября по
219
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
старому стилю, то есть 13-го. Полагаю, что времени вам хватит; если нет, то уж к 1-му января вы успеете непременно. Стасюлевич будет предупрежден деликатным образом52.
Он тоже недавно писал мне. Он получил вашу статью о Жорж Санд и, кажется, очень доволен ею. Очень может быть, что попозже и я напишу статью по поводу вашей, где буду с вами дружески полемизировать53. Мне очень интересно прочесть вашу статью.
Работаю я здесь, как одержимый54. Ложусь в 2 часа. Засыпаю в 3. Встаю в 9 и днем завален делами. К счастью, подагра пока оставляет меня в покое. Г-н Ниттерсгаузер лечил меня лучше, чем вас.
Мое письмо еще застанет вас в Париже. Оставьте ваш приморский адрес на улице Дуэ; я вам напишу по возвращении.
До свидания, сердечно жму вам руку.
Совершенно преданный вам Ив. Тургенев
P.S. Для маленького корреспондента на 200 франков шансов очень мало. Я стучался в две или три двери. Никто не откликнулся. Впрочем, последнее слово еще не сказано55.
Р. Р. S. <...>
26 июля (7 августа) 1876.
Понедельник.
Буживаль. Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Бумага, на которой я пишу, фантастически элегантна, но она у меня совершенно случайно.
Я возвратился вчера после 8-дневного путешествия из самых глубин России. Здесь я нашел ваше письмо и еще два от Стасюлевича56. Я очень рад, что всё так уладилось, и вы очень хорошо сделали, что не выпустили верной добычи из-за призрачной выгоды; я не совсем то хотел сказать, потому что и другой журнал тоже не призрак; но, в конце концов, лучшее — враг хорошего, и эта лишняя работа вымотала бы ваши силы57. Итак, вы выходите из всего этого с прибылью. Будьте спокойны, я напишу обо всем Салтыкову таким образом, чтобы не поссорить вас с ним.
В деревне мне удалось окончить мой роман, и теперь я начну его переписывать. Я не тронусь с места в течение шести недель — это продлится не меньше — за исключением двух или трех дней, которые я собираюсь провести в Круассе у Флобера.
220
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Желаю вам полностью восстановить ваше здоровье и хорошее настроение — и заканчивайте «Западню»! Театральная пьеса — это очень хорошо и занимательно, но по тому немногому, что я прочел (в отрывках и фельетонах) из «Западни», я составил себе о ней очень высокое мнение58.
Итак, до скорого свидания! потому что я очень прошу вас сообщить мне, когда вы будете в Париже. Сердечно жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
1 (13) сентября 1876.
Четверг. Париж.
Улица Дуэ, 30.
Мой дорогой друг,
Я здесь очень ненадолго и не могу заехать повидать вас. Но я знаю, что вы видели вчера Стасюлевича, и полагаю, что вы остались довольны встречей59. Флобер говорил мне о генеральной репетиции пьесы Доде (которая должна была состояться сегодня) и хотел повести меня туда, но я не видел никаких объявлений, и это заставляет меня думать, что она отложена. Не сомневаюсь, что и вы тоже пошли бы туда. Напишите мне в Буживаль, чтобы я мог приехать сюда (так же как и на первое представление)60. Во всяком случае, напишите, что вам известно, и до свидания, вероятно, скорого.
Весь ваш Ив. Тургенев
1 (13) января 1877. Суббота. Париж.
30, улица Дуэ.
Мой дорогой друг,
Вторник мне не подходит! Все прочие дни (за исключением также и четверга) в вашем распоряжении61.
Мне только что прислали «Вестник Европы» от 1-го января.
Против обыкновения ваша статья о Бальзаке содержит 40 страниц; в вашей корреспонденции о духовенстве, которой Флобер положительно восхищен, 33 страницы62.
Жду от вас записочки по поводу обеда63 и жму вам руку. Весь ваш Ив. Тургенев
221
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
9 (21) марта 1877.
Среда.
Париж.
50, улица Дуэ.
Мой дорогой друг,
Я только что сосчитал страницы вашей корреспонденции в мартовском №, который получил вчера. Их в ней 21 (с 430 по 450). У меня еще не было времени прочесть ее (ту, что о школьной жизни)64. Не могу судить, где купюры, но напишу ему — весьма определенно — сегодня же.
Добряк Стасюлевич сейчас, должно быть, не очень-то доволен. В марте у него вырезали целый роман65. Но это не довод.
Не нападали ли вы случайно на классическое образование? При нынешнем министре народного просвещения России об этом говорить опасно. Ему удалось убедить императора, что только революционеры нападают на это образование66.
Вы знаете, что обедаете со мной и всеми нами в ближайший понедельник, 26 марта, в половине восьмого, в кафе Риш.
Тысяча дружеских приветов.
Ив. Тургенев
17 (29) марта 1877. Четверг. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я только что получил от Стасюлевича письмо, в котором он утверждает, что абсолютно ничего не вырезал из вашей последней корреспонденции, и в доказательство посылает ее мне, прося сличить с оригиналом. Я не мог сделать этого сегодня, так как отдал № «Вестника Европы» одному господину, который должен мне его вернуть завтра; но я не могу себе представить, чтобы Стасюлевич хотел меня обмануть, его обман было бы слишком легко обнаружить — он сам подсказал для этого способ — и я должен предположить, что вы плохо подсчитали число страниц вашей рукописи67.
Тысяча дружеских приветов.
Весь ваш Ив. Тургенев
222
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
18 (30) апреля 1877. Понедельник утром.
Мой дорогой друг,
Флобер, должно быть, говорил вам об обеде68, которым я намереваюсь вас угостить. Только он состоится не во вторник, как я об этом договаривался, а в пятницу в кафе Риш в 6 % час. Мы рассчитываем на вас.
Весь ваги Ив. Тургенев
6 (18) мая 1877. Пятница. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой Золя,
Я все еще мучаюсь с этой проклятой подагрой, которая никак не хочет окончательно со мной расстаться. Надеюсь, однако, что смогу уехать в середине будущей недели.
Возвращаю вам рукописи двух ваших фельетонов69. Если будет возможно, я приеду завтра к Флоберу и увижу вас там. Но уже сейчас у меня есть к вам просьба: не можете ли вы прислать мне вашу фотографическую карточку с такой собственноручной надписью:
«Госпоже Самарской-Быховец.
Париж. 1877. Э. Золя».
Это одна полная дама, которая живет в Петербурге и обожает вас; вы бы ее совершенно осчастливили, а она в ответ осыпала бы меня благодарностями. Впрочем, она милейшая особа и заслуживает этой маленькой жертвы. Сделайте это, я вам буду очень признателен70.
<...>
Тысяча приветов и, может быть, до свидания.
Ив. Тургенев
9(21) июня 1877. Санкт-Петербург.
Мой дорогой друг,
Вот уже две недели, как я здесь, и мне кажется, что я попал в котел, полный воды, где киплю вместе со всеми другими71. (Поймите эту фразу в переносном смысле, так как, с другой стороны, здесь такой холод, что я жалею о том, что не захватил шубу).
223
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Я пробуду в России еще месяц, потом живо возвращусь в Буживаль, где и запрусь до зимы.
Я не сдержал своего обещания и не прислал вам темы до отъезда из Парижа; очень прошу вас извинить меня72. Но мне кажется, что у вас была тема на июль. (Здесь были чрезвычайно довольны вашей статьей о военных73; вы по-прежнему всеобщий любимец.) Что касается темы для статьи на август, то мне здесь пришла в голову одна мысль. Если вы не думаете приготовить очерк о закулисной жизни парижской журналистики, как я писал об этом Флоберу — не знаю, ознакомил ли он вас с этой частью моего письма74 — быть может, вы хорошо сделали бы, прислав нам своего рода идиллическое изображение юга Франции, где вы сейчас находитесь, описание образа жизни южан и т.д. и т.д. Как контраст, это произвело бы прекрасное впечатление, и я думаю, что вы бы отлично с этим справились и что это бы вас развлекло. Подумайте об этом75.
Я полагаю, что вы уже принялись за работу, и желаю вам здоровья, отдыха и душевного покоя, насколько это возможно при современном положении Франции.
Стасюлевич передает вам тысячу добрых пожеланий, а я сердечно жму вам руку и прошу вас поклониться от меня г-же Золя. Я напишу вам тотчас по возвращении во Францию.
Совершенно вам преданный Ив. Тургенев
P.S. Я думаю, что устроил дело вашего лондонского друга, хотя и иначе, чем предполагал76.
29 июня (11 июля) 1877.
Среда.
Буживалъ. (Сена-и-Уаза).
Улица Мем, 16.
Мой дорогой друг,
Я получил ваше письмо в момент отъезда из Петербурга и, прибыв сюда вчера, пишу вам несколько слов77. Я возвратился сюда раньше, чем предполагал, из-за нового (пятого в этом году) приступа подагры. Это мне опротивело, и вот я снова в своем гнезде.
Я очень рад, что вы здоровы и работаете. Стасюлевич уже уехал из Петербурга, когда пришло ваше письмо; но он должен приехать в Париж к 15-му августа; он пробудет там неделю. Мы увидимся и поговорим. Не сомневаюсь, что он охотно примет ваше предложение78. Я напишу вам о результате нашего разговора.
224
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Ваш лондонский друг не прислал пробной статьи. Однако я как будто устроил для него кое-что в журнале, который создается в Петербурге и имеет самые большие шансы на успех.
Я собираюсь написать Флоберу79.
Кажется, печатание романа Доде начинается 15-го в «Temps»80.
Я нашел здесь всех своих здоровыми и бодрыми.
Восточные дела меня очень огорчают81.
Тысяча приветов г-же Золя и сердечное рукопожатие вам.
Ив. Тургенев
24 августа (5 сентября) 1877. Среда. Буживаль. (Сена и Уаза). Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Я не хотел писать вам, не повидав Стасюлевича; он должен был навестить меня здесь в начале августа, но это затянулось до сих пор. Наконец, я повидал его, и мы говорили о вашем романе. Он был бы рад опубликовать его, но не может сделать это раньше 1878 года, а вы говорите мне, что печатание во Франции должно начаться 20 ноября. Если эта дата неизменна, то сделать русский перевод будет невозможно82. У него уже было столько расходов в этом году, что трудно было бы дать еще и ваш роман подписчикам 1877 года83. Кроме того, он высказал мне опасения, как бы этот новый роман не оказался похожим на «Западню» (в смысле цензуры, censura тогит*). Я его уверил, что ваша теперешняя работа совершенно в ином духе. Подумайте, что вы можете сказать на все это, и отвечайте поскорее. Очень опасаюсь, что это дело неосуществимое84.
Полагаю, что вы еще в Эстаке85.
Я остаюсь здесь еще месяц. Я был дьявольски измучен этой проклятой подагрой. (Что касается вас и вашей жены, которой прошу поклониться от моего имени, то думаю, что вы оба чувствуете себя превосходно.)
Я никого не видел; один раз обедал с Флобером86, он здоров и снова уехал в Круассе.
Когда вы возвращаетесь в Париж?
Сердечно жму вам руку и остаюсь
совершенно вам преданный Ив. Тургенев
* Цензура нравов (лат.).
225
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
14 (26) ноября 1877. Понедельник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Вот первый том ваших парижских писем, опубликованных Стасюлевичем. Он содержит ваши литературные характеристики (Бальзак, Флобер, Гонкур, Доде, Мюссе, Тэн, Ре-мюза, Тьер, Ж. Санд, В. Гюго, Дюма-сын). Второй том появится вскоре87.
Как только Стасюлевич покроет расходы на издание, вся выручка от продажи пойдет вам, и в этом отношении можно быть спокойным, так как он до щепетильности честен88. Издание, как видите, красивое.
Я продолжаю читать «Набоба». В этой книге все-таки много таланта. Я напишу об этом Доде89.
Я все еще в постели, но вот уже два дня, как чувствую себя лучше.
Весь ваш Ив. Тургенев
P.S. Книгу вам посылает Стасюлевич.
30 ноября (12 декабря) 1878. Четверг утром. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я заезжал к вам позавчера, но мне сказали, что вы еще не возвратились из деревни. Надеюсь, что вы не останетесь там надолго, и мы снова будем видеться. А пока вот что я хотел бы вам сказать: в своем последнем фельетоне вы обещаете в ближайшее время написать о «Княжне Боровской»90. А между тем фельетон «Debats»91, констатируя провал этой пьесы, добавляет примерно следующее: «Надо полагать, что в будущем никому и в голову не придет заимствовать репертуар из русской драматической литературы» и т.д.92 Это уж слишком! Автор «Княжны Боровской» не имеет никакого имени в России, это меньше, чем нуль. Если бы его первая пьеса «Дани-шевы» была поставлена в России, она тотчас бы провалилась под хохот и свист — и вот кого считают представителем русского театра во Франции! Возможно, что наш театр и не подходит парижской публике, но по причинам, не имеющим ни
226
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
чего общего с теми, из-за которых освистали «Княжну Боровскую». Это, в конце концов, лишь очень плохая французская пьеса.
Вы знаете, что я всегда намеревался познакомить вас с нашим настоящим театром — и я это непременно сделаю, как только вы вернетесь в Париж93 — но все русские были бы вам признательны, если бы вы теперь же, в вашем следующем фельетоне, восстановили истину. Право, слишком печально видеть в г. Круковском (!!!) представителя русского театра во Франции!
До скорого свидания, не правда ли? Сердечно жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
2(14) января 1879.
Вторник утром.
Париж.
Мой дорогой Золя,
Пишу вам в постели после бессонной ночи, в течение которой мне два или три раза казалось, что я вот-вот задох-нусь.<...> Вынужден вернуть вам билет. Если у вас есть кому его отдать, то это хорошо; если нет, возвратите мне, и я отлично пристрою его. Я отдам билет одному другу, который будет вам аплодировать так же, как это делал бы я сам94.
Я полон надежд относительно этого сегодняшнего вечера, но все же очень досадно, что так случилось.
Весь ваш Ив. Тургенев
7 (19) января 1879. Воскресенье утром.
Париж.
Улица Дуэ,50.
Мой дорогой друг,
Мои самые искренние поздравления со вчерашним большим успехом95. Я не мог судить об этом de visu, так как вот уже шесть дней, как я в постели из-за нового приступа подагры; но я отдал билет сыну г-жи Виардо, одному из ваших больших поклонников. Уверяю вас, он усердно аплодировал. Не сможете ли вы достать мне четырехместную ложу (платную, разумеет
227
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ся) на одно из следующих представлений «Западни»? Если да, я был бы вам чрезвычайно признателен.
Сердечно жму вашу руку.
Совершенно преданный вам Ив. Тургенев
23 января (4 февраля) 1879. Понедельник 5 ч.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я сейчас вернулся от Флобера и спешу уведомить вас, что он чувствует себя хорошо, насколько это возможно. Он очень спокоен и рассудителен, и возможно, дней через десять встанет.
Я говорил ему о том серьезном деле96; он очень признателен и, думаю, поколеблен', но хотел бы знать точную сумму вознаграждения. Мне пришлось обещать, что я телеграфирую ему об этой сумме завтра же. От семи до восьми тысяч франков (с квартирой), не так ли? Если вы это точно знаете, пришлите мне записку сегодня же вечером; если нет, нужно будет спросить у Шарпантье.
Тысяча дружеских приветов.
Ив. Тургенев
25 января (6 февраля) 1879.
Четверг утром.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я только что получил письмо от Флобера; он согласен и хотел бы знать, может ли он твердо рассчитывать на это. Я заеду к вам к 2 часам (вам это удобно?), и мы обсудим способ действий. Если вы предпочитаете другой час, дайте мне знать об этом. Я свободен до обеда.
Тысяча дружеских приветов.
Ив. Тургенев
228
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
25 января (6 февраля) 1879.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
То, что вы мне только что сообщили, дьявольски неприятно. Постараюсь поехать к Флоберу; но так как уезжаю я в 7 ч. вечера, я просил бы вас зайти ко мне завтра для большей верности в половине двенадцатого. Нужно подумать, что можно сделать.
Итак, до завтра.
Совершенно преданный вам Ив. Тургенев
17 (29) декабря 1879 или 24 декабря 1879 (5 января 1880). Понедельник.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Согласен на понедельник! Как всегда, в «Комической опере», не так ли?97
Посылаю вам фунт очень хорошего караванного чаю и ящичек, в котором его держать. Время от времени вы можете пить его, несмотря на запрещение доктора.
Это мой новогодний подарок, и будет очень мило с вашей стороны принять его.
Весь ваш Ив. Тургенев
14 (24) января 1880. Понедельник утром.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Доде мне еще не ответил. Но Гонкур пишет, что он согласен. Он боится только, что не сможет приехать, потому что простужен. Так как я очень хочу видеть его на этом прощальном обеде, который даю я, то предлагаю отложить обед до пятницы (кануна моего отъезда). Это будет в кафе Риш в 7 ч.98 Если вы не возражаете, я немедленно телеграфирую Гонкуру и уведомлю об этом Мопассана и Доде. Ответьте мне.
Жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
229
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
16(28) января 1880.
Среда.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я только что получил записку от Доде, который умоляет меня перенести обед на субботу, так как в пятницу премьера «Набоба» ", между прочим, это, вероятно, заставит и вас предпочесть другой день. Итак, до субботы. Поскольку вы мне говорили, что день вам безразличен.
Я напишу также Мопассану и Гонкуру. Будем надеяться, что на сей раз это окончательно.
Тысяча дружеских приветов.
Ив. Тургенев
11 (23) мая 1880. Воскресенье. Спасское (город Мценск).
Мой дорогой Золя,
Благодарю Вас за то, что вы подумали обо мне. Это было как будто дружеское рукопожатие. Удар обрушился на меня самым жестоким образом, здесь, дня три назад, когда я прочел фельетон «Голоса»100. Мне нечего говорить вам о своем горе: Флобер был одним из тех людей, которых я любил более всего на свете. Ушел не только великий талант, но и необыкновенный человек; он объединял вокруг себя всех нас.
Я приеду в Париж через три недели. Увижу вас там, и мы поговорим об издании его романа101, который он не смог окончить и который должен выйти в свет. А пока сердечно жму вашу руку и остаюсь
совершенно преданный вам Ив. Тургенев
14 (26) ноября 188O102.
Пятница.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг!
Я стучался вчера в вашу дверь и узнал, что вы еще в деревне и возвратитесь оттуда только через месяц. Это добрый знак: вы работаете и дадите нам этой зимой новое пре
230
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
красное произведение103. Одновременно я хотел бы просить вас дать мне (как вице-председателю Флоберовского комитета) письменное согласие быть его членом. Согласие всех других у меня уже есть. Пришлите мне его, пожалуйста. Вы знаете, что этот комитет вообще не будет заседать: мы назначили исполнительный комитет (два вице-председателя, два секретаря, Гонкур и Мейер из «Gaulois», его мы хотели бы сделать нашим казначеем), который будет принимать все необходимые меры, представляя их на одобрение всех членов комитета. Подкомитет собирается в первый раз у меня сегодня.
Тысяча приветов г-же Золя. Сердечно жму вам руку и до свидания, не правда ли? Как только вы вернетесь.
Ваш Ив. Тургенев
9(21) декабря 1880.
Вторник.
Улица Дуэ, 60.
Мой дорогой друг,
Наш подкомитет собирается в пятницу, в четыре часа, у меня; мы рассчитываем на вас, и нам необходимы ваши советы™. Вы придете, не правда ли?
Весь ваш Ив. Тургенев
12 (24) января 1881.
Понедельник вечером.
Париж.
Мой дорогой Золя,
Я почти выздоровел. Но если бы даже был болен, не захотел бы пропустить премьеру «Нана»105. Благодарю вас зато, что подумали обо мне. Вы можете отдать книгу подателю этой записки.
Тысяча сердечных приветов.
Ив. Тургенев
231
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
10(22) декабря 1881.
Четверг.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Надолго ли вы рассчитываете еще остаться в Медане и не думаете ли приехать на днях в Париж? Я был бы очень рад вас видеть, и к тому же мой друг, художник Верещагин106, о котором вы, конечно, слышали, был бы счастлив показать вам некоторые из своих новых картин, выставленных сейчас в редакции «Gaulois»107.
Черкните мне, действительно ли вы намереваетесь приехать в Париж, и укажите день и час, когда я смог бы заехать за вами, чтобы вместе позавтракать, если хотите, и затем пойти смотреть картины.
Сердечно жму вам руку. Тысяча дружеских приветов г-же Золя.
Весь ваш Ив. Тургенев
1 (14) мая 1881.
Улица Дуэ, 50.
Вы очень добры, мой дорогой друг, что справляетесь о моем здоровье. Я был довольно тяжело болен; теперь мне немного лучше, но я еще не встаю с постели. Доктор уверяет меня, что на следующей неделе я смогу перебраться в кресло, и, поверьте, это доставит мне большое удовольствие.
Сердечно жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
P.S. Надеюсь, вы в Медане, чувствуете себя хорошо?
15 (27) октября 1882.
Пятница.
Буживалъ (Сена-и-Уаза). Ле Френ.
Дорогой друг,
Письмо это передаст вам г. Павловский, тот самый, о котором я вчера говорил вам. Вы переговорите с ним о своем деле (издании вашего романа)108 и вступите в соответствующее соглашение. Этот Павловский — отличный парень,
232
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
к тому же и литератор, относиться к нему можно с полным доверием.
Тысяча дружеских приветов.
Преданный вам Ив. Тургенев
23 октября (4 ноября) 1882. Буживалъ. (Сена-и-Уаза). Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Это письмо доставит вам мой друг Павловский, с тем чтобы окончательно уладить дело. Московский издатель согласен только на три тысячи франков, выплачиваемых вперед при сдаче рукописи. Мне кажется, что вы могли бы согласиться; но вот, оказывается, в чем затруднение: вы не можете представить всю рукопись теперь (а это было бы необходимо для заказа иллюстраций). Вы предлагаете представить ее в три приема, кончая мартом месяцем. Это осложняет задачу московского издателя: он мог бы, конечно, выпустить перевод одновременно с оригиналом, но возникла бы конкуренция со стороны тех, кто станет переводить с печатного. Тогда, может быть, нужно было бы представить третью часть рукописи месяцем раньше. Какие же были бы тогда сроки сдачи? Первый, положим, 15 ноября, а два других? Разъясните все это П<авловскому>; он немедленно будет телеграфировать в Москву109. Если дело не устроится, можно было бы сделать вот что: передать все три части рукописи Павловскому, одну за другой, чтобы он сделал не перевод, а подробное изложение (как это делалось у нас с романами Диккенса и других авторов); оно появилось бы в трех первых номерах (январь, февраль, март) «Вестника Европы». Естественно, это не опередило бы оригинала, но только принесло бы вам гораздо меньше дохода. Впрочем, еще очень возможно, московский издатель согласится получать рукопись по частям. Только сообщите Павловскому точные даты.
Тысяча дружеских приветов
от совершенно преданного вам Ив. Тургенева
P.S. Если рукопись будет представлена в три приема, вы не сможете просить больше 3000 франков. Требуйте только, чтобы все было выплачено вперед при первом вручении.
233
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
19 ноября (1 декабря) 1882. Париж. Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Мне несколько раз уже сообщали из Москвы, что деньги (за ваш роман) скоро будут мне высланы; между тем я еще ничего не получил. По-видимому, были придирки со стороны цензуры. Однако я имею основание полагать, что эти деньги дольше не задержатся. С другой стороны, переводчики110 очень хотели бы иметь начало рукописи, чтобы приняться за дело. Поэтому вот что я вам предлагаю: передайте Павловскому, когда он зайдет к вам, первые главы. Если деньги решительно не будут получены, рукопись и перевод будут вам возвращены: я отвечаю вам за это; если деньги придут, ну что ж! Работа от этого только продвинется. Вы можете быть спокойны, я не позволю вас надуть. Сообщите мне телеграммой, согласны вы или нет, и я немедленно дам знать Павловскому.
Долго ли вы еще останетесь в Медане? Я здесь уже шесть дней.
Тысяча дружеских приветов. Сердечно жму вам руку.
Ив. Тургенев
28 ноября (10 декабря) 1882.
Воскресенье.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я получил вашу записку, и Павловский сейчас сказал мне, что высылает вам вексель на 1500 фр., присланный из Москвы. Так ли это? Напишите мне словечко.
Тысяча дружеских приветов.
Ив. Тургенев
26марта (7 апреля) 1883. Суббота. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Дорогой друг,
Все это время я был так ужасно болен, что не мог поблагодарить вас за присылку вашей книги111. Только сегодня мне это по силам: сегодня первый день, что я могу писать. Искрен
234
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
но огорчен тем, что вы хворали. Я тотчас дам вам знать, как только буду в состоянии вести беседу112.
Передайте г-же Золя мой дружеский привет. Сердечно жму вам руку.
Весь ваш Ив. Тургенев
1	Сближение Тургенева и Золя началось после их встречи на обеде, состоявшемся во вторник 2 (14) апреля 1874 г. (см. «Дневник» Гонкуров). Десять лет спустя после смерти Тургенева, давая интервью сотруднику газеты «Figaro»)KKmio Поре (опубликовано 5 ноября 1893 г.), Золя говорил: «Ни в один журнал меня не пускали. Я умирал с голоду, в меня со всех сторон бросали грязью и вот, в это-то время Тургенев представил меня этой великой России, где меня очень полюбили». И далее: «Я очень любил Тургенева, и он также любил меня. Это было превосходное существо с ясным и здравым умом, хотя не без капризов».
2	Тургенев имеет в виду отсутствие международного соглашения по вопросу об авторском праве и литературной собственности. Попытка выработать проект такой конвенции была сделана на Международном литературном конгрессе в Париже (1878 г.), в работе которого Тургенев принял активное участие.
3	Речь идет о переговорах Тургенева с М.М. Стасюлевичем. Опасения, высказанные Стасюлевичем, были лишь отговоркой осторожного издателя, не желавшего связывать себя какими-либо обещаниями с мало ему знакомым автором.
4	Под этим названием в мае 1874 г. в Петербурге появилось сокращенное (по цензурным соображениям) издание романа «Добыча». Полный перевод романа (под названием «Подачка собакам»), напечатанный «без предварительной цензуры» в том же 1874 г., был запрещен ввиду того, что «роман этот может иметь на неопытного читателя развращающее влияние».
5	Золя согласился на все условия Стасюлевича. «Конечно, — писал он 29 июня 1874 г. Тургеневу, — я с восторгом принимаю предложения, которые вы мне делаете от имени главного редактора журнала».
6	Имеется в виду роман «Проступок аббата Муре».
7	Флобер находился в Швейцарии в курортном местечке Кальтбад на горе Риги.
8	Предвидя цензурные затруднения, Стасюлевич в конце концов отказался от мысли напечатать «Искушение святого Антония» в своем журнале. См. раздел писем к Флоберу.
9	По-видимому, это замечание Тургенева было вызвано активизацией во Франции монархических сил — орлеанистов и в особенности сторонников Империи.
10	См. предыдущее письмо.
11	Просьба купить экземпляр «Добычи» в русском переводе содержалась в письме Золя к Тургеневу от 29 июня 1874 г.
№ Изложение «Завоевания Плассана», сделанное П.И. Вейнбергом, было опубликовано (с его предисловием) в № 161,166,172, 175, 180 «С.-Петербургских ведомостей» за 1874 г. В московских же газетах этот роман не печатался. По всей вероятности, Тургенев имел в виду «Биржевые ведомости» (№175, 180, 182, 189, 203, 210, 217 за 1874 г.), дей
235
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ствительно поместившие полный перевод романа Золя. Но издавалась эта газета не в Москве, а также в Петербурге.
13	Речь идет о романе «Проступок аббата Муре».
14	См. письмо Флобера от 29 июля 1874 г. из Дьеппа.
15	Стасюлевич смог приехать в Париж лишь в августе-сентябре 1875 г.
16	Речь идет о публикации перевода романа Золя «Проступок аббата Муре» в «Вестнике Европы».
17	Комедия «Наследники Рабурдена», поставленная в парижском театре «Cluny».
18	Генеральная репетиция и премьера были перенесены. В записке от 29 октября 1874 г. Золя сообщал о переносе премьеры и обещал оставить билет для Тургенева. Премьера состоялась 3 ноября.
19	Перевод романа Золя «Проступок аббата Муре» появился в «Вестнике Европы» (1875, № 1-3) раньше, чем во Франции. Тургенев был посредником в переговорах между Стасюлевичем, Золя и французским издателем Шарпантье.
20	Для мартовской книжки «Вестника Европы» (1875 г.) Тургенев отправил Стасюлевичу первое «Письмо из Парижа» Золя — «Новый академик», посвященное описанию приема во Французскую академию А. Дюма-сына и положившее начало циклу из вышедших в «Вестнике Европы» 64-х статей, многие из которых были впервые опубликованы в России. В сопроводительном письме Золя к Тургеневу от 10 (22) февраля содержался также ряд вопросов к редактору «Вестника Европы» относительно предложенного объема статей, сроков присылки рукописей и т.п. На эти вопросы Стасюлевич ответил прямо на обороте письма Золя и вернул его Тургеневу с просьбой передать ответы автору. В письме Золя содержалась также просьба возвращать ему рукописи статей. Тургенев выполнил его просьбу. Соглашение между Стасюлевичем и Золя состоялось, и с 3-го номера 1875 г. по 12-й номер 1880 г. в «Вестнике Европы» периодически печатались «Письма из Парижа» Эмиля Золя.
21	На литературно-музыкальном утре, состоявшемся 15 (27) февраля, выступали К.Ю. Давыдов, А.Н. Есипова, Н.С. Курочкин, П. Виардо. Тургенев читал свой рассказ «Стучит!» и рассказ Глеба Успенского «Ходок». На утре присутствовали «все живущие здесь аристократы и богачи... Всех денег собрали 1800 франков» (из письма жены писателя Глеба Успенского А.В. Бараевой-Успенской — к Н.А. Долганову).
22	Золя последовал совету Тургенева и в тот же день отправил Стасюлевичу письмо с сообщением о высылке 20 мая очередного фельетона для «Вестника Европы», где он намеревался писать о художественной выставке в Париже.
23	Настоящее приглашение объяснялось желанием Тургенева ближе познакомить Золя с художником Алексеем Александровичем Харламовым (1842-1922), которому французский писатель посвятил несколько восторженных строк в третьем «Парижском письме». Портрет Тургенева работы Харламова был закончен лишь в декабре 1875 г. и экспонировался в парижском «Салоне», но успеха не имел. Золя не смог посетить мастерскую Харламова из-за болезни жены, о чем он сообщил Тургеневу в четверг, 27 мая н.ст. 1875 г. В том же письме он сообщал, что в своей корреспонденции для «Вестника Европы» дал хвалебный отзыв о портретах Харламова. См. также письмо от 3 (15) марта 1876 г.
24	В письме от 8 сентября н.ст. 1875 г., на которое отвечает Тургенев, Золя объяснял свое пребывание в Сент-Обене — курорте на берегу Ла-
236
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
манша — болезнью жены. В том же письме он сообщал, что окончил работу над романом «Его превосходительство Эжен Ругон» и начал работу над следующим («Западня»).
25	В письме к Тургеневу от 30 июля 1875 г. Флобер пишет: «Скажу вам теперь всю правду — мой зять Комманвиль полностью разорен. И я сам скоро окажусь весьма стесненным в средствах». Флобер писал об этом и Золя. О содержании этого письма Золя сообщал Тургеневу и заключал: «Ему остается лишь погрузиться в работу; это великое утешение. Нынешней зимой, в Париже, всем его друзьям надо теснее сплотиться вокруг него».
28	Роман Золя «Его превосходительство Эжен Ругон», о публикации перевода которого в «Вестнике Европы» (с корректурных листов французского издания) Стасюлевич договорился с Шарпантье во время своего пребывания в Париже в сентябре 1875 г. В письме к Тургеневу от 8 сентября Золя высказывал сожаление, что не смог лично познакомиться с редактором «Вестника Европы». «Вам известно, что я навеки буду благодарен Вам за то, что Вы свели меня с ним, — писал Золя. — У нас превосходные отношения...»
27	Первое «Парижское письмо» Золя было подписано буквой «Э»; под шестью следующими стояла подпись «Е. Z-l-». С ноября 1875 г. «Парижские письма» подписывались: «Эм. Золя». В письме к Стасюлевичу от 13 октября Золя дал разрешение на полное написание его имени под «Парижскими письмами».
28	Роман Э. и Ж. де Гонкур «Рене Мопрен» в «Вестнике Европы» напечатан не был. Вместо него в 10-м томе за 1875 г. появился «Жермини Ласерте» (в переводе А.Н. Энгельгардт). См. также письма Тургенева к Э. де Гонкуру. См. также примеч. 8 к разделу писем к Гонкуру.
29	О денежных затруднениях Э. де Гонкура Золя узнал из письма к нему самого Гонкура от 10 августа. «У меня в точности то же, что и у Флобера, один господин, который должен мне 80 000 франков, составляющих половину моего дохода, внезапно перестал выплачивать мне И эта новость явилась в тот самый момент, когда я нуждался в спокойствии духа, в уверенности в куске хлеба, в тот самый момент, когда я зацепил роман».
30	Это письмо Стасюлевича к Тургеневу неизвестно. В тот же день, 1(13) декабря, Золя благодарил Стасюлевича за исполнение его просьбы — возвращение рукописей «Парижских писем», которые передал ему Тургенев, и обещал выслать очередную корреспонденцию для «Вестника Европы».
31	Речь идет о романе «Его превосходительство Эжен Ругон».
32	Письмо Стасюлевича неизвестно. Но о реакции редактора «Вестника Европы» на статьи Золя может свидетельствовать, например, другое его письмо от 6 (18) марта 1876 г.: «Ваши корреспонденции в моем журнале всегда привлекают внимание нашей публики и вовсю комментируются русскими журналами».
33	Речь идет о статье «Брак во Франции и его главные типы» («Вестник Европы», 1876. №1).
34	Название «Данишевы» («Les Danicheff») получила пьеса жившего во Франции польского драматурга Петра Корвин-Круковского (псевдоним Петр Невский) «De Sharva a Sharva» («От Шарвы к Шарве»), представленная автором для ознакомления А. Дюма-сыну, который переработал ее для театра «Одеон». Премьера прошла с триумфом 8 января 1876 г. и в следующие два года ставилась более 400 раз. Золя посвя
237
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
тил ей часть апрельской корреспонденции в «Вестнике Европы». Тургенев резко отрицательно относился к пьесе и к ее автору. Он неоднократно убеждал Золя, что пьесы Корвин-Круковского не дают никакого представления о подлинно русском театре. См. также письмо к Золя от 30 ноября (12 декабря) 1878 г. Из письма Тургенева к брату от 26 ноября (8 декабря) 1876 г., поводом для которого стала премьера «Дани-шевых»: «Пьеса имела точно большой успех в Одеоне; автор ее — некто г-н Корвин-Круковский. <...> Должно сознаться, что в последнее время Россия вошла в моду — и много quasi-русских повестей и романов помещается всюду...»
35	Письмо Ф.П. Баймакова неизвестно. Просьба его была отклонена Золя после переговоров с Тургеневым, состоявшихся на следующий день — 4 (16) марта, о чем Тургенев в тот же день сообщил М.М. Стасюлевичу.
36	В июньском номере «Вестника Европы» за 1876 г. была напечатана очередная корреспонденция Э. Золя «Парижские письма. Две художественные выставки», где содержалась сдержанная оценка работы Харламова: «Другой превосходный портрет — это портрет вашего романиста Ивана Тургенева, исполненный Харламовым». См. также письмо от 13 (25) мая 1875 г.
По словам Э. Золя, «Вестник Европы» не помещал «переводов с печатного текста», а ограничивался в таких случаях «одним анализом или очерками» («Вестник Европы», 1876. №5. С. 420). Поэтому продолжение романа Золя «Его превосходительство Эжен Ругон», перевод которого был помещен в I-IV книгах журнала за 1876 г., — роман «Западня» — не был напечатан в этом журнале. Роман этот начал печататься с 12 апреля н. ст. во французской газете «Bien Public». Стасюлевичу Золя писал, что «в качестве компенсации» вышлет краткое изложение «Западни» с приложением значительного отрывка из нее. В очередном фельетоне «Парижских писем», регулярно печатавшихся в «Вестнике Европы», Э. Золя познакомил русских читателей с содержанием этого романа, сопроводив свой «очерк» извлечением из него — главой «Винный погребок» (см.: «Вестник Европы», 1876. №5. С. 420-449). Сделано это было по совету Тургенева. А.С. Суворину Тургенев более обстоятельно изложил причины отказа Стасюлевича печатать перевод романа «Западня». Понимая, что «Вестник Европы» не будет печатать новый роман Золя, Тургенев адресуется с ним к А.С. Суворину, редактору «Нового времени» (письмо от 22 марта (3 апреля): «Мой приятель, Э. Золя, написал шестой роман из серии “Ругон-Маккаров” под названием “Бойня” (“LAssommoir”) и хотел его отдать в “Вестник Европы” на прежних основаниях — но вследствие успеха последнего его произведения (“Son Excellence Rougon”), он получил весьма выгодное предложение от журнала “Bien Public” — и “Бойня” появится в фельетоне этого журнала, начиная с 15 апреля н.ст. Это сделало появление его в майской книжке “Вестника Европы” (т.е. 13-го мая) невозможным <...>. Мне пришло в голову, не захотите ли Вы для Вашего “Нового времени” воспользоваться этим? <...> Подумайте — и дайте мне знать Ваш ответ — какой бы он ни был — не теряя времени». Суворин в ответном письме от 28 марта ст. ст., приведя ряд практических причин для отказа, высказал весьма негативные суждения о Золя, у которого «столько тела и жиру, что души совсем не видать». Однако все же начал публиковать перевод уже вышедших в «Bien Public» глав романа под названием «Бойня» (см. №№39, 44, 51, 60, 65, 71, 79, 92, 99), но до конца публикацию не довел.
238
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
38	Напечатать в России перевод «Западни» целиком Золя не удалось. Тогда-то и возникла мысль заменить очередную корреспонденцию в «Вестнике Европы» «извлечением из романа».
39	На музыкально-литературном утре, которое состоялось в понедельник, 12 (24) апреля 1876 г., присутствовало, по сообщению корреспондента «Нового времени» (1876. №56. 26 апреля), более 200 человек. Среди его участников были «П. Виардо, спевшая по-русски два собственных романса, г. Венявский, Тургенев, прочитавший отрывок из “Записок охотника”».
49	Золя читал эпизод Миетты и Сильвестра у «общего колодца» из «Карьеры Ругонов». Из письма присутствовавшего на концерте И.Е. Репина к В.В. Стасову: «В субботу у Виардо по инициативе И.С. Тургенева был концерт в пользу библиотеки... Играл Сен-Санс, но главное — читал Эмиль Золя. Золя, какой он симпатичный! И<ван> С<ергеевич> уже начинает верить в импрессионистов, это, конечно, влияние Золя. Как он ругался со мной за них в Друо» (И.Е. Репин и В.В. Стасов: Переписка: В 3 т. М.; Л., 1948. Т. 1. С. 131-132). См. также в настоящем издании письмо Тургенева к редактору «Нового времени», поместившего корреспонденцию, содержащую «извращение истины полное».
41	Речь идет об апрельской корреспонденции Золя, часть которой была посвящена пьесе Дюма-сына «Иностранка» («Вестник Европы». 1876. №4). Золя дал резко отрицательный отзыв о пьесе, находя в ней яркое выражение «рода искусства головного, искусства лжепедагогического, стремящегося переделать человека на свой лад, вместо того чтобы изучать его и живописать».
42	М.Е. Салтыков в Париже почти ежедневно встречался с Тургеневым. Знакомя его с Золя, Тургенев думал дать возможность французскому писателю сотрудничать в «Отечественных записках». «Золя порядочный — только уж очень беден и забит», — писал Салтыков Н.А. Некрасову 3 (15) мая 1876 г.
43	Из «Дневника» Гонкуров (5 мая 1876 г.): «Нашему Содружеству Пяти пришла фантазия полакомиться буйабесом в ресторанчике, что позади Комической оперы...».
44	Тургенев имеет в виду поручения Золя, данные ему перед отъездом Тургенева из Парижа.
45	В тексте письма явная ошибка или описка Тургенева. Не в «Русском вестнике» («Messager Russe»), а в «Вестнике Европы» («Messager de Г Europe») был опубликован отрывок из «Западни», который сопровождался изложением содержания романа: Эмиль Золя. Очерки новой жизни Ругонов: «Винный погребок» («Вестник Европы». 1876. №5).
46	В журнале «Дело» за 1876 г. никакого «краткого изложения “Западни”» не обнаружено.
47	«Западня» так и не была переведена на русский язык в 1876 г. Лишь в 1878 г. перевод романа появился в газете «Новости».
48	Переговоры о сотрудничестве Золя в «Отечественных записках» начались во время пребывания М.Е. Салтыкова в Париже. Несмотря на согласие редакции, в частности, издателя «Отечественных записок» А.А. Краевского, получать корреспонденции Золя, его участие в журнале не осуществилось, так как вызвало резкое возражение со стороны М.М. Стасюлевича. Чтобы удержать Золя, он повысил гонорар за «Парижские письма».
49	Жорж Санд умерла 8 июня.
239
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
50	В №7 «Вестника Европы» за 1876 г. Золя опубликовал очередное «Парижское письмо»: «Жорж Санд и его произведения».
51	Это письмо Золя к Тургеневу неизвестно.
52	Стасюлевич возражал против сотрудничества Золя в «Отечественных записках». Одной из причин, вызвавших его возражения, была разница общественно-политических позиций «Отечественных записок» и «Вестника Европы». Золя понял по-своему разницу в направлении двух русских журналов. «Вестник Европы», как писал он Ж. Валлесу 13 (25) декабря 1876 г. в ответ на его просьбу посодействовать его устройству в какой-нибудь русский журнал, — «это журнал вроде “Le Temps”. Есть другой — “Отечественные записки”, куда более передовой».
53	См. письмо Тургенева к Флоберу от 6 (18) июня, а также его письмо к Суворину от 9 (21) июня. Некролог Тургенева «Несколько слов о Жорж Санд» появился в газете «Новое время» 15 (27) июня, №105. См. наст, изд., с 196-198.
54	Тургенев заканчивал роман «Новь».
55	Речь, по-видимому, о Жюле Валлесе. См. письмо от 9 (21) июня 1877 г.
56	Эти письма неизвестны.
Речь идет о принятом Золя решении. Стасюлевич, желая сохранить сотрудничество Золя, писал ему 12 (24) июля 1876 г.: «Но, может быть, вы ничего не имеете против “Вестника Европы”, и во всем этом — вопрос чисто экономический, тогда, чтобы никак не обидеть вас, я согласен увеличить гонорар с 15 до 20 франков за страницу; это составит за каждую корреспонденцию разницу в 150 франков, и до 1800 фр. в год, которые, я полагаю, должны вам возместить гонорар 4 статей. Я даже с удовольствием соглашаюсь на это, если вы, в свою очередь, согласитесь посвятить ваши корреспонденции всецело и исключительно “Вестнику Европы”. Во всяком случае, я надеюсь, что вы будете рассматривать мое предложение как новое доказательство моей дружбы к вам. Итак, всё или ничего». На это Золя отвечал письмом от 16 июля: «Я принимаю ваше предложение, остаюсь с вами, и наши добрые отношения еще более упрочиваются».
58	Роман «EAssommoir» («Западня») печатался с 9 июля 1876 г. по 7 января 1877 г. в журнале «La Republique des Lettres». В несохранив-шемся письме Золя к Тургеневу, видимо, шла речь о согласии на инсценировку романа.
59	31 августа (12 сентября) 1876 г. Стасюлевич, бывший в то время в Париже, навестил Тургенева в Буживале, где писатель читал ему роман «Новь». От него Тургенев и узнал о состоявшемся накануне знакомстве Золя с редактором «Вестника Европы». Стасюлевич повысил Золя гонорар за его «Парижские письма» и тем самым окончательно уладил конфликт.
60	Речь идет об инсценировке романа А. Доде «Фромон младший и Рислер старший», сделанной им совместно с Адольфом Бело. Премьера состоялась 18 сентября в театре «Vaudeville». Отвечая на это письмо Тургенева, 4 (16) сентября 1876 г. Золя писал, что не может сказать ничего определенного о генеральной репетиции пьесы, поскольку Доде не захотел никого на ней видеть. Впрочем, Золя сообщал точную дату премьеры и выражал надежду увидеть на ней Тургенева. Позднее, в номере газеты «Le Bien Public» от 25 сентября 1876 г., Золя напечатал хвалебный отзыв об этом спектакле.
240
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
61	Тургенев отвечает на письмо Золя, помеченное тем же днем, в котором шла речь о дате очередного обеда «группы пяти» (Флобер, Тургенев, Золя, Гонкур, Доде). Поскольку Флобер в это время находился в Круассе и работал над завершением «Иродиады», обед должен был состояться без него, как и предыдущий, который прошел 27 ноября н. ст. 1876 г.
62	Речь идет о статье Золя «Бальзак и его переписка. Биографический очерк, по новым источникам», которая изначально предназначалась для декабрьской книжки «Вестника Европы», а также об очередном фельетоне из серии «Парижские письма»: «Типы французского духовенства». Обе статьи превышали обычный размер корреспонденций Золя.
63	По поводу обеда у Доде, дата которого по разным причинам неоднократно переносилась. См. также письмо к 1онкуру от 6 (18) января.
64	Тургенев отвечает на письмо Золя от 20 марта н. ст. 1877 г., в котором тот выражал недовольство сокращением текста его корреспонденции. Речь идет о статье Золя «Школа и школьная жизнь во Франции» («Вестник Европы». 1877. №3). Тургенев начал разбираться с ситуацией — в письмах к Стасюлевичу: от 15 (27) марта: «Золя был в некотором “сумлении” насчет вырезок из последней его корреспонденции — и просил меня узнать от Вас — cur, quomodo, quando? — Я ему сказал — несколько наобум — что, вероятно, он слишком горячо нападал на классицизм»; 25 марта (6 апреля): «Я сличил оригинал Золя с переводом — и убедился, что он то, что французы называют “un paquet d’epines”. Я завтра с ним обедаю — и скажу ему это — весьма откровенно»; 29 марта (10) апреля: «Золя мною был пристыжен, как следует».
65	Из мартовского номера «Вестника Европы» за 1877 г. цензура вырезала первую часть исторического романа Г.П. Данилевского «Мирович». Благодаря вмешательству императрицы Марии Александровны роман Данилевского был напечатан полностью в 1879 г. («Вестник Европы». №№6-8).
66	Тургенев имеет в виду борьбу министра народного просвещения графа Д.А. Толстого в 1870-е — 1880-е гг. за введение в России преимущественной системы классического образования. Считая, что рассадником вольнолюбивых идей являются университеты и реальные гимназии, ДА. Толстой в 1871 г. провел закон, согласно которому только диплом классической гимназии давал право поступления в университеты.
67	Золя ошибался, полагая, что Стасюлевич сократил его корреспонденцию «Школа и школьная жизнь во Франции».
68	Речь идет об обеде, который Тургенев давал своим друзьям перед отъездом в Россию. См. «Дневник» Гонкуров, запись от 5 мая 1877 г.
69	Речь идет об опубликованных XXV и XXVI «Парижских письмах» Золя: «Виктор Гюго и его “Легенда веков”» и «Альфред Мюссе и его произведения» («Вестник Европы». 1877. №4, №5).
70	Тургенев выполнял просьбу А.В. Топорова, который 13 (25) марта писал ему: «... позволю себе напомнить Вам о сделанном Вами обещании Вере Дмитриевне Самарской-Быховец — выслать карточку Э. Золя. Если Вы скоро приедете, то, я надеюсь, Вы не забудете ее захватить с собою <...> и если найдете возможным, то попросите Э. Золя сделать на карточке надпись для русской почитательницы его таланта». Золя исполнил просьбу Тургенева. 19 мая он писал ему: «Вот надписанная фотография. Я вынужден был сделать надпись на обороте, так как на лицевой стороне не было места».
241
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
171	Приехав в Петербург, Тургенев попал в обстановку горячей дискуссии вокруг политического процесса пятидесяти революционеров-народников. Кроме того, Тургенев должен был заниматься своими финансовыми делами.
72	13 июня н. ст. 1877 г. Золя просил М.М. Стасюлевича: «Будьте добры напомнить Тургеневу, который должен быть около вас, что он обещал мне темы для корреспонденций».
73	Речь идет о статье Золя «Мои воспоминания из военных эпох» («Вестник Европы». 1877. №6). Стасюлевичу она понравилась. «Ваша новая статья будет очень кстати, — писал он Золя 7 (19) мая 1877 г., намекая на балканскую войну, — мы сами наполнены военными впечатлениями». Золя и следующую корреспонденцию посвятил военной теме. В июльском номере журнала появился рассказ «Атака мельницы (эпизод из нашествия 1870 года)». Эта корреспонденция была отправлена при содействии Тургенева. «На этот раз это будет рассказ, эпизод из войны 70 года, один из самых драматических, — писал Золя Стасюлевичу 13 июня. — Я стараюсь говорить с вашей публикой о сражениях, потому что Тургенев сказал мне, что все идеи вращаются там, в России, около этого».
74	См. письмо к Флоберу от 8 (20) мая. Золя почти буквально воспользовался предложением Тургенева. В письме от 29 июня н. ст. он писал: «Благодарю за хорошее письмо, которое подсказывает мне два хороших сюжета: кулисы парижской журналистики и живописный этюд о Провансе и его жителях». «Мне говорили, — писал он в предисловии к статье “Французская печать”, — что парижская печать мало известна за границей; конечно, в соседних странах очень усердно читаются французские журналы и газеты, но закулисная сторона дела совершенно неизвестна. Иностранцы не знают — ни как издаются эти органы, ни какое значение они имеют. Это побуждает меня заняться этим вопросом в настоящем письме. Мы заглянем за кулисы французской журналистики» («Вестник Европы». 1877. №8). Второй сюжет (о Провансе и его жителях) был реализован в рассказе «Наиса Микулен».
75	Рассказ «Наиса Микулен» из жизни рыбацкого селения на берегу Средиземного моря был напечатан в следующем (№9) номере «Вестника Европы».
76	Имеется в виду Жюль Валлес (1822-1883), писатель, журналист, политический деятель. За участие в Парижской Коммуне был приговорен к смертной казни. Был вынужден бежать в Англию, оказавшись там в положении изгнанника и без средств к существованию. Тургенев не был с ним знаком, однако в первом из двух сохранившихся писем, от 3 (15) июня 1877 г., ему сообщает: «...я тотчас принялся за дело и, кажется, нашел для вас нечто подходящее». Народнический журнал «Слово» выходил с января 1878 г. по апрель 1881 г. Валлес опубликовал в нем сокращенный перевод романа «Жак Вентра» (1879. №9, 10, 12). Сам Золя опубликовал в «Слове» два романа из серии «Ругон-Маккары»: «Страница любви» и «Нана».
77	Это письмо Золя неизвестно.
78	Золя предлагал Стасюлевичу опубликовать в «Вестнике Европы» перевод своего романа «Страница любви». См. следующее письмо.
79	Письмо Флоберу датировано тем же днем.
80	С 12 июля по 26 октября н. ст. 1877 г. в газете «Le Temps» печатался роман Доде «Набоб». Золя дал подробный разбор романа в мартовском номере «Вестника Европы».
242
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
81	Речь идет о войне на Балканах.
82	Речь идет о романе «Страница любви», над которым Золя работал на протяжении всего 1877 г. Роман печатался в газете «Le Bien Public» с 11 декабря 1877 г. по 4 апреля н. ст. 1878 г. Поскольку по правилам «Вестника Европы» перевод должен быть напечатан до выхода оригинала во Франции, в журнале он так и не появился.
83	В 1877 г. у Стасюлевича было много дополнительных расходов, к тому же, в начале года разорился книгопродавец А.Ф. Базунов, в магазине которого «Вестник Европы» имел контору; в результате редактор журнала потерпел значительный убыток.
84	Тургенев имеет в виду многочисленные обвинения в «безнравственности», которые раздавались в адрес Золя во Франции во время печатания «Западни» в газете «Le Bien Public». Читателей настолько шокировал сюжет и некоторые подробности романа, что публикация в «Le Bien Public» была приостановлена и продолжалась в другом журнале — «La Republique des Lettres». Сравнивая «Страницу любви» со своим предыдущим романом, Золя писал 23 июля н. ст. 1877 г. Э. Тонкуру: «Это повесть очень нежная, трогательная и простая, сильно отличающаяся от “Западни”. Получится противопоставление, и меня зачислят в порядочные романисты». В апреле 1878 г. Флобер, закончив чтение «Страницы любви», писал Золя: «Роман отнюдь не портит серии, напрасно вы беспокоитесь и я не понимаю ваших опасений на этот счет. Но будь я матерью, я бы не посоветовал своей дочери читать его!!! Несмотря на мой преклонный возраст, этот роман смутил и взбудоражил меня. Элен неимоверно соблазнительна, и доктора вашего легко понять. <...> Я читал с огромным увлечением, оторваться просто не мог. <...> Меня очень удивит, если роман этот не будет иметь шумного успеха у женщин».
85	Золя провел на юге Франции, в Эстаке, тогдашнем пригороде Марселя, на побережье Средиземного моря, где находился с женой по рекомендации ее врачей, все летние месяцы и часть осени (с конца мая по 27 октября н. ст. 1877 г.).
86	Из-за болезни Тургенев смог встретиться с Флобером лишь один раз, 25 августа н. ст. в Париже.
87	Речь идет о книге: Эмиль Золя. Парижские письма. Из литературной жизни. 1875-1877 гг. Т. I-й. СПб., 1878. Книга вышла в конце 1877 г. Кроме перечисленных Тургеневым, в первый том вошла статья о Шато-бриане. 2 (14) декабря 1877 г. Золя писал Стасюлевичу: «...я должен высказать вам большую благодарность за прекрасный том, который Тургенев передал мне от вашего имени. Итак, я издан в России раньше, чем во Франции». Второй том не вышел.
88	Стасюлевич писал Золя о финансовой стороне издания «Парижских писем» 7 декабря н. ст. 1877 г.: «Если весь тираж в 2000 экземпляров будет продан, вы получите 500-600 рублей. Издание продается очень дешево (по рублю за экземпляр в 21 лист), и вот почему я нахожу мою надежду очень обоснованной. Если мне удастся, я издам другой том».
89	Роман А. Доде печатался в это время в газете «Le Temps». Письмо Тургенева от 27 декабря Доде впоследствии включил полностью в свой мемуарный очерк, посвященный Тургеневу. См. наст, изд., с. 424-433.
90	С 9 июля 1878 г. по август н. ст. 1880 г. Золя печатал еженедельные драматические обозрения в парижской газете «Voltaire». Вышел ли его фельетон о пьесе «Княжна Боровская» неизвестно. Эта пьеса драматурга П. Корвин-Круковского, поставленная 6 декабря н. ст. 1878 г. в Париже, вызвала резко отрицательный отзыв Тургенева.
243
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
91	Театральный обозреватель Клод Карагель опубликовал в «Journal de Debats» фельетон о «Княжне Боровской», где написал, что после постановки этой пьесы «сразу же русские пьесы впали в немилость».
92	В одной из статей Золя есть почти буквальное повторение текста этого письма.
93	В частности, Тургенев пытался познакомить французскую публику с драматургией Островского. Из письма Тургенева к А.Н. Островскому от б (18) июня 1874 г.: «Есть на свете один французский писатель, по имени Э. Дюран, который весьма порядочно знает по-русски. Он занимается переводом — и я ему порекомендовал Ваши пьесы, начиная с “Грозы” как более доступной и понятной французам. Он ее и перевел — и очень недурно; мы вдвоем ее прошли тщательно — я все ошибки выправил — и с наступлением зимы она, если Ваше на то будет согласие, наверное будет напечатана — а может быть, даже поставлена на одном из хороших парижских театров. В самый день моего отъезда [письмо пишется в Спасском-Лутовиново. — Ред.] Дюран, который пришел в восторг от “Грозы”, принес мне тщательно переписанную рукопись — с тем, чтобы я показал Вам ее и узнал Ваше мнение». В ответном письме от 14 июля ст. ст. Островский сообщает о согласии на публикацию пьесы в переводе Дюрана, а также о желании переделать ее для «французской сцены». В Париже, однако, «Гроза» была поставлена впервые только в 1895 г., в другом переводе, а перевод Дюрана был впервые, вместе с другими пьесами Островского («Не в свои сани не садись» и «Снегурочка»), напечатан в книге: A.N. Ostrovsky. Chefs-d’oeuvres dramatiques. Traduits du russe avec 1’approbation de Г auteur et precedes d’une etude sur la vie et les oeuvres de A.N. Ostovsky par E. Durand-Greville. Paris: Librairie Pion, 1889.
94	Речь идет о спектакле «Западня» по одноименному роману Э. Золя. Премьера — в театре «Ambigii».
95	Гонкур записал в «Дневнике» 18 января 1879 г.: «Публика тепло принимает пьесу, много аплодируют, а неодобрение, как видно, затаившееся кое-где в зрительном зале, не смеет открыто проявиться».
96	В этом и следующих письмах речь идет о попытках (неудавшихся) друзей Флобера достать ему место хранителя Библиотеки Мазарини. См. также переписку Тургенева с Флобером.
97	«Комическая опера» — ресторан в Париже, где часто собирались на «обед пяти».
98	Обед, который устраивал Тургенев перед отъездом в Россию, состоялся 19 (31) января 1880 г. Если верить «Дневнику» Гонкуров, на нем в качестве гостей Тургенева присутствовали Золя, Доде и Эдмон Гонкур.
99	Премьера инсценировки романа Доде «Набоб» в театре «Vaudeville» состоялась 18 (30) января.
100	Известие о смерти Флобера было опубликовано в газете «Голос» 2 (14) мая, №121. Несколькими днями раньше — 5 (17 мая), в письме к Стасюлевичу: «Сейчас прочел в фельетоне “Голоса” извещение о смерти Флобера — и это до того меня потрясло и огорчило — что не могу писать более». (Известие о смерти Флобера Тургенев получил, находясь в Спасском-Лутовиново).
191	Роман «Бувар и Пекюше» печатался в журнале «Nouvelle Revue» (1880, t.VII, 15 декабря, и 1881, т. VIII, 1 и 15 января, 1 и 15 февраля, т. IX, 1 марта). Одновременно с первыми главами опубликован текст Мопассана «Gustave Flaubert dans sa vie intime».
102	Заседание подкомитета состоялось именно в этот день.
244
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
103	Речь идет о романе «Нана».
I®4	Аналогичные письма в тот же день Тургенев написал М. Дюкану, Э. Гонкуру и Ги де Мопассану. Речь идет о консультации членов подкомитета по поводу сооружения памятника Флоберу.
105	Премьера инсценировки романа «Нана» состоялась 17 (29) января в театре «Ambigii».
106 Об участии Тургенева в проведении выставки работ В.В. Верещагина см. раздел писем к Эдмону Абу, редактору журнала «Le XIX-e Siecle».
1®7 Золя, видимо, так и не был на выставке, которая закрылась через несколько дней.
Ю8 Речь идет о русском переводе романа Золя «Дамское счастье». И.Я. Павловский, который должен был передать письмо Тургенева Золя, выступал в этом деле и как посредник в переговорах с издательницей журнала «Будильник» Л.И. Уткиной, и как переводчик. О Павловском см. примеч. к воспоминаниям Доде.
109	Роман Золя «Дамское счастье» публиковался в «Gil Blas» в декабре 1882 г. 17 марта 1883 г. роман вышел отдельной книгой в издательстве Шарпантье. Русский перевод появился почти одновременно с этим французским изданием.
110	Переводчиком романа Золя был И.Я. Павловский, псевдоним И. Полоцкий (1853-1924).
111	Речь идет о французском издании романа «Дамское счастье».
112	Этим письмом Тургенев отвечает на записку Золя: «Я только что покинул постель, к которой был прикован в течение двух недель сильным бронхитом. Боясь вас утомить, я не настаиваю сейчас на свидании, но попрошу вас дать мне знать, когда мне можно будет к вам явиться, как-нибудь в послеобеденное время — так, чтобы не слишком вас затруднить».
Письмо к издателю <«Нового времени*»1
В № «Нового времени» от 26 апреля 1876 г. помещена корреспонденция из Парижа по поводу устроенного мною музыкально-литературного утра2, которую я не могу оставить без возражения. Писавший эту корреспонденцию сам, очевидно, не присутствовал на чтении, ибо ни один из передаваемых им фактов не согласен с истиной. Чтение происходило в пользу здешней русской читальни3, а не «в пользу молодых людей, прибывших в Париж для образования в музыке и живописи» (!). Г-жа Виардо пела не «французские романсы на народные русские темы», а два собственных романса по-русски; г-н Венявский вовсе не участвовал в этом утре; я читал по-русски отрывок из «Записок охотника»; наконец, г. Золя не только не потерпел «полнейшего фиаско» — но его и встретили и проводили сочувственными рукоплесканиями. Г-н Золя был одет не «небрежно» — а в черный фрак и в белый галстух, как все мы; наружность у него не «неприятная» — а, напротив, выразительная и умная; читал он несколько тихо (в этом зале он в первый раз в жизни читал перед публикой), но уж не «нескладно». Словом, тут извращение истины полное. Мне, признаюсь, это особенно больно в отношении к г. Золя. Он с такой благодушной готовностью пришел на помощь нашему «доброму делу», на которое г-ну корреспонденту вздумалось набросить незаслуженную тень!4
Надеюсь, что Вы не откажетесь поместить настоящее письмо в Вашей газете, и прошу принять и пр.
Ив. Тургенев Париж,
29 апреля, (11 мая).
1 Опубликовано впервые в газете «Новое время», 1876, №66, 6 (18) мая.
2 Музыкально-литературное утро, о котором пишет Тургенев, состоялось 12 (24) апреля 1876 г. в Париже, в доме Виардо.
3 Русская библиотека-читальня в Париже была создана в начале
1875 г. по инициативе членов русской колонии, состоявшей главным образом из политических эмигрантов и учащейся молодежи. Деятельное участие в организации читальни принимал Тургенев. Он передал в ее фонд большое количество собственных книг и неоднократно обращался к русским издателям и литераторам с просьбами помочь читаль-
246
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
не. Необходимые для существования материальные средства русская читальня получала также благодаря тому, что Тургенев устраивал в ее пользу литературно-музыкальные утра. Первое состоялось 15/27 февраля 1875 г. (Из письма к Г.Н. Вырубову от 5 (17) февраля 1875 г.: «В будущую субботу 27-го февраля, в доме г-жи Виардо дается литературномузыкальное утро <...>. Вырученные деньги будут употреблены на основание русской читальни для неимущих студентов, хотите ли Вы взять билет? Цена ему 15 франк. <...> Не захочет ли также кто-нибудь из Ваших знакомых?»). Присутствовавшая на этом утре А.В. Успенская писала, что на нем были «все живущие здесь аристократы и богачи... Всех денег собрано 1800 франков».
4 В корреспонденции «Нового времени» из Парижа, автору которой возражает Тургенев, было сказано: «Присутствующие весьма интересовались услышать молодого французского писателя г. Золя, обещавшего прочесть отрывок из его романа “La fortune des Rougon”, но чтение это, к сожалению, потерпело полнейшее фиаско. Небольшого роста, некрасивой наружности, небрежно одетый, взошел г. Золя на кафедру, при общей тишине публики; к тому же весьма нескладное чтение, наводившее скуку на слушателей, вынудило его, по окончании чтения, в той же полной тишине с кафедры и сойти». Золя читал эпизод Миетты и Сильвестра у «общего колодца» из романа «Карьера Ругонов». См. также раздел писем Тургенева к Золя.
Предисловие <к переводу «Очерков и рассказов»
Леона Кладеля>1
Леон Кладель, рассказы которого предлагаются русской публике в переводе г-жи Успенской, принадлежит к новой школе французских романистов, которые поставили себе целью изучение и воспроизведение общественной жизни в ее типических проявлениях. Школа эта, получившая во Франции не совершенно точное название реалистической, ведет свое начало от Бальзака и в настоящее время считает своими главными представителями: Флобера, Золя, Пэнкура и др. В ней выразилось то особенное направление человеческой мысли, которое, заменив романтизм тридцатых годов и с каждым годом все более и более распространяясь в европейской литературе, проникло также в искусство, в живопись, в музыку. Тщательное и добросовестное воспроизведение народного быта составляет одну из главнейших задач новой школы, одну важную часть ее программы; и Л. Кладель, происхождением и убеждениями своими близко стоящий к народу, обратил на исполнение этой задачи все силы своего таланта. Писатели этой школы, как известно, пользуются в России едва ли не большей симпатией, чем в собственном отечестве; этот, на первый взгляд, поразительный факт легко объясняется многими историческими и социологическими данными, в разбирательство которых входить было бы теперь, впрочем, неуместно. Достаточно сказать, что эти писатели находят у нас удобную и уже разработанную почву. А потому мы не сомневаемся, что произведения Л. Кладеля, в переводе г-жи Успенской, найдут у нас сочувственный прием, — и мы ограничимся только тем, что позволим себе обратить на эти замечательные рассказы внимание тех из русских читателей, в глазах которых наша рекомендация имеет еще некоторое значение. Прибавим кстати, что переводить Кладеля — дело трудное: он, как все писатели его школы, стилист, поклонник изящной формы, виртуоз, доходящий иногда до изысканности; но г-жа Успенская с честью вышла из предпринятой ею борьбы2.
Ив. Тургенев Париж, 1876.
248
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
1	Печатается по тексту первой публикации: Леон Кладель. Очерки и рассказы из жизни простого народа. Перевод с французского А. Успенской с отзывом И.С. Тургенева. СПб., 1877.
2	8 июня 1875 г. Гл.И. Успенский, приехавший в декабре 1874 г. в Париж, писал оттуда А.В. Каменскому, возглавлявшему журнал «Библиотека дешевая общедоступная»: «...относит<ельно> переводного отдела с фран<цузского>, будьте сов<ершенно> уверены, что получите лучшее, что есть. Тургенев дал мне слово указывать все, что есть замечательного». По всей вероятности, именно Тургенев рекомендовал жене Глеба Успенского и переводчице А.В. Успенской (1845-1906) обратиться к произведениям Л. Кладеля (1835-1892) для перевода их на русский язык. В 1875 г. ее переводы рассказов Кладеля «Нази», «Три брата», «Дровосек» появились в журнале «Библиотека дешевая и общедоступная» (№№4-7). По-видимому, по просьбе Успенской Тургенев написал и предисловие к задуманному ею сборнику (в него вошли также рассказы «Монтобан», «Тряпичник», «Брат и сестра», «Сержант»). В.А. Гальперин, автор статьи «Литературная судьба Леона Кладеля» (1950), написал, что предисловие Тургенева было «единственной полностью положительной, глубокой и справедливой в своей спокойной объективности оценкой творчества Кладеля, которой он удостоился при жизни». Сборник рассказов Кладеля в переводе А.В. Успенской с предисловием Тургенева был переиздан в 1895 г.
Письма к Ги де Мопассану
5 (17) мая 1877. Четверг, 2 Угч.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
К моему великому отчаянию, а именно таково подходящее слово — я вижу себя полностью неспособным откликнуться на ваше предложение1: я схвачен этой гадкой подагрой, так что не смог бы ни взойти, ни спуститься по лестнице. Если бы я был евреем, то посыпал бы себе голову пеплом; — если бы был римлянином, закрыл бы лицо вуалью, — а будучи тем, что я есть — мне остается лишь пожать вашу руку в горестном молчании — и пожелать вам хорошо развлечься самому и хорошо развлечь других сегодня вечером.
Весь ваш Ив. Тургенев
8 (15) ноября 1880. Понедельник.
Буживаль, Ле Френ.
Мой дорогой друг,
Я хочу поговорить с вами об одном довольно щекотливом деле, но вы, без сомнения, меня поймете. Видите ли, по зрелом размышлении, я не хотел бы, чтобы вы писали эту статью обо мне. Вы сделаете это превосходно, с тактом и чувством меры; но я боюсь, однако, как бы ее не сочли — простите за такое выражение — за дружескую рекламу. Строго говоря, у меня во Франции не так много читателей, чтобы ощущалась необходимость в специальной статье. Во всяком случае, если вы очень хотите опубликовать в «Gaulois» серию статей об известных иностранных писателях — идея, которую я очень одобряю и для которой я полностью отдаю себя в ваше распоряжение, когда понадобятся какие-либо сведения и т. д. — я попрошу вас написать обо мне, когда придет моя очередь в соответствии с моими заслугами и местом в литературе2.
Начните, например, в России с Пушкина или Гоголя; в Англии с Диккенса; в Германии с Гёте, которого Барбе д’Оревильи только что глупейшим образом смешал с грязью3 — и приступайте затем, если дело пойдет, к dii minorum
250
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
gentium*. Я уверен, что вы не истолкуете в дурную сторону то, что я говорю, и поймете соображении, которыми я руководствуюсь.
До скорого свидания и верьте в искреннюю дружбу совершенно преданного вам Ив. Тургенева
9(21) декабря 1880.
Вторник. Париж. 50, улица Дуэ.
Дорогой друг,
Я не мог найти адреса Эредиа; будьте любезны, дайте ему знать, что мы соберемся4 в улице Дуэ, 50, в пятницу, в 4 часа. Всем другим я написал.
Сердечно жму вашу руку.
Ив. Тургенев
9 (21) февраля 1881. Понедельник утром. Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я очень огорчен известием о вашей болезни. Что касается меня, я, как и вы, не выхожу из своей комнаты; моя подагра возобновилась, и мне пришлось дать знать вчера г-же Адан, что я не смогу быть на банкете. Я ей напишу еще сегодня, чтобы объяснить наше вчерашнее отсутствие <...>.
Я с большим удовольствием прочел ваш рассказ в «La Nouvelle Revue»5, и наши друзья с улицы Дуэ6 (которые очень требовательны) полностью разделяют мои чувства. <...>
Тысяча дружеских приветов.
Ив. Тургенев
* «К богам меньших племен» (лат.).
251
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
1 (13) марта 1881. Воскресенье, утром. Париж. Улица Дуэ,50.
Мой дорогой друг,
Ну, все идет хорошо, и я этим доволен.
Это «Rule Britannia, Britannia rules the waves»,7 — как поют английские матросы. Можно ограничиться двумя первыми словами.
Как только будет ответ из Петербурга, вы о нем узнаете8.
Весь ваш Ив. Тургенев
26 апреля (8 мая) 1881.
Воскресенье.
Париж.
Улица Дуэ, 50.
Мой дорогой друг,
Я уезжаю сегодня вечером и смогу увидеть вас только после моего возвращения, в августе. А пока вот что я сделал: я видел Дюкана и просил его послать 500 фр. Л<апьеру> в Руан9. Если вы не нашли рукописи, то пойдите от моего имени к г-же Г.10... доктору медицины в Париже, которая сделала этот перевод. Изложите ей ваше дело, и устройте так, чтобы перевод был изменен, а затем будьте любезны передать его Юнгу для «La Revue politique et litteraire»11. Г-же Г. ...вы передадите мою карточку, к сему прилагаемую. Это очень умная особа, она сможет вылечить вас от любой болезни, какой бы вы ни заболели, и она вас очень любезно примет...
Возвращаю вам вашу драму12.
А теперь желаю вам здоровья, счастья, успешной работы и удачи!
Ваш друг Ив. Тургенев
252
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
14 (26) сентября 1881
Понедельник.
Буживаль. Ле Френ. Шале.
Мой дорогой друг,
Вот уже скоро две недели, как я вернулся. Я заходил к вам; мне сказали, что вы в Африке и что вам надо писать в Алжир, до востребования, что я и делаю. Скоро ли вы вернетесь в Париж, и что вы поделываете? Напишите мне слова два об этом.
Ваше имя нашумело в России; перевели то, что можно было перевести13, и я привез с собой большую статью о вас (в «Голосе»), очень хорошо написанную и очень теплую14.
Я пробуду здесь до конца ноября. Еще никого не видел.
Весь ваш Ив. Тургенев
1	Судя по всему, это ответ на приглашение Мопассана посетить второе представление его пьесы «А la Feuille de rose, Maison turque» («Розовый лепесток, Турецкий домик»). Впервые сыграна с участием самого Мопассана и нескольких его друзей 13 апреля н. ст. 1875 г. В настоящем письме идет речь о повторном ее представлении, которое состоялось 17 мая н. ст. 1877 г. в ателье художника Ж. Бекера.
2	Мопассан не написал статью об иностранных писателях. 21 ноября н. ст. 1880 г. он напечатал в «Gaulois» статью о Тургеневе — «Изобретатель слова “нигилизм”».
3	Возможно, речь идет о книге Барбе д’Оревильи «Гете и Дидро». Париж, 1880.
4	Речь идет о собрании подкомитета по поводу сооружения памятника Флоберу. Мопассан и Эредиа входили в него в качестве секретарей.
5	Рассказ «Еп famille», напечатанный 3 (15) февраля 1881 г. Русский перевод этого рассказа «В семейном кругу», с посвящением Тургеневу, был опубликован в газете «Порядок» (№№ 169, 170 — 22 и 23 июня ст. ст.).
6	Семья Виардо.
7	«Правь Британия, Британия правит морями» (англ.) — начало английского национального гимна. Это письмо — ответ на вопрос Мопассана, работавшего над рассказом «Дом Телье»: что могут петь английские матросы? Сборник Мопассана вышел в мае 1881 г. с посвящением Тургеневу: «Ивану Тургеневу — дань глубокой привязанности и великого восхищения».
8	Речь идет о рассказе «История одной батрачки» из сборника «Дом Телье» (название сборника по первому рассказу), который был опубликован в «Revue politique et littdraire» 14 (26) марта 1881 г. Именно в связи с этим рассказом — письмо Тургенева к М.М. Стасюлевичу от 25 февраля (9 марта) 1881 г.: «Вам, может быть, известно, что изо всей молодой школы романистов во Франции самый талантливый г. де Мопассан (Guy de Maupassant), автор “Boule de Suif” и пр. Он написал прилагаемый очерк для “Revue politique et litteraire”, который, по моему по-
253
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
сильному суждению, маленький chef d’oeuvre <...>. Я вас попрошу немедленно по прочтении дать мне знать телеграммой, что Вы принимаете сей рассказ и печатаете его тогда-то. <...>. Если же, паче чаяния, Вы его отвергаете, то все-таки телеграфируйте — и пришлите обратно. Пожалуйста, исполните сие в точности». Ему же, 1 (13) марта 1881 г.: «Надеюсь, что Вы мне сказали спасибо за присылку мопассановского рассказа. Во всяком случае, прошу и жду телеграммы об его судьбе». Однако этот рассказ в «Вестнике Европы» так и не появился.
9	Речь идет о сборе средств на памятник Флоберу.
10	Неизвестно, о ком пишет Тургенев.
11	В «Revue politique et litteraire» (1881, т. I, №20 и 22; 1882, т. Ill, №2), редактором которого был Эжен Юнг, был напечатан рассказ Тургенева «Старые портреты» в переводе Э. Дюран-Гревиля.
12	Неизвестно, о какой драме пишет Тургенев. Возможно, это стихотворная пьеса «Измена графини де Рюи» (1876-1878).
13	К этому времени на русском языке появились три рассказа Мопассана из сборника «Дом Телье»: «В семейном кругу» в газете «Порядок» (см. примеч. к предыдущему письму); «На воде» и «Весною» в журнале «Собрание иностранных романов, повестей и рассказов в переводе на русский язык» (1881. № 7).
14	Речь идет о статье литературного и музыкального критика 1ерма-на Августовича Лароша (1845-1904) «Писатель флоберовской школы. Guy de Maupassant, «La maison Tellier» за подписью «L», опубликованной не в «Голосе», а в №1 «Новой газеты» от 1(13) августа 1881 г.
Постскриптум от составителей
На этом свод известных нам писем Тургенева к Мопассану обрывается, однако продолжается дальше сюжет «Тургенев и Мопассан».
Из письма Тургенева к Стасюлевичу от 12 (24) ноября 1882 г.: «Известный Вам молодой романист Гюи де Мопассан, бесспорно самый талантливый из всех современных французских писателей, написал роман, который с 15 февраля будет напечатан в “Жильблазе” — рядом фельетонов1. Содержание этого романа мне известно — оно нисколько не скабрезно, как некоторые другие его вещи. Он мне на днях прочел несколько больших отрывков — и я положительно пришел в восторг: со времен появления “Г-жи Бовари” ничего подобного не появлялось. Это не то, что Золя и пр. Я знаю, что за мной установилась репутация слишком снисходительного судьи и критика — но либо я ничего не смыслю — либо роман Мопассана из ряда вон выходящее явление, капитальнейшая вещь. <...> повторяю Вам, это вещь необыкновенная и производит сильное впечатление. Мопассан уступил бы его за 600 руб. Переводчика хорошего я нашел бы здесь — и сам наблюдал бы за переводом. <...>.
Заглавие романа «Une vie». Это целая жизнь честной, хорошей жизни, целая интимная драма, изображенная первоклассным художником».
Далее — следует целый цикл писем к Стасюлевичу, в которых Тургенев как подлинный «литературный импресарио» оговаривает подробности гонорара, сроков присылки рукописи и т.д. В частности, в письме от 24 декабря 1882 г. (5 января 1883 г.) Тургенев пишет: «Я выдал Мопассану от Вашего имени 1000 франков — полную цену романа; но Вам не следует возвратить мне эти деньги ранее 1-го марта».
Однако... Письмо Стасюлевичу от 25 декабря 1882 г. (6 января 1883 г): «Любезнейший М<ихаил> М<атвеевич>, являюсь к Вам с повинной головою. Вот в чем дело. Получивши перевод мопассановского романа (первой части), я с сожалением должен был убедиться, что послать его Вам в настоящем виде невозможно. Принялся за переделку (более, чем за поправку) — но раньше недели выслать рукопись невозможно. Следовательно, Вы ранее 16/4-го января получить ее не можете — а это для печатания в февральском №-е едва ли не
255
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
слишком поздно. И потому: отлагая этот перевод до мартовской книжки, Вы теряете всю выгоду de la primeur <новин-ки>, — и не имеете ни нужды, ни даже возможности платить 1000 фр. автору. И потому: Вы их не платите. Во-первых, эта сумма небольшая, в сущности, и меня нисколько не обременит; во-вторых, — я очень рад был и буду доставить ее Мопассану из своего кармана; в-третьих, — я должен же поплатиться за свою опрометчивость. Вторую часть я уже поручил Луканиной2, с чего мне бы следовало начать; она исполнит свою задачу, наверное, очень хорошо. Вам останется заплатить за перевод <...>.
Итак — я считаю это дело решенным <...>. А поправлю я перевод хорошо — ибо моя амбиция будет затронута — да и времени у меня довольно...»
Телеграмма от 29 декабря 1882 г. (10 января 1883 г.): «Роман Мопассана выслать невозможно, принимайте другие меры для февральского номера, объяснения письмом. Тургенев».
Письмо того же дня: «Перевод оказался невозможным. Я начал было переделывать и поправлять, но убедился, что доставить его, как я полагал, через неделю или даже через две — дело немыслимое. Виноват в этом, конечно, я; я отдал работу прекрасному малому, который совершенно был способен писать (и писал) журнальные корреспонденции; но, не имея никакого литературного таланта и даже плохо владея языком (оказывается, что для писания корреспонденций даже этого не нужно) потерпел совершенное фиаско3. Что было делать! Я объяснился с Мопассаном — и он возвратил мне те тысячу франков, т.е. продал мне за эти деньги две свои большие повести, которые он окончит нынешней весной. <...> Он мне вручит рукописи, которые, если Вы пожелаете взять их (обе или только одну), я отправлю к Вам для совершения перевода на месте. Впрочем, Вы не должны считать это обязательным; поместить эти повести при возрастающих успехах у нас Мопассана — особенно после появления этого романа — будет очень легко и не в «Вестнике Европы»4.
В 1893 г. том сочинений Мопассана выпускает Л.Н. Толстой. В пространном, подробном предисловии к нему Толстой пишет:
«Кажется, в 1881 году Тургенев, в бытность свою у меня, достал из своего чемодана французскую книжечку под заглавием “Maison Tellier” и дал мне.
“Прочтите как-нибудь”, — сказал он как будто небрежно, точно так же, как он за год перед этим дал мне книжку “Русского Богатства”, в которой была статья начинающего Гаршина.
256
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
Очевидно, как и по отношению к Гаршину, так и теперь он боялся в ту или другую сторону повлиять на меня и хотел знать ничем не подготовленное мое мнение.
“Это молодой французский писатель, — сказал он, — посмотрите, недурно; он вас знает и очень ценит”, — прибавил он, как бы желая задобрить меня. “Он, как человек, напоминает мне Дружинина. Такой же, как и Дружинин, прекрасный сын, прекрасный друг, un homme d’un commerce sur5 кроме того, он имеет сношения с рабочими, руководит ими, помогает им. Даже и своим отношением к женщинам он напоминает Дружинина”. И Тургенев рассказал мне нечто удивительное и неимоверное о поступках Мопассана в этом отношении. <...>
<...> В то время меня совершенно не интересовали такие произведения, как то, которое мне рекомендовал Тургенев. Но, чтобы сделать ему удовольствие, я прочел переданную им мне книжку.
По первому же рассказу “Maison Tellier”, несмотря на неприличный и ничтожный сюжет рассказа, я не мог не увидать в авторе того, что называется талантом.
Автор обладал тем особенным, называемым талантом, даром, который состоит в способности усиленного, напряженного внимания, смотря по вкусам автора, направляемого на тот или другой предмет, вследствие которого человек, одаренный этой способностью, видит в тех предметах, на которые он направляет свое внимание, нечто новое, такое, чего не видят другие. Этим-то даром видеть в предметах то, чего не видят другие, очевидно, обладал Мопассан. <...> Но, к сожалению, будучи лишен едва ли не главного, условия достоинства художественного произведения, правильного, нравственного, отношения к тому, что он изображал, т. е. знания различия между добром и злом, он любил и изображал то, чего не надо было любить и изображать, и не любил, и не изображал того, что надо было любить и изображать <...>
В общем, чтение переданной мне Тургеневым книжечки оставило меня совершенно равнодушным к молодому сочинителю. <...>
“Мало ли в наше время, когда так много охотников писать, людей с талантом, не знающих, к чему приложить его, или смело прикладывающих его к тому, что вовсе не должно и не нужно описывать”, — думал я. И так и сказал Тургеневу. И так и забыл про Мопассана.
Первое, что после этого попалось мне из писаний Мопассана, было “Une vie”, которую мне кто-то посоветовал прочесть. Эта книга сразу заставила меня переменить мнение о Мопассане, и с этих пор я уже с интересом читал все то,
257
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
что было подписано этим именем. “Une vie” — превосходный роман, не только несравненно лучший роман Мопассана, но едва ли не лучший французский роман после “Miserables”6 Гюго. В романе этом, кроме замечательной силы таланта, т.е. того особенного, напряженного внимания, направленного на предмет, вследствие которого автор видит совершенно новые черты в той жизни, которую он описывает, в романе этом почти в равной степени соединяются все три условия истинного художественного произведения: 1) правильное, т.е. нравственное, отношение автора к предмету, 2) красота формы и 3) искренность, т.е. любовь к тому, что описывает автор. <...>
Мопассан дожил до того трагического момента жизни, когда начиналась борьба между ложью той жизни, которая окружила его, и истиною, которую он начинал сознавать. Начинались уже в нем приступы духовного рождения. <...>
Если бы ему суждено было не умереть в муках рождения, а родиться, он бы дал великие поучительные произведения, но и то, что он дал нам в своем процессе рождения, уже многое. Будем же благодарны этому сильному, правдивому человеку и за то, что он дал нам».
Лев Толстой 2-го апреля <1893 г.>.
Воронеж.
Из очерка старшей дочери Толстого Т.Л. Сухотиной-Толстой «Иван Сергеевич Тургенев»: «Тургенев много говорил о Мопассане, восхищался его произведениями и рассказывал о его жизни. Он первый указал на него моему отцу, когда Мопассан еще был начинающим, молодым писателем.
Он дал отцу роман Мопассана “La Maison Tellier” и посоветовал ему прочесть его. Но на отца эта книга тогда не произвела впечатления. <...> Несколько лет спустя он прочел “Une vie” того же автора, и впечатление было совсем иное. Он пришел в такой восторг от этой книги, что тотчас же захотел перевести ее на русский язык, и я под его руководством проредактировала этот перевод для издания “Посредника”»7.
1	Роман «Жизнь» печатался в фельетонах газеты «Gil Blas» с 27 февраля по 6 апреля 1883 г.
2	Из воспоминаний А.Н. Луканиной «Мое знакомство с И.С. Тургеневым»: «Работа эта была сначала отдана другому переводчику, но он сделал ее так плохо, что она оказалась никуда не годною; при этом он слишком долго продержал рукопись у себя и время ушло. Я должна
258
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
была переводить продолжение, а Иван Сергеевич брался исправить начало, но, как я сказала, оно было слишком плохо и потребовало бы долгого труда, а времени до появления книги Мопассана оставалось мало, так это дело и было оставлено». Об А.Н. Луканиной см. также письмо к Этцелю от 4 (16) ноября 1878 г.
3	Николай Петрович Цакни (1851-1904) был участником революционного движения 70-х гг.; в 1878-1887 гг. — эмигрант, проживавший в Париже.
4	Роман Мопассана «Жизнь» вышел в русском переводе в том же 1883 г. отдельным изданием (СПб.: Типо-лит. А.Е. Ландау). Перевод и предисловие — писателя, издателя, редактора ряда литературных и художественных журналов Федора Ильича Булгакова (1852-1908). Что касается «Вестника Европы», то там позже были напечатаны повесть «Иветта» (1884, №8) и роман «Милый друг» (1885, №№3-7).
5	Человек, на которого можно положиться.
6	«Отверженные».
7	Перевод А.П. Никифорова вышел в 1900 г. под заглавием «Жизнь женщины». Этот же перевод, «просмотренный Львом Толстым», был включен и в издание сочинений Мопассана, выпущенное Толстым в 1893 г. Сам Толстой перевел рассказ Мопассана «В порту» под названием «Франсуаза».
<Речь на международном литературном конгрессе 5 (17) июня 1878 г.:»1
Милостивые государи,
Выступая здесь от лица моих соотечественников, русских делегатов, спешу вас успокоить обещанием, что речь моя будет короткою. Я ограничусь несколькими сопоставлениями, доказывающими постоянно существовавшую связь между нашими двумя народами и то большое влияние, которое французский гений оказывал во все времена на Россию.
Я беру три эпохи, отстоящие одна от другой на сто лет.
Два столетия тому назад, в 1678 г., у нас не было еще своей литературы. Наши книги писались на старославянском языке, и Россия с полным основанием считалась страной по-луварварской, относящейся столько же к Европе, сколько и к Азии. Несколько ранее этого года царь Алексей, уже тронутый дуновением цивилизации, построил в московском Кремле театр, на котором давались духовные драмы вроде мистерий, а также «Орфей» — опера итальянского происхождения2. Этот театр, правда, был закрыт после смерти царя Алексея3; но одною из первых пьес, поставленных при его возобновлении, был «Лекарь поневоле» вашего Мольера, переводчицей которого считается царевна Софья, дочь царя Алексея, бывшая правительницей русского государства во время малолетства своего меньшого брата, ставшего впоследствии Петром Великим. Без сомнения, тогдашние зрители считали автора «Мизантропа» только забавником; но мы счастливы, встречая это великое имя уже на заре нашей нарождающейся цивилизации.
Сто лет спустя, когда наша литература становится уже жизнеспособной, в 1778 г., автор наших первых действительно самостоятельных комедий, Фонвизин, присутствовал при торжестве Вольтера в театре Французской Комедии и описал его в опубликованном и весьма распространенном письме4, где проглядывало самое восторженное восхищение перед фернейским патриархом, учителем и образцом нашей тогдашней литературы, как, впрочем, и всех европейских литератур.
Миновало еще столетие. За Мольером последовал у вас Вольтер, за Вольтером — Виктор Гюго. Русская литература наконец существует; она приобрела права гражданства в Европе. Мы можем не без гордости назвать здесь не безызвестные вам
260
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
имена наших поэтов Пушкина, Лермонтова, Крылова, имена прозаиков Карамзина и Гоголя. И вы сами призвали нескольких русских писателей к участию и сотрудничеству в международном литературном конгрессе. Двести лет тому назад, еще не очень понимая вас, мы уже тянулись к вам; сто лет назад мы были вашими учениками; теперь вы нас принимаете как своих товарищей и происходит факт необыкновенный и новый в летописях России, — скромный простой писатель, не дипломат и не военный, не имеющий никакого чина по нашей табели о рангах, этой своего рода общественной иерархии, имеет честь говорить перед вами от лица своей страны и приветствовать Париж и Францию, этих зачинателей великих идей и благородных стремлений5.
1	Опубликовано впервые в парижской газете «Le Temps» 19 июня н. ст. 1878 г. В русских переводах в газетах: «Русские ведомости» (1878, №148, 13 (25) июня), «Современные известия» (1878, №161, 14 (26) июня).
2	Представление об Орфее на сцене московского театра исследователи относят к 1673 или 1675 г. По предположению А.Н. Веселовского, это представление было подражанием балету «Орфей и Эвридика», сочиненному А. Бухнером в 1638 г. (см.: П.О. Морозов. История русского театра до половины XVIII столетия. СПб., 1889, стр. 189-190).
3	В письме к Н.В. Ханыкову от 14 (26) июня 1878 г. Тургенев отметил следующие фактические неточности, допущенные им в речи: «...перевод мольеровской комедии сделан, вероятно, великой княжной Натальей Алексеевной — не Софией — и представлен в первый раз около 1702-го г.».
4	Речь идет о письме Д.И. Фонвизина к П.И. Панину от 20 (31) марта 1778 г., в котором подробно описано чествование Вольтера в Comedie Fran<;aise 19 (30) марта 1778 г.
5	Речь была прочитана Тургеневым на открытом заседании Международного литературного конгресса, созванного по инициативе Общества французских литераторов — «Societe des gens de lettres» — для обсуждения вопросов, связанных с международной охраной прав литературной собственности. Россию на конгрессе в Париже представляли И.С. Тургенев, П. Д. Боборыкин, М.М. Ковалевский, Л.А. Полонский (сотрудник «Вестника Европы»), Б.А. Чивилев (корреспондент одесской газеты «Правда»), В.В. Чуйко. Почетным президентом конгресса был избран Виктор Гюго. Тургенев был вице-президентом конгресса. По словам П.Д. Боборыкина, «из всех представителей иностранных бюро не было положительно ни одного, не только равного Тургеневу по таланту и имени, но и подходящего к нему».
Русский вариант речи Тургенева несколько отличается от его французского текста. Очевидно, на основании русского текста был написан и французский, предназначавшийся для чтения в аудитории, где большинство составляли французы. Сопоставление обоих вариантов речи показывает, что во французском тексте Тургенев несколько смягчил хва-
261
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
лебный тон в оценках французской литературы и в определении ее влияния на русскую.
Речь Тургенева была сочувственно воспринята французами. «Моя коротенькая речь имела здесь успех поистине неожиданный и незаслуженный. Очень чувствительна Франция и благодарна за всякую крупицу сахару, которую ей кладут в рот», — писал Тургенев П.В. Анненкову 14 (26) июня 1878 г. В России она, однако, была встречена негативно, в связи с чем в письме к А.В. Топорову от 22 июня (4 июля) Тургенев заметил: «Признаюсь, если б я мог предвидеть тот ливень грязи, которую выпустили на меня мои соотечественники по поводу невиннейшей речи, произнесенной мною, я бы, конечно, не участвовал в этом деле...» Одним из самых грубых было письмо к редактору В.В. Стасова, подписанное «Читатель» («Новое время», 13 (25) июня, №821) и называвшееся «По поводу одного русского на французском конгрессе».
Письма к Эдмону Абу
<Редактору «Le XIX-e Siecle»>x
Понедельник, 15 декабря 1879 г.
Милостивый государь и дорогой собрат!
Художник В. Верещагин, мой друг и соотечественник, намерен выставить в клубе на улице Вольне (бывш. Сент-Арно) довольно большое число картин и этюдов, предметом для которых послужили Индия и последняя война на Балканах. Он длительное время провел в этих странах и сам принял значительное участие в боях в Средней Азии и в Турции, где был ранен. Я не сомневаюсь, что парижская публика окажет благосклонный прием нашему молодому мастеру, чей самобытный и могучий талант был признан более авторитетными и компетентными, нежели я, ценителями.
Особенностью этого таланта является упорное искание правды, своеобразного и типического в природе и в человеке, которое он передает с большой верностью и силой, порой несколько суровой, но всегда искренней и величественной. Это стремление к правде, к характерному, наложившее, со времени нашего великого писателя Гоголя, свой отпечаток на все произведения русской литературы, проявляется также, под кистью Верещагина, и в русском искусстве. Помимо его индийских картин, которые в этом году были выставлены в Лондоне и произвели там сенсацию, мне посчастливилось видеть в мастерской моего соотечественника несколько картин, недавно им написанных, предмет которых относится к последней войне. Это военные сцены, лишенные, однако, всякого шовинистического духа. Верещагин не думает поэтизировать русскую армию, рассказывать о ее славе, а стремится показать все стороны войны: патетическую, уродливую, ужасную, равно как и другие, в особенности же психологическую сторону, предмет его постоянного внимания. Добавьте к этому энергичный колорит, рисунок, одновременно простой и точный, и вы не сочтете мои похвалы преувеличенными. Фигуры некоторых русских солдат являются верхом совершенства по верности и глубине наблюдения.
263
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Верещагин, несомненно, самый своеобразный художник из всех, которых до сих пор произвела Россия, уже по одному этому он заслуживает внимания парижской публики. Я почел бы себя счастливым, если бы настоящие строки могли этому способствовать2.
Примите, милостивый государь и дорогой собрат, уверение в совершенной моей преданности.
Иван Тургенев
<Редактору «Le XIX-e Siecle» >3
Среда, 20 января 1880 г.
Любезный господин Абу,
Вы соблаговолили поместить в «XIX-е Siecle» мое письмо об открытии выставки картин Верещагина. Успех, который я осмелился предсказывать и который даже превзошел мои ожидания, дает мне смелость вновь обратиться к Вам. На этот раз речь тоже идет о произведении художника, но художника, творящего с пером в руке4.
Я имею в виду исторический роман моего соотечественника графа Льва Толстого «Война и мир», перевод которого только что выпущен издательством Ашетта5. Лев Толстой — самый популярный из современных русских писателей, а «Война и мир», смело можно сказать, — одна из самых замечательных книг нашего времени. Это обширное произведение овеяно эпическим духом; в нем частная и общественная жизнь России в первые годы нашего века воссоздана мастерской рукой. Перед читателем проходит целая эпоха, богатая великими событиями и крупными людьми (рассказ начинается незадолго до Аустерлицкого сражения и доходит до Бородина6), развертывается целый мир со множеством выхваченных прямо из жизни типов, принадлежащих ко всем слоям общества. Манера, какой граф Толстой разрабатывает свою тему, столь же нова, сколь и своеобразна; это не Вальтер Скотт и, само собою разумеется, также не Александр Дюма. Граф Толстой — писатель русский до мозга костей; и те французские читатели, кого не оттолкнут некоторые длинноты и странность некоторых суждений, будут вправе сказать себе, что «Война и мир» дала им более непосредственное и верное представление о характере и темпераменте русского народа и о русской жизни вообще, чем если бы они прочитали сотни сочинений по этнографии и истории. Здесь есть целые гла
264
ТУРГЕНЕВ - ФРАНЦУЗАМ И О ФРАНЦУЗАХ
вы, в которых никогда не придется ничего менять; здесь есть исторические лица (как Кутузов, Растопчин и другие), черты которых установлены навеки; это — непреходящее. Как видите, любезный господин Абу, я щедр на выражения, и, однако, мои слова еще не полностью передают мою мысль. Возможно, что глубокое своеобразие графа Льва Толстого самой своей силою затруднит читателю-иностранцу сочувственное и быстрое понимание его романа, но я повторяю, — и я был бы счастлив, если бы к моим словам отнеслись с доверием, — это великое произведение великого писателя — и это подлинная Россия.
Примите, любезный г. Абу, уверение в моей преданности. Иван Тургенев
1	Опубликовано в газете «Le XIX-e Siecle» 17 декабря 1879 г. под заглавием «L’exposition du peintre В. Vereschaguine» («Выставка художника В. Верещагина»).
2	Письмо написано в связи с открытием 3 (15) декабря 1879 г. в Париже выставки картин В.В. Верещагина, в подготовке которой Тургенев принимал активное участие. Одновременно с письмом к Э. Абу Тургенев адресуется к другому своему парижскому знакомому, секретарю редакции газеты «La Republique Franchise» Жозефу Рейнаку: «Не откажите в любезности объявить в “Republique” о выставке картин моего соотечественника и приятеля В. Верещагина <..>. Там есть индийские этюды — этюды и большие законченные картины — а также замечательные полотна на сюжеты из последней балканской войны (вы знаете, что В<ерещагин> сам принимал в ней участие — и даже был ранен). Это очень оригинально, очень сильно по колориту — и поражает правдивостью и точностью воспроизведения типов. В<ерещагин> бесспорно сейчас самая интересная фигура в художественном мире России» (Письмо от 30 ноября (12 декабря 1879 г.).
3	Опубликовано в газете «Le XIX-e Siecle» 23 января 1880 г. с редакционным вступлением: «Le grand ecrivain de la Russie, M. Ivan Tourgueneff, nous fait 1'honneur de nous ecrire la lettre suivante qui annonce un evenement litteraire aussi interessant dans son genre que la belle exposition do Verestchaguine» («Великий русский писатель г. Иван Тургенев оказал нам честь прислать нижеследующее письмо, в котором объявляет нам о литературном событии, столь же интересном в своем роде, как и прекрасная выставка Верещагина»).
4	Замысел перевода «Войны и мира» на французский язык возник у Тургенева, по-видимому, в середине 70-х годов.
5	В 1879 г.- появилось два французских перевода романа Л.Н. Толстого «Война и мир». В «Revue britannique» был напечатан сокращенный перевод, сделанный литератором и переводчиком, автором книги «Histoire de la litterature contemporain en Russie» (Париж, 1875) Ce-лестом Курьером (1843- ?), (о нем — в письме Тургенева к П.В. Анненкову от 25 июня (7 июля) 1879 г.: «Этот перевод <...> прошел бесследно. Ни Флобер, ни Зола его не прочли — да и вряд ли захотят читать»); вто-
265
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
рой — это перевод, выполненный княгиней И.И. Паскевич: «La guerre et la paix. Roman historique. Trad, avec 1'autorisation de 1'auteur par une Russe». Tt. I-III. Paris, SPb, Hachette, 1879. Тургенев писал Я.П. Полонскому 16 (28) сентября 1879 г.: «Хотя Паскевичи тебе и писали, что перевод романа Толстого находится в Париже — но могу тебя уверить, что ни у одного книгопродавца его нет — и никто о нем ничего не знает. Пусть они распорядятся и велят мне выслать 6 экземпляров — я их раздам по принадлежности и сделаю рекламу в журналах, без чего ни одна книга (особенно иностранная) здесь расходиться не может. Боюсь я очень перевода, сделанного русской дамой: здешние издатели чуть не кусаются, когда им преподносят эту смесь французского с (великосвет-ским) нижегородским. Но ты не забудь передать мое предложение Па-скевичам — а мы постараемся всячески».
В числе адресатов последующих посланий Тургенева — писатель и критик Филипп Бюрти, писатель, член редакции «Revue des Deux Mondes» Андре Терье, а также Флобер, Золя, Доде...
Только из письма к Л.Н. Толстому от 28 декабря 1879 (9 января 1880) мы узнаем: «Княгиня П<аскевич>, переведшая Вашу “Войну и мир”, доставила наконец сюда 500 экземпл. — из которых я получил 10. Я роздал их здешним влиятельным критикам (между прочим, Тэну, Абу и др.). Должно надеяться, что они поймут всю силу и красоту Вашей эпопеи. Перевод несколько слабоват — но сделан с усердием и любовью. Я на днях в 5-й и 6-й раз с новым наслаждением перечел это Ваше поистине великое произведение. Весь его склад далек от того, что французы любят и чего они ищут в книгах; но правда, в конце концов, берет свое. Я надеюсь если не на блестящую победу — то на прочное, хотя медленное, завоевание».
В письме к Толстому от 12 (24) января 1880 г., цитируя по-французски отрывок из письма Флобера (см. в настоящем издании с. 392), Тургенев заключает: «’’Война и мир” роздана мною здесь всем главным критикам. Отдельной статьи еще не появилось... но уже 400 экз. продано. (Всех прислано 500)».
Об успехе перевода «Войны и мира» во Франции свидетельствует, в частности, отзыв в статье «Изобретатель слова “нигилизм”» (см. с. 404). См. также разделы писем к Золя и Флоберу.
В 1881 г. журнал «La Nouvelle Revue» (Т. XI, 15 августа) опубликовал очерк А. Бадена «Роман графа Толстого» с предисловием Тургенева, который был представлен как «notre illustre collaborateur», пожелавший «таким образом одобрить этот очерк о “Войне и мире”, что мы и отмечаем с гордостью».
6	Буквально: до битвы на Москве-реке. — Примеч. автора.
<В редакцию «La Republique Franchise*»1.
Господин Жозеф Рейнак2,
Думаю, что я буду выразителем горестного сочувствия большого числа моих соотечественников, прося Вас возложить от их имени венок на могилу знаменитого человека, которого только что лишилась Франция3.
Ив. Т
Дневник. Ноябрь 1882-январь 1883г.>
12 января 1883 (31 декабря 1882).
50, rue de Douai. Пятница.
Что произошло в течение этих трех недель? — Прежде всего: Гамбетта умер! (за пять минут до Нового года!) Это — ужасный удар для Франции и для республики. Я ездил смотреть его похороны... Ничего подобного я в жизни не видывал. Целый народ хоронил своего вождя... Я от имени русских послал венок и телеграмму в «Republique Francaise».
Из писем
М.М. Стасюлевичу.
24 декабря 1882 (5 января 1883).
Сейчас вернулся с похорон Гамбетты, на которые ездил смотреть, несмотря на мое болезненное состояние — которое значительно ухудшилось в последнее время. Никогда я ничего не видел подобного — ни как зрелище, ни как настроение. Целая Франция провожала в могилу своего лучшего сына.
267
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
А. В. Топорову.
20 декабря 1882 (7января 1883).
Весть о кончине Гамбетты, к сожалению, была слишком верна. Вчера я из окна одного дома на улице Риволи присутствовал на похоронах Гамбетты — ничего подобного я никогда не видел и, вероятно, не увижу. Во вчерашних газетах было напечатано прилагаемое заявление от моего имени4, которое, если найдете нужным, можете поместить в какой-либо газете. Венок, о котором говорится, был из белой сирени, и на нем стояла надпись: «Л. Гамбетте от русских друзей Франции». Он, конечно, исчез в нескольких тысячах венков, которые следовали за гробом, — но, по крайней мере, хорошо, что и от русских был один венок.
П.В. Анненкову.
29 декабря 1882(10 января 1883).
<...> Чего стоит одна смерть Гамбетты! Я видал из окна его похороны — и ничего подобного в жизни не видал. Это уже точно целая Франция, целая раса, целый народ провожали в могилу своего лучшего сына и вождя. И зрелища подобного я никогда не видывал.
1 Впервые опубликовано в газете «La Republique Fran^aise», январь 1883 г.
2	Жозеф Рейнак (1856-1921) — секретарь редакции газеты «La ЯёриЬПдие Frantjaise», основанной Леоном Гамбеттой в 1876 г.; с 1881 г. — также личный секретарь Гамбетты.
3	Леон Мишель Гамбетта (1838-1882) в момент смерти — премьер-министр и министр иностранных дел Франции. На протяжении всей своей яркой политической карьеры — последовательный республиканец. Был известен также как блестящий оратор. В письмах Тургенева упоминается многократно, а в своем цикле корреспонденций «Письма о франко-прусской войне» (1870) Тургенев называет его «честный Гамбетта». Личное знакомство состоялось только в 1879 г. и было для Тургенева неудачным: Гамбетта не поддержал кандидатуру Флобера на должность хранителя Библиотеки Мазарини (см. письма Тургенева к Флоберу), что не помешало Тургеневу столь обостренно отозваться на его кончину.
4	Письмо, опубликованное в газете «La Republique Fran^aise».
геневе
Письма. Статьи
Французы Тургеневу и о
ПРОСПЕР МЕРИМЕ (1803-1870)
Знакомству с Тургеневым (февраль 1857 г.) предшествовал для Мериме уже к тому моменту давний и прочный интерес к России, к русской литературе и русской истории. Интерес этот возникает еще в 20-е годы, когда и происходят его первые «русские знакомства»: с Н.А. Мельгуновым, братьями А.И. и Н.И. Тургеневыми; также, быть может, наиболее существенное — с С.А. Соболевским, пробудившим в Мериме интерес к творчеству Пушкина. Он же, наряду с Ксаверием Лабенским, дает Мериме первые уроки русского языка. Начиная с середины 40-х годов, Мериме уже читает Державина, Жуковского, Карамзина, Грибоедова...
Июль 1849 г. — публикация перевода пушкинской «Пиковой дамы»; ноябрь 1851 г. — выход статьи «Николай Гоголь», вызвавшей фантастический резонанс среди русских писателей (прочитали и отозвались — все!); 50-е — 60-е годы — знакомство с М.Н. Лонгиновым, П.А. Вяземским, публикация новых переводов из Пушкина... Пушкина Мериме ощущал — особенно. Известна запись в дневнике Л.Н. Толстого (20 сентября 1864 г): «Странная его умственная связь с Пушкиным. Очень умен и чуток».
Но история изумительной дружбы Мериме с Тургеневым — не менее особенная. Их переписка, начавшаяся с записочки-приглашения Мериме (5 апреля 1857 г.) и закончившаяся в последний день жизни Мериме (23 сентября 1870; письмо написано днем, в девять вечера Мериме умер), постепенно необычайно доверительная, когда можно писать, что называется «обо всем» (95 писем Мериме, письма Тургенева не сохранились)... Их многолетнее совместное творчество (в частности, сборник Тургенева «Nouvelles moscovites», куда вошли семь его рассказов, четыре в переводе Мериме, три — переведенные «par I’Auteur»). А.Д. Михайлов пишет: «В 60-е годы Тургенев становится для Мериме единственным литературным единомышленником и другом, поэтому их взаимоотношения представляют особый интерес. Достаточно сказать, что о некоторых неосуществленных замыслах Тургенева мы узнаем только <...> из писем Мериме к его русскому другу»'.
271
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Письма к Тургеневу
5 апреля 1857 г.2 Воскресенье.
Дорогой господин Тургенев,
Прошу Вас оказать мне любезность отобедать со мной в среду восьмого апреля. Будет мой друг, шахматист. Разумеется, по-домашнему, без церемоний.
Примите, милостивый государь, уверения в моей сердечной преданности.
Пр. Мериме
12 июня 1860.
Замок Фонтенбло.
Милостивый государь,
Надеюсь, что Вы уже воротились из поездки в Англию и что я Вас застану в Париже, куда прибуду, вероятно, на той неделе. Я провожу здесь время над Вашим переводом с казацкого3, и это занятие весьма облегчает пребывание в августейшем обществе. Жаль только, что Вас здесь нет и я не могу попросить у Вас некоторых разъяснений. У меня есть только маленький карманный лексикон, на мой взгляд, очень неполный. В Париже мне часто приходилось обращаться к большому институтскому словарю, в котором приведены слова разных наречий.
Рассказы Марко Вовчок очень печальны. К тому же они, по-моему, должны побудить крепостных выпустить кишки своим господам. У нас бы их приняли за проповедь социализма, и добропорядочные люди, которые предпочитают не видеть кровоточащие раны, пришли бы в ужас. Право, я думаю, что в другое время и при другом императоре их бы не позволили опубликовать в России. Забавы ради я принялся за перевод Казачки. Раз Вы перевели этот рассказ, значит, он достоверен, но в таком случае Стенька Разин, Пугачев и другие крупные деятели были правы, когда стремились искоренить злоупотребления самыми скорыми и самыми решительными средствами.
Для успеха во Франции надо бы снабдить эти рассказы предисловием и кратким разъяснением русского законодательства. И еще одного я опасаюсь: не покажется ли, что они слишком бедны событиями? Сдается мне, что достоинство их отчасти заключено в непринужденности диалога. К несча
272
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
стью, именно диалог, по-моему, не поддается переводу на наш язык. Речь ваших крестьян наделена своеобразной поэтичностью, по-французски она звучала бы крайне неестественно. Наши крестьяне столь же прозаичны и изъясняются столь же безвкусно, как и наши салонные франты.
Хорошенькая польская княжна, которую я здесь застал, — боюсь, слегка взбалмошная, но очень милая — назвала мне невесть сколько великих поэтов своего отечества, совершенно мне неведомых. Быть может, какой-то процент ее восторгов нужно отнести за счет патриотизма.
Когда я буду иметь честь увидеться с Вами, я хотел бы спросить вас, что представлял собой русский язык до Пушкина. Не был ли это язык, переведенный с французского, с латинского или с немецкого? С точки зрения грамматики стиль Пушкина отличается какими-нибудь особенностями?
Помнится, я видел несколько его статей, в которых он отвечает критикам, обвинявшим его в грамматических ошибках4. Кто прав? Мне кажется, что Пушкин, прежде чем стать тем, кем он стал, прежде чем отдаться собственному вдохновению, испытал на себе два рода влияния. Сначала — французской литературы, затем — лорда Байрона. Начало Евгения Онегина, Граф Нулины некоторые другие произведения, на мой взгляд, очень искусные подражания лорду Байрону. Именно так писал бы лорд Байрон, если бы писал по-русски. Я считаю последние главы Евгения Онегина венцом творчества Пушкина. О его лирических стихах ничего не могу сказать, потому что слишком плохо знаю их, да и вообще я сам до такой степени не поэт, что не берусь судить о столь трудном предмете.
Прощайте, милостивый государь, я рассчитываю быть в Париже в будущий понедельник — по горло сытым празднествами и жаждущим сесть за работу. Если у Вас нет лучшего занятия, я буду расспрашивать Вас до тех пор, пока у Вас хватит духу мне отвечать. Примите уверения в моих наилучших чувствах.
Пр. Мериме
2 декабря 1860.
Канн.
Приморские Альпы.
Милостивый государь,
Вот и я в Канн, наслаждаюсь продолжительным досугом из-за дурной погоды, не располагающей к прогулкам. Весь ушел в Пушкина, пытаюсь перевести кое-что из произ
273
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ведений, которые Вы мне читали. Прежде всего прошу извинить меня за то, что, уезжая из Парижа, я не зашел проститься и, более того, увез без разрешения Вашу книгу в Канн. В предотъездной суете из-за множества мелких хлопот у меня не оставалось для себя свободной минуты. Если книга Вам необходима, сообщите, и Вы ее получите через два дня. Надеюсь, впрочем, что Вы больше пишете, нежели читаете, а я на этом выиграю вдвойне.
Не ошибаюсь ли я, полагая, что Пушкин в Медном всаднике* старался пользоваться самыми обыденными выражениями, я бы сказал, разговорным языком, вероятно, для контраста с поэтическими идеями? Так поступал в своих фантастических рассказах Гофман, вводя волшебный элемент после точного и подробного описания реальной жизни. Как великолепно сравнение Невы, оставляющей на берегу обломки разрушенных ею строений, с разбойниками, которые, убегая от погони, роняют часть добычи! Я задаю Вам бессвязные вопросы по мере того, как они возникают под моим пером. Каков точный смысл строки в начале поэмы, когда Петр говорит: «И запируем на просторе» «Nous banqueterons dans I’espace»: «Мы будем угощать весь мир», или «Мы поглотим вселенную, мы поглотим всех»? Может быть, это поэтический перевод вашей солдатской песни, с которой меня ознакомил Соболевский: «Матушка Россия не берет насильно» и т.д. Наконец, не намек ли это на пристрастие Петра к обильным трапезам после тяжелых трудов?
Тщательно, с пером в руке, перечел Кавказского пленника. Нахожу в нем длинноты. Пушкину свойственна особая сжатость описания. А тут он растянул на две главы то, что обычно умещает в одной. По-моему, здесь еще сказывается влияние лорда Байрона, который никогда не умел остановиться вовремя и; боясь упустить пришедшую в голову мысль, ослаблял предыдущую, уже высказанную. Между Пленником и Цыганами промежуток в три года, но какая громадная разница в методе! В Цыганах лаконизм как в словах, так и в мыслях, пожалуй, чрезмерен. Это рвение новообращенного, более благочестивого, нежели его духовный пастырь, но я не устаю восхищаться этой маленькой поэмой, где каждый штрих отобран с таким великолепным вкусом, где ни одного слова не переставишь, где каждое слово производит нужное впечатление. Пожалуй, ее можно упрекнуть только в излишней искусности.
* Здесь и далее названия произведений русской литературы (Тургенева, Толстого, Пушкина и т.д.), а также имена героев и цитаты, у Мериме написаны по-русски.
274
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Мне бы хотелось знать; чем отличается стиль, вернее, язык Пушкина от языка его предшественников? Вы мне говорили, что он, как и Мольер, часто советовался с няней по поводу своих сочинений. Очевидно, ему хотелось пользоваться только народным языком. Но каков был литературный язык до него? Я прочел всего несколько басен Крылова, Ундину Жуковского5 и не знаю, что и думать. Часто нахожу сходство с французским. Еще будучи школьником, я не испытывал особого уважения к Цицерону, потому что многие фразы у него казались мне переводом с французского. Мы ведь склонны восхищаться непонятным.
Это же чувство должно вызвать во мне чрезвычайное восхищение последним министерским переворотом. В письмах из Парижа мне ровно ничего не сообщают. Если Вы в курсе дела, соблаговолите просветить нас. Будьте еще так добры написать мне о Соболевском. Он как будто собирался в Ниццу, но объявленная распродажа библиотеки Солара6, вероятно, задержит его на некоторое время в Париже. Говорят, туда надо принести все сокровища Креза, чтобы завладеть хотя бы одной книжкой.
Еще одно слово о Пушкине. Знал ли он немецкий язык, нравилась ли ему немецкая литература? Хочется верить, что нет. В нем не ощущается никакой связи с немецкими авторами. У них мысли половинчатые, и выражены они тоже наполовину. В противоположность им Пушкин всегда знает, что он хочет сказать.
Прощайте, милостивый государь, не забывайте меня. Я здесь как в пустыне. Обычно в это время года здесь очень хорошо, но в наш век все идет вкривь и вкось — времена года, солнце и все остальное.
Преданный Вам Пр. Мериме. Expresiones Соболевскому.
10 декабря 1860. Канн.
Я Вам очень благодарен за любезное письмо, а еще больше за обещание остановиться проездом в моей пустыне. Вы сможете полюбоваться живописной местностью, и хотя погода нас не балует, но приезжий из Парижа должен, мне кажется, оценить здешнее солнце. Я Вам пишу при открытых окнах. Перевод, который Вы предлагаете сделать, доставит мне большое удовольствие, но я не могу злоупотреблять Ва
275
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
шей любезностью. Укажите мне заглавия произведений, которые Вы особенно рекомендуете, — думаю, что в конце концов я их пойму. Единственная просьба: разрешите мне продолжить мои вопросы — Вы так хорошо на них отвечаете. Вы упоминали о литературном направлении, которое видит в церковно-славянском языке язык поэзии. Я несколько раз встречал фразы на церковно-славянском языке и понял их смысл с помощью обычного русского словаря. Следовательно, между этим языком и языком разговорным существует тесная связь, — мне думается, большая, нежели между новогреческим и древнегреческим. По-моему, у вас мужики слушают молитвы на славянском, а паликары7, понимающие Гомера, весьма редки. Соболевский мне говорил, что он считает славянский язык неиссякаемым источником, из которого русский поэт может и должен черпать точно так же, как современный писатель при соответствующем мастерстве может применять французские выражения XVI века. Пользовался ли Пушкин славянским языком? Читая о Лжедимитрии, я находил обороты, которые есть и у Пушкина. Например, вместо союза «и» слово «да», как в строке «и лай собак да коней ржанье». Впрочем, возможно, это еще бытующая форма?
Мне очень трудно оценить достоинства Руслана и Людмилы. Быть может, Пушкин хотел прославить элементы народной поэзии, имеющейся в каждой стране. Я не знаю, любят ли русские мифологическую часть, если так можно выразиться, как, например, немцы роман Петер Шлемилъ8 или Ундину, написанные, кстати сказать, онемеченными французами. Фантастика Руслана и Людмилы мне кажется бледной — может быть, потому, что мои глаза не приспособлены для этих красок; кроме того, между стилем и сюжетом имеется досадное противоречие. Волшебные сказки надо сказывать простодушно, как бы веря в них. Фантастика же, смешанная с иронией, звучит диссонансом. Этим же недостатком отличается, на мой взгляд. Халиф Вотек Бекфорда9 — произведение, вообще говоря, замечательное. Бекфорд написал его по-французски, на прекрасном французском языке, но в манере Гамильтона10, стиль которого он удивительно усвоил. По-моему, Гоголь в повести Вий великолепно понимал, если не считать излишнего гротеска, как надо рассказывать о привидениях.
Какого Вы мнения о Графе Нулине и Домике в Коломне? По-моему, это не подражание лорду Байрону, но им навеяно. Хотя у меня под рукой нет даты написания Беппоп, но все же он мне представляется отцом этих двух поэм. Пушкин с присущей ему сдержанностью и вкусом, несравненно более тонким, нежели у лорда Байрона, избежал бессвязности изложения.
276
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Дон Жуаном навеяны и две первые главы Евгения Онегина. Но между этими главами и последующими в манере писателя произошел переворот. Пушкин отказывается от прежних приемов и становится совершенно оригинальным. Известны ли Вам какие-либо подробности, объясняющие эту перемену, тем более удивительную, что на долю первых двух глав Евгения Онегина выпал, насколько мне известно, громадный успех? Мне говорили, что и сейчас ими больше всего восхищаются. Между этими главами и последующими для меня такая же разница, как между очень искусной вариацией на заданную тему и оригинальным произведением. Боюсь, что я впал в страшнейшую ересь, но я готов отказаться от нее, как только Вы обратите меня в свою веру.
Будьте добры, предупредите меня о своем приезде в Канн. Иногда я совершаю экскурсии по окрестностям, и мне было бы очень досадно, если бы я Вас упустил.
Благодарный и преданный Вам Пр. Мериме.
Вы говорите, что Карамзин подражает французскому языку. Разве своим стилем он не напоминает немцев? Тяжеловесностью — несомненно.
18 января вечером 1861.
Канн.
Милостивый государь,
Бесконечно давно собираюсь написать Вам, но эта местность, прежде пустынная, ныне вошла в моду, и я все время исполняю роль чичероне по отношению к людям, бежавшим от зимы под сень наших померанцев. Успел написать страниц двенадцать о нашем поэте12; пользуясь приемом покойного Плутарха, я сравниваю его с лордом Байроном. Между ним и Пушкиным действительно немалое сходство. Оба относились к обществу, которое до некоторой степени их избаловало, с великолепным презрением. Оба любили все необыкновенное, сильное и в нем находили то каХбу*. Наконец, оба стремились освободить поэзию от пошлости, оба отличались сжатостью слога. Но лорд Байрон был англичанином, следовательно, ему не хватало вкуса, aiTiKiSpog**. Это был болтун (мысли у него разбросаны, он только в их выражении лаконичен и потому неясен). Пушкин, наоборот, лапидарен и в со
* Прекрасное (греч.).
** Атицизма (греч.).
277
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
держании и в форме, и это потому, что у него был вкус. Но откуда он у него? Вот что меня интересует. Дар ли это природы или следствие образования? Объясните мне. Я называю вкусом способность выбрать из двух выражений лучшее, из двух мыслей наиболее глубокую, беспристрастную критику самого себя, кокетство поэта, который, подобно красивой женщине, прежде чем показаться публике, уделяет большое внимание своему туалету. Вот в чем греки достигли совершенства, а писатели школы Руссо никогда этого не умели или старались об этом забыть под предлогом свободы, искренности и т.д., а в сущности — из чванства и самолюбования.
Для продолжения работы мне не хватает книг и советов, подобных Вашим. Предполагаю быть в Париже через месяц, тогда и закончу свою статью и покажу ее Вам. Я развлекался переводом нескольких стихотворений из тех, что вы отметили. По-моему, в Пророке все время употребляются славянские формы. Может быть, для русского это нечто вроде Слое верующего Ламене13, и славянский, сливаясь с русским, образует подобие библейских выражений, вошедших в прозу Боссюэ14?
Я только что перечел Кавказского пленника. Образы лишены индивидуальности. Черкешенка и пленник — бледные тени. Вам режут слух черкесские слова: аул, шашка, узден и т.д.
Мне это напоминает местный колорит современных фельетонов: если действие происходит в Испании, то говорят не шляпа, a sombrero, сара—вместо плаща. Не выношу этой тарабарщины. Когда Пушкин совершил путешествие на Восток? До или после Кавказского пленника?
Нахожу длинноты и в Бахчисарайском фонтане. По-моему, восточные краски наложены плохо, те характерные эпитеты, которые я отмечал в Цыганах, отсутствуют. Может быть, я лучше знаю цыган, нежели турок. Под моими окнами расположилась семья цыган, и я вижу, как у них «между колесами телег горит огонь»15.
Вижу их дырявые одеяла. Пушкин все списал с натуры. Сомневаюсь, чтобы он мог так же хорошо рассмотреть татарский гарем. Ведь к нему приблизиться нелегко. Как бы там ни было, эту поэму, как и Кавказского пленника, я могу упрекнуть в том, что там нет достаточно яркой индивидуализации образов. Их трагические персонажи обладают какой-нибудь ярко выраженной страстью, но они ничем не отличаются от других драматических героев этой категории. Difficile est propri'e соттипга dicere16. Это верно, но зачем выбирать своих героев среди людей, которых можно изучить лишь поверхностно? Что такое маленькие поэмы-сказки? Царь Салтан, Мертвая
278
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
царевна и семь богатырей и т.д.? Русские ли это народные сказки, переложенные Пушкиным стихами, или подражание волшебным сказкам, сюжет которых везде одинаков? У Пушкина большой талант рассказчика, но это только искусное подражание. Хорошо один раз, но, по-моему, он злоупотребил этим жанром. Лучше было не подражать, а перевести сербские песни, например, о Марко17 и т.д. Как видите, я продолжаю преследовать вас сомнениями и вопросами, но, посудите сами: какие мысли могут рождаться в Канн? <...>
Прощайте, милостивый государь. Как видно, Вы не собираетесь покинуть Париж. Надеюсь, Вас задерживает работа. Но если причина кроется в другом, то напрасно Вы не хотите приехать полюбоваться нашим солнцем.
Преданный Вам Пр. Мериме.
У меня сомнения относительно номера Вашего дома: 210, если не ошибаюсь?
24 ноября 1862. Париж.
Милостивый государь,
Я возвратился из Компьена и завтра, во вторник, уезжаю в Канн. Не собираетесь ли Вы посетить этот прекрасный край? В Компьене я одновременно учил комедийные роли, охотился на оленей и читал Отцов и детей™. Роман очень интересен. Образы правдивы, иные, может быть, даже слишком правдивы19. Должен сказать, что с некоторых пор я стал или пытаюсь стать врагом реализма. Базаров очень похож на В<иктора> Жакмона20, но Жакмон сердечнее и не такой скептик. Особенно правдива и очаровательна Ваша Одинцова. Вы имели в виду кого-либо из Ваших знакомых? Мне кажется, что в России уходящее поколение отцов лучше детей. То же самое происходит и во Франции. Утрата энтузиазма — вот несчастье нашего времени.
По-моему, Вы описываете женщин не менее правдиво, чем мужчин, отсюда я делаю вывод: сегодняшние русские женщины лучше наших. Меня растрогал образ Арины Васильевны — матери всех времен остаются матерями. Мне бы хотелось, чтобы Вы изобразили знатную женщину старого закала. Вы нам показали угрюмую княжну X, но ее роль незначительна. Не был ли блестящей эпохой для русских женщин конец царствования Александра I?
По-моему, Ваш роман представляет большие трудности для перевода. Жалею, что не смогу просмотреть с Вами кор
279
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ректуру21. Впрочем, я готов служить Вам, если Вы мне ее перешлете в Канн.
Нужен ли Вам присланный сюда экземпляр? Мне кажется, он предназначен для переиздания.
Прощайте, милостивый государь, будьте здоровы и трудитесь. Шлю Вам сердечный привет и наилучшие пожелания.
Пр. Мериме.
Мой адрес: Дом Сикара, Канн, Приморские Альпы.
9 декабря 1863.
Среда.
Милостивый государь,
Как жаль, что Вас нет в Паси! Если б Вы были здесь, это могло быть для Вас полезно. Да будет Вам известно, что мадмуазель Делессер собиралась поговорить с Вами об интересующем Вас деле — по поводу партии (отнюдь не политической) для Вашей дочери.
Я очень огорчен, что мы не повидались перед Вашим отъездом. Надеюсь, Вы дадите знать о себе из Петербурга, когда разберетесь в происходящем. Пишите только о литературе, чтобы письмо вернее дошло, а главное, сообщите о том, что Вы скоро вернетесь.
Вчера наш председатель читал бесконечно длинный бессодержательный адрес, написанный ужасным французским языком. Некоторые благозвучные фразы начинаются так: «Дело в том, что несмотря на то, что...». Чем хуже брекеке-кекс Аристофана?
Мне не терпится знать, что получится из Вашего призрака22. Вы беретесь за фантастику, и меня это огорчает, хотя я не сомневаюсь, что Вы справитесь с этим отлично, и все же заблуждениям нашего легковерного века потакать не следует. Настало время борьбы с суевериями и суеверами; если не помешать их распространению, они нас сожгут.
Ожье только что возвратился из Рима; в течение своего полуторамесячного пребывания в Вечном Городе он наблюдал два чуда. Они происходят ежедневно; можно составить огромную библиотеку из всего, что публикуется о спиритизме. На мой взгляд, не было времени печальнее нашего.
В середине следующей недели я уеду в Канн. Чувствую себя здесь, как рыба, вынутая из воды, и содрогаюсь при мысли о погоде, которая Вам угрожает во время Вашего путешествия. Если Вы будете покупать самовары, о чем у нас был с Вами разговор, то привезите мне небольшой и не слишком
280
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
дорогой. <...>Не решаюсь просить Вас привезти книги. Мне давным-давно обещали Петра Великого г-на Устрялова23, и я его терпеливо жду. Важно, чтобы Вы сберегли, как выражается Рабле, свою шкуру.
Прощайте, милостивый государь, желаю Вам счастливого пути и скорейшего возвращения.
Преданный Вам Пр. Мериме.
75 января 1865. Канн.
Милостивый государь,
Ubi terrarum* находитесь Вы в данную минуту? Зная Ваши нравы и обычаи, я предполагаю, что зима привела Вас снова в Париж. А вот моя одиссея. В начале октября я направился в Мадрид. Там стоял собачий холод и шел проливной дождь. Я уехал оттуда в конце ноября совершенно закоченевший, приехал сюда и не двигаюсь с места. Погода была здесь не блестящая; дождей выпадало больше, чем обычно, но выдалось также несколько дней, какие бывают только в этих краях. Здесь многовато англичан. Понастроили больших отелей, один из них — величиной чуть не с Лувр — привлекает великое множество коварных островитян. У нас бешеная конкуренция с Ниццей — там жалуются, что Ваша императрица не служит приманкой для приезжих. По слухам, она очень религиозна и нелюдима. Она заставила удрать из Ниццы всех поляков, желавших, чтобы и овцы были целы и волки сыты. К нам зато приехал цвет британской аристократии — герцогини, маркизы, а от баронесс деваться некуда. Кроме того, множество обитателей Сен-Жерменского предместья; здесь все семейство Брольи, за исключением принца Альберта. Зато мы заполучили его брата, морского офицера. Он развлекается тем, что помогает во время богослужения и истязует свою плоть. Видите, что делает воспитание. Его отец — скептик, его учитель — атеист или нигилист, выражаясь языком Базарова. Мать — протестантка; тетка — убежденная сторонница пуритан, а бабушка — королева шлюх. Правда, голова у него имеет форму огурца, а Вам, конечно, известно, что благочестие обитает на самой верхушке человеческого мозга. Когда я выходил из дому, я читал военные рассказы Толстого24, которыми я обязан Вашей щедрости. Они интересны и занимательны, хотя им не хватает остроты. Есть очень тонкий анализ
* В какой земле (лот.).
281
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
движений человеческого сердца, может быть, даже слишком тонкий, слишком подробный, но не хватает мастерства, чтобы все это осветить ярким светом. Автор рассказывает вам на двух страницах об ощущении одного человека, нет, двух людей, лежащих рядом с бомбой, запал которой подожжен. Я до сих пор помню мысли Вашего слуги, когда он тонул, я был поражен правдивостью наблюдений автора, но две страницы описания перед взрывом бомбы — это испытание терпения читателя. Еще я заметил любопытный анализ храбрости и трусости, мотивы того и другого чувства, их чередование. Все это, на мой взгляд, свидетельствует о том, что автор в своих наблюдениях очень точен и проницателен, но не умеет создать цельную картину, хотя рисует превосходно. Как Ваше мнение?
Чем Вы заняты в данное время? Хотелось бы услышать от Вас, что Вы работаете над крупным произведением. Мне кажется, что если бы Вы взялись за большую тему, Ваш талант несколько изменился бы. Вам пришлось бы комбинировать Ваши свойства и Ваши приемы и изучить мастерство Дюма, которым Вы, пожалуй, слишком пренебрегаете. А я считаю его превосходным поваром, но он изготовляет свои подливки для всякой дряни, Вы же кормили бы нас отменной говядиной. Извините за кулинарные сравнения. Не подумайте, что я здесь обжираюсь. Напротив, питаюсь я неважно. Это беда Канн. Хорошо, если русская соседка угостит меня щами. Прощайте, милостивый государь, надеюсь, что эта зима не была к Вам слишком сурова. По слухам, она была лютая. Мне незачем говорить Вам, что я весь к Вашим услугам, ничем не занят и готов быть Вам полезен в любом малом и большом деле. Всего Вам доброго.
Пр. М.
27 января 1865.
Пятница. Канн.
Милостивый государь,
Примите мои поздравления по случаю бракосочетания Вашей дочери25. Надеюсь, что это не заставит Вас забыть Ваших парижских друзей. Пока Вы держали квартиру на улице Риволи, мы почитали Вас за своего. Боюсь, что теперь, когда Вы остались один, да еще принимая в соображение, что у Вас есть дом в Германии, Вы будете редко появляться по эту сторону Рейна. Если бы Вы страдали ревматизмом,
282
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
у меня была бы еще надежда встретиться с Вами здесь. Сегодня в два часа я задыхался от жары, а у вас, верно, все еще покрыто снегом.
Мне очень не нравятся Ваши рассуждения о безделье, — предоставьте иезуитам и архиереям аргумент ad hominem*, который Вы обращаете против меня. Прежде всего, с меня брать пример не следует, ибо я прожил жизнь, делая не то, что хотел и должен был бы делать. Может быть, у меня и были какие-то задатки. Но вначале, когда мне особенно хотелось заняться их развитием, в моей стране произошла революция, и ее непосредственным результатом явилось то, что я четыре лучших года моей жизни, когда был молод и полон сил, тянул лямку в одном из министерств. Вышел я оттуда слегка одуревший и в течение пятнадцати лет занимался археологией, остальное Вам известно. Но главная причина, помешавшая мне работать, была довольно-таки глупой. Я писал, чтобы позабавить одну прелестную особу26. А когда она перестала интересоваться мной, я перестал писать. Надеюсь, что Вы не столь глупы, и когда беретесь за перо, работаете для себя, как делал Моцарт, сочиняя ДонЖуана. От Ваших скупых слов о романе, который Вы обдумываете27, у меня слюнки текут; хочется, чтобы замысел был осуществлен без промедления. Уверен, что этот сюжет заставит Вас значительно изменить Вашу манеру. Вы не утратите способности к наблюдению и к отбору деталей, но Вы, несомненно, научитесь быть более сдержанным. Говорят, что Сафо, критикуя Алкея, сравнивала его с человеком, который вместо того чтобы разбросать семена по целому полю, высыпал весь мешок в первую же борозду. Вы и Алкей могли бы ответить: «У меня много зерна и маленькое поле»; а я на это скажу: «Если у Вас много семян, идите на большое поле. Семена будут правильно распределены, и урожай Вы соберете превосходный».
Я небольшой поклонник исторического романа в том виде, в каком его ввел в моду Вальтер Скотт. Порой он искажает историческую истину и умаляет великие характеры; пример тому — его Людовик XI в Квентине Дорварде и его Кромвель в Вудстоке. Я понимаю исторический роман совсем иначе. Исторический романист должен искать объяснений всем известным фактам, искать мотивы поступков великих людей в их характерах. Задача в том, чтобы, как в алгебраическом уравнении, находить неизвестное. Лучшее из всего, что сделано Тьером в его истории Наполеона, — это, по моему мнению, его объяснение, гипотетическое, но вполне возможное,
* Довод, основанный наличном моменте (лат.).
283
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Байонских событий 1808 г28. По поводу известных фактов ему пришли в голову такие-то и такие-то мысли. Мне бы очень хотелось Вас убедить, ибо я уверен, что Ваше произведение оказалось бы наилучшим подтверждением моего тезиса. Итак, вознесем sursum corda*. Что касается прочитанных мною сочинений Толстого, то они оставляют меня в сомнении относительно его гомеровских способностей, ибо главная из них состоит в том, чтобы видеть в каждом герое его великие черты, а он видит мелкие. Но ведь дети рисуют людей с пятью пальцами, из которых каждый больше всей руки, и все же некоторые из них могут стать великими художниками.
Прощайте, милостивый государь. Я приеду в Париж около 1 марта и буду счастлив распить с Вами мои последние бутылки папского вина.
Пр. Мериме.
2 марта 1865. Канн.
Милостивый государь,
Я уеду отсюда в следующий понедельник или, самое позднее, во вторник, чтобы участвовать в голосовании адреса. Буду очень рад, если еще застану Вас в Париже и смогу пожать Вам руку перед Вашим долгим путешествием. Мне чрезвычайно приятно, что Вы обещаете засесть за свой историко-поэтический труд. Пишите его как бы для себя; так писал, говорят, Моцарт своего Дон Жуана, и я предрекаю Вам успех, а главное, Вы глубоко огорчите Ваших врагов, отказывающих Вам в способности создавать крупные вещи. Конечно, литературные произведения следует измерять не на метры. Хорошая вещь может быть и короткой, и длинной, какой угодно. Когда я советовал Вам заняться большой темой, то имел это в виду как лекарство, вернее, как профилактическую предосторожность, которую позволил себе Вам рекомендовать в противовес Вашей тенденции задерживаться на мелочах. Вы видели в Фарнезине29 огромную голову, нарисованную Микеланджело на карнизе, — он как бы давал этим Рафаэлю совет видеть в природе крупные черты. Так же поступал покойный Гомер и большинство греков, наших вечных учителей. Подобно тому, как живописец, рисующий голову больше натуральной величины, вынужден пренебречь мелкими деталями, так
* Сердце горе (лат.).
284
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
же, думается мне, и Вы в большом произведении будете, так сказать, прикованы к крупным чертам, а так как я уверен, что Вы их позаимствуете у самой природы, то это будет прекрасно. Что и требовалось доказать.
Вчера меня посетил князь Вяземский30, который живет в Ницце. Он принес мне две свои книжки: Фотография Венеции и За границею31.
Мне показалось, что он в хороших стихах отдает должное нашему каннскому небу, хотя оно в нынешнем году заслуживает меньше похвалы, чем обычно. Он мне чрезвычайно Вас расхваливал, хотя не столько высказал, сколько я угадал его упрек в том, что в Отцах и детях портреты чересчур похожи на тех, с кого Вы их писали.
Может быть, в Вашем романе есть что-нибудь относящееся и к нему? Я защищал Вас, утверждая, что Вы пользовались Вашими оригиналами только как обобщенными типами и не помышляли о сатирах на определенных лиц. Он охотно с этим согласился, однако заявил, что есть люди, узнавшие себя в Базарове.
Я уеду из Канн с ужасным насморком, а в Париже он, конечно, еще усилится. Предполагаю остаться там ровно столько, сколько понадобится, чтобы выполнить свои обязанности в Люксембургском дворце и уехать, как только адрес будет проголосован, то есть, в общем, не больше недели. Чем дальше, тем больше я ощущаю, насколько мне необходимо солнце. Вероятно, скоро буду вынужден искать его дальше, чем в Канн, где оно ленится, да и цивилизация настолько развивается, что это меня огорчает. Здесь поселилась целая колония из С<ен> -Жерменского предместья, она намерена ввести парижские манеры и белые галстуки по вечерам. Устраиваются балы, ко мне явились с просьбой взять на себя руководство драматической труппой и писать для нее пьесы. Нечего говорить, с каким ужасом я выслушал подобное предложение.
<...> Прощайте, милостивый государь, работайте, работайте, работайте! Если Вы не очень спешите, подождите меня несколько дней, чтобы мы могли поговорить de rebus omnibus et quibusdam aliis* и выпить не спеша бутылку папского вина.
Всего хорошего.
Пр. Мериме.
* Обо всем на свете и еще кое о чем (лат.).
285
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
21 марта 1865. Париж.
Милостивый государь,
Я прочел роман Толстого32, который мне прислали. Сегодня вечером я уезжаю в Канн, где, вероятно, пробуду еще с месяц, и потому не знаю, кому отослать обратно русскую книгу и рукопись. Поэтому оставляю все у себя дома и прошу Вас сказать переводчику, вернее, переводчице, чтобы она их взяла. Если говорить прежде всего о переводе, то пришлось бы сделать немало замечаний. Передать смысл фразы — это еще далеко не все, нужно воспроизвести стиль речи данного персонажа, и в этом как раз слабая сторона перевода. Что касается Толстого, то многое у него мне непонятно. Прежде всего характер юнкера — он представляется мне гораздо более немецким, чем русским. Также мало понятна мне молодая казачка, которая вызывает отвращение, когда босиком шлепает по конюшне. Такого рода реализм я не люблю. Но главное — злоупотребление описаниями восходов и закатов. Purpureus late qui splendeat, unus et alter ad suitur pannus33. На мой взгляд, подобные описания природы не следует расточать без толку, да и вообще они уместны, лишь когда сочетаются с действием, с каким-нибудь интересным событием. Нельзя, впрочем, не признать, что общий колорит повести правдив и что в ней есть тонкие наблюдения. Быть может, автор из уважения к общественной нравственности или щадя целомудренный слух прелестных С<анкт>-Петербургских дам опустил немало столь же правдивых и еще более интересных подробностей. Стыдливость — большое несчастье наших дней.
Я не очень хорошо представляю себе, что буду делать в этом году, я в самом деле болен и хотел бы хоть полечиться, если уж нельзя вылечиться, — это в мои годы, боюсь, — дело трудное. Итак, я немедленно еду в Канн и пробуду там до конца апреля. После сессии, то есть в июне, я, как обычно, думаю прожить месяц в Лондоне. Потом у меня есть намерение провести сезон на водах в Германии или отправиться в Тироль и пройти курс лечения виноградом в Меране. В последнем случае я, конечно, не премину заехать в Баден, чтобы пожать Вам руку. Надеюсь, что застану Вас в разгаре творчества или за правкой корректуры. Не заказывайте перевод, не предупредив меня. Мне кажется, что, как ни плохо я владею русским языком, все же я смогу улучшить перевод, который Вам сделают.
Закончена ли публикация Ваших произведений в Германии? И довольны ли Вы ею? Мне, понятно, хотелось бы иметь
286
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
полное собрание Ваших сочинений, и я надеюсь отдать их в переплет тому, кто будет переплетать для меня Жизнь Цезаря. Какого Вы о ней мнения? По-моему, много эрудиции, много критики, а, кроме того, на каждой странице чувствуется весьма любопытная и занимательная личность самого историка. В общем, книга выдающаяся, и прочитать ее стоит, каков бы ни был автор34.
Прощайте, милостивый государь, желаю Вам удачного путешествия и скорого возвращения. Надеюсь, счастливый случай приведет Вас в Париж, пока я буду там, или заставит меня приехать в Баден.
Всего Вам доброго.
2 июня 1865.
Париж.
52, улица Лиль.
Милостивый государь,
Я получил Ваши прекрасные пять томов35 почти одновременно с Вашим письмом, и если не поблагодарил раньше, то лишь потому, что хотел прочитать Призракип поделиться с Вами своими мыслями. На основании того немногого, что Вы мне сообщили, я был весьма заинтригован тем, что получится из Вашей чертовщины. Да будет Вам известно, что по ночам я верю и в черта и в привидения. И вот я имел неосторожность прочесть Призраки ночью, в постели, и Вы очень меня напугали. Я читал быстро, пропуская непонятные слова, иначе мне пришлось бы встать и пойти в другую комнату за словарем, а в два часа пополуночи это было бы довольно опасно. Страх Вы сумели внушить превосходно. Но подождите, сейчас последует критика. Я перечел вас днем очень внимательно, не пропуская ни слова; впрочем, я ошибся: некоторые слова я не мог найти. Например: Мне было жутко. По-моему, это означает: Мне это было неприятно! Но откуда вы взяли слово жутко, которого нет у Рейфа36? Мне кажется, что в Вашей новелле есть словесное щегольство. Вы оттачивали слог; это проза на 1 франк 50 сантимов в такое время, когда пишут только на 75 сантимов, и то при большом усердии, а Вы, к счастью, обладаете чудесным языком и далеко превосходите всех наших западных писателей с их провинциализма-ми. Оцените это наблюдение по достоинству, ибо оно сделано иностранцем. Мой главный упрек Вам состоит в том, что Вы погнались за двумя зайцами — фантастикой и философией. Я сам себе задаю вопрос: созданы ли они для того, чтобы
287
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
за ними гнаться одновременно? Чертовщина отвлекает внимание, и она очень важна, поэтому она немного вредит философии. Вот мое непосредственное ощущение. Что же касается выполнения, то я нахожу, что в новелле слишком много деталей, точнее, много равноценных деталей. Я согласен с тем, что, когда с нами случается какое-нибудь важное событие, отдельные детали поражают нас, несмотря на сильное волнение, и мы не можем их забыть. Я никогда не забуду шум воды у меня в ушах, когда я однажды чуть не утонул. Мне нравится, что Глостер у Шекспира37 видит жемчужины в человеческих черепах, some lay in dead men’s sculls*, но он удержался и не стал описывать все камешки на дне морском. В Вас я узнаю охотника по наблюдениям над нравами птиц. Но этих наблюдений, быть может, слишком много. Цапля, которая машет крыльями и напоминает немца, меня рассмешила, однако erat his locus?** То же самое я мог бы сказать и о многих других местах, где Вы, как искусный художник, живописуете множество мелочей, четко, изящно, но отчасти не за счет ли общего впечатления от картины? Я говорил о Призраках с госпожой Д<елессер> и, чтобы опереться и на ее суждение, которому я очень доверяю, принялся Вас переводить38. Это зверски трудно. Дошел пока до половины, и не знаю, доберусь ли до конца. Мне бы хотелось сделать понятным для француза все, что понятно мне, или по крайней мере кажется понятным, когда я Вас читаю, но как, черт возьми, этого добиться? Как Вы переведете: Мне начали мерещиться тени? Или все разнообразие звуков, которые Вы слышите на берегу Волги? Кстати, скажите, много ли найдется петербургских дам, которые, не прочитав ни Костомарова39, ни меня, поняли бы, кто такие Степан Тимофеевич и его брат белоручек40 Фролка? Могу сказать одно: это в высшей степени занятно и интересно. Вы меня напугали и заинтриговали. Очень жалею, что Вы не произвели испытания нравственности Эллис, пока были в ее объятиях, ибо у Вас-то обе руки были свободны; впрочем, когда находишься на такой высоте и во власти подозрительного существа, надо быть скромным.
Прощайте, милостивый государь, время не терпит, а бумага на исходе. Желаю Вам здоровья, благополучия и скорого возвращения. Сообщите, чем заняты Вы и наши коллеги из Общества друзей славянской литературы41. Я пробуду в Пари
* Иные блещут в черепах людей (англ.). Перевод Б. Лейтина.
** Зачем она здесь (лат.).
288
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
же еще месяц-полтора, затем поеду на несколько дней в Англию. Когда вы будете в Париже?
Пр. Мериме.
8 февраля 1866. Канн.
Милостивый государь,
Мое молчание нельзя извинить, как Ваше, напряженной работой. Причина у меня одна, притом неуважительная, — это хорошая погода. Здесь все живут под открытым небом и возвращаются домой только после отбытия почты. Ваше обещание, или почти обещание, очень меня обрадовало. Все же есть одно drawback*, то есть некоторая неуверенность, буду ли я здесь. Я твердо решил не возвращаться в Париж для обсуждения адреса. Мне так же мало хочется услаждать своей речью моих коллег, как и слушать их разглагольствования. Но я являюсь докладчиком по законопроекту, обсуждение которого назначено на конец последней сессии, он может быть через некоторое время представлен, и тогда мне придется подавлять своим красноречием фабрикантов чужих слов, так как речь идет именно о чужих словах. В сущности, идет атака на интеллектуальную собственность42, а это вопрос важный, хотя ему и придают шутовскую форму. Я не могу уклониться, я должен приехать и защищать свой доклад. По всей видимости и судя по тем сведениям, которые я получил от председателя, вопрос этот не будет обсуждаться раньше середины марта. Вы пишете, что собираетесь приехать в конце февраля, поэтому никаких помех не предвидится. Если возникнет какое-нибудь препятствие, я поспешу известить Вас письмом или телеграммой. В том случае, если бы я был вынужден уехать отсюда раньше, чем в конце месяца, то, как выражаются юристы, это будет временная ссылка; тогда мы могли бы встретиться в Париже и вместе поехать в Канн. У нас с самого начала января стоит погода, как в июне. Поля покрыты анемонами, крестьяне в отчаянии: майские розы цветут, не считаясь с календарем.
Вы очень обрадовали меня сообщением, что работаете над «чертовски большим романом»43. Пусть будет большим, bene est**! А черт не помешает. Продолжаю утверждать, несмотря на Ваши продиктованные скромностью протесты, что
* Препятствие (англ.).
** Это и хорошо! (лат.)
289
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Вы прирожденный драматург, Вы это уже доказали. Заметьте, я не прошу Вас писать для сцены; чтобы преуспеть в подобном начинании, необходимы два условия: во-первых, угадать вкусы и степень восприимчивости публики, знать, как говорят, сценические эффекты; во-вторых, обладать терпением, твердостью и готовностью перенести любые испытания, чтобы не расхолаживать актеров. Если бы даже я обладал качеством номер 1, которого я совершенно лишен, я был бы не способен выдержать скуку репетиций; думаю, что и Вы едва ли оказались бы выносливее меня. Но ничего этого не надо бояться, если предстоит только диалогизировать действие и живописать характеры. Правда, драматург лишен тех описательных средств, какими располагает романист, но это не беда. Что теряешь в смысле правды или, вернее, правдоподобия, то выигрываешь в смысле движения и живости. Представьте себе романиста, взявшегося за сюжет Тартюфа. Он начнет с того, что будет описывать дом Оргона, костюм Эльмиры и Тартюфа, и всем этим не достигнет того эффекта, которого достигает комический поэт несколькими словами: «Лоран, примите плеть, примите власяницу»44. Добавлю, что драма даст Вам возможность проявить Ваши способности и вместе с тем удержит Вас от Вашего национального греха — излишней детализации.
<...> Прощайте, милостивый государь, надеюсь, до скорой встречи. У нас в Канн побывает хорошенькая наследница двадцати или тридцати миллионов45, и я смогу Вас представить ей. Может быть, Вам стоит покрасить бороду.
Всего хорошего.
Пр. Мериме.
28 февраля 1867.
Канн.
Милостивый государь,
Скромность — главная моя добродетель. Она помешала мне ответить Вам, как бы следовало. Вы меня смутили своей похвалой46. Поверьте, что она доставила мне большое удовольствие.
Я не знаю, что такое подагра, и не очень в нее верю. Позвольте заметить, что когда проводят зиму в стране льдов и снега вместо того, чтобы приехать в Канн, и страдают от подагры или обморозят себе что-нибудь, то вольно же им. Поверьте, что, когда Вам за сорок, надо как можно больше быть на солнце. Оно лучше всякого врача. Я уже давно был
290
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
бы мертв, похоронен и замещен в академии, если бы не постиг мудрости ласточек, меняющих место в зависимости от времени года.
Впрочем, я признателен подагре, раз она заставила Вас работать. Ваша симпатичная змея47 меня очень привлекает. Я со змеями знаком и однажды был укушен. Хорошо, что шкура у меня крепкая. Заранее предвкушаю удовольствие читать Вашу вещь, когда она будет напечатана. Русский язык достаточно труден и в таком виде; написанное же от руки чертовски трудно разбирать. Соболевский, должно быть, после выпивки, умудрился отправить мне письмо, написав адрес по-русски своим почерком, который Вам известен. Письмо, адресованное в Сен-Жерменское уделение48, все же дошло, пройдя предварительно через русское посольство. Мне потребовалось три дня, чтобы разобрать эти каракули.
По-моему, политические события Вам представляются в радужном свете. А мы, во Франции, особенно в Париже, все видим в мрачном свете. Мы, как дети, играем с оружием49. Мы много веселимся, а кончиться это может плохо. Больше всего меня сейчас удручает страх, который вызвал проект еще не принятого закона о воинской повинности. Вы не можете себе представить, насколько мы, в прошлом такие воинственные, стали пацифистами. Мысль о том, чтобы послужить родине proprio carpore*, а не при помощи нанятого рекрута, всем буржуа Парижа и Франции чрезвычайно неприятна. Они, подобно г-ну Журдену, боятся, что их «так огреют, что своих не узнаешь». И это отвращение к службе Марсу охватывает нас в такое время, когда каждый человек, которому дороги собственные часы и штаны, должен быть готов стать на их защиту. Если подобные настроения будут продолжаться, что ждет нацию, в прошлом столь великую? Француз, утративший способность сражаться, превратится в жалкое существо, вроде пешего улана.
Я встретил в Канн князя Голицына30, он дал мне почитать трагедию в стихах — Смерть Иоанна Грозного31. По-моему, она неоригинальна, но в ней хорошо очерчены некоторые характеры и есть удачные сцены. В одной из них Иван Грозный приказывает привести к нему монаха, который более двадцати лет провел в келье, и просит у него совета. Монах советует ему поставить во главе войска и государства тех людей, которых царь умертвил52. Сцена несколько растянута, но в ней есть шекспировский отблеск. Была ли эта пьеса когда-нибудь представле
* Собственным телом (лат.).
291
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
на на сцене? По-моему, надо изучить историю Лжедимитриев, как это сделал я53, чтобы понять это произведение.
Я непременно буду в Париже в апреле; нечего и говорить, как я рад предстоящей встрече с Вами. Думаю к августу сбежать куда-нибудь на север Италии, вероятно, в Венецию, чтобы отдохнуть после сессии, которая обещает быть жаркой. Прощайте, милостивый государь! Надеюсь, это письмо застанет Вас еще в Бадене. Потом я Вам напишу в Москву. Выздоравливайте, будьте веселы и по возможности не думайте о своей подагре.
Искренне Ваш Пр. Мериме.
18 мая 1867.
Париж.
Милостивый государь,
Вчера я получил игру в шарики весьма изящной формы, которая будет выполнять роль главного контролера памяти моей кухарки. Очень Вам за нее благодарен. Item* Дъсм. Я прочел всего несколько страниц и еще ничего сказать не могу. Встречаю там новые для меня слова, которых нет в словаре, а это служит доказательством того, что у вас, как и у нас, существует язык разговорный и язык литературный. У меня создалось впечатление, что Вы описываете и общество и состояние умов совершенно новые. Я задаю себе вопрос: будет ли это понято французами? Впрочем, я нахожу, что эти страницы, как и все, что Вы пишете, отличаются особой жизненной правдивостью. Не знаю, входило ли в Ваши намерения писать портреты живых людей, но мне показалось, что я знал г-жу Суханчикову.
Я продолжаю быть квелым, как говорят бургундцы, то есть хвораю гриппом, слаб и немощен. По вечерам и по утрам у меня отчаянные приступы кашля, и вот уже десять дней, как я не выхожу из комнаты. Старая машина вышла из строя, разваливается по частям.
Выставка54 начинает пользоваться успехом благодаря всяким пустякам, которые там показывают. Например, верблюды магейри, которых арабы заставляют нестись вскачь, китаянки, которые разливают чай, хорошенькие вёнки, которые продают пиво, и проч. Русская кухня в большой моде, хотя время от времени почтенному буржуа с улицы Сен-Дени вдруг представляется, что, поев икры и щей со сметаной, он
* Также <и за> (лат.).
292
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
отравился. Ваша мозаика восхитительна, так же как и мебель с инкрустацией из камней, которую вы делаете намного лучше флорентинцев. Я это знаю только по слухам, так как всего раз побывал в этой толчее.
Что вы скажете о выборах в академию55, которые мы провели на днях? Мне понравился Жюль Фавр, он был у меня с визитом. Что касается Гратри, то я не захотел его видеть. Меня уверяют, что он в скором времени не преминет поссориться с епископом Орлеанским.
Сент-Бев тяжело болен. Но бодр и продолжает работать. Я же страдаю гораздо меньше и ничего не в состоянии делать.
Вы читали в Revue des Deux Mondes от 15 апреля статью о рабочих объединениях в Англии? Если нет, то советую прочесть. Это весьма примечательно. Англичане, с которыми я об этом говорил, уверяли меня, что это соответствует действительности. <...>
До чего же дурен шрифт Вашего журнала! Я никак не могу привыкнуть к буквам «п», «ж» и другим. Смесь прописных и строчных букв сбивает меня с толку.
Жму Вам руку и желаю спокойной ночи. Постараюсь заснуть. Еще раз благодарю Вас и шлю привет.
Надеюсь, до скорого свидания.
Пр. Мериме.
25 мая 1867.
Париж.
Милостивый государь,
Сегодня утром, как раз когда собирался Вам писать, получил от Вас письмо. Собираюсь я уже три дня, но мне мешали разные хлопоты. Дым, несомненно, войдет в число Ваших самых оригинальных произведений. Все характеры изображены замечательно. Мне кажется, что они писаны с натуры, этим и объясняется ярость Ваших соотечественников56. Не сомневаюсь в том, что Ирина — образ чисто русский, но я мог бы Вам ее показать и в Париже. Знавал я и Потугина, человека чудесного, но которого судьба предназначила в жертву женщинам, а он умрет, благословляя их. Положение Литвинова между невестой и Ириной, то, что его не столько любовь, сколько чувство чести, приводит к мысли о побеге, все это очень волнующе и все очень верно психологически. Каждому человеку это навеет воспоминания, от которых у него мурашки пробегут по спине. Щадя вашу скромность, перехожу к критическим замечаниям. Очевидно, прав Гораций, вое-
293
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
хваляя Гомера, сразу приступающего in media res*; вы же сразу вводите читателя in medias gentes**, а это большая разница. На мой вкус, фасад Вашего храма недостаточно роскошен. Вы мне на это ответите, что французы — бродячие комедианты, им непременно нужны большие подмостки, чтобы начать представление. Может быть, во мне и есть эта национальная черта, но все же я нахожу, что Ваше введение чересчур скромно. Допускаю, что замеченные мною недостатки для русских читателей не существуют; вечер у Губарева представляет для них интерес, ускользающий от иностранца. Попробуйте показать французу подлинный портрет Минина, о котором он ничего не слыхал. Портрет незнакомца его не тронет. А русский оценит. Я не прошу Вас вычеркнуть вечер у Губарева, я хочу, чтобы этот вечер состоялся, но не в начале тропы, а на уже проложенной тропе. Может быть, эта метафора Вам не совсем понятна — постараюсь объяснить; не думайте, однако, что я предлагаю какие-либо исправления. Представьте себе, что Литвинов находит букет гелиотропов, прежде чем идти к Губареву, и вот интерес уже пробужден. Читатель пойдет, как я называю, по проложенной тропе, сочувствуя Вашему герою. То же самое произойдет, если Вы начнете с описания любви Литвинова к Ирине в Москве, — оно объяснит историю с гелиотропами. Я убежден, что незначительная перенумерация Ваших страниц пойдет только на пользу читателям, особенно по эту сторону Рейна. Имейте в виду, что в роман, как в лабиринт, хорошо входить с нитью в руке, а Вы мне даете целый клубок, да к тому же довольно запутанный. Читая Вас и ожидая развязки с жадным любопытством, которое возбуждает интересная фабула, я нашел, что история девочки, оставленной на попечении Потугина, чересчур коротка; прочитав же роман целиком и поразмыслив над ним, я пришел к заключению, что Вы правы. Если по этому поводу на Вас будут нападать, я сумею ответить достаточно веско. Надеюсь, Вы не думаете, что меня возмутила сцена, во время которой Ирина роняет гребенку и топчет кружева? А вот что говорят об этом петербургские дамы, особенно те, которые носят шиньоны и любят кружева? Впрочем, за Вас я не тревожусь: у Вас есть клюв и когти, и Вы себя в обиду не дадите. Я Вас жду ГО июня. У меня как будто еще осталась одна или две бутылки папского вина, вот мы его и разопьем за здоровье святейшего владыки. Всего Вам доброго.
Пр. Мериме.
* К делу (лат.).
** В гущу людей (лат.).
294
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
18 января 1868.
Канн. Приморские Альпы.
Милостивый государь,
Целую вечность я не имею от Вас никаких вестей и все собираюсь Вам написать. Я здесь уже два месяца, дышу довольно плохо, но жив — обстоятельство немаловажное в такую суровую зиму, как нынешняя. Для вас, людей Севера, снег имеет свою прелесть, для меня в нем — мерзость запустения. А дело в том, что у нас в Канн шел снег и лежал почти сутки. Сорок лет не было ничего подобного.
На днях я получил от князя Голицына Дым — непереплетенный том — и хочу передать Вам восторженные отзывы кое-кого из тех здешних, кому я давал его читать. Здесь довольно много русских. Княгиня Кочубей, княгиня Лобанова... Одна очень хорошенькая женщина — вылитый портрет герцогини Медина Сели в двадцать лет, — фамилия ее Воронина. Волосы у нее цвета крыльев птицы, чье имя она носит. Познакомился я с ней довольно забавным образом. Я писал статью о Пушкине, а ни одной его книги у меня под рукой не было. Тогда я попросил одного приятеля, который знает всех, достать для меня у кого-нибудь книгу. Он обратился к г-же В<орониной>, а она вместо Пушкина прислала мне два рябинки^1 и огромный кусок осетрина: все это приготовлено было еще на берегах Волги и дошло сюда в превосходной сохранности. Я был тронут таким способом посылать людям телесную пищу вместо духовной и нанес благодарственный визит. Мне сказано было, что Вы человек очень безнравственный и пишете романы, в которых проявляете полное неуважение ко всему, что Вы обошлись с княгиней Долгорукой58, как Литвинов обошелся с генеральшей Ратмировой, но что в общем Вы очаровательны. Беда в том, что ни один из находящихся в Канн русских не может растолковать мне смысл некой фразы из одного тома Устряловской Истории Петра Великого. Речь идет о последнем стрелецком бунте: «Беглецов нашлось еще 119 человек, из них 26 не казнены за малолетством, 9 одобрены полками; остальные 74 человека преданы смерти». По тому, как обычно действовали министры Петра, невозможно поверить, чтобы «9 одобренных полками» получили пощаду. Еще менее вероятно, чтобы они заслужили какое-то отличие, поскольку находились в числе беглецов, к которым правившие в отсутствие Петра бояре должны были отнестись особенно сурово. У меня возникает вопрос: не скрывается ли за этим какое-нибудь специальное военное выражение и нет ли тут опечатки: «полками» вместо «палками» — словом, не идет ли здесь
295
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
речь о палочных ударах, на которые в те блаженные времена скупились гораздо меньше, чем на награды?
Как Вы поживаете? Работаете? Охотитесь, несмотря на снег? Вы ведь знаете, что если, на мое счастье, Вам захочется солнца, для Вас готова комната в Канн и полная возможность воочию лицезреть княгинь.
Если у Вас найдется досуг, сообщите мне, что следует думать о восточных делах. <...> Я никак не могу разобраться в происходящем. Мне представляется, что всех нас уносит течение черт знает куда. Мне это было бы безразлично, если бы я дышал, как нормальный человек, но когда я чувствую себя хуже обычного, то замечаю, что начинаю стенать, подобно Иеремии.
<...> Прощайте! Желаю Вам всяческого благоденствия и как можно лучше отточенных фраз на год от Рождества Христова 1868.
Пр. Мериме.
13 февраля 1868. Канн.
Милостивый государь,
Только что получил с огромным удовольствием Ваше письмо. Однако меня огорчила допущенная мною незначительная ошибка59, но здесь у меня нет ни одной нужной книги, даже произведений Пушкина, если не считать одного томика, привезенного некой чувствительной барышней и содержащего только лирические стихи. Раз уж мое чудачество не было Вам в тягость, я хочу сделать Вам один сюрприз, но для этого мне надо вернуться в Париж, а там еще очень холодно, и я еще очень плохо себя чувствую. Речь идет о статье о Ваших произведениях в связи с выходом в свет Дыма, но мне надо еще многое перечитать. Это — с одной стороны, а с другой — я хочу попросить у Вас разрешение покритиковать Вас так же откровенно, как критиковал Пушкина. Словом, нет ли у Вас возражений против того, чтобы я публично упрекнул Вас в том, в чем неоднократно упрекал с глазу на глаз? Вы знаете, что иногда я осуждал обилие у Вас мелких подробностей, — вот в чем будет состоять моя критика. Добавлю, что, на мой взгляд, сейчас Вы уже на пути в рай, так как в Дыме очень исправились, и я бы не изменил там ни одной строчки. Если, по этому случаю, Вы пожелали бы, чтобы я замолвил словечко людям, которые в С.-Петербурге намереваются Вас съесть, то я к Вашим услугам.
296
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Нехорошо Вы поступаете, приезжая в Париж, когда меня там нет, и притом так ненадолго. <...>
Вы не пишете, работаете ли Вы. Надеюсь, что работаете.
Я очень хотел бы, чтобы Вы мне написали ту русскую поговорку, которую Вы мне приводили, а я забыл. Смысл ее: в конце концов мужик и Бога съест.
Всего Вам доброго.
Пр. Мериме.
Чувствую я себя ни шатко, ни валко, то чуть лучше, то опять хуже; думаю, что, очутись я в Париже, подох бы там в одночасье. Что нужно сделать, чтобы заполучить подагру? Говорят, она излечивает от астмы.
18 марта 1868.
Канн.
Милостивый государь,
Вы задали мне нелегкую задачу — сообщить Вам о моих планах. Давно уже я не осмеливаюсь строить таковые. Когда вместо легких — труха, живешь сегодняшним днем и не можешь даже вообразить себе накануне, что станешь делать завтра. Меня, однако же, вызывают в Монпелье для опыта in anima vili* — речь идет обо мне лично. Мне советуют поместиться под колокол и подышать сжатым воздухом. Один мой приятель и коллега-астматик вылечился таким способом. Поэтому я через несколько дней отправлюсь в Монпелье и буду в Париже, по всей вероятности, лишь после Пасхи.
< >60
Я очень рад, что вы хотите напечатать что-нибудь в Revue des Deux Mondes, но приключение лейтенанта Ергунова61 мне неизвестно. До конца своей жизни буду упорно советовать Вам писать романы, а не рассказы. Вы как хороший рысак, который бежит тем быстрей, чем шире перед ним поле, и самые длинные Ваши произведения — Рудин, Отцы и дети и Дым — как раз самые лучшие. А теперь я хочу попросить Вас о гораздо большем, а именно: избрать героем какой-нибудь подлинно великий характер. Я вовсе не имею в виду, чтобы Вы написали роман в духе Вальтера Скотта. Жанр этот выдохся, да беда не в том: я вообще считаю его негодным, особенно, когда писатель позволяет себе на манер Вальтера Скотта изображать великого человека в мелких жизненных обстоятельствах, как получилось с Кромвелем в Вудстоке, и т.д.
* Здесь: над животными (лат.).
297
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Может быть, Вы возразите, что мы живем в век малых страстей и всеобщего измельчания. Вот потому-то мне и хотелось бы величия, как в 1793 году, во время террора, все мечтали о пасторалях. Но самое главное — пишите. Только я оставляю за собой право критики.
Вы угощаете меня смехотворным утешением, что я, мол, проживу долго, хотя и буду все время страдать. Завидую Вашей подагре. Герцога де Брольи она начисто излечила от астмы. Не знаю, что Вы такое делали, чтобы заполучить ее. Я совершал все глупости, которые обычно к ней приводят, но тщетно. Подождали бы Вы до конца апреля и тогда бы ехали в Париж: по всей вероятности, именно к этому времени я тоже туда возвращусь, и мне незачем говорить Вам, с какой радостью я бы с Вами повидался. Прощайте, милостивый государь, работайте и будьте здоровы.
Пр. Мериме.
24 мая1868.
Париж.
52, улица Лилъ.
Милостивый государь,
Я приехал сюда уже неделю тому назад и привез из Монпелье, где принимал ванны сжатого воздуха, свои легкие в значительно улучшенном состоянии. <...>
Сегодня вечером мне пришлют корректуру статьи о Вас: она, как полагаю, появится на будущей неделе62.
Я огорчен, что Вы еще не начали историю Пустосвята63. Начать писание романа — значит попасть в целое сплетение событий и обстоятельств, и я хотел бы, чтобы Вы по уши завязли в этом деле.
Я нашел здесь по приезде Лейтенанта Ергунова и другие книги, которых еще не успел раскрыть. Вы сами знаете, какой затор находишь дома после полугодового отсутствия. Вдобавок мне приходилось четыре часа в день проводить в Люксембургском дворце для выяснения вопроса: обязаны ли будут профессора Медицинского института ходить на исповедь.
Прощайте, милостивый государь. Когда Вы возвращаетесь на святую Русь? Надеюсь, Вы скоро опять приедете оттуда с первыми главами Пустосвята. Вы рассказывали мне о заклинании против эпизоотии, при котором сами присутствовали. Этот эпизод мог бы найти свое место и среди Ваших раскольников. Всего Вам доброго.
Пр. М.
298
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
22 ноября 1868. Канн.
Милостивый государь,
Надеюсь, что эта записка дойдет до Вас, когда Вы будете проездом в Бадене. В Париж я Вам писать не решаюсь. Вы совершенно правы насчет колдуньи64. Я уж подумывал о том, чтобы это изменить, и если сделаю новый вариант для известной Вам прекрасной дамы65, то заменю эту сцену встречей с цыганами, которых лучше знаю66. Они водят с собой прирученного медведя — это будет контрастом к собаке; медведь — двоюродный братец его сиятельства. Змея у меня для местного колорита. В XVII веке в Литве крупных черных ужей держали в избах крестьяне, считавшие их своими пенатами. Я разобрал значительную часть письма, несмотря на адский почерк. Локис — слово очень красивое, я возьму его в качестве заглавия для этой вещи, если когда-нибудь отделаю ее. Что касается Ревю, то уж нет. Я больше не стану писать рассказов для респектабельной публики. Для этого я слишком стар. Я не очень-то доволен тем, что Вы показали это Этцелю67, но надеюсь, что он не проболтается своим друзьям из Фигаро69, которые вполне способны сделать из этого фельетон.
Я еще не получил книг69, о которых Вы меня извещаете, они будут приняты с величайшей радостью. Вы ничего не пишете о Пустосвяте. Почему?
Я по-прежнему прихварываю, а так как погода не слишком хорошая, сижу у камелька и почитываю Вильгельма Мейстера. Я не перечитывал его уже лет 25. В свое время я прочел его сперва во французском переводе, а потом в оригинале, когда изучал нелепый язык, именуемый немецким. У меня осталось впечатление, что это шедевр. Теперь я читаю его в очень хорошем английском переводе, и впечатление совсем иное. Мне все это представляется растянутым, путаным и лишь боком касающимся правды. В каждой фразе чувствуется искусство, точнее — искусственность. Тем не менее в целом произведение выдающееся, но почему? Не могу отдать себе отчета. Все действующие лица не имеют ничего общего с реальной жизнью. Не определены точно ни время, ни место действия. Во всем повествовании есть какая-то претенциозная расхлябанность, старающаяся подражать естественности, но весьма от нее далекая, и т.д. и т.п. И, однако же, интересно. Я был бы очень рад узнать Ваше мнение, когда у Вас выберется для этого время и досуг. Спросите также у престарелых, но умных людей, были ли в те времена в Германии такие нравы и повадки, какие можно себе представить по тому,
299
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
что пишет автор. Вывод: мне кажется, что Гёте был великим humbug*. Вообразите, что он имел бы дело не с немцами, которые всегда обожали загадки без разгадок. Прощайте, милостивый государь, я напишу Вам обстоятельнее в Карлсруэ, но мне хотелось незамедлительно поблагодарить Вас за то, что Вы потрудились прочитать моего медведя и сделать кое-какие разыскания, чтобы его немного «облизать». Всего Вам доброго. Вы что же, просто путешествуете или переезжаете в другое место на жительство?
Пр. М.
3 декабря 1868. Канн.
Милостивый государь,
Единственное, что мне было неприятно в сообщении, сделанном Вами Этцелю, это что оказалась подмоченной моя репутация правдивого человека, поскольку я написал Бюлозу и другим, что у меня нет ничего законченного и что в данном случае речь шла лишь о наброске, о медведе «необлизанном». Впрочем, я всегда могу сказать, что пока новелла только в рукописи, не завершена, я ведь и правда уже внес в нее ряд изменений. Она будет называться Локис, как Вы и советовали, с эпиграфом Michka su Lokiu abu du tokiou. Смысл, кажется, «два сапога пара»? Ваш корреспондент переводит: Мишка и топтигин одно и то же. Ни у Макарова, ни в других местах я не нашел слова топтигин. Княгиня Кочубей говорит, что это значит увалень. Мишка, насколько я знаю, — прозвище медведя. Вы называете его Михаилом, а мы Мартыном. Предки наши называли его Dam Brun**. Кажется, топтигин того же корня, что топтать? Берг, знающий, по-видимому, немало языков, приводит в качестве эквивалента жмудской пословице малорусскую поговорку: обое рябое. Не значит ли это — похожи, как два волдырика ветряной оспы? Кстати, у нас здесь эпидемия ветряной оспы, так перепугавшая англичан и обычных праздношатающихся, что все гостиницы и многие виллы пустуют. Я на это не жалуюсь, так как уже давно превосходно чувствую себя в одиночестве. Очень огорчен я тем, что Пустосвят перестал Вас занимать. Боюсь, не разленились ли Вы. Для меня нет задачи интереснее, чем обстоятельнейший анализ исто
* «Мыльным пузырем» (англ.).
** «1осподин Бурый» (старофранц.). Обозначение медведя в «Романе оЛисе».
300
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
рического персонажа. Мне кажется, можно добиться воссоздания человека минувших эпох способом аналогичным тому, каким воспользовался Кювье для восстановления мегатерия и многих других вымерших животных. Законы аналогии так же непререкаемы для внутреннего облика, как и для внешнего. Впрочем, если в голове у Вас созревает какой-то иной замысел, отложите Пустосвята на другое время — membranis intus positis*. Как-нибудь Вы к нему еще вернетесь и, может быть, обретете и вдохновение и необходимую усидчивость для того, чтобы довести его до вожделенного конца, то есть до костра — завершающего эпизода жизни стольких великих людей.
Я в восторге от того, что Вильгельм Мейстер кажется Вам таким же фальшивым, как и мне. Но я нахожу, что Вы чересчур уж хвалите автора за незначительное количество тонких наблюдений и поэтических образов, тонущих в океане пошлости и прописных истин. Беда Гёте в том, что он сам себя слишком чтил. У него не хватило бы мужества вычеркнуть то, что ему самому показалось бы плохим. «Раз я так написал, значит у меня на это были причины». Это мне заявил Виктор Гюго, говоря моей особе о своей собственной, к каковой у него тоже преувеличенное уважение. Другая беда Гёте в том, что при нем всегда находилось некоторое количество болванов, которые всем у него восхищались и так же ловко обнаруживали красоты в посредственном, как христианские богословы толковали в религиозном смысле все чудовищные непристойности Библии. Сейчас я читаю его автобиографию70, и время от времени меня охватывает желание швырнуть ее в огонь, но я все же читаю дальше. Он неисправимый болтун, но полный ума, и ума оригинального, который был бы еще своеобразнее, если бы он не так с ним нянчился. Я получил Макарова и Баратынского71. Первый очарователен. На поэзию второго я не очень-то клюю. Какой балл он у вас там имеет? Если у Пушкина — 20, дотягивается ли он до 7 или 8? Прощайте, милостивый государь. Я огорчен, что Вы избрали зимней квартирой Карлсруэ. Баден и Карлсруэ, Мишка и Локис. Приехали бы лучше в Канн.
Всего Вам доброго
Пр. Мериме.
Вот уже несколько дней я чувствую себя немного лучше.
* Здесь: засуньте бумаги в ящик стола (лат).
301
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
10 февраля 1869.
Канн.
Милостивый государь,
Я действительно в очень плохом состоянии, никакие лекарства не могут справиться с моим бронхитом. У меня ужасающая бессонница, я мучительно задыхаюсь. Однако в этом последнем отношении наблюдается некоторое улучшение. Я познакомился с неким оригиналом — прежде он был врачом в африканских войсках, сейчас в отставке и живет, греясь на солнышке. Он дал мне пилюли, которые уже дня три-четыре как излечили меня. Но представьте себе, в каком неловком положении я оказался. Лечить он меня не хочет, пилюли дает gratis pro Deo* и не хочет сообщить состав. Мой обычный врач принужден признать их благотворное действие, но теперь он не знает что прописывать мне от бронхита, опасаясь, как бы это таинственное снадобье и его лекарство не начали ссориться у меня в желудке. Но, сдается мне, лучше всех врачей — погода, которая здесь стоит. Начало весны в Провансе — чудесная пора. Мне бы хотелось, чтобы Вы узнали это на собственном опыте.
Ваш переезд мне совершенно непонятен72. За ним, наверное, скрывается какая-нибудь тайна, не меньшая, чем тайна моих пилюль, но я очень сожалею, что Вы бездельничаете. Я надеялся, что бравый ересиарх Пустосвят занимает Ваши досуги. Боюсь, не отодвинули ли Вы его до греческих календ. Впрочем, поскольку Вы о нем много думали, весьма вероятно, что в один прекрасный день то, что у Вас в голове находится еще в смутном виде, предстанет вдруг упорядоченным и созревшим. У нас под черепом совершается порою странная работа. Мучаешься, бьешься над замыслом и ничего не можешь сделать. Наконец отступаешь, а потом в одно прекрасное утро проснешься, и оказывается, что работа, по существу, готова. Сделал, скажем, ребенка, а ведь ребенку нужно девять месяцев, чтобы выйти из чрева.
С нетерпением и беспокойством ожидаю Несчастную13. Боюсь, как бы она меня не разогорчила. Не могли бы Вы написать для меня Счастливую'? Старея, становишься чувствительным, грустные истории комом ложатся на желудок. Писатели беспощадны к детям, которых они создают в своем воображении, и не щадят нервов своих читателей. У меня еще комом на сердце лежат переведенные Вами ужасные истории Вовч-ка. Прочитав Казачку, испытываешь желание поджарить на
* Бесплатно (лат.).
302
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
медленном огне одного-двух панов. Но разве это цель искусства? Г-жа Делессер дала мне замечательный совет — никогда не мучить читателя собаками и детьми. Знаете, страданиями собаки или малыша можно до слез растрогать даже Нерона. Я по Вашему совету изменил в своем медведе сцену с колдуньей и думаю, что получилось лучше. Эта штучка будет называться Локис, а эпиграфом я беру жмудскую пословицу: «Мишка и Локис — два сапога пара». Михаилом зовут джентльмена, с чьей матерью случилось известное Вам происшествие.
Прощайте, милостивый государь. Приехали бы Вы погреться на нашем солнышке. Здесь много русских. На днях я ел блины с икрой и не в восторге от этого блюда.
Всего вам доброго.
Пр. М.
14 марта 1869.
Канн.
Милостивый государь,
Я сразу же ответил на Вашу телеграмму. Газеты упорно утверждают, что я умер. Не будь я таким закоренелым скептиком, я бы в конце концов сам в это поверил. Я был, правда, сильно болен и в течение первых четырех-пяти дней этого месяца внушал большие надежды кандидатам в академию. Острый, скоротечный бронхит прибавился к бронхиту хроническому. Но меня очень усиленно поили водкой и вот — вытянули. Теперь мне дают мышьяк, и он действует на меня отлично, — как на тиролек. Каждый день я на несколько часов встаю с постели и чувствую себя даже лучше, чем до этого скоротечного бронхита, — вот только слабость большая. Если солнце придет на помощь, я думаю, что смогу в следующем месяце вернуться к обычному образу жизни.
Спасибо за Несчастную. Только что дочитал ее и намереваюсь перечитать. Я уже месяца два не открывал ни одной русской книги, и мне всегда нужно известное время, чтобы оказаться снова на том уровне, какого я достиг до перерыва. Кое-каких мест я не понял, несмотря на помощь словаря Макарова. Вот мое впечатление после первого чтения. Превосходные зарисовки характеров, всегда очень тонкие и волнующе правдивые. Может быть, даже слишком правдивые на вкус читателей. Очаровательный бессердечный человек, г-н Фустов, списан с натуры, но многие дамы Вам его не простят. Иван Матвеич — просто совершенство. Настоящий дворянин XVIII века, отмеченный печатью своей националы
303
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ности. Семен Матвеич тоже очень удался, но мне кажется, что у Вас он действует не совсем так, как того требовала бы его натура распутника. Мне бы хотелось — но я не знаю, можно ли это? — чтобы история Сусанны не была рассказана ею самой, или же чтобы стиль ее речи отличался от стиля Петра Гавриловича. Она входит во всякие подробности, которые сами по себе мне нравятся, но о которых такая молодая особа, как Сусанна, по-моему, не стала бы говорить именно таким образом. Может быть, все станет на свое место, если кое-какие подробности опустить. Еще одно замечание. Я нахожу, что такой гнусный негодяй, как Ратч, изображен не так, как он того заслуживает. Создается впечатление, будто он хочет отомстить Сусанне. Между тем жажда мщения для него слишком благородное чувство. Гораздо более правдоподобным для него побуждением было бы желание вытянуть из падчерицы все соки, а затем унаследовать ее пенсию. Мне очень трудно судить о степени правдивости его языка, только русский может по-настоящему оценить это, но даже и на меня гнусность этого негодяя производит сильное впечатление. Рассказ Ваш так печален, так печально правдив, что со стороны автора является почти жестокостью преследование несчастной даже после ее смерти. Все эти сцены похорон и поминального обеда мне представляются предельно правдивыми, но читателя они возмущают. Читатель к тому же задает себе вопрос: каким образом такой славный человек, как Петр Гаврилович, согласился сесть за стол вместе с негодяями, которых он презирает? Заметьте, что в данном случае я критикую не саму эту сцену, а способ, каким она показана. Тургенев, тонкий знаток сердца человеческого, может находить удовольствие в описании всех печальных, смешных или мерзких обстоятельств, сопровождающих похороны. Смерть принадлежит ему, он делает из нее все, что хочет, но Петр Гаврилович, немного восторженный студент, не должен и не может наблюдать и повествовать со столь философической флегмой. Вы скажете, что студент этот — тонкий наблюдатель и доказывает свою наблюдательность с самого начала, например, когда он замечает, что Сусанна грызет себе ногти, и делает из этого вывод о ее нервности. Ну, я отметил все недостатки, а для похвал уже не остается места. Все же хочу сказать Вам, что интерес читателя не ослабевает с начала до самого конца, местами рассказ удивительно поэтичен, — например, когда Петр Гаврилович настаивает, чтобы его приятель Фустов навестил Сусанну, и когда ему представляется, что на месте, где он уже как-то видел Сусанну, сидит женская фигура, — представляется как раз в тот момент, когда Сусанна умирает. Вот где сверхъестественное оказывается правдивым.
304
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Прощайте, милостивый государь. Доктор ворчит и требует, чтобы я ложился. Бесконечно благодарен Вам за Ваш рассказ и за Ваше беспокойство о моем здоровье. Надеюсь, что у Вас со здоровьем благополучно. Шлю Вам сердечный привет.
Пр. М.
31 марта 1869. Канн.
Милостивый государь,
Надеюсь, что если я отвечу Вам немедленно, это письмо еще может застать Вас в Париже. Я крайне огорчен, что Вы решили нас навестить именно сейчас. В настоящее время я еще не в силах путешествовать. Я только один раз вышел из дому, немного прошелся по пляжу, и меня даже это несколько утомило. В этом году наше солнышко что-то от нас прячется, а для моего выздоровления необходима очень теплая погода. Но ведь Карлсруэ так близко от Парижа, что мы непременно повидаемся, я же постараюсь не схватить за это время нового бронхита.
Меня крайне огорчило то, что Вы мне сообщили о Сент-Беве. Я думал, что он в лучшем состоянии. Какая ужасная болезнь! Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь переносил страдания с таким мужеством и с такой способностью творчески мыслить. Его талант растет с каждым днем.
Я с радостью узнал, что Вы познакомились с Литре74. Вы о нем правильно судите. Когда я читал Дым, Ваш Погодин напоминал мне Литре. В настоящее время это единственный человек, по-настоящему знающий французский язык. Знаете ли Вы одного из его друзей, г-на Вырубова, который сотрудничает в его журнале? Вид у него такой, словно ему очень хочется многое вырубить, но он одаренный и умный человек.
Здесь у нас большой поэт, Вяземский, он подарил мне свою фотографию. Я познакомился с некой г-жой Смирновой75, которая мне очень нравится, хотя ей уже за 50 весен. Она дала мне для прочтения несколько книг, между прочим, одну под заглавием Сборник русского исторического общества. В 1-м томе напечатано несколько документов, относящихся к одной самозванке76, которую Алексей Орлов завлек в Ливорно на русский военный корабль и доставил в Петербург; там она была заключена в крепость, где и умерла. Она выдавала себя за дочь Елизаветы от неизвестного отца — мне это представляется правдоподобным. На Всемирной выставке я обра
305
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
тил внимание на одну русскую картину77, изображающую женщину, которая взобралась на свою тюремную койку и, окруженная крысами, испуганными наводнением, смотрит, как в окошко ее камеры хлещет вода. Не изображает ли эта картина дочь Елизаветы? В вышеупомянутом сборнике она зовется княжной Таракановой, но без объяснения, почему. Может быть, это прозвище? Если приведенные документы подлинны — а по-видимому, это так, — княжна эта — мошенница, пытавшаяся без достаточного ума разыграть роль Димитрия I, у которого нашлось у Вас на родине столько учеников.
Г-н Этцель может, если ему угодно, создать мне славу редактора переводов Ваших произведений78. Я хотел бы заслужить ее в гораздо большей степени и, если он не торопится, прочел бы корректуры. Думаю быть в Париже между 15 и 21 апреля.
Читаете ли Вы в английских газетах тирады по поводу добрососедских отношений, установившихся недавно между Индией и Бухарой? Англичане, кажется, не на шутку встревожились. Все же я не думаю, чтобы русские в скором времени перешли Гиндукуш, но по обе стороны границы они и англичане будут строить друг другу гримасы, и, может быть, даже переругиваться.
Прощайте, милостивый государь, всего Вам доброго.
Пр. Мериме.
21 апреля 1869.
Канн.
Милостивый государь,
25-го я еду в Париж в довольно приличном состоянии, хотя все еще чертовски слаб. Г-жа Смирнова не показалась мне такой уж злой. Вас она находит строгим, но правдивым. Я дал ей прочесть Вашу Несчастную. Она критиковала ее меньше, чем я. У нее есть сын, напомнивший мне моего старого друга Базарова, и дочь, немного похожая на Ирину. Из этого я делаю выводы, что Вы великий художник.
Я восхищен либерализмом вашей русской администрации. У вас там архивариусы показывают документы, которые они хранят. Наши их старательно прячут. Пусть вам покровительствует министр иностранных дел, пусть вам дал разрешение сам император, хранитель делает все, что может, чтобы вы не совали нос в его папки, и так отравляет вам существование, что если вам не хватает упорства и стойкости, вы сами отступитесь. Эти мысли пришли мне в голову по поводу
306
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
истории княжны Таракановой, которую я только что прочел и которая написана на основании документов, хранящихся в императорских архивах. Я не уверен, что у нас разрешили бы переписать завещание короля Дагобера79. Талейран был прав, когда говорил своим чиновникам: «Главное — поменьше рвения».
Тотчас же по приезде своем в Париж я должен сделать трех бессмертных80 приблизительно с тем же энтузиазмом, какой может быть у человека, которому предлагают сделать выбор между сожжением заживо, колесованием и повешением. Разумеется, я предпочту повешение, — говорят, в этом есть свои прелести.
< >81
Во время болезни и после нее я прочел неимоверное количество английских романов. Из них нет ни одного мало-мальски терпимого. Лицемерие все портит. Пресно до тошноты. Диккенс остается наиболее крупной фигурой среди этого стада пигмеев. К несчастью, ему платят по столько-то за строчку, а он любит деньги — это сразу видно. Прощайте, милостивый государь, постарайтесь все же приехать этой весной в Париж. Я не виделся с Вами целую вечность и просто умираю от желания поговорить с Вами.
Пр. М.
P.S. Я достал несколько бутылок красной мадеры — это редчайшая редкость и превосходнейший напиток, совершенно уничтоженный оидиумом.
2 июня 1869.
Париж.
Милостивый государь,
Приходится признать, что после Протея Вы наиболее трудное для поимки существо. Я ждал Вас с величайшим нетерпением. В моем погребе есть еще несколько бутылок папского вина, и я надеялся, что они обратят Вас к Римской Церкви. Что еще важнее — у меня имеется красная мадера, да такая, какой ни у кого нет. Этого вина теперь уже нигде не существует, оно попалось мне в руки после целого ряда злоключений.
Похоже, что лето я проведу в Париже, так как продолжаю болеть и от путешествий уже ничего не жду.
Весна у нас еще холоднее обычного. Думаю, что если еще проживу, единственное для меня спасение — страны за боль
307
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
шими нильскими порогами. Говорят, там до того жарко, что туземцы обходятся без штанов и рубах.
Заканчиваю статью о княжне Таракановой. Какая гнусная каналья Алексей Орлов! Я получил подаренную Вами немецкую книжечку, но мне очень бы хотелось выяснить имя автора. Он как будто не знает русского языка, а между тем явно имел доступ в Российский государственный архив. В примечаниях я обнаружил несколько довольно интересных документов.
Что Вы скажете о наших выборах?82 Многие считают, что в следующее воскресенье результаты будут еще разительнее. Лично я думаю, что Тьер пройдет, отняв голоса у Девенка, но насчет Ж. Фавра сомневаюсь. На ком остановил свой выбор город, именующий себя столицей мира и искренне убежденный, что руководит судьбами человечества! Во всем происходящем меня больше всего поражает неизлечимая глупость. Неужто это и называется прогрессом?
Читали Вы в Revue des Deux Mondes роман Шербюлье83? Я возлагал кое-какие надежды на этого парня, хотя он и пишет на женевском диалекте, отличающемся от французского языка гораздо больше, чем я думал. Начало было довольно хорошее, а конец никуда не годится. Главная беда современной литературы — преувеличения. Мужчины недостаточно живут в женском обществе, а ведь женщины очень умеют задавать тон. Во всяком случае, таковы они были прежде. Сейчас они столько позаимствовали от лореток, что, может быть, и утратили это свойство.
Прощайте, милостивый государь. Возможно, что меня пошлют в Германию на какие-нибудь воды. Если это случится, я попрошу у Вас позволения предупредить Вас заранее и проездом пожать Вам руку.
Всего Вам доброго.
Пр. М.
23 декабря 1869.
Канн.
Милостивый государь,
Спасибо за Ваше милое письмо. Я только-только собрался писать Вам и попросить, чтобы Вы сообщили о себе. Очень рад был узнать, что сердце Ваше оставило Вас в покое, — думаю, так же как Вы и как я всегда вообще думал, что это одна из скверных шуточек, которые подагра играет со своими подданными. <...> У меня бывают очень тяжелые дни и еще бо
308
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
лее тяжелые ночи, однако вот уже две недели наблюдается небольшое улучшение. Хуже всего, что машина-то стара и что в свое время ей приходилось здорово напрягаться.
Вы говорите о новом издании Ваших произведений84 или о продолжении старого? В моей библиотеке имеются пять Ваших томов в весьма почтенных переплетах. Вы сообщаете мне о семи томах. Словом, что бы Вы мне ни послали, все будет принято с радостью. Будьте так добры прислать мне в Канн два последних тома, где рассказы и не издававшиеся раньше вещи, а остальное отправьте на улицу Лиль. Для меня большая удача иметь что читать в этих чуждых литературным интересам краях. Впрочем, Леви прислал мне роман Флобера85. Увы! Замечаете ли Вы, с какой бараньей тупостью литературные радикалы следуют за предписанием своей маленькой секты? Каждая новая сцена сопровождается пейзажиком, обстоятельнейше выписанным и всегда выбранным из числа тех, которые того не стоят. Что меня больше всего удивило со стороны Флобера, который уже на этом собаку съел, — это серьезные ошибки против французского языка и невероятно грубые выражения. Битва при Ватерлоо, изображенная В. Гюго86, породила моду на слова, которые раньше никогда не печатались. В последнем номере Артиста, журнала с красивыми картинками, попадающего в гостиные, я обнаружил следующие два стиха87:
В ночь на десятое в Дюнкерке смыло с дамбы Беднягу одного. Да, парню вышла амба.
Можете также убедиться, насколько свобода печати усовершенствовала стиль наших газет, например, Journal des Debats. Все отдает корзиной тряпичника.
Не больше Вашего разбираюсь в том, что происходит в политике. Ясно, что в Европе начинается какая-то заваруха, из которой, может быть, что-нибудь и получится, но что именно — никто предвидеть не в состоянии. Я не вижу людей, способных руководить событиями или даже хотя бы воспользоваться ими. Законодательный корпус напоминает мне наши школьные мятежи. Мы выгоняли учителей, а потом сами не знали, что нам делать со своей свободой. Никто не думал о том, что будет дальше, никто не хотел брать на себя ответственность и предводительствовать. Так более или менее обстоит и всюду в Европе; по-моему, только Бисмарк знает, чего он хочет, и вообще хочет чего-то определенного.
Не знаете ли Вы, опубликовал ли мой друг Устрялов новый том своего Петра Великого? 88 Он год тому назад сообщил
309
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
мне, что летом 1869 года этот новый том должен выйти. Было ли опубликовано что-нибудь о недавних русских аннексиях в Азии89? Какая-нибудь книга или газетные статьи?
В Англии на этот счет, по-моему, тоже ничего не появилось.
Прощайте, милостивый государь. Очень жалею, что Вы приезжаете в Париж в то время, когда я в Канн. Лечитесь и работайте. Берите пример с Геродота, оставившего нам девять томов. У Вас пока всего 7.
Всего Вам доброго.
Пр. М.
2 февраля 1870. Канн.
Милостивый государь,
Я получил вашу Странную историю, но без письма, о котором Вы мне сообщали. Я прочитал Ваш рассказ. Он мне понравился. Я только не уверен, поймут ли французы, самые безрассудные люди на свете, безумие религиозное. Во всяком случае, я буду Вас переводить90, а это дело трудное, так как Вы художник слова и располагаете инструментом более удобным, чем мой. Вы отлично рассказали о видении: вполне понятно, что оно могло иметь место. Читали ли вы статью Леона де Лаборда91 о магии в Египте? Приемы другие, но принцип-то один и тот же.
Некоторые слова и фразы меня смущают. Что такое кацавейка, чуйка? Этих слов в словаре нет. Мастридия говорит: сумлеваемся мы. Это что же — какое-то местное произношение слова сомневаться? Как перевести следующую фразу на стр. 71: Заостренный носик так и выдавался шилом, так и нюхал воздух: плут, мол, я! «Ну! ты баба не промах!»
Я все еще очень болен, однако надеюсь, что за несколько дней смогу перевести эти двадцать страниц. А что делать потом? Послать рукопись Бюлозу, чтобы он затем пересылал Вам корректуры, или же Вы предпочли бы сперва посмотреть мою рукопись? Я поступлю, как Вы пожелаете.
Вы знаете, что во французском тексте нельзя употреблять столько же прилагательных, сколько в русском, и невозможно давать такие обстоятельные описания. Поэтому Вы уж извините меня за некоторые мои вольности.
Каков точный смысл слова юродивый'. Одержимый религиозной манией? Фанатик — слово слишком возвышенное и применяется только к людям, доходящим до крайности
310
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
в своих убеждениях. Я склонен употребить здесь народное выражение innocent*. Боюсь, наши прекрасные дамы не простят Вам того, что вы заставляете Софью снимать с юродивого мокрые сапоги, но сцена эта прекрасна и хватает за сердце. Может быть, стоило бы добавить несколько фраз, чтобы подготовить выходку Софьи и теснее связать обе части повествования. Закончив перевод, я более обстоятельно изложу Вам свои замечания.
Прощайте, милостивый государь, держите меня в курсе своих переездов с места на место. Насколько я понял, речь идет о России и о Карлсруэ? Всего Вам доброго.
Пр. М.
25 марта 1870.
Канн.
Милостивый государь,
Как у Вас дела? Уж не хватила ли Вас опять подагра? Я не читал Ревю за прошлый месяц, но знаю, что Странная история там напечатана. Надеюсь, что Бюлоз по моему совету послал Вам корректуру и Вы смогли ее выправить.
Здесь у нас имеется некоторое количество русских, и со слов кое-кого из них, с кем я встречаюсь, мне известно все, что они говорят в Ницце, где их целая колония. По-видимому, Ваш последний рассказ привел их в ярость. Они утверждают, что Вы закоренелый враг России и хотите видеть в ней одни отрицательные стороны. Я спросил у одной дамы, очень, видимо возмущенной, что же, собственно, плохого в Вашем рассказе. Ответ: «Да всё». — «Ведь есть же с...>92 в России?» — «Разумеется». — «А непомерно богомольные и восторженные девицы?» — «Конечно». — «Так на что же вы жалуетесь?» — «Нельзя рассказывать об этом иностранцам».
Передаю Вам эту замечательную критику слово в слово. Лакейский патриотизм всюду один и тот же. Нет ничего глупее.
Я по-прежнему болею, редко-редко выпадает у меня один хороший день в неделю. Иногда я удивляюсь, что еще жив. Если мои мучения не прекратятся, то надеюсь, что это не затянется. Я пришел в полное отчаяние.
<...> Прощайте, милостивый государь, желаю Вам доброго здоровья и рабочего настроения. По-моему, в этом все счастье.
Пр. Мериме.
* Буквально — «невинный» (франц.). Здесь: не ведающий зла.
311
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
2 августа 1870.
Париж.
Милостивый государь,
Я думал, что Вы сейчас в Веймаре93 или в России. Ваше письмо, которое, по-видимому, дошло до меня не самым прямым путем, я получил сегодня. Датировано оно 28 июля. Надеюсь, мое письмо дойдет до Вас благодаря одной придуманной мною предосторожности.
Что касается моего здоровья, то это грустная тема. Я по-прежнему очень плох. Некоторое улучшение все же, правда, наблюдается. Сегодня я выйду из дому — во второй раз с 15 июня. В свое время Бейль проповедовал мне ло-гику (так он произносил). Он требовал, чтобы все действовали рассудительно. Так вот, логика говорит мне, что если я плохо себя чувствую в самое лучшее время года — летом, и притом летом исключительно хорошим, то мне не перенести даже самой обычной зимы. Мысль эта не очень приятна, но приходится с нею примириться. К тому же вечно страдать тоже надоело.
Я буду очень рад почитать то, о чем вы мне пишете. Не знаете ли Вы, опубликовал ли Устрялов новый том своего Петра Великого? Он мне о нем сообщал, но человек полагает, а Бог располагает. Написано ли кем-нибудь что-либо dignum sermone* о ваших новых завоеваниях в Центральной Азии? После того, как я прочел Тысяча и одну ночь, такие места, как Самарканд, Бухара вызвали у меня живейший интерес. <...>
Вы ничего не пишете о своем здоровье. Из этого я сделал вывод, что с подагрой у Вас наступило перемирие. Постарайтесь превратить перемирие в прочный мир. Прощайте, милостивый государь. Жму Вам руку и не теряю надежды увидеть Вас здесь до октября.
23 сентября 1870^.
Канн.
Милостивый государь,
Я очень болен, у меня едва хватает сил пожать вам руку95. Позже я напишу Вам более обстоятельно. Я прочитал Вашу статью96, и она не пришлась мне по душе. Такие вещи надо предоставить Максиму Дюкану97. Надеюсь, Вы работаете. Хотел бы, чтобы и для меня это стало возможно.
Искренне Ваш
Пр. Мериме.
* Достойное упоминания (лат.).
312
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Крепостное право и русская литература «Записки русского дворянина», сочинение Ивана Тургенева"
Известно, что путешественники, обычно общительные и словоохотливые в дилижансах, становятся молчаливыми и замкнутыми, как только садятся в поезд. Пытаясь выяснить причину этого явления, я ограничусь лишь тем, что укажу на одно из его последствий. В наше время возникла особая литература, предназначенная для людей, которые, подобно Жо-крису", «не любят знакомиться с теми, с кем они незнакомы». Записки русского дворянина представляются мне удачным пополнением этой железнодорожной библиотеки100; жаль только, что книга, которую будут читать в еще весьма тряском вагоне, не напечатана более четким и крупным шрифтом. Прекрасные издания XVI и XVII веков, их плотную, желтоватую бумагу, ясные и простые буквы уже не возродишь! Цивилизация и прогресс имеют, очевидно, свои таинственные законы развития; приходится мириться с известными неудобствами ради больших преимуществ. Но как ни плохо изданы Записки русского дворянина, они будут прочитаны с удовольствием не только в дилижансе, но и в замках, где скоро начнется летний сезон. Это произведение интересное, поучительное, хотя и без претензий, значительное, несмотря на свой небольшой объем.
По-русски книга называется Записки охотника. Мне не совсем понятно, почему переводчик счел нужным изменить это скромное название; возможно, он боялся ввести в заблуждение господ спортсменов, которые могли бы ожидать, что здесь они найдут сведения о медведях или о рябчиках. Судя по всему, автор, Иван Тургенев, совсем не Немврод, и, откровенно говоря, это нисколько не уронило его в моих глазах. Для него охота — лишь повод поговорить о разных вещах, быть может, даже своего рода маскарадный костюм, в котором ему удобнее наблюдать жизнь страны, где терпят только правительственных наблюдателей. Итак, г-н Тургенев в одежде охотника идет от села к селу в поисках дичи, которая, впрочем, мало его интересует, по дороге встречает людей разных классов, разных по своему характеру, с интересом расспрашивает их, описывает их привычки, поступки, схватывает кое-какие черты из их жизни и продолжает свой путь, предоставляя читателю комментировать и делать выводы. Двадцать два рассказа этой небольшой книжки друг с другом никак не связаны, их соединяет лишь единство зачина,
313
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
который, по правде говоря, отличается некоторым однообразием. «Я охотился,— говорит автор,— тогда-то и там-то». Затем следует прекрасное описание русской природы — она не лишена самобытности, но в ней все же иногда чувствуется бедность и однообразие северного пейзажа. Наконец появляется персонаж и начинается действие. Эти двадцать две небольшие жанровые картинки, одинаково обрамленные, очень различны по композиции и по тону, но все они тщательно выписаны, иногда даже с излишней дотошностью, и в целом, как утверждают, дают достаточно точное представление об общественной жизни России.
Вопреки обычаю большинства путешественников, рассказывающих лишь о высшем обществе, наш охотник интересуется преимущественно народной жизнью, главным образом жизнью крестьян, мало изученной во всех странах, но особенно, пожалуй, в России. Невольно возникает вопрос: смог ли автор, принадлежащий к знати, увидеть истинное положение вещей? Прочитав книгу г-на Тургенева, можно смело утверждать, что ему не свойственны ни праздное любопытство, ни филантропия. Это добросовестный и честный наблюдатель, который ищет и находит правду. Он увлекается подробностями, умеет улавливать малейшие движения человеческого сердца и рассказывать о них умно и проникновенно, как это делал Стерн в своем Сентиментальном путешествии, видимо, послужившем г-ну Тургеневу не столько образцом, сколько, точнее и вернее сказать, удачно найденным источником вдохновения. Благородный патриотизм не мешает г-ну Тургеневу замечать недостатки и пороки установлений своей страны. Он не выискивает дурного, страдает, когда с ним сталкивается, но когда он с душевной болью все же бывает вынужден изобличать его, то говорит о нем откровенно и смело. Рассказывая о крестьянах, он не может не затронуть крепостного права, а это вопрос, которого касаются в России всегда с осторожностью. Г-н Тургенев не срывает завесу, он лишь целомудренно приподнимает ее, предоставляя читателю самому догадываться о том, о чем автору нелегко говорить.
Несмотря на недомолвки и эвфемизмы, к которым подчас прибегает г-н Тургенев, нельзя не оценить смелость честного человека, пронизывающую всю книгу.
Читая ее, я испытывал такое же удивление, как при чтении других произведений русских писателей, где о государственных учреждениях говорится еще более дерзко.
Таков роман Гоголя Мертвые души и его комедия Ревизор.
314
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Г-н Тургенев избегает говорить о том ужасном и трагическом, что связано с крепостным правом, и все же в его книге немало сцен, от которых сжимается сердце, например, описание столь часто встречающегося в России контраста между самой изысканной западной цивилизацией и дикими варварскими обычаями. Я хочу обратить внимание читателей на рассказ Бурмистр — так обычно называют управляющих крепостными в имении. Нет необходимости пояснять, что бурмистры не имеют ничего общего с почтенными бургомистрами Германии,— это слово русские переняли и исказили. Господин этого бурмистра — молодой щеголь, проводящий лето в своем поместье. Он путешествовал по всей Европе, владеет многими языками, он вывез из Европы всевозможные предметы роскоши. Дом поставлен на широкую ногу и сделал бы честь любому английскому лорду. Стол великолепен, слуги вышколены, но во всем чувствуется какая-то принужденность, натянутость, вызывающая смутное беспокойство. Идеальный порядок в доме поддерживается способом, тайна которого вскоре раскрывается. Господин завтракает, оживленно беседуя с гостем, наливает себе стакан бордо и вдруг замечает, что температура вина на несколько градусов ниже, чем того требует Брийя-Саварен. «Что это такое?» — спокойно, не повышая голоса, спрашивает он камердинера. Слуга, уличенный в небрежности, молча теребит салфетку. Молодой дворянин звонит, появляется пренеприятный верзила — экзекутор этого милого помещичьего дома. «Ступай»,— небрежно и холодно говорит хозяин провинившемуся слуге. Беднягу уводят и секут розгами подальше от дома, чтобы его крики не беспокоили благородных гостей хозяина. Г-н Тургенев мог бы добавить, что в городах порка слуг происходит еще учтивее.
Молодая дама приказывает не угодившему ей слуге отнести надушенную записочку к комиссару полиции: «Княгиня просит господина комиссара наказать подателя сего». Новоявленный Беллерофонт вручает роковое письмо, и просьба княгини тотчас же исполняется.
После экзекуции наказанному выдают не то чтобы квитанцию, а нечто вроде удостоверения, что освобождает его от необходимости показывать спину, а так как правосудие нигде не бывает бесплатным, то со слуги взыскивают еще стоимость розог. Не правда ли, странное смешение патриархальных обычаев и бюрократических порядков Запада?
Я лично, право же, предпочитаю застарелую дикость Московии, предпочитаю такого господина, который сам сечет своего слугу, хотя он только что с ним выпивал и напьет
315
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ся еще не раз. Кажется, во всяком случае г-н Тургенев это утверждает, и крестьяне такого же мнения. «Любяй да нака-зует»,— говорит в книге Тургенева помещик старого закала, только что приказавший высечь одного из своих людей, так называемого буфетчика.
Полчаса спустя автор встречает этого буфетчика — тот как ни в чем не бывало грызет орехи. «Что, брат, тебя сегодня наказали!.. За что ж тебя барин велел наказать?» — «А поделом, батюшка, поделом. У нас по пустякам не наказывают; такого заведенья у нас нету — ни-ни. У нас барин не такой; у нас барин... такого барина в целой губернии не сыщешь».
Рабле называл мессера Гастера «первым в мире магистром искусств». Так вот, если бы он побывал в России, то непременно пожаловал бы это звание розге. Эта наставница «во всех добропорядочных науках» обучает мужика всем ремеслам, и тот все умеет сделать на авось.
Прочитайте в Записках русского дворянина прекрасный рассказ Лъгов. Это трудное для француза слово — всего-навсего название села, куда забрел автор, охотясь на уток, и где на берегу пруда без единой рыбы он встретил рыболова. Оказывается, местный помещик счел необходимым обзавестись рыболовом и поручил эти невыполнимые в данных условиях обязанности бедняге Кузьме Сучку. Прежде чем стать рыболовом, Сучок испробовал многое: был кучером, не умея править, доезжачим, не умея ездить верхом. Однажды на охоте лошадь покалечилась, а Сучок упал, после этого его высекли, и хозяин определил его в повара, но только для деревни... Но даже в деревне соусы Сучка были несъедобны, и его отослали в ученье к сапожнику. Вскоре помещик умер, наследник вернул Сучка в деревню и нашел для него должность, но бедняга так и не понял, в чем она состоит, и не знал даже, как она называется. Его сделали кофйшенком (очевидно, от слова konfektchik—Txrr, кто варит варенье). «Это что за должность такая?» — спросили Сучка. «А не знаю, батюшка. При буфете состоял и Антоном назывался, а не Кузьмой. Так барыня приказать изволила». Каждый хозяин, который покупал Сучка или получал его по наследству, давал ему новое занятие, иногда даже благородное: «...был и ахтером (он хочет сказать актером)... на кеятре играл. Барыня наша кеятр у себя завела». — «Какие же ты роли занимал?» — «Чего изволите-с?» — «Что ты делал на театре?» — «А вы не знаете? Вот меня возьмут и нарядят; я так и хожу наряженный, или стою, или сижу, как там придется. Говорят: вот что говори — я и говорю. Раз слепого представлял... Под каждую веку мне по горошине положили... Как же!»
316
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Манера письма г-на Тургенева напоминает гоголевскую. Как и автор Мертвых душ, он непревзойден в деталях, любит останавливаться на мельчайших подробностях. Если речь идет об избушке, он пересчитывает все лавки и не забудет ничего из посуды. Описывая одежду персонажа, он не пропустит ни одной пуговицы. Г-н Тургенев так точен и подробен в своих описаниях, что два художника, я думаю, могли бы, не сговариваясь, нарисовать его персонажей, и портреты эти были бы абсолютно похожими. Это пристрастие, эта способность к описаниям составляет достоинство и, если хотите, недостаток большинства русских писателей. Только у одного Пушкина слог смел и прост; только он умеет с удивительным вкусом отобрать из тысячи мелких подробностей одну, которая поражает воображение читателя. Ему достаточно пяти или шести строк в начале поэмы Цыганы, чтобы показать кочующий табор, расположившийся у костра вместе с прирученным медведем. Каждое слово его лаконичного описания создает определенный образ и оставляет неизгладимое впечатление. Г-ну Тургеневу, несмотря на всю тщательность его описаний, это не удается. Читая один из очень интересных его рассказов — Бежинлуг, начинающийся с картины ночного в степи, я невольно вспомнил поэму Пушкина и пожалел, что его лаконизм не стал образцом для русских писателей. Я начал сравнивать г-на Тургенева с Гоголем, а теперь уже провожу параллель с Пушкиным. Я понимаю, что предъявляю слишком большие требования, а потому возвращаюсь к первому сравнению. У г-на Тургенева перед Гоголем есть, на мой взгляд, одно значительное преимущество. Он избегает уродливого, которое автор Мертвых душ изыскивает с таким любопытством. Во всем, что пишет г-н Тургенев, чувствуешь любовь к доброму и прекрасному, располагающую душевную чуткость. Ничего подобного нет у Гоголя, всегда саркастического и холодного; он смеется деланным смехом, который часто печальнее слез. И тот и другой сатирически изобразили нравы своего времени. Гоголь, как я слышал, был глубоко порядочным человеком, преисполненным искреннего сострадания к людям, но смеялся он безжалостно,— должно быть, он окончательно разуверился в обществе: он видел в нем только скотов и подлецов. Г-н Тургенев тоже высмеивает, но мягче. Рядом с плохим он видит и хорошее и даже в смешных и нелепых фигурах подмечает благородные и трогательные черточки. Надеюсь, г-н Тургенев, которого я не имею чести знать, еще молод и эта книга — лишь вступление к более глубоким и значительным произведениям.
Нельзя умолчать и о переводчике, г-не Шарьере101.
317
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Нужно хорошо знать не только русский язык, но и русскую историю, чтобы передать на нашем языке произведение г-на Тургенева, полное тонких нюансов и мелких деталей быта. Шарьер с честью вышел из трудного положения. В кратких, но содержательных примечаниях поясняется то, что не имеет эквивалента по-французски.
Нельзя не упрекнуть переводчика в том, что он иногда прибегает к выражениям, которые, возможно, и употребляются во французских гостиных Петербурга и Москвы, но во Франции еще не получили права гражданства.
Почему, например, вместо знатного господина писать вельмож, тем более что это даже и не по-русски, так как в России говорят вельможа? Когда-то наш язык не допускал подобных ненужных заимствований, теперь же к этому— увы! — относятся терпимо. <...> Еще хуже то, что г-н Шарьер в своем увлечении русским языком переводит иногда слово в слово, забывая, что каждый язык имеет свои особые метафоры и идиомы и что нельзя это нарушать безнаказанно. Что такое come d’un bois? Для русского человека это непостижимо, как не поймет он, пожалуй, что такое coin d’un bois102. Я останавливаюсь на этих незначительных погрешностях потому, что их легко избежать при переиздании, теперь же они, надеюсь, никому не испортят удовольствия, какое доставляет чтение этих Записок.
сПредисловие к французскому переводу103 романа «Отцы и дети»>104
Париж, 1863 г.
Милостивый государь!
Роман, который Вы хотите публиковать, вызвал в России целую бурю. Успех был обеспечен. Не было недостатка ни в пристрастной критике, ни в клевете, ни в нападках печати; не хватало, быть может, только церковного отлучения. В России, как и везде, нельзя безнаказанно говорить правду тем, кто о ней не спрашивает. В этом небольшом произведении г-н Тургенев показал себя, по обыкновению, проницательным и тонким наблюдателем; однако, избрав предметом изучения два поколения своих соотечественников, он совершил ошибку, не польстив ни одному из них. Каждое из поколений находит портрет другого очень схожим, но кричит, что его собственный портрет является карикатурой.
318
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
<...> Отцы протестовали, а дети, еще более обидчивые, громко возопили, увидя свое воплощение в положительном Базарове.
Вы знаете, милостивый государь, что Россия уже давно заимствует у Запада моды и идеи (а идеи — часто тоже своего рода моды). Франция посылает ей одежду и ленты. Германия снабжает идеями. Не так давно в Санкт-Петербурге мыслили по Тегелю105, в настоящее время в большой славе Шопенгауэр106. Адепты Шопенгауэра проповедуют действие, много говорят и мало делают, но заявляют, что будущее принадлежит им. У них имеются свои социальные теории, ужасающие сторонников старого порядка: они предлагают — ни мало, ни много — уничтожить все существующие установления. По правде говоря, я думаю, они не опасны: во-первых, потому что они не злее своих отцов; во-вторых, они в большинстве своем ленивы; наконец, до настоящего времени народ, этот единственный творец длительных революций, ничего не понял в их теориях, а они сами никогда не заботились о его воспитании.
По моему мнению, беспристрастие г-на Тургенева является одним из достоинств его книги. Он не объявляет себя судьей современного общества, он рисует его таким, каким он его видит. Без всякой предвзятости он отмечает его смешные стороны, его странности, его страсти. Он показывает, что недостатки меняются, но страсти неизменны. Несмотря на усилия всех философов и реформаторов, сердце человеческое не изменилось с того времени, когда первый поэт, первый романист возымели счастливую мысль его изучить. Социалист г-на Тургенева влюбляется в важную даму, забавляющуюся его неловкостью, а его ученик, воспитанный в презрении к браку, женится на провинциалке, которая будет его водить за нос и сделает вполне счастливым.
Перевод, который Вы мне показали, кажется мне очень точным; впрочем, я не уверен, что он вполне передает живой и колоритный стиль г-на Тургенева. Переводить с русского на французский — дело нелегкое. Русский язык создан для поэзии, он необычайно богат и отличается тонкостью оттенков. Вообразите, что может извлечь из подобного языка искусный художник, наблюдатель и аналитик, и какие непреодолимые трудности представляет он для переводчика. В конце концов, если портреты г-на Тургенева и теряют для нас некоторые из своих блестящих красок, зато неизменно сохраняется их точность и прелесть непосредственности, свойственные всем произведениям, написанным с натуры.
Примите и проч.
П. Мериме
319
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Иван Тургенев107
Имя г-на Ивана Тургенева в наши дни очень популярно во Франции; каждое его произведение ожидается с таким же нетерпением и читается с таким же удовольствием в Париже, как и в Санкт-Петербурге. Его называют одним из вождей реалистической школы. Независимо от того, хорошо это или плохо, я думаю, что г-н Тургенев не принадлежит ни к какой школе; он следует своему вдохновению. Как всякий хороший писатель, он остановился на изучении человеческого сердца, источника неистощимого, хотя и давно известного. Острый и тонкий наблюдатель, точный до мелочей, он рисует своих героев как поэт и как живописец. Ему одинаково интересны как их страсти, так и черты их лица. Он знает все их жесты и привычки; он слушает и стенографически записывает их речь. С большим искусством живописует он физическую и моральную сторону явлений, создавая реальные картины действительности, а не фантастические эскизы. Благодаря умению отбирать наблюдения и придавать им определенную форму, г-н Тургенев, делая нас зрителями необычного и странного, не оскорбляет наш вкус, так же как его самого не оскорбляет природа. В романе «Отцы и дети» он показывает молодую девушку с длинными руками и маленькими ногами. В строении человеческого тела обыкновенно существует известная гармония между конечностями, исключения в природе реже, чем в романах. Почему же у хорошенькой Кати большие руки? Автор видел ее такой и из любви к правде имел нескромность сказать нам это. Почему Гамлет толст и задыхается? Надо ли думать заодно с неким прозорливым немецким профессором, что Гамлет, будучи неуверенным в своих решениях, должен был обладать лимфатическим темпераментом, ergo предрасположением к полноте? Но Шекспир не читал Кабаниса108, и мне больше хочется верить, что, изображая датского принца именно таким, он думал об актере, который должен был играть его роль; еще более вероятным кажется мне предположение, что поэт всегда совершенно ясно и определенно представляет в своем воображении (in the mind’s eye)109 своего героя. Воспоминания, ассоциации, в которых порой трудно дать себе отчет, совершенно невольно овладевают людьми, привыкшими изучать природу. В своих созданиях они обнимают одновременно массу подробностей, имеющих между собой таинственную связь, которую они чувствуют, но которую, быть может, они не сумели бы объяснить. Заметим еще, что сходство и жизненность в портрете часто за
320
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
висят от какой-нибудь мелочи. Я помню, как Томас Лоуренс110 излагал эту теорию, а он, как известно, один из величайших художников-портретистов нашего века. Он говорил: «Выберите какую-нибудь черту в лице вашей модели и точно, даже рабски скопируйте ее; потом вы можете приукрасить остальное. Вы напишете очень похожий портрет, и ваша модель будет довольна». Лоуренс, художник европейской аристократии, с особой тщательностью выбирал ту основную черту оригинала, которую он затем рабски копировал. Г-н Тургенев не стремится быть любезнее фотографа, у него нет слабости к детищам своей фантазии, которую обычно питают романисты. Он изображает их с недостатками, даже с их смешными сторонами, оставляя самому читателю подвести итог добра и зла и сделать из этого свой вывод. Еще менее старается он представить своих героев воплощениями одной страсти или выразителями какой-нибудь идеи, что практиковалось во все времена. Обладая тончайшими приемами анализа, он не видит типов; ему знакомы лишь индивидуальности. В самом деле, существует ли в природе человек, знающий лишь одну страсть и идущий, не колеблясь, на зов лишь одной идеи? Он, конечно, был бы гораздо более опасен, нежели тот человек единой книги, которого боялся Теренций111.
Беспристрастие и любовь к истине — вот главная черта творчества г-на Тургенева, и он никогда ей не изменяет. В наше время, создавая роман, посвященный современникам, трудно не затронуть великих вопросов, волнующих общество, трудно не высказать, по крайней мере, своего мнения по поводу революции в нравах. Тем не менее, никто не может сказать, сожалеет ли Тургенев об обществе Александра I или предпочитает ему общество времен Александра II. Своим романом «Отцы и дети» он навлек на себя гнев и молодого поколения и стариков; и те и другие считали себя оклеветанными. Он проявил полную беспристрастность, а этого-то партии никогда не прощают. Я прибавлю, что не следует видеть в Базарове представителя передовой молодежи или же считать Павла Кирсанова идеалом старшего поколения. Мы где-то видели этих людей. Они, без сомнения, существуют, но вовсе не являются олицетворением молодежи и стариков своего века. Хорошо, если бы все молодые люди были бы умны, как Базаров, а все старики столь благородны, как Павел Кирсанов.
Г-н Тургенев исключает из своих произведений великие преступления, вы не встретите у него трагических сцен. В его романах мало событий. Их фабула очень проста, в них нет ничего, что выделялось бы из повседневной жизни; в этом опять-таки сказывается его любовь к истине. Прогресс стре
321
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
мится устранить насилие в современном обществе, но он не может изменить страсти, таящиеся в человеческом сердце. Правда, страсти теперь приняли более мягкий характер, они, если хотите, стираются, как монеты, бывшие долгое время в употреблении. В свете, или, вернее сказать, в полусвете, уже не встречаются Макбеты и Отелло; тем не менее, всегда будут честолюбцы и завистники, и не один парижский гражданин, перед тем как начать тяжбу о разделе имущества, испытал муки Отелло, задумавшего удушить Дездемону. Я знавал одного чиновника, которому, конечно, даже в кошмарном сне не представлялся «кинжал, рукоять которого была бы у него под рукой», но в глазах у него стояло кресло с золочеными гвоздиками — кресло начальника отделения, которое заставило его оклеветать этого начальника, чтобы самому сесть на его место.
Именно в жанре так называемой психологической драмы окреп и расцвел талант г-на Тургенева.
Его первое произведение — «Записки охотника» (сборник рассказов, или вернее, маленьких оригинальных эскизов) — открыло нам русские нравы и сразу дало почувствовать силу таланта автора. Без преувеличения можно сказать, что эта книга сыграла значительную роль в деле освобождения крестьян, этой великой реформы, прославившей царствование Александра И. Автор не столь пламенно защищает крестьян, как защищала негров Бичер-Стоу, но зато русский крестьянин г-на Тургенева — это не выдуманная фигура вроде дяди Тома. Автор не польстил мужику — он показал его со всеми его дурными инстинктами и большими достоинствами. Русский крестьянин представляет собой странную смесь добродушия и хитрости, упорства и послушания, смирения и уверенности в своих силах. Терпение и покорность — его главные добродетели, ложь и коварство — его преобладающие пороки, которые ему достались от природы, а вернее, их породило долговременное рабство. Джон Булль является воплощением английского простонародья; у русского крестьянина в народных легендах тоже есть свой герой. Это Илья Муромец, великий обжора и пьяница, напоминающий нашего Жана Зубодробителя112, представляющий собой что-то вроде комического 1еркулеса.
Горе тому, кто попадется под руку Илье Муромцу. В России существует поговорка, которую я не берусь переводить буквально: «Мужик плевка не стоит, а Бога слопает».
Эти покорные люди сознают, однако, свою силу и уже не раз ее показывали. Ведь они, эти рабы, короновали некоего авантюриста, назвавшегося в начале XVII века Димитри
322
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ем; они же в 1670 году, восстав под предводительством Стеньки Разина113, и столетием позже при Пугачеве, поставили под угрозу самое существование Русского государства. В народных сказаниях Стенька Разин не умер: этот великий и жестокий мститель за угнетенных рабов скрылся из тюрьмы с помощью черта, своего кума, и живет за синим морем. Для русского мужика не может быть ничего дальше этого моря. В 1773 году Стенька Разин появился снова: на этот раз он назвался Пугачевым. Говорят, будто Пугачев был колесован. Ничего подобного. Он снова живет за синим морем в ожидании, что великая неправда и несправедливость истощат долготерпение господне. Когда вера иссякнет, и в церквах начнут жечъ сальные свечи вместо восковых, тогда вернется Стенька Разин в новом воплощении — и пойдет потеха! Вот таковы мужицкие легенды.
Будет ли обезоружен реформой этот покорный, но уже сознающий свою силу богатырь? Мы на это надеемся, и как будто бы все подтверждает, что надеемся не напрасно.
Нужно обладать тургеневским тактом, чтобы говорить о крепостном праве в России, не трубя в революционную трубу и не впадая в преувеличение, которое могло бы напугать читателя вместо того, чтобы его убедить. После Тургенева одна очень талантливая женщина опубликовала под псевдонимом Вовчок (волчонок) несколько рассказов на украинском языке на эту же тему. Ее рассказы известны мне по русским переводам г-на Тургенева. Краски так мрачны, что вся картина отталкивает читателя. Она, может быть, и правдива, но хочется думать, что она выдумана; к тому же она возбуждает гораздо больше ужаса, нежели жалости. На Корсике, рассказывая о каком-нибудь ужасном случае, обыкновенно добавляют: «Sie vuol la scaglia» — «Это требует кремешка в ружье».
Такое чувство испытываешь при чтении первого рассказа сборника — «Казачка»114. Манера г-на Тургенева совершенно иная. Подобно судье, резюмирующему прения, он сдержан, беспристрастен, он не навязывает своих убеждений, и это придает его рассказам мощь, которой никогда не достигнет самая красноречивая декламация. Проникнутые тонкой и грустной поэзией, они оставляют более сильное впечатление, нежели возмущение, которое вызывают рассказы Вовчка.
Известно, что художники, писавшие человеческие лица, были, если хотели, и великими пейзажистами. Не удивительно, что г-н Тургенев, тонкий знаток человеческого сердца, умеет наблюдать и талантливо описывать красоты природы. Всегда простой и точный, он возвышается до истинной поэзии благодаря живости своих наблюдений и ювелирно
323
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
му искусству описаний. Он дает нам почувствовать и понять не только природу своей страны; читая его рассказ «Призраки»115, невольно любуешься разнообразием и точностью описаний природы. Кто ночью смотрел с горы на римскую Кампанью, тот вспомнит небольшие причудливые озера, светлыми пятнами рисующиеся на фоне черной травы и отражающие в себе огнистое небо. Г-н Тургенев сравнивает их с осколками разбитого зеркала, рассыпанными по паркету. Конечно, можно было бы найти более возвышенное сравнение, но сомневаюсь, чтобы кто-нибудь дал более точный образ. В том же рассказе, описывая летнюю ночь в Санкт-Петербурге, он называет ее «больным днем». Это определение прекрасно и незабываемо. Оно просто и ясно передает самую суть явления. Блестящая фантазия «Призраков» является как бы рамкой для ряда разнообразных и превосходных пейзажей.
Я думаю, что на французском языке невозможно передать все очарование этих описаний, простых и в то же время живописных, ибо сжатость и богатство русского языка затрудняют даже самых искусных переводчиков. Traduttore — traditore*, — говорят с полным основанием итальянцы. Более чем кому бы то ни было, г-ну Тургенев пришлось жаловаться на тех, кто пытался познакомить нас с его произведениями. Переводчик, которому принадлежит заслуга первого издания в Париже «Записок охотника», заставил автора протестовать против многих бессмыслиц116. Например, Тургеневу пришлось нам объяснить, что он никогда не кормил своих собак овсянками, как это утверждал переводчик, поняв русское слово «овсянка» как название известной птицы, которая будто бы служит лакомым блюдом для всех русских гурманов. Спрашивается: почему Тургенев, так хорошо знающий наш язык, не просматривает корректуры переводов? Он просматривает, но знаете, что из этого получается? Будучи недоволен одним выражением, он попросил изменить его и сделал отметку на полях. Речь идет о грубом разговорном выражении, ругательстве, с которым один из персонажей «Дыма» обращается к своему бывшему товарищу: Скряга! Слизняк! Затем следует слово117, которое, как мне кажется, соответствует нашему парику, то есть прозвищу, которое и мы в дни нашей молодости давали старшим. Не знаю, как было переведено это слово, но автор поставил возле него NB для того, чтобы обратили внимание на его замечание. А напечатано было: Скряга! Слизняк! Nota bene! Один из моих друзей, которого приводила в отчаяние малейшая опечатка, утешался тем, что исправлял
* Переводчик — предатель (итал.).
324
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
чернилами свой собственный экземпляр. Нам остается посоветовать г-ну Тургеневу следовать в таких случаях его примеру.
Я не принадлежу к числу тех, кто судит о достоинстве произведения по объему книги. Мастер, выгравировавший несколько греческих медалей, для меня равен скульптору, создавшему колосс; тем не менее я до известной степени разделяю пиетет перед произведениями большого объема. Как не считаться с трудностями, связанными с большой работой, со смелостью, необходимой, чтобы взяться за нее, и с упорством, требующимся для ее выполнения? Если бы Гомер писал двадцать четыре маленьких поэмы, равные каждая одной песне «Илиады», то разве он был бы царем поэтов? Однако небольшое произведение должно быть безупречным, а ведь даже Гораций разрешает соснуть на середине длинной поэмы118. В сонете все строки должны быть превосходны... В общем, я полагаю, что опасность короткого сюжета заключается в большой тщательности, которую неизбежно приходится вносить в такого рода работу. Писатель невольно увлекается многочисленными второстепенными подробностями и излишней тонкостью исполнения стремится искупить отсутствие широты в избранной теме. За мелочами автор теряет из виду цель искусства, подобно художникам, выписывающим различные подробности с таким совершенством, что внимание зрителя останавливается на них в ущерб центральным фигурам.
Я уже ранее пытался показать, как изумительное богатство русского языка оказывалось подводным камнем для писателей, пишущих на нем. Г-н Тургенев также не всегда избегает столкновения с этим рифом. Иногда он слишком долго останавливается на описаниях, несомненно верных, но требующих большей краткости; он стремится передать тончайшие оттенки, но эта работа, достоинства и трудности которой я не могу не признать, замедляет и ослабляет развитие действия. Иные великие актеры часто проявляют слишком большую заботу о четкости отдельных фраз, упуская из виду общий характер роли. Кажется, это называется подчеркивать интонацию, и это нравится публике, которая всегда ценит актера, умеющего владеть своим голосом. Я отметил некоторые излишества, свойственные манере г-на Тургенева, но я бы не хотел, чтобы ему приписали недостатки, в которых он не повинен. Рашель, произнося проклятия Камиллы119, придавала иронический смысл последнему полустишию: «Подрывать еще не окрепшие основы!» Она подчеркивала иронию чарующей вибрацией голоса. Но одобрил ли бы ее Корнель? Всякий, кто слышал слова страсти, мог заметить, что они вырываются быстро и резко, без каких бы то ни было интонационных нюан
325
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
сов. Я представляю себе проклятия Камиллы как целый ряд быстрых и, смею сказать, монотонных выкриков.
Мне кажется, что особенности таланта г-на Тургенева должны были бы обеспечить ему большой успех в театре. Недостатки романиста, на которые я позволил себе указать, то есть некоторые длинноты и обилие подробностей, в силу необходимости исчезли бы на сцене, где автор не может комментировать ни движения, ни речи своих персонажей. В самом деле, драмы, написанные Тургеневым с правдивостью и естественностью, свойственной его романам, свободны от указанных мною недостатков.
Мне неизвестно, были ли представлены на сцене эти произведения. Я склонен думать, что они были написаны скорее для чтения, чем для театра, — я имею в виду театр наших дней, который не довольствуется развитием характеров и страстей, как во времена Мольера, но для которого необходимы действие и сложная интрига.
Впрочем, спешу заметить, что мои упреки г-ну Тургеневу относятся скорее к его первым произведениям, нежели к его последним работам. В прелестном романе «Дым» быстрое действие вполне согласуется с правилами Горация120. Удачно отобранные детали оттеняют развитие характеров и драматизм положений. Для того чтобы сделать понятной Ирину, необходимо было тщательно ее изучить, точнее, не упустить из виду ни одного ее жеста и взгляда. Ирина — это инфернальное существо, чье кокетство является тем более опасным, что сама она натура страстная, но страсть ее — это маленький огонь, внезапно потухающий, после того как он вызвал целый пожар. Она любит — Дон Жуан тоже всегда был влюблен, — но любит по-своему. Она принимает за любовь гордость, стремление к приключениям, любопытство, а главное, потребность властвовать и чувствовать свое могущество. Одна очень красивая женщина, бывшая когда-то украшением сцены, глуповатая, но откровенная, говорила: «Как я несчастна! Только я полюблю кого-нибудь, как уже предпочитаю другого!» Ирина умна: это светская дама; она возмутилась бы, если б ее сравнили с этой особой, но бедная актриса любила всех, Ирина же в глубине души любит только самое себя. Ее любовник Литвинов знает ее хорошо, и ей не удается обмануть его. Он измерил пропасть, в которую она собирается его увлечь, и идет к ней, охваченный угрызениями совести и ужасом. Он очарован, и автор правдиво анализирует его чувства.
Кроме Литвинова, в романе существует еще один несчастный влюбленный. Подобных людей в Италии называ
326
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ют patito*. Это умный, сердечный человек, но порабощенный страстью; он подобен Альцесту, который, зная все о Се-лимене121, не питает больше ни надежд, ни иллюзий. Ирина имеет над ним такую власть, что посылает его с поручениями к его счастливому сопернику. Этот характер, являющий собой смесь добродушия и грустной иронии, производит удивительное впечатление; неверно, что Потугин слишком умен для играемой им роли; он любит Ирину, и нет унижения, на которое он не пошел бы, только бы она позволила ему жить поблизости. Он вознагражден за свои страдания всякий раз, когда она благоволит показать, что верит его слепой преданности.
Я уже говорил об искусстве, с каким г-н Тургенев наделяет своих героев своеобразными чертами. Когда я прочитал «Дым», у меня было такое чувство, что я знаком с Ириной, что я узнаю ее, встретив где-нибудь в гостиной. Я слышал, что Санкт-Петербургская аристократия негодовала при появлении романа: она увидела в нем сатиру на себя, тем более обидную, что изображение отличалось большим сходством с оригиналом. Посетители любого салона находили здесь свои портреты.
«Какой ужас! — восклицала некая ученая дама в одной из гостиных Невского проспекта. — Оклеветать княгиню А.!» Другие упрекали г-на Тургенева за то, что он вывел графиню Б. Третьи жалели графиню С., по их мнению, бессовестно очерненную. Добрые люди нашли для Ирины прототипы, имена которых начинались со всех букв алфавита. В действительности г-н Тургенев не писал ни портрета, ни сатиры. Виновен ли он в том, что, наблюдая природу, создает правдивые образы? Несмотря на то, что г-н Тургенев необыкновенно живо схватывает и изображает недостатки, пороки, смешные черты эпохи, назвать его сатириком все же нельзя. У него нет того злорадства, которое чувствуется у многих критиков, подмечающих человеческую слабость или пошлость. Эти господа старательно подчеркивают дурные стороны общества, а г-н Тургенев старается отыскать добро всюду, где оно может быть скрыто. Он находит возвышенные черты даже в самых низменных натурах. Он часто напоминает мне Шекспира. Как и английский поэт, он любит истину, он умеет создавать поразительно реальные фигуры. Но как бы искусно ни скрывался автор за своими выдуманными героями, всегда можно угадать его собственный характер, и это, быть может, является не последней причиной моей симпатии к нему.
* Влюбленный, больной от любви (итал.).
327
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
1	Проспер Мериме. Статьи о русской литературе. М.: ИМЛИ РАН, 2003).
2	Это первое письмо П. Мериме к И.С. Тургеневу.
3	Речь идет о переводе книги Марко Вовчок «Украинские народные рассказы». Тургенев перевел их с украинского на русский в 1859 г.
4	Мериме, видимо, пишет о незавершенной статье Пушкина «Возражение на статью “Атенея”» (опубликована в 1855), в которой поэт отвечал на статью М.А. Дмитриева — его разбор IV и V глав «Евгения Онегина».
5	Перевод В.А. Жуковского повести немецкого писателя Фридриха де ла Мотт Фуке (1777-1843) «Ундина».
6	Феликс Солар (1811-1870) — французский журналист и библиофил; распродажа его книг состоялась в 1860 г. Соболевский был одним из активнейших участников аукциона.
7	Паликары — название греческих солдат-ополченцев в период войны за независимость.
8	«Петер Шлемиль» — фантастическая повесть А. Шамиссо (1781-1838).
9	Вильям Бекфорд (1759-1844) — англо-французский писатель. Повесть «Ватек» была написана в 1782 г.
10	Энтони Гамильтон (1646-1720) — французский писатель, ирландец по происхождению.
11	Байрон написал поэму «Беппо» в 1817 г.
12	Мериме пишет о работе над статьей «Александр Пушкин». Вышла в газете «Moniteur universel» 20 и 27 января 1868 г.
13	Фелисите-Робер Ламене (1782-1854) — французский публицист и философ, один из проповедников христианского социализма. Его книга «Слова верующего» вышла в 1834 г.
14	Жак Бенин Боссюэ (1627-1704) — французский писатель, проповедник и богослов, епископ. В сочинении «Рассуждение о всеобщей истории» дал обзор истории человечества до эпохи Карла Великого целиком в духе христианской библейской традиции.
15	Неточная цитата из поэмы Пушкина «Цыганы».
18	Трудно придать оригинальность общим местам (лат.). Фраза из «Поэтического искусства» Горация, которую Байрон взял в качестве эпиграфа к своей поэме «Дон Жуан».
17	Марко — герой сербского народного эпоса Марко Королевич.
18	Мериме читал роман по-русски (вышел в журнале «Русский вестник», 1862, №2. В том же году — отдельным изданием).
19	Из письма Мериме к Женни Дакен от 3 января 1863 г.: «Рекомендую прочесть в Revue des Deux Mondes от 15-го числа роман Тургенева, корректуру которого мне должны прислать. Я читал его по-русски, — он называется Отцы и дети. Речь идет о конфликте между старым и новым поколением. Герой, представитель молодого поколения, социалист, материалист и реалист, человек умный и интересный. Характер весьма оригинальный; я уверен, что он Вам понравится. В России роман произвел сенсацию; автора жестоко бранили, обвинили его в безбожии и безнравственности. Если произведение разжигает в публике страсти, — это, по-моему, залог успеха».
20	Виктор Жакмон (1801-1832) — ботаник, путешественник, близкий друг Мериме, трагически погибший во время экспедиции в Индию. Мериме посвятил ему две публикации. В первой, 1833 г., в частности, писал: «Мужество у него было врожденное <...> — он не считался с опас
328
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ностями, ибо никогда еще не встречал такой, которая смутила бы его душу. <...> Строгий к себе и снисходительный к другим, хоть и с острым глазом на все смешное, он остается для меня живым воплощением философа-стоика...» Аналогия с Базаровым для Мериме неслучайна.
21	Речь идет о публикации в газете «Le Temps», которая в результате не состоялась. Французский перевод вышел отдельным изданием в мае 1863 г. («Peres et enfants» par Ivan Tou^neff. Avec une preface de Prosper. Мёпшёе de 1 Academic Franchise).
22	Тургенев работал в это время над рассказом «Призраки».
23	На основании работ Николая Герасимовича Устрялова (1805-1870) Мериме написал серию статей для «Journal des Savants» (1867) о молодых годах Петра I.
24	Мериме имеет в виду сборник «Военные рассказы графа Л.Н. Толстого» (1856).
25	Полина (Пелагея) Тургенева вышла замуж за Гастона Брюэра, владельца стекольной и фарфоровой фабрики.
26	Имеется в виду г-жа Делессер.
27	Речь идет, скорее всего, о замысле исторического романа о Никите Пустосвяте, суздальском расколоучителе XVII века, — Тургеневым неосуществленном.
28	Так называемое Свидание в Байоне (5 мая 1808 г.), когда Наполеон, делая вид, что хочет примирить испанского короля Карла IV и его наследника Фердинанда VII, арестовал обоих и заставил отречься от престола в пользу своего брата Жозефа.
29	Дворец в Риме, принадлежавший семейству Фарнезе и украшенный фресками Рафаэля.
30	В одном из писем Мериме писал: «Я очень много слышал о князе Вяземском, и все, что мне о нем говорили, заставляет меня мечтать о чести быть ему представленным».
31	Книга Вяземского «Фотография Венеции» вышла в 1863 г., «За границею» — в 1859 г.
32	Имеется в виду повесть «Казаки».
33	Часто, блистающий издали, лоскут пришит пурпуровый — из «Поэтического искусства» Горация.
34	Автором книги «Жизнь Цезаря» был император Наполеон III.
35	Речь идет о Собрании сочинений Тургенева, изданном Ф.И. Сала-евым в Карлсруэ.
36	Шарль-Филипп Рейф — автор популярного, весьма подробного русско-французского словаря в двух томах (1835-1836).
Речь идет о хронике Шекспира «Король Ричард III» (д. I, явл. 4), однако приведенные слова произносит не Глостер, а Кларенс.
38	Из письма к А.А. Фету от 10 (22) октября 1865 г.: «Призраки» уже переведены П<роспером> Мериме — и даже (между нами!) были читаны им — кому бы Вы думали? — императору и императрице французов. Спешу прибавить, для успокоения людей, могущих мне завидовать, что “Revue des Deux Mondes” отказала в помещении тех же самых “Призраков” как гили несуразной». Однако работа Мериме затянулась. Из письма к Тургеневу от 1 мая 1866 г.: «Я не передал “Призраков” в Revue, <...> потому, что мне хотелось бы, чтобы вы просмотрели мой перевод. Я не вполне уверен, что избежал ошибок, и не забываю о совершенной мною глупости, когда, несколько лет тому назад, в “Пиковой даме” Пушкина, слово затянулся перевел il resserra sa ceinture [затянул свой кушак]. Таким образом, по вашем приезде, если вы хотите,
329
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
мы устроим совещание за бутылкой папского вина, если оно еще осталось, и, посмотрев рукопись, вы решите — предать ли ее огню или представить публике». По-видимому, Мериме, не дожидаясь приезда Тургенева в Париж, переслал ему рукопись перевода в Баден-Баден. 19 мая 1866 г. он писал автору «Призраков», что уже ознакомился с его замечаниями: «Я пересмотрел “Призраки” и восхищен тем, что вы сделали необходимые поправки». Перевод Мериме был опубликован в «Revue des Deux Mondes» 15 июля 1866 г. Позднее вошел в сборник «Nouvelles moscovites» (Париж, 1869).
39	Николай Иванович Костомаров (1817-1885) — русско-украинский историк и поэт. Мериме хорошо знал его работы и, по некоторым сведениям, переписывался с ним.
40	Так у Мериме. См. примеч. к статье Мериме «Иван Тургенев».
41	Так Мериме называет Общество любителей российской словесности, почетным членом которого он был с 1862 года. В протоколах Общества (под датой 21 апреля 1862 года) записано: «В почетные члены принят известный французский писатель, член Французской академии Проспер Мериме — знаток и страстный любитель русского языка и литературы, провозгласивший нашего Пушкина величайшим и первым из современных европейских поэтов».
42	Мериме имеет в виду поставленный на обсуждение в Сенате вопрос о свободе преподавания и его независимости от предписаний церкви.
43	Речь идет о романе «Дым», над которым Тургенев работал с ноября 1865 по январь 1867 г.
44	«Тартюф» (д. III, явл. 2). Перевод М. Лозинского.
45	Речь идет о Маргарите-Поль (1847-1903), приемной дочери гамбургского финансиста-миллионера Шарля 1ейне.
46	Имеется в виду отзыв Тургенева о новелле Мериме «Голубая комната».
47	Вероятно, Ирина Ратмирова — героиня романа «Дым».
43	Так у Мериме.
49	Мериме пишет об усилении пропаганды войны в связи с назреванием конфликта Франции с Пруссией.
50	Августин Петрович Голицын (1824-1875) — писатель и переводчик; жил в Париже. Автор книг «L’eglise russe, est-elle libre?» (Париж, 1861), «La Russie au XVIII-me siecle» (Париж, 1863). В 1867 году перевел на французский язык роман Тургенева «Дым», в связи с чем между ними завязалась переписка (14 писем Тургенева к Голицыну 1867-1868 гг.), начавшаяся с письма Голицына, в котором он просил разрешить опубликовать свой перевод в журнале «Correspondant». Тот отвечал ему (письмо от 19 июня (1 июля) 1867 г.): «Просьба, с которой вам угодно было обратиться ко мне, очень мне льстит, и я был бы восхищен возможностью печататься в вашем уважаемом журнале. Однако я прошу у вас два-три дня отсрочки для окончательного ответа. У моего друга г. Мериме была одно время мысль перевести этот роман, и он говорил мне об этом; я думаю, что он отказался от этой мысли; но все же мне не хотелось бы давать согласие прежде, чем я буду точно знать о его намерениях. Я напишу ему сегодня же и, как только получу ответ, немедленно сообщу вам о нем». Письмо к Мериме было написано Тургеневым в тот же день. Видимо, желания переводить «Дым» у Мериме никогда не было. Еще через неделю, 23 июня (5 июля), Тургенев пишет Голицыну: «Только что я получил письмо от г. П. Мериме. Занятия не по
330
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
зволяют ему приняться за перевод моего романа, но он любезно изъявил готовность просматривать корректуру перевода. Вы, конечно, понимаете, что подобной удачей следует воспользоваться, и если вы не изменили своего намерения, я бы просил вас пересылать г. Мериме исправленную мною здесь в Баден-Бадене корректуру, прежде чем сдавать ее в печать. Само собою разумеется, что я заранее принимаю все его поправки». Первые главы «Дыма» в переводе Голицына были напечатаны в «Correspondant» в номере от 25 июля 1867 г., последние — 25 ноября. Корректурные листы перевода Голицын посылал Тургеневу в Баден-Баден, а тот пересылал их Мериме. Прочитывающаяся в переписке история перевода тургеневского романа достаточно драматична (из письма Тургенева к Голицыну от 14 (26) июля: «Я только что просмотрел первые главы “Дыма” в “Correspondant” — и скажу откровенно, что я не мог освободиться от тягостного чувства при виде своего имени, помещенного под работой, изобилующей — должен это сказать — ошибками...» В процессе ознакомления с переводом Голицына Мериме убедился в том, что тот плохо владеет и русским языком, и французским, а кроме того, он пишет Тургеневу: «Больше всего меня пугает то, что он <Голицын>, как мне кажется, слишком добродетелен... Берегитесь, как бы ваш роман не выхолостили чрезмерно».
51	Опубликована впервые в журнале «Отечественные записки» (1866, № 1). На французский язык переведена в 1889 г.
52	Действие четвертое. Разговор Иоанна и схимника: «Всех погубил ты?» — «Всех».
53	Книга Мериме «Эпизод из русской истории. Лжедимитрий» вышла в 1853 г.
54	Речь идет о Всемирной выставке в Париже, открывшейся 1 апреля 1867 г.
55	В Французскую академию были избраны: адвокат и политический деятель Жюль Фавр (1809-1880), писатель-моралист и теолог Огюст-Жозеф-Альфонс Гратри (1805-1872). Мериме голосовал против обоих.
56	Имеется в виду критика в газетах и журналах разных политических направлений.
57	Так у Мериме.
53	Современники увидели в Ирине Ратмировой портрет Александры Сергеевны Альбединской, рожд. княжны Долгоруковой (1836-1913), фаворитки Александра II.
59	В статье о Пушкине Мериме написал, что в слове «душа» ударение падает на первый слог.
60	Сокращение, сделанное публикаторами в Собрании сочинений Мериме (1963, т.6).
61	Перевод рассказа Тургенева «История лейтенанта Ергунова», был напечатан 1 апреля 1868 г. Вошел в сборник «Nouvelles moscovites» как «traduction par 1’Auteur».
62	Статья Мериме «Иван Тургенев» вышла в газете «Moniteur universel» 25 мая 1868 г.
63	См. примеч. к письму от 27 января 1865 г. О замысле этого ненаписанного романа Тургенева нам известно только благодаря многочисленным упоминаниям в письмах Мериме.
64	Мериме пишет об одном из эпизодов новеллы «Локис» (гл. III).
65	Императрица Евгения.
66	Замены Мериме не сделал.
67	См. письмо Тургенева к Этцелю от 16 (28) ноября 1868 г.
331
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
68	Политические тенденции газеты «Фигаро», не совпадавшие с взглядами Мериме, выразились в публикации фельетона Б. Жувена «Господин Проспер Мериме» (28 января 1868 г.).
69	Тургенев выслал Мериме словарь Н.П. Макарова и стихотворения Баратынского.
70	Речь идет о книге Гёте «Поэзия и правда» (1811-1822).
71	Соболевский, который ввел Е.А. Баратынского (1800-1844) в салон Ансло, в декабре 1843 г. познакомил Мериме с ним.
72	Тургенев переехал в Карлсруэ вслед за семейством Виардо.
78	Повесть «Несчастная» была напечатана в январе 1869 года в журнале «Русский вестник».
74	Эмиль Литре (1801-1881) - ученый-лексикограф и общественный деятель. Автор знаменитого «Словаря французского языка». С 1867 года издавал в Париже совместно с Г. Вырубовым «Журнал позитивной философии». Григорий Николаевич Вырубов (1843-1913) — русский публицист и общественный деятель. Естествоиспытатель и философ-позитивист.
75	Александра Осиповна Смирнова (1810-1882) — другА.С. Пушкина, хозяйка известного петербургского литературного салона.
76	Эти книги стали для Мериме материалом к статье «История Лже-Елизаветы II» (1869).
77	Речь идет о картине К.Д. Флавицкого (1830-1866) «Княжна Тараканова» (1864).
78	В издательстве Этцеля готовился сборник тургеневских рассказов «Nouvelles moscovites»: «Жид», «Петушков», «Собака», «Призраки» (переведены Мериме), «Аннушка» («Ася»), «Бригадир», «История лейтенанта Ергунова» (переведены «par 1’Auteur»), См. письма к Этцелю.
79	Дагобер — французский король в 628-638 годах.
80	Речь идет о предстоящих выборах (29 апреля) в Французскую академию.
81	Сокращение сделано издателями Собрания сочинений Мериме (1963, т.6).
82	Имеются в виду очередные парламентские выборы.
83	Виктор Шербюлье (1829-1899) — французский писатель и публицист, швейцарец по происхождению. Его роман «Приключения Владислава Вольского» печатался в журнале в апреле-июне 1869 г.
84	Речь идет о Собрании сочинений Тургенева в семи томах, изданном в Москве братьями Салаевыми в 1868-1869 годах.
85	Роман «Воспитание чувств» (вышел в свет в ноябре 1869 г.). Мишель Леви (1821-1875) — парижский издатель и книготорговец; им были выпущены почти все наиболее значительные произведения французской литературы той поры.
86	В романе «Отверженные».
87	Мериме цитирует стихотворение Эрнеста д’Эрвильи «Происшествия».
88	Эта работа Устрялова осталась незавершенной.
89	Речь идет о присоединении к России Бухары и Самарканда.
90	Перевод Мериме был напечатан в «Revue des Deux Mondes» 1 марта 1870 г.
91	Леон де Лаборд (1807-1869) — французский историк и археолог.
92	Купюра — издателей 6-го тома Собрания сочинений Мериме (1963 г.).
93	Тургенев был в Баден-Бадене.
94	В этот день, в девять часов вечера, Мериме умер.
332
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
95	Последнее письмо Мериме к Тургеневу, который позже писал: «Последнюю его записку ко мне от 23-го сентября я едва мог разобрать, —до того изменился его красивый и четкий почерк».
96	Мериме имеет в виду статью Тургенева «Казнь Тропмана», напечатанную в «Вестнике Европы» (1870, №6).
97	Тургенев присутствовал при казни Тропмана (гильотинировании) по инициативе своего знакомого, писателя и журналиста Максима Дюкана. Казнь состоялась 7 (19) января 1870 г. «Превосходная статья М. Дюкана: “La prison de la Roquette”, к которой Тургенев “отсылает читателей” своего очерка, — в “Revue des Deux Mondes”, № 1,1870.». См. также раздел писем Тургенева к Дюкану.
98	Опубликовано впервые 1 июля 1854 г. в «Revue des Deux Mondes» в качестве рецензии на перевод Эрнестом Шарьером «Записок охотника» И.С. Тургенева.
99	Жокрис — традиционный фарсовый персонаж.
100	В переводе Шарьера «Записки охотника» Тургенева вышли под названием «Записки русского дворянина» (M6moires d’un seigneur russe ou tableau de la situation actuelle des nobles et des paysans dans les provinces russes. Traduit du russe par Ernest Charriere. Paris, 1854. («Bibliotheque des chemins de fer»). В издании 1855 г. титул был изменен: Memoires d’un seigneur russe par M. Ivan Tourgueneff. Traduit par Ernest Charriere. Nouvelle edition, revue et completee, в специальной серии книг, выпускавшейся издательством «Ашетт» и предназначенной для продажи на железнодорожных станциях. Название, которое дал книге Шарьер, переводится также: «Записки русского барина».
191	Эрнест Шарьер (1805-1870) — французский историк и переводчик; около десяти лет прожил в России в качестве домашнего учителя в семье будущего писателя В.А. Соллогуба. Переводил Гоголя, Тургенева и других русских писателей. Тургенев был возмущен его переводом. См. его письмо в «Journal de St. Petersbourg» (наст, изд., с. 23).
102	Corne d’un bois и coin d’un bois — французские идиоматические выражения, означающие клин леса.
103	Перевод Луи Виардо и самого Тургенева. Корректура перевода была просмотрена и выправлена Мериме. Опубликован впервые в мае 1863 г.
104	Написано в форме письма к издателю Жерве Шарпантье (1805-1871).
105	Философские работы Гегеля были очень популярны в России в 50-е и 40-е годы XIX в. (кружок Н.В. Станкевича, отчасти В.Г. Белинский и т.д.).
106	Вопреки утверждению Мериме, влияние Шопенгауэра в России было невелико и кратковременно, точнее, интерес к его философии пришел позже, уже в конце XIX века.
107	Опубликовано 25 мая 1868 года в газете «Moniteur universel».
108	Пьер Жан Жорж Кабанис (1757-1808) — французский врач и философ.
109	В очах души (англ.) — из «Гамлета» (д. I, сц. 2).
110	Томас Лоуренс (1769-1830) — английский художник-портретист. Мериме встречался с ним в Лондоне в 1826 г.
111	Мериме приписывает римскому драматургу Теренцию фразу, автором которой традиционно считается Фома Аквинский.
112	Персонаж романа Рабле.
113	О восстании Разина Мериме написал большую статью, опубликованную в июле 1861 г., в которой далеко ушел от первоначального за-
333
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
мысла — рецензирования книги Н.И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (1859). Впоследствии вошла в книгу Мериме «Казаки былых времен» (1863).
114	В 1859 г. Тургенев перевел на русский язык сборник Марко Вов-чок «Украинские народные рассказы». По его совету, в 1869 г. Мериме сделал французский перевод рассказа «Казачка».
115	В переводе Мериме опубликован в журнале «Revue des Deux Mondes» 15 июня 1866 г. Вошел в сборник Тургенева «Nouvelles moscovites» (1869).
116	Речь идет об Эрнесте Шарьере, в чьем переводе многое не устраивало Тургенева, направившего письмо в «Journal de St. Petersbourg». В нашем издании см. с. 23.
117	У Тургенева: «Скряга! Слизняк! Каплюжник!»
118	А.Д. Михайлов указывает на соотнесенность с «Поэтическим искусством» Горация:
Но рассержусь, когда задремать случится Гомеру —
Хоть и не грех ненадолго соснуть в столь длинной поэме.
(стихи 359-360, перевод М.Л. Гаспарова).
119	Речь идет о знаменитой французской трагической актрисе Элизе Феликс Рашель и ее исполнении роли Камиллы в трагедии П. Корнеля «Гораций».
120	У Горация:
Кратко скажи, что хочешь сказать: короткие речи
Легче уловит душа и в памяти крепче удержит.
. (стихи 335-336).
121	Альцест и Селимена — герои комедии Мольера «Мизантроп».
ЭДМОН И ЖЮЛЬ ДЕ ГОНКУР
Из «Дневника»1
Год 1863
28 февраля.
Обед у Маньи. Шарль Эдмон2 привел к нам Тургенева3 — русского, который обладает таким изысканным талантом, автора «Записок русского помещика», «Антеора» и «Русского Гамлета».4
Это очаровательный колосс, нежный беловолосый великан, он похож на доброго старого духа гор и лесов, на друида и на славного монаха из «Ромео и Джульетты». Он красив какой-то почтенной красотой, величаво красив, как Ньевер-керк5. Но у Ньеверкерка глаза цвета голубой обивки на диване, а у Тургенева глаза как небо. Добродушное выражение глаз еще подчеркивается ласковой напевностью легкого русского акцента, напоминающей певучую речь ребенка или негра.
Скромный, растроганный овацией, устроенной ему сидящими за столом, он рассказывает нам о русской литературе, которая вся, от театра и до романа, идет по пути реалистического исследования жизни. Русская публика большая любительница журналов. Тургеневу и вместе с ним еще десятку писателей, нам неизвестных, платят по шестьсот франков за лист; сообщая нам об этом, он покраснел. Но книга оплачивается плохо, едва четыре тысячи франков.
Год 1872
2 марта.
Суббота.
Сегодня мы обедали у Флобера — Тео6, Тургенев и я.
Тургенев — кроткий великан, любезный варвар с седой шевелюрой, ниспадающей на глаза, с глубокой складкой, прорезавшей лоб от одного виска до другого, подобно борозде от плуга; он, с своею детской болтовней, с самого начала чарует и, как выражаются русские, оболъщает/н&с сочетанием наивности и лукавства — в этом все обаяние славянской расы, у Тургенева особенно неотразимое благодаря оригинальности его ума и обширности его космополитических познаний.
Он рассказывает нам, как после издания «Записок охотника» ему пришлось месяц просидеть в тюрьме, причем камерой ему служил архив полицейского участка, и он мог вволю
335
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
порыться в секретных делах. Штрихами художника и романиста он рисует начальника полиции; однажды, когда Тургенев напоил его шампанским, тот заявил, взяв писателя за локоть и поднимая свой бокал: «За Робеспьера!»
После минутной паузы он продолжает: «Будь я человеком тщеславным, я попросил бы, чтобы на моей могиле написали лишь одно: что моя книга содействовала освобождению крепостных. Да, я не стал бы просить ни о чем другом... Император Александр велел сказать мне, что чтение моей книги было одной из главных причин7, побудивших его принять решение». <...>
От Мольера беседа переходит к Аристофану, и Тургенев шумно высказывает свое восхищение этим отцом смеха, самим умением вызывать смех, которое он ставит очень высоко и которым, по его мнению, обладают лишь два-три человека в мире.
— Подумайте только, — восклицает он, и видно, что у него прямо слюнки текут, — если бы удалось найти потерянную пьесу Кратина, — ведь эту пьесу ставили выше аристофановских, и греки считали шедевром комизма, — пьесу о бутылке, созданную старым пьяницей из Афин... Что до меня, то не знаю, чего бы я только не отдал за нее; право, не знаю... думаю, что отдал бы решительно все!
Выйдя из-за стола, Тео падает на диван со словами:
— По правде говоря, меня больше ничто не интересует... Мне кажется, что я уже где-то в прошлом. И хочется говорить о себе в третьем лице, категориями давно прошедшего времени... У меня такое чувство, словно я уже умер!8
— А у меня, — заявляет Тургенев, — совсем иное чувство. Знаете, иногда в квартире стоит неуловимый запах мускуса, и его невозможно изгнать, выветрить... Так вот, я словно чувствую вокруг себя запах смерти, тления, небытия.
Помолчав, он добавляет:
— Объяснение этому, мне кажется, я нашел в одном обстоятельстве — в полной невозможности любить, — по сотне причин — по причине моих седых волос и так далее. Теперь я уже не способен на это. И, вот, понимаете, — это смерть!
И когда я и Флобер спорим с ним, отрицая такое значение любви для писателя, русский романист восклицает, разведя руками:
— Вся моя жизнь пронизана женским началом. Ни книга, ни что-либо иное не может заменить мне женщину... Как это выразить? Я полагаю, что только любовь вызывает такой расцвет всего существа, какого не может дать ничто другое, не правда ли?
336
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
И, погрузившись на минуту в воспоминания, с отсветом счастья на лице, он продолжает:
— Послушайте, в молодости у меня была любовница — мельничиха в окрестностях Санкт-Петербурга. Я виделся с ней, когда ездил на охоту. Она была прелестна — беленькая, с лучистыми глазами, какие встречаются у нас довольно часто. Она не хотела ничего брать от меня. В один прекрасный день она сказала: «Вы должны сделать мне подарок». — «Что же ты хочешь?» — «Привезите мне мыло». Я привез ей мыло. Она взяла его и исчезла, а потом вернулась, раскрасневшаяся от смущения, и прошептала, протягивая мне благоухающие руки: «Поцелуйте мне руки, как вы целуете их дамам в петербургских гостиных!» Я бросился перед ней на колени... И, поверьте, не было в моей жизни мгновения, которое могло бы сравниться с этим!9
22 марта. Пятница.
У меня обедали Флобер и Тургенев.
Тургенев рисует нам причудливый силуэт своего московского издателя, торговца литературой, едва умеющего читать, а когда дело доходит до письма — с трудом подписывающего свое имя10. Тургенев изображает его в окружении дюжины забавных старичков, его чтецов и советчиков с жалованьем семьсот копеек в год.
Затем он переходит к описанию типов литераторов, которое вызывает у нас жалость к нашей французской богеме. Он набрасывает портрет пьяницы, который женился на проститутке, чтобы иметь возможность выпивать по утрам привычную рюмку водки, — то есть ради каких-то двадцати копеек. Этот пьяница написал замечательную комедию, которую с его, Тургенева, помощью удалось опубликовать.
Вскоре он переходит к себе самому. Начинается самоанализ. Он говорит, что, когда ему грустно, когда у него дурное настроение, двадцать стихов Пушкина спасают его от меланхолии, вливают в него бодрость, будоражат. Они приводят его в состояние восхищенного умиления, которого не может у него вызвать никакое великое и благородное деяние. Только литература способна порождать такое просветление духа, и оно сразу же дает себя знать физически приятным ощущением — ощущением тепла на щеках! Он добавляет, что в минуты ярости ощущает странную пустоту в груди и в желудке. <...>
337
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Год 1873
3 мая.
Суббота.
Сегодня вечером я обедал у Вефура, в Ренессансном зале <...> с Тургеневым, Флобером и г-жою Санд.
Госпожа Санд еще больше высохла, но по-прежнему по-детски обаятельна и весела, как старушки минувшего столетия. Тургенев говорит, и никто не прерывает этого великана с ласковым голосом, в чьих рассказах всегда звучат нотки волнения и нежности.
Флобер рассказывает драму о Людовике XI11, которую, по его словам, он написал в коллеже; вот как в этой драме народ сетовал на свою нужду: «Монсеньер, нам приходится приправлять овощи солью наших слез».
Этот рассказ наводит Тургенева на воспоминания о его детстве, о суровой школе воспитания, которую он прошел, о бурях возмущения, какие вызывала в его юной душе всякая несправедливость. Он вспоминает, что однажды, после того как гувернер — не знаю, за какой проступок — хорошенько отчитал его, а затем выпорол и оставил без обеда, он ходил по саду и с каким-то горьким наслаждением глотал соленую влагу, которая стекала по его щекам в уголки рта.
Он говорит затем о сладостных часах своей юности, о часах, когда, растянувшись на траве, он вслушивался в шорохи земли, о настороженной чуткости к окружающему, когда он всем своим существом уходил в мечтательное созерцание природы, — это состояние не описать словами. Он рассказывает о своей любимой собаке, которая словно разделяла его настроение и в минуты, когда он предавался меланхолии, неожиданно испускала тяжкий вздох; однажды вечером, когда Тургенев стоял на берегу пруда и его внезапно охватил какой-то неизъяснимый ужас, собака кинулась ему под ноги, как будто испытывая такое же чувство.
Потом, быть может оттого, что разговор или собственные его мысли приняли неожиданный оборот, Тургенев рассказал нам, что однажды был с визитом у одной дамы и уже встал, собираясь откланяться, как вдруг она взмолилась: «Останьтесь, прошу вас! Через четверть часа приедет мой муж; не оставляйте меня одну!» И оттого, что в тоне ее было что-то странное, он так настойчиво требовал объяснений, что она ответила: «Я не могу быть одна... Когда со мной рядом никого нет, я чувствую, как меня уносит в Бесконечность... И там я кажусь себе крошечной куколкой перед престолом Судии, чей лик от меня скрыт!» <...>
338
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Год 1874
14 апреля.
Вторник.
Обед у Риша12 с Флобером, Золя, Тургеневым и Альфонсом Доде. Обед талантливых людей, уважающих друг друга. В будущие зимы мы намерены повторять его ежемесячно.
Поначалу заходит разговор об особенностях литературы, создаваемой людьми с хроническими запорами или поносами; затем мы переходим к структуре французского языка. По этому поводу Тургенев говорит приблизительно следующее:
— Ваш язык, господа, представляется мне инструментом, которому его изобретатели простодушно стремились придать ясность, логику, приблизительную верность определений, а получилось, что в наши дни инструментом этим пользуются самые нервные, самые впечатлительные люди, менее всего способные довольствоваться чем-то приблизительным.
25 января.
Понедельник.
Год 1875
Обедам у Флобера не везет. В прошлый раз, выйдя от него, я схватил воспаление легких. Сегодня нет самого Флобера; он в постели. За столом только Тургенев, Золя, Доде и я.
Сначала разговор идет о Тэне. Когда все мы по очереди пытаемся определить, в чем же состоит неполнота и несовершенство его таланта, Тургенев перебивает нас, заявляя с присущими ему оригинальностью мысли и мягким выговором: «Это будет не слишком изысканное сравнение, но все же позвольте мне, господа, сравнить Тэна с охотничьей собакой, которая была у меня когда-то: она шла по следу, делала стойку, великолепно проделывала все маневры охотничьей собаки, и только одного ей не хватало — нюха. Мне пришлось ее продать».
Золя просто тает, наслаждаясь вкусной пищей, и когда я спрашиваю его:
— Золя, неужели вы гурман? — он отвечает:
— Да, это мой единственный порок; дома, когда на столе нет ничего вкусного, я чувствую себя несчастным, совсем несчастным. Больше мне ничего не надо — другие удовольствия для меня не существуют... Разве вы не знаете, какая у меня жизнь?
339
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
И, помрачнев, он открывает пред нами страницу своих злоключений.
Удивительно, до чего этот толстый и пузатый человек любит ныть, все его излияния полны меланхолии!
Сначала Золя нарисовал нам одну из самых мрачных картин своей юности, описал свои каждодневные огорчения, оскорбления, которые сыпались по его адресу, атмосферу подозрительности, его окружавшую, и нечто вроде карантина, которому подверглись его сочинения.
Тургенев вскользь замечает:
— Удивительное дело, один мой друг, русский, человек большого ума, говорил, что тип Жан-Жака Руссо — тип исключительно французский, и только во Франции можно найти...
Золя его не слушает и продолжает свои стенания; а когда мы говорим, что ему не на что жаловаться, что для человека, которому нет еще и тридцати пяти лет, он немалого достиг, он восклицает:
— Ну, так вот, хотите, я буду говорить совершенно искренне? Вы скажете, что это ребячество — тем хуже! Мне никогда не получить ордена, мне никогда не стать членом Академии, мне никогда не удостоиться тех наград, которые могли бы официально подтвердить мой талант. В глазах публики я навсегда останусь парией, да, парией!
И он повторяет несколько раз: «Парией!»
Мы высмеиваем этого реалиста за его жажду буржуазных регалий. Тургенев с минуту смотрит на него иронически-покровительственным взглядом, потом рассказывает прелестную притчу:
— Послушайте, Золя, когда в русском посольстве было торжество по случаю освобождения крепостных — события, которому, как вы знаете, и я кое-чем содействовал, мой друг граф Орлов, — я когда-то был свидетелем у него на свадьбе, — пригласил меня на обед. В России я, возможно, не первый среди русских писателей, но поскольку в Париже другого нет, ведь вы согласитесь, что первый русский писатель здесь все-таки я? Ну так вот, несмотря на это обстоятельство, мне отвели за столом — как бы вы думали, какое место? — сорок седьмое! Меня посадили ниже попа, а вам известно, с каким презрением относятся в России к священникам!
И как вывод из сказанного в глазах Тургенева заиграла лукавая славянская улыбка.
340
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
21 марта.
Воскресенье.
<...> У Флобера Тургенев переводит нам «Прометея», пересказывает «Сатира» — два произведения Гёте, плод самого высокого вдохновения. В этом переводе, где Тургенев старается передать выраженный словами трепет молодой жизни, меня изумляет непринужденность и вместе с тем смелость оборотов речи. Действительно великие, своеобразные произведения, на каком бы языке они ни создавались, никогда не пишутся академическим стилем13.
25 апреля.
Воскресенье.
У Флобера.
Все признаются друг другу в том, что из-за плохого состояния нервов у них бывают галлюцинации. Тургенев рассказывает, что третьего дня, спускаясь по звонку к обеду и проходя перед дверью умывальной комнаты Виардо, он увидел, как тот, в охотничьей куртке, повернувшись к нему спиной, мыл руки; а затем, войдя в столовую, он был крайне удивлен, увидев Виардо, сидящим на своем обычном месте.
Он рассказывает затем о другой галлюцинации. Возвратясь в Россию после долгого отсутствия, он поехал навестить своего приятеля, который, когда он его покинул, был совершенно черноволосым. Входя, он увидел, будто седой парик падает ему на голову, а когда друг обернулся, чтобы посмотреть, кто вошел, Тургенев с удивлением обнаружил, что тот совсем сед.
21 ноября.
Воскресенье.
«Русский император, — говорит Тургенев, — никогда не читал ничего печатного. Когда у него появляется желание прочесть какую-нибудь книгу или газетную статью, ему ее переписывают красивым канцелярским почерком рондо».
Затем Тургенев рассказывает нам, что самодержец иногда проводит время в деревне, где не хочет казаться императором и заставляет называть себя господином Романовым. Так вот, как-то раз, находясь там, он объявляет своей семье:
341
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
«Погода сегодня неважная, гулять не пойдем; на сегодняшний вечер я вам готовлю сюрприз».
Когда наступил вечер, император появился с тетрадью в руках. Это был мой рассказ14.
Мы спрашиваем:
— Он имел успех?
— Нисколько! Император по натуре очень сентиментален, он выбрал рассказ совсем не жалостливый, но читал его со слезами в голосе... Все, кто участвовал в этом литературном развлечении, потом, словно по уговору, никогда не упоминали о нем... <...>
21 февраля.
Понедельник.
Год 1876
По утверждению Тургенева, за границей — в России, в Англии, в Германии — Шатобриана совсем не ценят; его превосходная поэтическая проза, мать и кормилица всей современной красочной прозы, не пользуется там ни малейшим успехом15.
5 марта.
Воскресенье.
Сегодня Тургенев вошел к Флоберу со словами: «Никогда еще я не видел так ясно, как вчера, насколько различны человеческие расы: я думал об этом всю ночь... Ведь мы с вами люди одной профессии, не правда ли, собратья по перу... А вот вчера, на представлении “Госпожи Каверле”16, когда я услыхал со сцены, как молодой человек говорит любовнику своей матери, обнявшему его сестру: “Я запрещаю вам целовать эту девушку...”, во мне шевельнулось возмущение! И если бы в зале находилось пятьсот русских, все они почувствовали бы то же самое возмущение. Однако, насколько я заметил, ни у Флобера, ни у кого из сидевших со мной в ложе не возникло такого чувства!.. И я об этом раздумывал всю ночь. Да, вы люди латинской расы, в вас еще жив дух римлян с их преклонением перед священным правом; словом, вы люди закона... А мы не таковы... Как бы вам это объяснить? Представьте себе, что у нас, в России, как бы стоят по кругу все старые русские, а позади них толпятся молодые русские. Старики говорят свое “да” или “нет”, а те, что стоят позади, слушают их. И вот
342
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
перед этими “да” и “нет” закон бессилен, он просто не существует; у нас, русских, закон не кристаллизуется, как у вас. Например, воровство в России — дело нередкое, но если человек, совершив даже и двадцать краж, признается в них и будет доказано, что на преступление его толкнул голод, толкнула нужда — его оправдают... Да, вы — люди закона и чести, а мы, хотя у нас и самовластье, мы люди...»
Он ищет нужное слово, и я подсказываю ему:
— Более человечные!
— Да, именно! — подтверждает он. — Мы менее связаны условностями, мы более человечные люди!
13 марта.
Понедельник.
Тургенев говорит о том, что в жизни очень часто героическое сочетается с комическим. Один русский генерал, после двух атак, отбитых засевшими на кладбище французами, приказал своим солдатам перебросить его через ограду. Тургенев просил самого генерала, мужчину весьма тучного, рассказать, как все это было. И вот что рассказал ему генерал.
Упав прямо в лужу, он некоторое время безуспешно пытался встать на ноги, но снова и снова падал, вскрикивая при этом: «Урра!» За ним наблюдал какой-то француз-пехотинец, однако не стрелял, а только смеялся и восклицал: «Эх ты, толстый боров, толстый боров!» Но генеральские «Урра!» были услышаны, подняли боевой дух русских, и те поспешили перелезть через ограду на выручку своему начальнику; французы вскоре были вытеснены с кладбища.
3 мая.
Пятница.
Нашему Содружеству Пяти пришла фантазия полакомиться буйабесом в ресторанчике, что позади Комической оперы. Все мы нынче вечером в ударе, словоохотливы, склонны к излияниям.
— Мне для работы нужна зима, — говорит Тургенев, — стужа, какая бывает у нас в России, жгучий мороз, когда деревья покрыты кристалликами инея... Вот тогда... Однако еще лучше мне работается осенью, в дни полного безветрия, когда земля упруга, а в воздухе как бы разлит запах вина... У меня на родине есть небольшой деревянный домик, в саду растут жел
343
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
тые акации — белых акаций в нашем краю нет. Осенью, когда вся земля покрывается слоем сухих стручков, хрустящих под ногами, а кругом множество птиц, этих... как бишь их, ну тех, что перенимают крики других птиц... ах, да, сорокопутов. Вот там-то в полном уединении...
Не закончив фразы, Тургенев только прижимает к груди кулаки, и жест этот красноречиво выражает то духовное опьянение и наслаждение работой, какие он испытывал в затерянном уголке старой России.
27 ноября.
Понедельник.
Тургенев говорил сегодня вечером, что из всех европейских народов немцы наименее тонко чувствуют искусство — за исключением музыки — и что в каком-нибудь насквозь условном, глупом и неправдоподобном вымысле, который заставил бы нас отбросить книгу прочь, они видят прелесть исправления действительности в сторону ее совершенствования. Он добавил, что хотя русский народ и склонен ко лжи, как всякий народ, долгое время пребывавший в рабстве, но в искусстве он ценит жизненную правду.
Возвращаясь по улице Клиши, Тургенев поверяет мне замыслы будущих повестей, которые терзают сейчас его мозг; в одной из них он передаст ощущения какого-нибудь животного, скажем, старой лошади в степи, где оно по грудь утопает в высокой траве.
Помолчав с минуту, он продолжает: «На юге России попадаются стога величиной с такой вот дом. На них поднимаются по лесенке. Мне случалось ночевать на таком стогу. Вы не можете себе представить, какое у нас там небо, синее-синее, густо-синее, все в крупных серебряных звездах. К полуночи поднимается волна тепла, мягкая и торжественная (я передаю подлинные выражения Тургенева), — это упоительно! И вот однажды, лежа так на верхушке стога, глядя в небо и наслаждаясь красотой ночи, я вдруг заметил, что безотчетно повторяю и повторяю вслух: “Одна — две! Одна — две!”»
344
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Год 1877 5 мая.
Суббота.
Вчера во время дружеского обеда, устроенного по случаю отъезда Тургенева в Россию, разговор зашел о любви, об изображении любви в литературе.
Я утверждаю, что любовь вплоть до наших дней не исследовалась в романе научным методом, нам показывали лишь ее поэтическую сторону. Золя, который завел этот разговор с целью выкачать из нас кое-что для своей новой книги17, утверждает, что любовь — это не какое-то особенное чувство, что она вовсе не захватывает человека настолько, как об этом принято думать, что все проявления любви встречаются и в дружбе, и в патриотизме, и так далее... и что большую напряженность этому чувству придает только надежда на плотскую близость.
Тургенев с этим не соглашается... Он уверяет, что любовь — чувство совершенно особой окраски, что Золя пойдет по ложному пути, если не признает эту особую окраску, отличающую любовь от всех других чувств. Он уверяет, что любовь оказывает на человека влияние, несравнимое с влиянием любого иного чувства, что всякий, кто по-настоящему влюблен, полностью отрекается от себя. Тургенев говорит о совершенно необыкновенном ощущении наполненности сердца. Он говорит о глазах первой любимой им женщины как о чем-то совершенно неземном...
Все это хорошо, но вот горе: ни Флоберу с его пышными выражениями при описании этого чувства, ни Золя, ни мне самому — никогда не случалось влюбляться очень сильно, и поэтому мы не способны живописать любовь. Тургенев мог бы это сделать, обладай он той склонностью к самоанализу, которая есть у нас и помогала бы нам, если бы мы, со своей стороны, были когда-нибудь столь же сильно влюблены, как был он.
1 февраля. Воскресенье.
Год 1880
Вчера Тургенев пригласил Золя, Доде и меня на прощальный обед перед отъездом в Россию.
Его тянет вернуться на родину труднообъяснимое чувство потерянности, — чувство, уже испытанное им, когда в дни ранней юности он плыл по Балтийскому морю на па
345
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
роходе, со всех сторон окутанном пеленой тумана, и единственной его спутницей была обезьянка, прикованная цепью к палубе.
И вот, в ожидании других гостей, он описывает мне ту жизнь, которая начнется для него через полтора месяца, — свое жилье, повара, умеющего готовить только одно блюдо — куриный бульон, свои беседы с соседями-крестьянами, которые он будет вести, сидя на низком, чуть ли не вровень с землей, крылечке.
Тонкий наблюдатель и искусный рассказчик, Тургенев представляет в лицах все три поколения крестьян: он изображает стариков, с их несвязной речью, полной звучных восклицаний и ничего не значащих междометий и наречий; изображает поколение сыновей, бойких говорунов и краснобаев; наконец, поколение внуков, молчаливых, уклончивых, в сдержанности которых чувствуется скрытая разрушительная сила. На мое замечание, что эти беседы, должно быть, скучны ему, он отвечает, что нимало не скучны, что, напротив, можно только удивляться тому, как много узнаешь от этих людей, темных, невежественных, но постоянно и сосредоточенно размышляющих в своем уединении. <...>
Год 1882
6 марта.
Понедельник.
Сегодня снова, как в прежние времена, состоялся наш обед Пяти, на котором уже не было Флобера, но опять присутствовали Тургенев, Золя, Доде и я.
Душевные горести одних, физические страдания других наводят нас на разговор о смерти — и мы говорим о смерти вплоть до одиннадцати часов, порой уклоняясь в сторону, но неизменно возвращаясь к этой мрачной теме.
Доде говорит, что мысль о смерти преследует его, отравляет ему жизнь; всякий раз, когда он въезжает в новую квартиру, он невольно ищет глазами место, где будет стоять его гроб.
Золя рассказывает, что после того, как скончалась в Медане его мать, лестница оказалась слишком узкой, так что гроб пришлось вытаскивать через окно, всякий раз, как взгляд его падает на это окно, ему приходит на ум вопрос: кто будет вытаскивать его гроб или его жены?
«Да, с того дня мысль о смерти подспудно таится в нашем мозгу, и очень часто — у нас теперь в спальне горит ночник, — очень часто ночью, глядя на жену, я чувствую, что она тоже не
346
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
спит и думает об этом; но оба мы и вида не подаем, что думаем о смерти... из стыдливости, да, из какого-то чувства стыдливости... О, эта страшная мысль!» И в его глазах появляется ужас: «Бывает, я ночью вскакиваю с постели и стою секунду-другую, охваченный невыразимым страхом».
«А для меня, — замечает Тургенев, — это самая привычная мысль. Но когда она приходит ко мне, я ее отвожу от себя вот так, — и он делает еле заметное отстраняющее движение рукой. — Ибо в известном смысле славянский туман — для нас благо... он укрывает нас от логики мыслей, от необходимости идти до конца в выводах... У нас, когда человека застигает метель, говорят: “Не думайте о холоде, а то замерзнете!” Ну и вот, благодаря туману, о котором шла речь, славянин в метель не думает о холоде, — а у меня мысль о смерти сразу же тускнеет и исчезает».
9 марта.
Четверг.
Обед у Золя.
Изысканный обед: зеленый суп, лапландские оленьи языки, рыба по-провансальски, цесарка с трюфелями. Обед для гурманов, приправленный оригинальной беседой о самых вкусных вещах, какие только может подсказать воображение желудка, и под конец Тургенев обещает угостить нас русскими вальдшнепами — лучшей дичью на свете.
От пищи беседа переходит к винам, и Тургенев, со своим неподражаемым искусством рассказчика, изображает нам, словно живописец, легкими мазками, как на каком-то немецком постоялом дворе распивают бутылку необыкновенного рейнского вина.
Сначала описание залы в глубине гостиницы, вдали от уличного шума и грохота экипажей; потом приход степенного старого трактирщика, который явился сюда в качестве уважаемого свидетеля процедуры; появление дочери трактирщика, похожей на Гретхен, — с добродетельно-красными руками, усеянными белыми пятнами, какие можно увидеть на руках всех немецких учительниц... И благоговейное откупоривание бутылки, от которой по всей зале распространяется запах фиалок... И, наконец, — полная мизансцена этого события, рассказ, уснащенный теми подробностями, какие изыскивает наблюдательность поэта. И эта беседа, и вкусная еда не вяжутся с прорывающимися время от времени сетованиями, жалобами на наше собачье ремесло, на то, как мало сча
347
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
стья и удовлетворения несет нам судьба, как глубоко равнодушны мы ко всякому успеху и как терзают нас всякие мелкие неприятности. <...>
Год 1883
10 апреля.
Вторник.
<...> Обед заканчивается беседой, посвященной бедняге Тургеневу, которого Шарко считает безнадежным. Все говорят об этом своеобразном рассказчике, о его историях: начало их как будто возникает в тумане и не сулит на первых порах ничего интересного, но потом мало-помалу они становятся такими увлекательными, такими волнующими, такими захватывающими. Словно что-то красивое, нежное, медленно переходя из тени на свет, постепенно и последовательно оживает в своих самых мелких деталях.
25 апреля.
Среда.
<...> Старина Тургенев — вот подлинный писатель. Недавно у него удалили кисту в животе, и он сказал Доде, навестившему его на днях: «Во время операции я думал о наших обедах и искал слова, которыми я мог бы вам точно передать ощущение стали, рассекающей кожу и проникающей в тело... так нож разрезает банан».
7 сентября.
Пятница.
Религиозный обряд у гроба Тургенева18 заставил сегодня выйти из парижских домов целый мирок: людей богатырского роста, с расплывчатыми чертами лица, бородатых, как бог-отец, — подлинную Россию в миниатюре, о существовании которой в столице и не подозреваешь19. Там было также много женщин — русских, немок, англичанок, почтительных и верных читательниц, явившихся принести дань уважения великому и изящному романисту. <...>
348
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
1	Братья Эдмон (1822-1896) и Жюль (1830-1870) де Гонкур вели свой знаменитый «Дневник» с 1851 года. После смерти младшего брата Эдмон продолжал его один.
2	Шарль Эдмон (Эдмон Хожецкий. 1822-1899) — польский эмигрант; журналист и драматург. Его знакомство с Тургеневым — одно из самых ранних: они встретились впервые на курсах философии Шеллинга в Берлине в 1843 г. Дружеские отношения продолжились в 1847 г., уже в Париже.
3	На этом обеде состоялось первое знакомство с Гонкурами.
4	Имеются в виду произведения Тургенева, изданные в Париже на французском языке: «Записки охотника» (1854), «Антеора» (от лат. Ante oram — перед часом) — название романа «Накануне», который был издан во французском сборнике «Новые сцены из русской жизни» (1863), под заглавием «Перед реформой», на обложке стояло «Елена»; «Русский Гамлет» — имеется в виду «Гамлет Щигровского уезда».
5	Альфред Эмильен де Ньверкерк (1811-1892) — скульптор, в годы Второй империи был суперинтендантом Изящных искусств.
6	Теофиль Готье (1811-1872).
7	В русских источниках есть одно упоминание этого свидетельства Тургенева — в выписке «Исторического вестника» (1883, №11, стр.457) из «Холмско-Варшавского Епархиального листа», где Тургеневу приписывается утверждение, что именно «Записки охотника», и только они, побудили Александра II издать реформу об освобождении крестьян, что будто бы царь сказал ему об этом лично. См. также в статье Мопассана «Изобретатель слова “нигилизм”», с. 406.
8	Теофиль Готье умер 23 октября 1872 г. — пол года спустя после описанного в «Дневнике» разговора.
9	Этот рассказ Тургенева также встречается в воспоминаниях А. Доде. См. с. 430.
10	По всей вероятности, речь шла об одном из представителей издательской фирмы братьев Салаевых, московском книгопродавце и издателе Ф. И. Салаеве, выпустившим три Собрания сочинений Тургенева — 1865, 1869 и 1874 гг.
11	Речь идет об исторической драме Флобера «Людовик XI» (1838).
12	За этим обедом было положено начало «обедам у Флобера», или «обедам пяти», потом они стали называться «обедами освистанных авторов». Намек на сценические неудачи драматургических опытов присутствующих: «Анриетты Марешаль» Э. Гонкура, «Кандидата» Флобера, «Наследников Рабурдена» Э. Золя. «Арлезианки» А. Доде; Тургеневу поверили на слово (см. воспоминания Доде).
13	См. также в воспоминаниях Доде (наст, изд., с. 427).
14	Похожую историю Тургенев рассказывает в письме к А.А. Фету (см. примеч. 38 к разделу «Проспер Мериме»).
15	Тургенев не был почитателем творчества Ф.-Р. Шатобриана, находя в нем «много эротического». «Я вспоминаю один яростный спор о Шатобриане, который длился с семи вечера до часу ночи, — писал Золя в очерке «Гюстав Флобер», — Флобер и Доде защищали его, Тургенев и я высказывались против». Из письма Флобера к Жорж Санд: «Как трудно понимать друг друга! Вот два человека, которых я очень люблю и считаю настоящими художниками, — Тургенев и Золя. А между тем они совершенно равнодушны к прозе Шатобриана, а тем более Теофиля Готье. Фразы, которые приводят меня в восторг, им кажутся пустяками. Кто же ошибается?..» (3 апреля 1876 г.)
349
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
16	«Госпожа Каверле» — комедия нравов Эмиля Ожье (1820-1889), поставленная 1 февраля 1876 г. в театре «Vaudeville». Из письма Тургенева к П.В. Анненкову от 16 (28) марта: «Видел “M-me Caverlet” Ожье; по поводу этой пьесы я убедился, что каждая раса имеет свою мораль; когда мы увидимся <...>, напомните мне об этом — и я разовью Вам целую теорию; а в письме этого передать нельзя». Свидетельства этого замысла присутствуют также в воспоминаниях Я.П. Полонского, Е. Ардова (Ел. И. Апрелевой-Бларамберг), в книге ПА. Кропоткина «Записки революционера».
17	В 1877 г. Золя работал над романом «Страница любви».
18	И.С. Тургенев скончался в Буживале 22 августа (3 сентября) 1883 г. См. в настоящем издании с. 20.
19	«На прошлой неделе, в пятницу, в Париже, в русской церкви совершалось заупокойное молебствие, которое надолго сохранится в памяти всех, кто на нем присутствовал. Отпевали Ивана Сергеевича Тургенева, одного из самых прекрасных, самых благородных людей на земле... Одной из самых волнующих сцен прощания с И. С. Тургеневым было появление в церкви до начала службы группы русских “нигилистов”, возглавляемых Лавровым, в обычное время редко посещающих церкви, которые возложили на гроб писателя траурный венок с надписью: “От русских эмигрантов в Париже”» (из воспоминаний В. Рольсто-на. — «Athenaeum», London, 1883, №2916, 15 сентября).
ГЮСТАВ ФЛОБЕР (1821-1880)
Письма к Тургеневу
16 марта 1863.
Круассе.
Дорогой господин Тургенев!
Как я вам признателен за ваш подарок! Только что прочел две ваших книги1 и не могу не выразить вам своего восхищения.
Я давно уже вижу в вас мастера. Но чем больше я вас читаю, в тем большее изумление приводит меня ваш талант. Меня восхищает ваша манера повествования, одновременно пылкая и сдержанная, ваше сочувствие к людям, которое распространяется и на малых сих и одухотворяет пейзаж. Видишь и предаешься мечтам.
Подобно тому, как при чтении «Дон Кихота» мне хотелось бы самому ехать на лошади по белой от пыли дороге и в тени какой-нибудь скалы есть оливки и сырой лук, так и ваши «Сцены из русской жизни» вызывают у меня желание трястись в телеге среди заснеженных полей, под вой волков. От ваших произведений веет едким и нежным ароматом, чарующей грустью, которая проникает до глубины души.
Как велико ваше искусство! Какое сочетание растроганности, иронии, наблюдательности и колорита! И как все это связано! Как умело вы подготавливаете свои эффекты! Какая уверенная рука!
Оставаясь самобытным, ваше творчество вместе с тем общезначимо. Сколько я нашел у вас перечувствованного и пережитого мною самим! В числе других вещей — в «Трех встречах», в «Якове Пасынкове», в «Дневнике лишнего человека», и так далее, и везде.
Но за что вас недостаточно еще хвалили, это за ваше сердце, за постоянную вашу взволнованность, за какую-то особую, глубокую и затаенную чувствительность.
Я очень благодарен случаю, позволившему мне две недели назад познакомиться с вами и пожать вашу руку2. Это я сейчас делаю снова, еще более крепко, чем в первый раз, и заверяю вас, дорогой собрат, в моей совершеннейшей преданности.
351
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
24 (или 31) марта 1863.
Круассе.
Мой дорогой собрат!
Вы написали мне весьма любезное письмо, и вы слишком скромны. Я как раз только что прочел вашу новую книгу3. В ней я вновь узнал вас, только еще более сильного, более необычного, чем всегда.
Больше всего в вашем даровании меня восхищает благородство, качество наивысшее. Вы находите средство быть правдивым без банальности, чувствительным без жеманства, комичным без всякой пошлости. Не гонясь за театральными эффектами, вы достигаете трагического эффекта законченностью композиции. Вы кажетесь мягкосердечным, но вы очень сильный человек. «Под одной шкурой соединяются лиса и лев», как говорит Монтень4.
История про Елену — прекрасна, мне нравится этот образ, и образ Шубина, и все остальные. Читая вас, говоришь себе: «Я через это прошел». Мне также кажется, что страницу 51 никто не прочувствует так, как я. Какая психологическая точность!5 Но мне понадобилось бы много места, чтобы выразить все, что я думаю.
Что касается вашей «Первой любви», то я особенно хорошо понял эту вещь потому, что это точь-в-точь история, которая произошла с одним из моих очень близких друзей. Все старые романтики (а я, спавший с кинжалом под головой, из их числа) должны быть вам признательны за этот маленький рассказ, который так много говорит им об их юности! Какая зажигательная девушка эта Зиночка. Одно из ваших качеств — это умение создавать женщин. Они идеальны и реальны в одно и то же время. Они обладают притягательной силой и окружены сиянием. Но всю эту повесть и даже всю книгу осеняют следующие две строчки: «Против отца у меня не было никакого дурного чувства. Напротив: он как будто еще вырос в моих глазах». Это, на мой взгляд, мысль поразительно глубокая. Будет ли это замечено? Не знаю. Но для меня это вершина.
Да, дорогой собрат, я надеюсь, что наши отношения на этом не прервутся и что наша симпатия перерастет в дружбу.
20 апреля 1863.
Круассе.
Что ж, извольте — «пичкайте» меня, дорогой собрат!6 Я с нетерпением жду вашей книги и буду читать ее с наслаждением, в этом я уверен.
352
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
22 февраля 1865.
Париж.
Дорогой мой великий Тургенев,
будьте готовы в следующую пятницу отужинать у одной моей знакомой, прелестной дамы, где вы встретитесь с людьми, которые вами восхищаются: с Теофилем Готье, Ренаном. Гонкурами и т.д.
Рассчитываю также на то, что завтра часа в четыре вы ненадолго зайдете ко мне.
18 ноября 1868.
Круассе.
Ах, наконец-то, дорогой друг! Так, значит, мы хоть немного побудем вместе!7
Советую вам выехать скорым поездом, который отходит в 8 часов утра и прибывает в Руан в ГО ч. 40 мин. Прибыв в Руан, вы найдете фиакр, который за двадцать минут доставит вас в Круассе.
Но лучше всего незамедлительно мне ответьте и сообщите, в котором часу вы приедете. Я выеду вам на встречу. Ибо я горю желанием скорее увидеть вас и обнять.
Итак, до воскресенья. Рассчитываю на вас твердо. Однако, ответьте, пожалуйста, сразу.
2 февраля 1869.
Круассе.
Я по-прежнему в Круассе, — вернее, вернулся сюда вчера, проведя всю прошлую неделю в Париже, где занимался сбором глупейших сведений, какие только можно себе представить: о похоронах, кладбищах и похоронных бюро, с одной стороны, об аресте на движимое имущество и судопроизводстве — с другой8, и т. д. и т. п. Короче, я разбит усталостью и тоской. Мой нескончаемый роман мне отвратителен и невыносимо скучен, а возиться мне с ним еще по меньшей мере четыре месяца.
Горю желанием познакомиться с вашей литературной критикой, ибо это — критика писателя; практика, что очень важно*. Во всем, что пишут мои друзья, Сент-Бев и Тэн, меня коробит то, что они недостаточно принимают в расчет Искусство, само произведение, композицию, стиль, короче, то,
353
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
что составляет Прекрасное. Во времена Лагарпа критик был грамматистом, — ныне он историк, вот и вся разница10. Вы столь пылки и незаурядны в своих чувствах, что и критика ваша окажется под стать вашим творениям, уверен в этом.
И я тоже очень часто вспоминаю о дне, который вы провели в моей хижине. Вы покорили здесь всех, моя мать и племянница постоянно говорят о вас и спрашивают, как вы поживаете.
Что до меня, то вам ведь известно, какую любовь я питаю к вам с первого же дня. Почему не живем мы в одной стране?
14 февраля 1870.
Париж.
Вы очень добры, что сообщили о газете, в которой о моей злополучной книге отзываются с похвалой, ибо меня отнюдь не осыпают розами11. Вы что-то говорили также о берлинском журнале? Я бы хотел знать его название12. Все это, разумеется, для Леви13.
Я нахожу (и не скрываю этого от вас), что ко мне отнеслись несправедливо. Нет ничего глупее, чем считать себя непонятым. Тем не менее я себя таковым считаю. <...>
Мои занятия добрейшим господином Антонием (о котором вы беспокоитесь) пришлось на две недели прервать — все это время я целиком посвятил устройству в театре «Одеон» спектакля, сбор с которого пошел на памятник Буйе14. Я — председатель комиссии по подписке, и мне пришлось, в качестве уполномоченного, заниматься этим делом, чтобы добыть как можно больше денег. В течение двух недель, несмотря на сильную простуду, я колесил по Парижу по семь часов ежедневно в фиакре! А какая трепка нервов! Но все, слава богу, прошло хорошо, с этим покончено!
Тут ко мне приходили из театра «Тэте» просить мою феерию «Замок сердец». Я прочту ее им, как только вылечу свою глотку.
Ну, а вы что поделываете, дорогой мой великий друг? О чем мечтаете? Что пишете? Когда вернетесь в Париж, постарайтесь пробыть там подольше.
Часы, которые я провел с вами в нашу последнюю встречу, были для меня единственными радостными часами за все эти восемь месяцев!15. Вы представить себе не можете, как я духовно одинок!16 Вот почему я и набрасываюсь на вас так жадно, стоит вам только появиться.
354
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Мое благородное отечество час от часу становится глупее. Всеобщая глупость влияет на отдельных людей. И каждый мало-помалу опускается до уровня остальных.
Вот вы кажетесь мне человеком счастливым, и я бы вам позавидовал, не люби я вас так сильно.
30 апреля 1870.
Париж.
Очень огорчился, узнав из вашего последнего письма, что нынче мы не увидимся, дорогой друг! А я так рассчитывал на те счастливые часы дружеских излияний, которые мы могли бы провести вдвоем перед вашим отъездом в Россию!17 Но все так нескладно в этом мире!
Нынешней зимой я пережил большое горе — смерть самого близкого мне после Буйе человека, прекрасного малого, который был предан мне как собака и которого звали Жюль Дюплан. Две эти смерти, последовавшие одна за другой, совсем выбили меня из колеи. Добавьте к ним еще жалкое состояние, в котором находятся два других моих друга — правда, менее близких, но все же принадлежащих к самому тесному моему окружению, — паралич у Фейдо и слабоумие у Жюля де Гонкура. Смерть Сент-Бёва, денежные неприятности, провал моего романа и т. д. и т. п. <...> — все вместе взятое совсем меня пришибло. Состояние мое ужасно.
Поистине, могу сказать, уже давно не было в моей жизни ничего хорошего, кроме, может быть, нашей последней встречи, да и то слишком короткой. Почему мы живем так далеко друг от друга? Вы, кажется, единственный человек, с которым я люблю разговаривать. Вокруг меня не осталось никого, кого по-настоящему интересуют искусство и поэзия18.
...Боюсь, что не смогу принять вашего приглашения на лето. И вот почему: через четыре-пять дней я возвращаюсь в Круассе и должен буду тотчас же взяться за предисловие к сборнику стихов Буйе19. Это займет месяца два-три. После этого засяду за «Святого Антония», работу над которым снова придется прервать в октябре в связи с репетициями «Айесе» — они отнимут, пожалуй, не меньше двух месяцев. Так что до начала будущего года у меня едва ли наберется полтора месяца, которые я смогу посвятить своему славному отшельнику. Очень не хотелось бы возиться с ним больше двух лет. Так что сами видите, как я стеснен во времени. Необходимо войти в эту работу как можно скорее, а то у меня уже появляется
355
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
отвращение к ней. За последнее время я проглотил, одну за другой, слишком много книг, но мне нужно было отвлечься от собственных горестей.
17 июня 1871.
Круассе.
Так решено, дорогой друг! Жду вас сюда с большим нетерпением между 15 и 20 августа20. Время для меня вполне удобное. Впрочем, для меня любое время удобно, только бы вас увидеть.
Должно быть, я кажусь вам очень глупым с этой моей ненавистью к Пруссии21. Но более всего я ненавижу ее вот за что: она вселила в меня чувства, которые подобали бы нецивилизованному варвару XII века. Но что с этим поделаешь? Разве в другую эпоху образованные люди, ученые, могли бы вести себя как дикари?
Я провел в Париже всю последнюю неделю. Есть в нем нечто еще более грустное, чем развалины, — это умственное состояние его жителей. Оно колеблется между кретинизмом и буйным помешательством. Я нисколько не преувеличиваю.
Ах, как бы я хотел не думать больше о Франции, о своих современниках, о человечестве! Меня тошнит от отвращения ко всему этому. Я удручен беспредельно, и с тех пор, как вновь увидел Париж, мне трудно работать.
1 августа 1871.
Париж.
Сколько мне нужно рассказать вам, дорогой друг! Как я рад буду вас видеть! Как мне хочется прочесть вам первую часть моего «Святого Антония»!
21 августа 1871.
Круассе.
Нет, дорогой друг, я на вас не сержусь, но ужасно разочарован — ведь я так твердо рассчитывал на нашу встречу! Прощаю вас при условии, что в октябре вы подарите мне несколько дней.
Одна мысль о том, что этой зимой я буду иметь возможность вволю общаться с вами, радует меня, как радовал бы
356
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
в пустыне вид оазиса. Сравнение очень точное. Если бы вы только знали, до чего я одинок! С кем теперь поговоришь? Кто, скажите, в нашей жалкой стране еще «занимается литературой»? Может быть, один-единственный человек — это я, обломок исчезнувшего мира, ископаемое эпохи романтизма. Вы возродите меня, вы облегчите мне жизнь.
5 июня 1872.
Круассе.
Вот мои планы на лето.
На будущей неделе еду в Париж. 23-го буду в Вандоме на открытии памятника Ронсару22. Меня пригласил тамошний мэр, и я поеду, погляжу на город, где еще помнят о литературе. Я даже подумал было сочинить по этому поводу речь, чтобы произнести ее под открытым небом, перед народом!!! Это был бы подходящий случай обругать хамство и восславить все то, что нам дорого. Но нет, у меня не хватит духу написать это надлежащим образом.
В июле я, вероятно, повезу свою племянницу в Люшон23, поскольку муж ее поехать с нею не сможет. Так что нам с вами не увидеться раньше середины августа. К этому времени я буду уже в Париже и надеюсь привезти вас сюда, чтобы немного поводить по окрестностям и прочитать вам конец «Святого Антония», который начинает мне надоедать, а главное — тревожит меня. Боюсь, как бы это не показалось слишком высокопарным.
Мои «дела» безмерно меня тяготят. Мне легче дать себя обобрать до нитки, чем защищаться, — не из равнодушия к деньгам, а от скуки, от чувства бессилия. Когда дело доходит до денежных вопросов, меня охватывает какое-то бешеное отвращение, близкое к безумию. В самом деле, говорю совершенно серьезно!
Среди всех этих мерзостей я вспомнил вас, и вот в связи с чем: в завещании моего отца обнаружились четырнадцать тысяч франков, предназначавшихся вашему другу, — сумма, о существовании которой я не имел понятия и которую присвоил себе некий милый родственник, занимавшийся нашими делами. И мне тотчас же пришла в голову мысль о поездке в Россию: небольшой излишек денег позволил бы мне погулять там вместе с вами. Но сдается мне, что ни одного ливра из этих денег мне не видать.
Ах, дорогой мой друг, как бы мне хотелось растянуться рядом с вами на каком-нибудь вашем огромном стоге сена!24
357
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Это благотворно подействовало бы на мое скверное, необычайно вялое состояние, вдохнуло бы в меня бодрость. Перечитываю отдельные места из Плутарха. Что еще я делаю? А больше ничего.
5 августа 1872.
Банъер-де-Люшон.
Мне нужно прочитать вам конец «Святого Антонпя», который, боюсь, у меня не получился, и побеседовать с вами о множестве разных вещей. И у меня тоже неважно идет работа. Я «оскудел», как говорят мистики; «божественная благодать» на меня не снисходит.
В Париже спокойно не поговоришь. Мешает уличный шум и соседство Посторонних. Приезжайте же ко мне, в мою хижину. Мы будем там совсем одни и наговоримся вволю.
13 сентября 1872.
Париж.
Мне бы очень хотелось сопровождать вас, дорогой друг, и вместе с вами съездить в Ноан25, но я вынужден вернуться в Круассе.
Жду вас там между 10 и 12 октября, как вы мне обещали. Устройте свои дела так, чтобы пробыть у меня подольше. Мне очень нужно подробно изложить вам план одной книги26, а кроме того, просто вас видеть и побеседовать с вами о тысяче вещей.
Вернусь я в Круассе к 20-му числу и после этого уже не двинусь с места.
...Что за упоительная литература — «Мужчина — женщина»!27 О!..
Октябрь 1872.
Как мне вас жаль, бедный дорогой мой друг. Я ничего не знал о вашей болезни, но и без того у меня были все основания грустить. Смерть моего старого Тео28 совершенно раздавила меня. Вот уже три года, как все мои друзья без конца умирают один за другим! У меня теперь на всем свете остался один-единственный человек, с кем я могу поговорить, это вы. Так что уж лечитесь хорошенько и не покидайте меня, как они.
358
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Тео умер, отравленный современной вонючей мерзостью. Людям, которые, подобно ему, не могут быть никем, кроме как художниками, нечего делать в обществе, где господствует чернь. Именно это я и ответил вчера госпоже Санд, которая очень добра, но чересчур уж добра, чересчур благо-приятственна ко всему и чересчур пропитана демократизмом и Евангелием.
А я такой же, как вы, хотя у меня нет подагры; жизнь до ужаса мне опостылела. Вольтер назвал ее жестокой шуткой. Я нахожу, что она слишком жестока и недостаточно забавна, и стараюсь, как могу, обмануть ее: читаю по девять-десять часов в день. И все же недурно бы время от времени немного развлечься. Но чем?
Ваш приезд, на который я так надеялся, должен был стать для меня изысканнейшим развлечением, больше того, подобием счастья, и, уже разумеется, единственным счастливым событием моей жизни за весь этот год. И вот — хлоп! Вы прикованы к постели и терпите адские муки!
Я появлюсь в Париже в начале декабря. Сообщите мне оттуда о ваших делах, а если будете в состоянии приехать — приезжайте, будете всегда желанным, дорогим гостем.
13 ноября 1872.
Круассе.
Ваше последнее письмо меня растрогало, мой милый Тургенев. Спасибо за дружеские увещевания. Но увы! Мой недуг, боюсь, неизлечим. Помимо собственных горестей (за последние три года умерли почти все, кого я любил), меня угнетает состояние общества. Да, представьте себе. Может быть, это и глупо, но это так. Общественная Глупость подступает у меня к самому горлу. С 1870 года я стал патриотом. Видя, как подыхает моя страна, я чувствую, что люблю ее. Пруссия может разоружаться. Мы погибнем и без ее содействия.
Буржуазия ошалела до того, что утратила даже инстинкт самозащиты; а те, что придут ей на смену, будут еще хуже. Меня одолевает та же печаль, что испытывали римские патриции в IV веке. Я чувствую, как поднимается откуда-то снизу неодолимое Варварство. Надеюсь помереть раньше, чем оно подчинит себе все. Но пока что жить совсем невесело. Никогда еще так мало не считались с интересами духа. Никогда еще так открыто не проявлялась ненависть ко всему высокому, презрение к Прекрасному, словом, никогда не осквернялась до такой степени литература.
359
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Я всегда пытался жить в башне из слоновой кости; но окружающее ее море дерьма поднимается все выше, волны бьют об ее стены с такой силой, что она вот-вот рухнет. Речь идет не о политике, а об умственном состоянии Франции. Читали циркуляр Симона о реформе народного образования? Параграф, посвященный телесным упражнениям, длиннее параграфа, трактующего об изучении французской литературы. Небольшой, но весьма знаменательный симптом.
Словом, дорогой друг, не будь в Париже вас, я бы немедля отказался от квартиры, которую там снимаю. Я только потому и сохраняю ее за собой, что у меня есть надежда видеть вас там хоть изредка.
Я уже не в состоянии ни с кем говорить, чтобы не прийти при этом в ярость; от всего, что я читаю из современного, меня просто бросает в дрожь от отвращения. Нечего сказать, приятное состояние! Тем не менее готовлюсь писать одну книжку, в которой попытаюсь выплеснуть всю свою желчь, мне бы очень хотелось обсудить ее с вами. Так что, как видите, я не поддаюсь унынию. Не будь у меня работы, мне бы только и оставалось, что прыгнуть вниз головой в реку с камнем на шее; многие после 1870 года стали либо сумасшедшими, либо слабоумными, либо бешеными. Я принадлежу к последней категории. Это чистая правда.
12 декабря 1872.
Круассе.
Мне очень хочется поговорить с вами не торопясь, а главное, рассказать о произведении, которое я сейчас обдумываю. Оно потребует от меня чтения немалого количества книг. Но после того, как я изолью в нем свою желчь, я, может быть, стану поспокойнее.
В «Нувеллист де Руан» в начале ноября напечатали вашего «Степного короля Лира». Это — любезность главного редактора29, который знал, что вы должны были в это время быть у меня в гостях.
Думаю, что недель через шесть мы все-таки наконец увидимся.
75 января 1873.
Париж.
Что за чудо «Степной дворянин»!30 Мне не терпится поболтать о нем с вами.
360
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
23 января 1873.
Париж.
Пока я еще не в состоянии сказать, когда смогу прочесть вам «Святого Антония»31, и не оттого, что мне этого не хочется, ведь вы теперь для меня — единственное человеческое существо, которое я чту, единственный литератор, который существует на свете, единственный друг, который у меня остался. Но гортань моя еще слишком воспалена, чтобы я мог горланить должным образом несколько часов подряд.
31 мая 1873.
Круассе.
Я не выдержал, дорогой друг. Вопреки всем принятым на себя обетам, я разрезал вашу книгу и проглотил ее в один присест!32
Какое же вы великанище! Не буду говорить вам о «Степном короле Лире», которого я уже знал, но о «Стук... стук... стук!..» и прежде всего о «Несчастной». Не знаю других ваших творений, где бы вы выказали себя большим поэтом и психологом. Это чудо, шедевр. И какое искусство! Какая тонкость исполнения за этой наружной свободой!
Теперь о том, что осталось у меня в памяти.
В «Стук... стук... стук!..» — фигура Теглева, «фатального» человека, простодушного и позера одновременно. (Его письмо! Его дивный альбом!) И этот туман, в котором его ищут! Холод так и пробирает вас до костей. Как все это видишь! Вернее — как это чувствуешь! Тайна остается ненарушенной чуть не до самого конца, так что становится страшновато. Потом все объясняется самым естественным образом, и сразу делается легче.
Меньше всех мне понравился первый рассказ. Правда, вторая картина, пейзаж с дождем, написана с большой силой, но, по-моему, вы могли все это развить. Не слишком ли коротко? Возможно, я говорю глупость33.
Во всяком случае, уж точно не скажу глупости, заявив, что «Несчастная» — вещь первостатейная. Молодой человек, который так искусно клеит коробочки и так боится себя скомпрометировать. Еврей со своим семейством, юный Виктор, а пуще всех Она, ваша Несчастная, привели меня в восторг. Я вскрикивал от упоения в своем кресле. Какое благотворное чувство — восхищение!
361
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Описание игры Сусанны на фортепиано, портрет отца ее, старого дворянина и т. д. и т. д. Что сказать вам? Поразительно, вот и все. Такие вещи не поддаются анализу.
Вот фраза (погодите, возьму книгу), это на странице 269.
«Я... глядела на огни, забегавшие в комнатах господского дома. Я следила за ними, я прислушивалась к новым незнакомым голосам, меня занимала эта оживленная тревога, и что-то новое, незнакомое, светлое тоже перебегало по моей душе...» — поразительно точно и красиво.
И так искусно поддерживаете вы интерес, не давая никаких подробностей об отношениях Сусанны со вторым ее любовником, который, разумеется, был единственным. Последние страницы тетради вырваны — и благодаря этому она остается незапятнанной в воспоминании читателя.
Но все затмевает сцена похорон, дети, которых подносят к покойнице, и заключительная попойка. Великолепно, дорогой друг, великолепно!
Я-то сейчас занимаюсь не столь высокой литературой. Работаю над «Слабым полом»34. Работы осталось на месяц, а то и недели на три, не более. Правда, сижу подолгу и мараю бумагу, не разгибаясь, как одержимый.
19 (или 26) июня 1873.
Круассе.
Стало быть, дорогой друг, решено и подписано? Если в конце июня я не буду в Париже, у вас достанет самоотвержения навестить меня в моей хижине.
У вас есть все основания любить меня, потому что и я очень вас люблю. Подыхаю от желания поскорее начать наши с вами нескончаемые разговоры.
31июля 1873.
Круассе.
Наконецлю! Итак, я получил весточку от моего доброго старого Тургенева, да в придачу книгу от него35, что сулит мне приятнейший день.
Но вот что случилось. Мой дорогой друг: в следующий вторник, самое позднее — в среду мне придется уехать отсюда. А поскольку я намерен подержать вас у себя подольше, ибо, во-первых, должен прочесть вам гору всякой писанины и, во-вторых, хочу поводить вас по окрестностям, — было бы луч
362
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ше, чтобы вы приехали в начале сентября. Сейчас вы не сможете пробыть достаточно долго, чтобы утолить мою жажду.
У меня сейчас пора театральная: дописал «Слабый пол», да к тому же на очереди — политическая комедия под названием «Кандидат», что не мешает мне читать всякую всячину в поисках сведений для моих двух чудаков.
Я собираюсь отправиться в Дьепп, в Трувиль, затем в Париж и в окрестности.
Напишите мне несколько слов о ваших намерениях.
2 августа 1873.
Суббота.
Круассе.
Хочу сказать вам, что прочел «Вешние воды» и перечел «Степного дворянина». «Степной дворянин», вторую часть которого не знал.
«Вешние воды» не произвели на меня того ошеломляющего впечатления, что «Несчастная», но они взволновали меня, растрогали и как-то смутно размягчили. Это — история каждого из нас, увы! Краснеешь за самого себя. Что за человек, мой друг Тургенев! Что за человек!
Описание кондитерской — просто чудо! И утренняя прогулка вдвоем, и разговор на скамейке; старичок Панталеоне, пудель, Эмиль! А конец, мягкий и щемящий конец! Да, вот воистину повесть о любви, каких немного. Вы хорошо знаете жизнь, дорогой друг, и умеете рассказать то, что знаете, а это встречается еще реже.
Я хотел бы быть учителем словесности, чтобы разъяснять ваши книги. Заметьте, мне бы так и не удалось их разъяснить. И все-таки, думаю, я растолковал бы и самым тупоголовым некоторые тонкости, которые приводят меня в восторг. Например: контраст между обеими героинями «Вешних вод» и между окружением одной и другой.
Чтобы определить ваше последнее произведение, не нахожу другого слова, кроме слова «очаровательно», хоть слово и глупое. Но верните ему первоначальный его смысл, а он глубок. Чтение этой повести располагает сердце к любви: улыбаешься, и подступают слезы.
Начало «Дворянина» очень забавно. В нелепой вспышке ярости сразу виден характер, это превосходно. Повесть эта, как все хорошие книги, выигрывает при вторичном чтении.
363
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
25 сентября 1873.
Круассе.
Ну, наконец-то!!!
Итак, жду вас на следующей неделе, при условии, однако, что вы не уедете слишком быстро. Стало быть, принимайте меры заранее. Мне тоже нужно многое вам сказать.
3 декабря 1873.
Круассе.
Я закончил «Кандидата»! Карвало приезжал в воскресенье его послушать, и мы приступаем к репетициям 20-го числа сего месяца.
Но... но... В общем, дорогой старина, я смутно беспокоюсь и заранее досадую при мысли о том, что предстоит мне испытать. Никогда не занимайтесь театром. Такой денек, как прошлое воскресенье, ни с чем не сравнить. У меня недостаточно крепкие нервы, чтобы жить в этом мире.
Короче, вы увидите меня ранее чем через две недели. Так что не уезжайте так быстро. Неужели вы не шутя собрались в Россию как раз в самый разгар холодов (если холода могут разгораться)?
Перечитывая ваше письмо от 19 ноября, я вижу, что вы не собираетесь покинуть «наш брег» до конца января. Тем лучше. У нас будет время свидеться. Горю нетерпением прочесть вам свою пьесу.
Карвало желает, чтобы я вставил туда всякие грубости, резкости, тирады против... неизвестно против кого, мелких газетенок, например,— от чего я решительно отказался, потому что считаю все это дешевым, низкопробным и антихудожественным, недостойным себя, если уж сказать правду.
Милейший Карвало, привыкший иметь дело с людьми, которые относятся к своим творениям менее взыскательно, чем сапожник относится к своим, ни черта не понимает в этой моей щекотливости. Убежден, что он уехал от меня в уверенности, что я на три четверти помешан. И верно, я не «благоразумен»; я поступаю не «как все». По сей причине он потрясен и негодует36.
О, деятельность! Стоит мне только ввязаться в это, как я тут же раскаиваюсь. Притом следовало бы помнить максиму Эпиктета: «Стараешься угодить, вот ты и пал».
Если у вас не найдется занятия интереснее, пришлите мне ваш автограф. Это было бы очень любезно с вашей стороны.
364
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
1 июня 1874.
Круассе.
Я имел глупость куда-то засунуть ваше письмо из Берлина, где вы сообщали мне ваш санкт-петербургский адрес; настоящее письмо перешлет вам госпожа Виардо, которой я его отправляю.
Какое расстояние нас разделяет! Но справедлива поговорка: «Глаза не видят, так сердце помнит». Тому доказательством — ваше милое внимание, сказавшееся в посылке благосклонной статьи о «Святом Антонии»37.
Мне не терпится получить от вас весточку. Если у вас будет время, напишите длинное письмо. Что до меня, мой добрый друг, то вот вам мои планы: в конце месяца я отправлюсь дней на двадцать освежиться к озеру Риги. Несколько дней проведу в Париже; потом вернусь сюда и засяду за роман, который чем дальше, тем больше страшит меня. Чем больше я над ним раздумываю, тем сильнее мой страх.
Поскольку Перрен не захотел ставить «Слабый пол», я отнес его в «Одеон», откуда до сих пор не получил никакого ответа. В конечном счете меня это мало трогает, ибо мое отношение к театру как таковому вполне определилось. Только что — не далее как сегодня — проглотил залпом последний роман Золя «Завоевание Плассана» и до сих пор не приду в себя. Крепкая книга. Лучше, чем «Чрево Парижа». В конце есть два-три великолепных места. Госпожа Санд прислала мне «Сестру Жанну», которую начну завтра. Но мне приходится столько читать (для своей книжицы), что мои бедные глаза стали уставать. Для этой книжки, будь она неладна, надо, кажется, знать все на свете.
Удалось ли вам в Санкт-Петербурге выяснить то, что вы хотели там узнать для вашей?38 Я так и не нашел пока местечка для дома моих двух чудаков. Недели через две съезжу на неделю в Нижнюю Нормандию единственно с этой целью39. Повезет ли мне на этот раз? Дело никак не движется. Временами мне кажется, что я опустошен. Я нахожусь в том состоянии, которое мистики называют оскудением души. Мне не хватает веры. Первый признак одряхления. Ах, если бы можно было сбросить свою старую кожу, подобно змеям, обзавестись новеньким «я», помолодеть!
365
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
2 июля 1874.
Калътбад-Риги, Швейцария.
Мне тоже жарко, но по сравнению с вами у меня — или у вас по сравнению со мной — есть то преимущество, что я совершенно изнываю от скуки. Я приехал сюда, чтобы проявить послушание, ибо мне было сказано, что чистый горный воздух умерит красноту моей физиономии и успокоит мои нервы40. Пусть так. Однако пока что я испытываю лишь безграничную скуку, вызванную одиночеством и бездельем; и потом я не дитя Природы: ее «чудеса» волнуют меня меньше, чем красоты Искусства. Она подавляет меня, но не внушает никаких «великих мыслей». Мне хочется сказать ей: «Ты прекрасна; только что я вышел из недр твоих; через несколько мгновений вернусь обратно; оставь меня в покое, я жажду иных развлечений». К тому же Альпы не по мерке человеку. Слишком грандиозны, чтобы приносить нам пользу. Вот уж третий раз они производят на меня неприятное впечатление. Надеюсь, и последний. А потом мои соседи, дорогой старина, господа иностранцы, проживающие в этой гостинице! Все немцы да англичане, вооруженные тростями и лорнетами. Вчера я увидел на лужку трех телят, и мне захотелось расцеловать их — от тоски по человеческому обществу и потребности излить душу. Путешествие мое началось скверно, в Люцерне мне пришлось выдрать себе зуб у местного искусника. За неделю до отъезда в Швейцарию я поездил по Орну и Кальвадосу и, наконец, нашел, где приютиться моим чудакам. Мне не терпится засесть за эту книгу, которая заранее внушает мне превеликий страх.
Вы пишете мне по поводу «Святого Антония», что он не для широкой публики41. Я знал это заранее, но надеялся, что среди публики избранной найдется больше людей, которые меня поймут. Если бы не Дрюмон и Пеллетан-младший, не было бы ни одной благожелательной статьи42. Нет ничего и из Германии. Да ладно! Предадимся воле Божьей; что сделано, то сделано, а потом, раз «Святой Антоний» нравится вам, я вознагражден за все. Шумный успех покинул меня со времен «Саламбо». От чего у меня до сих пор тяжело на душе, так это от провала «Воспитания чувств»43; мне удивительно, что эту книгу не поняли.
В прошлый четверг я видел милейшего Золя, который сообщил мне вести о вас (так как ваше письмо от 27-го числа застало меня только на другой день в Париже). Кроме вас и меня, никто ему и слова не сказал о «Завоевании Пласса-на»44, и не появилось ни единой статьи ни «за», ни «против».
366
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Наше время сурово к музам. Париж, впрочем, показался мне еще глупее и пошлее обычного. Как ни мало нас с вами занимает политика, оба мы поневоле сетуем на нее, хотя бы из чисто физического отвращения.
Ах, мой дорогой, старый, добрый Тургенев, как хотел бы я, чтобы уже была осень, тогда я залучу вас к себе в Круассе на целых две недели! Вы возьмете с собой вашу работу, я почитаю вам первые страницы «Бувара и Пекюше», которые, надо надеяться, к тому времени будут написаны, а затем стану слушать вас.
Где вы сейчас, в России или в Карлсбаде? Великолепно было бы, если бы вы вернулись во Францию через Риги... Борюсь с желанием снова двинуться в путь по озеру и, миновав Сен-Готард, отправиться доживать этот месяц в Венецию. Там я бы хоть поразвлекся.
...Чтобы не сидеть без дела, попробую повозиться с двумя сюжетами, еще очень неясными. Но я себя знаю, здесь я не буду делать решительно ничего. Сюда надо приехать в двадцать пять лет и гулять здесь с возлюбленной. Шале, рядами отражающиеся в воде, — истинные гнездышки для влюбленных. Как славно было бы прижать ее к сердцу на краю пропасти; как легко было бы под шум водопадов излить друг другу душу, лежа в траве, когда и в сердце, и над головою сплошная голубизна! Но теперь все это нам уже не по зубам, старина, а мне и всегда было не очень свойственно.
Жара здесь, повторяю, стоит чудовищная, покрытые снегом горы ослепительны. Феб вовсю мечет свои стрелы. Господа путешественники, засев у себя в комнатах, обедают и пьют. Сколько едят и пьют в Гельвеции — страх берет. Повсюду кабачки, «ресторации». Слуги Р... безупречно одеты: черный фрак с девяти часов утра; и поскольку их очень много, создается впечатление, будто вам прислуживает полчище нотариусов или толпа людей, приглашенных на чьи-то похороны; невольно приходят на ум свои собственные, превесело.
Пишите мне часто и помногу; ваши письма будут для меня «каплей воды в пустыне».
Выехать из Швейцарии надеюсь числа 15-го; возможно, несколько дней пробуду в Париже.
Прощайте, дорогой и добрый мой друг, обнимаю вас как можно крепче.
367
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
29 июля 1874.
Дъепп.
Я вернусь в Круассе в пятницу, послезавтра, а в субботу, 1 августа, засяду, наконец, за «Бувара и Пекюше». Я дал себе зарок! Оттягивать больше нельзя! Но как же мне страшно! В каком я трепете! У меня такое ощущение, словно я пускаюсь в долгое-предолгое путешествие к неведомым краям, откуда мне не вернуться.
При всем безграничном уважении, которое я питаю к вашему критическому чутью (ибо Ценитель в вас равен Творцу, а это кое-что да значит), я вовсе не согласен с вашим мнением относительно того, как подойти к этому сюжету45. Если изложить его вкратце, в лаконичной и легкой манере, получится милый пустячок, более или менее остроумный, но незначительный и малоправдоподобный, в то время как при медленном, подробном повествовании создастся впечатление, что я верю в свою историю, и из нее можно сделать нечто серьезное и даже устрашающее. Великая опасность — впасть в однообразие и скуку. Вот что все же меня пугает; а впрочем, никогда не поздно сократить, урезать. К тому же писать коротко для меня дело невозможное. Я не могу изложить какую-нибудь идею, не дойдя до самого конца.
22 сентября 1874.
Круассе.
Я снова поверил в «Бувара и Пекюше». Дело пошло лучше. По-моему, я поймал верный тон. Скоро кончу первую главу.
Репетиции «Слабого пола» начнутся, возможно, через месяц46. Стало быть, к тому времени я переберусь в Париж на всю зиму; но до той поры хотелось бы дописать все вступление о моих чудаках.
Раз вы читаете Бюлозов журнальчик, то, должно быть, насладились «Историей бриллианта» Поля де Мюссе?47 Что за творение! Бьюсь об заклад, вам такого не написать.
Советую вам зайти в вестибюль фотографии Надара... Там вы узрите фотографию Александра Дюма в натуральную величину и рядышком терракотовый бюст, изображающий его же. Печать возвещает, что он пишет предисловия к «Манон Леско» и к «Полю и Виргинии»48. И подумать только, что ему и в голову не приходит, насколько он смешон!
Получаете ли вы вести от госпожи Санд? Мне она больше не пишет.
368
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
8 октября 1874.
Круассе.
Спасибо за присланное49. Вот истинно дружеский знак внимания. «Узнаю тебя, Маргарита»50. Поблагодарите за меня господина Линдау, он очень любезен. Когда моя племянница будет здесь, приблизительно через неделю, я попрошу ее перевести его статью.
...Бувар и Пекюше только что прибыли в свой загородный дом: надеюсь кончить первую главу к концу будущей недели. Дела театральные, которые, впрочем, тревожат меня очень мало, на некоторое время отвлекут меня, но я вернусь сюда как можно скорее.
25 ноября 1874.
Париж.
Что случилось? Не разболелись ли вы еще больше? Почему вас совсем не видно? Почему от вас нет вестей?
Золя и Доде хотят возродить наши вечера51. Но для этого нам нужен наш великий Тургенев.
3 июля 1875.
Круассе.
Мне грустно, что вы нездоровы, дорогой мой старик! А у меня дела плохи! Совсем плохи! Бувар и Пекюше заброшены. Я взялся за безумное предприятие, теперь мне это ясно, боюсь, что на том все и кончится. Мне кажется, я иссяк.
А кроме того, говоря по правде, у меня сейчас большие неприятности, серьезнейшие тревоги денежного характера52. Бедная моя голова болит так, словно по ней били палкой. Настоящее отнюдь не весело, а будущее меня пугает.
Так как я неспособен сейчас к какой-либо работе, возможно, что приблизительно в середине августа я отправлюсь месяца на два в Конкарно53, вместе с Жоржем Пуше. Буду разводить рыб и есть омаров.
Хотелось бы уснуть и не просыпаться целый год. Я устал от жизни, вот в чем все дело.
369
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
30 июля 1873.
Круассе.
Мое последнее письмо было «безысходно мрачным», говорите вы, дорогой друг? Но у меня есть основания быть безысходно мрачным, ибо — скажу вам теперь всю правду — мой зять Комманвиль полностью разорен. И я сам скоро окажусь весьма стесненным в средствах.
В этих обстоятельствах больше всего меня удручает положение бедной моей племянницы. Мое отцовское сердце жестоко страдает. Наступают очень печальные времена — нужда в деньгах, унизительность всего этого, ломка привычного существования. Дальше идти некуда, я совершенно подавлен. После всего случившегося я чувствую, что уже ни на что не способен. Мне уже не подняться, дорогой друг. Я сражен наповал.
Какие тяжкие дни мы переживаем! И так как мне не хочется, чтобы вы разделили их с нами, я вынужден просить вас отложить на некоторое время ваш приезд, о котором вы сообщаете во вчерашнем письме. Сейчас мы не сможем вас принять. А между тем одному богу известно, насколько легче стало бы мне на сердце, если бы я мог обнять моего старого Тургенева!
Не знаю еще, поеду ли я в Конкарно. В любом случае это произойдет не раньше чем через месяц-полтора.
Уже очень давно не писал я госпоже Санд. Так вот, передайте ей, что я думаю о ней больше, чем когда-либо. Но написать ей у меня нет сил.
Нам придется собрать воедино остатки нашего состояния. Это дело не одного дня. Что у нас останется? Не так много. Это-то уже ясно. И все же, надеюсь, Круассе мне удастся сохранить. Но счастливые дни кончились, и впереди меня ждет лишь жалкая старость. Лучше всего было бы поскорее подохнуть.
Я такой эгоист, что ничего не пишу о вас. Я уже и сам это заметил. Почему не могу я взять на себя ваши страдания! А своих никому не желаю!
10 августа 1875.
Круассе.
Нет, милый старый друг, не приезжайте! Слишком грустно это было бы и для меня и для вас... На сегодняшний день положение совершенно безнадежно, и вряд ли будущее ока
370
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
жется намного лучше. Для меня это — смертельный удар. Вопрос теперь только в том, сколько времени мне понадобится, чтобы подохнуть от него.
3 октября 1875.
Конкарно.
Как вы поживаете, мой великий Тургенев? И как поживают все?
А я понемногу успокаиваюсь. Не то чтобы я был весел, но горе стало менее острым, и, поскольку теперь окончательно ясно, что разорения зятя удалось избежать, мне стало легче на сердце. Вопрос теперь в том, как мы будем жить дальше и смогу ли я спасти хоть какие-нибудь остатки моего состояния. Несмотря на все доводы, которые я себе приводил, и все решения, которые я хочу принять, я чувствую, мой добрый друг, что я конченый человек! Я получил страшный удар по голове, и он раздавил мне мозг — вот что произошло.
Я оставил Бувара и Пекюше, из которых мне было не выпутаться (вернусь ли я к ним позже? Кто знает?); и, чтобы заняться чем-то, хочу попытаться написать небольшую повесть — легенду, которая изображена на витражах Руанского собора. Она будет очень короткой, страниц тридцать, не больше. Не то чтобы меня это особенно увлекло, а просто надо себя занять и проверить, способен ли я еще построить фразу, — я в этом сомневаюсь.
Встаю я в девять часов, объедаюсь омарами, после обеда сплю в постели, гуляю по берегу моря и в десять часов вечера ложусь спать. Ничего не читаю. Живу, словно какая-нибудь устрица. Порой наблюдаю, как мой сожитель Жорж Пуше анатомирует рыбу или моллюска. Вот и все. И вспоминаю о прошлом — о своем детстве, о юности, обо всем, что уже не вернется. И меня охватывает бесконечная печаль. А назавтра все это повторяется снова. Если ум уже не устремляется к будущему — значит, ты стал стариком. Вот это и случилось со мной.
В другое время здешние места очаровали бы меня, но на взбудораженные нервы лицезрение природы влияет не так уж благотворно, как это принято считать. Оно только еще углубляет в тебе чувство собственного ничтожества и бессилия.
Я замечаю, что мое письмо отнюдь не брызжет весельем. Ну, ничего, зато оно докажет, что я помню о вас.
371
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
21 октября 1875. Конкарно.
Черт побери! Вы-то успеете написать свои тридцать страниц, пока я еще только доберусь до десятой!54 Ибо, несмотря на мое твердое решение и неслыханные усилия воли, я совсем не двигаюсь вперед. Я снова начал терять мужество, дорогой мой старик, у меня бывают такие приступы слабости, что мне кажется — сейчас сдохну. Сказываются все те горькие чаши, которые мне пришлось испить за последние полгода. Да уж, досталось мне, что и говорить! Что касается будущего, не хочу больше о нем думать (хотя невольно думаю). Может быть, все окажется и не так плохо, как мне представляется? Во всяком случае, теперь. Уже ничего не вернуть, и, в сущности, я серьезно болен. Надеюсь довести себя хотя бы до пристойного состояния, то есть стать менее невыносимым для окружающих; на большее не рассчитываю. Прочел по вашей рекомендации «Самоубийство ребенка». Не знаю, что об этом и думать. Безусловно, это производит сильное впечатление, но написано беспомощно. Хотя там и сконцентрировано много энергичных мазков, я нахожу, что персонажи обрисованы недостаточно четко. Сам герой, самоубийца, изображен слишком гротескно. Автор забыл об очень важной вещи — о страхе, который внушает детям труп. Тем не менее вещица эта весьма примечательна. Это в духе Золя.
2 мая 1876.
Париж.
О, я не ломаюсь! Меня упрашивать нечего: я согласен. Итак, в пятницу между шестью и половиной седьмого буду ждать моего дорогого старика.
Почему вы не пришли в воскресенье? Наш зимний сезон заканчивается55, надо бы видеться чаще, чем мы это делаем.
В Салоне выставлено несколько восхваляемых картин, которые приводят меня в отчаяние56. О них — поговорим.
Я думаю, что Иоаканама (другими словами, Иоанна Крестителя) я напишу. Но прежде надо разделаться с моей старушкой, а я еще едва добрался до трети57.
372
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
25 июня 1876.
Круассе.
Смерть бедной матушки Санд повергла меня в безграничное горе. Я ревел на ее похоронах, как теленок, и дважды — в первый раз, целуя, ее внучку Аврору (глаза девочки в эту минуту были так похожи на ее глаза, что казалось, она воскресла), а во второй, когда мимо меня пронесли гроб. Хорошенькие дела там происходили: дабы не оскорблять «общественного мнения» — это вечное, отвратительное «Что скажут люди», — ее отнесли в церковь. Я подробно расскажу вам об этой низости58.
...У вас есть все основания скорбеть о нашем друге — ведь она очень вас любила и, говоря о вас, всегда называла «добрым Тургеневым». Но почему вы ее жалеете? У нее было все, и она навсегда останется очень значительной фигурой.
Добрые поселяне горько плакали у ее могилы. На этом маленьком деревенском кладбище ноги увязали в грязи по щиколотку. Шел дождь. Похороны ее походили на главу какого-нибудь из ее романов.
Через два дня я вернулся в свое Круассе, где чувствую себя на редкость хорошо} Как-то совсем по-новому наслаждаюсь зеленью, деревьями и тишиной. Опять начал обливания холодной водой (жесточайшая гидротерапия!) и работаю, как одержимый.
Моя «История простой души» будет, по всей вероятности, завершена к концу августа. После чего возьмусь за «Иродиаду». Но до чего ж это трудно! Черт знает до чего трудно! Чем дальше я продвигаюсь, тем больше это ощущаю. Мне кажется, французская проза способна достигнуть такой степени красоты, какой мы пока даже представить себе не можем. Вы не находите, что наши друзья слишком мало думают о Красоте?59 А ведь нет в мире ничего более важного.
Ну, а как вы? Работаете? А как «Святой Юлиан»? Подвигается? То, что я сейчас скажу, — ужасно глупо, но мне очень хочется увидеть его напечатанным по-русски!60 Не говоря уже о том, что перевод, сделанный вами, «польстит гордыне сердца моего» — единственное, в чем я похож на Агамемнона61.
Вы уехали из Парижа, еще не прочитав новой книги Ренана62. По-моему, она очаровательна, именно очаровательна. Согласны со мной? Впрочем, вот уже две недели, как я представления не имею о том, что творится в мире, потому что ни разу не прочел ни одной газеты63. Фромантен прислал мне свою книгу о «старых мастерах»64. Я очень плохо знаю голландскую живопись, поэтому книга эта не представляет для
373
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
меня того интереса, какой несомненно она вызовет у вас. Написано с талантом, но слишком уж длинно, слишком! Мне кажется, огромное влияние на этого самого Фромантена оказал Тэн. Да, чуть не забыл — поэт Малларме (автор «Фавна»)65 преподнес мне книгу, которую он издает: «Ватек», восточную повесть, написанную в конце прошлого века по-французски каким-то англичанином66. Забавно.
Как подумаю, что этот листок бумаги попадет к вам в ваш дом, который я никогда не увижу, меня начинают одолевать всякие мечты (и желания). И мне грустно, что я не могу ясно представить себе обстановку, в которой вы сейчас живете67.
17 августа 1876.
Круассе.
Ну вот, и я тоже кончил!!!68 А теперь переписываю; это уже не такой тяжелый труд, так как вещь короткая.
Итак, мой добрый старый друг, необходимо, чтобы вы как можно скорее приехали и это послушали; и если повесть вам понравится, мне было бы приятно, чтобы и она тоже появилась в русском журнале — это принесло бы хоть немного денег69. (Лучше или хуже ее переведут — это несущественно!) Словом, обо всем этом поговорим, и не позже чем через неделю, хорошо? Жду вашего приезда, как жаждущая земля. Ну и жара! Черт ее возьми!
Думаю, что нам очень многое надо друг другу сказать.
Через два или три дня жду от вас записочки со словами: «Буду тогда-то».
24 августа 1876.
Круассе.
Но я не могу допустить, дорогой друг, чтобы вы стали отныне моим присяжным переводчиком70. Один раз — это было для меня честью; но повторение меня бы огорчило. В России хватает людей, которые как-то могут меня перевести, хотя бы те, что переводили корреспонденции Золя71. Об этом мы еще поговорим.
374
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
27 сентября 1876.
Круассе.
Никаких новостей со времени вашего отъезда. Моя племянница все еще прикована к постели. Идет дождь, и я только что кончил свои выписки из Иосифа Флавия, который был изрядным буржуа. Вот вам!
Повесть об Иродиаде внушает мне ужас. План ее немного проясняется, но еще совсем немного.
...Не мучайте себя переводом «Простой души». Найдите кого-нибудь, кто бы это сделал, мне совестно, чтобы вы брали это на себя (хотя втайне очень этим польщен).
Когда же вы теперь вернетесь? Когда мы снова увидимся? Будьте веселы и вспоминайте меня иногда.
28 октября 1876.
Круассе.
А я уже начал скучать по вас, дорогой мой старина, и боялся, не заболели ли вы.
Ну, а я живу себе помаленьку. Если не считать суток, проведенных в Водрейле у г-на Рауля-Дюваля в конце прошлой недели, я после вашего отъезда72 безвыездно сидел здесь. Мои заметки для «Иродиады» закончены, и теперь я корплю над ее планом, потому что небольшая повесть, с которой я связался, особенно трудна тем, что требует многочисленных разъяснений, необходимых для французского читателя. Добиться ясности и живости, имея дело с таким сложным материалом, фантастически трудно. Но не будь трудностей, разве это могло бы увлечь?
Читаете ли вы театральные обозрения милейшего Золя? Рекомендую вам, как вещь весьма любопытную, последнее от прошлого воскресенья73. По-видимому, он мнит себя теоретиком, и это начинает меня раздражать.
А что до писательского успеха, то, я думаю, своей «Западней»74 он испортит себе репутацию. Публика, которая благоволила к нему, теперь от него отхлынет и больше к нему не возвратится. Вот куда приводят предвзятые теории и яростное следование системам. Пусть проходимцы говорят на своем языке, сделайте милость, но зачем перенимать этот язык автору? А он считает это своей силой и не замечает, что, щеголяя этим, ослабляет впечатление, которое хочет произвести.
Чтобы работа пошла быстрее, я хочу оставаться в Круассе как можно дольше, до самого Нового года, а может быть,
375
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
и до конца января. Таким образом я, пожалуй, смогу завершить все к концу февраля. Ведь если я собираюсь выпустить том в начале мая, нужно, прежде всего, чтобы как можно скорее я закончил «Иродиаду», — тогда перевод сможет появиться у вас в апреле. А что слышно с переводом «Простой души»? А как «Святой Антоний»?75 Когда я его увижу?
Моя племянница выздоровела и просит меня передать вам сердечный привет от нее и ее мужа.
Юный Ги де Мопассан напечатал в «Republique des Lettres» очерк обо мне, который вогнал меня в краску. Настоящая статья восторженного приверженца, но в конце есть очень милая строчка о нас с вами76.
14 декабря!876.
Я уже не знал, что и думать о вашем молчании, дорогой мой старик, и просил племянницу (она сейчас в Париже) зайти к вам и узнать, жив ли еще мой Тургенев?
Чувствую, что вы ослабели и грустны. Отчего? Денежные затруднения? Ну, а как же я? И при этом я работаю не только не меньше, а, напротив, даже больше, чем когда-либо. Если удастся продолжать в таком же духе, «Иродиада» будет готова к концу февраля. К Новому году надеюсь дойти до половины. Что из этого выйдет? Не знаю. Во всяком случае, мне представляется это как нечто, что можно будет оглушительно горланить — ведь одно это здесь и важно: Горлодерство, Пафос, Гипербола. Будем неистовы!
Я, как и вы, прочитал несколько выпусков «Западни»77. Они мне не понравились. Золя становится смешной жеманницей навыворот. Ему кажется, будто есть крепкие слова, подобно тому, как Като и Мадлон полагали, будто есть слова благородные78. Его вводит в заблуждение Система. Его принципы суживают и обедняют ум художника. Почитайте-ка еженедельные обозрения Золя, и вы увидите: он воображает, будто открыл «Натурализм»! А что касается поэзии и стиля, этих двух постоянных элементов искусства, о них он не говорит никогда. Спросите также нашего друга Гонкура. Если он будет откровенен, то признается вам, что до Бальзака французской литературы не существовало. Вот куда приводят излишние умствования и боязнь впасть в шаблон.
Читали ли в декабрьском номере журнала Бюлоза вещь Ренана, которая кажется мне несравненной по оригинальности и нравственной высоте?79 И в том же номере болтовня гражданина Монтегю, где он, начисто отрицая мои кни
376
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ги (слова не сказав о «Саламбо»), сравнивает меня с Мольером и Сервантесом80. Я не отличаюсь особой скромностью, но даже наедине с собой, «в тиши своего кабинета», покраснел от стыда. Нельзя же, в самом деле, быть таким идиотом.
А впрочем, я не вижу ни одной газеты и только в прошлое воскресенье случайно узнал о смене министерства81, на что мне, кстати, просто начхать, а что до войны, то я хочу, во-первых, полного поражения Турции, а во-вторых, чтобы рикошетом не попало и нам, французам82. Отказ Пруссии участвовать в Выставке кажется жалкой выходкой83. Мелко! Очень мелко!
А теперь, мой милый, отвечайте мне начистоту. Могут ли мои три повести появиться по-русски в апреле будущего года («Иродиада» может быть закончена в феврале)? Если да, то я выпустил бы их отдельной книжкой в начале мая84. Крайнее безденежье, в котором я сейчас нахожусь, вынуждает меня весьма на это надеяться. А иначе все придется отложить до зимы, что было бы мне крайне досадно.
...Ну, стряхните же с себя лень! Напишите мне. Я человек добродетельный и заслуживаю внимания.
24 декабря 1876.
Круассе.
Уф! — целых десять часов подряд не вставал из-за стола. И вот теперь, чтобы проветриться, отправляюсь к полночной мессе в монастырь святой Варвары, к монахиням85. Видите, дорогой мой, до чего я романтичен.
Настоящим письмом (стиль коммерческой переписки!) хочу лишь поблагодарить вас за переводы86. Если бы я в самом деле мог выпустить к весне этот том, после того как напечатаю его отдельными фельетонами, во-первых, в России, во-вторых, в парижских газетах, — это очень бы меня выручило.
Если вы уедете только в конце февраля87, у меня будет уже все готово или почти готово. Во всяком случае, остается ведь еще время до 13 мая, поскольку я имею право — не так ли? — сразу же после опубликования печататься и в других местах по собственному усмотрению! А не успею — придется ждать до зимы.
377
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
16 января 1877.
Круассе.
Как ваша подагра? Племянница написала мне, что вы показались ей мрачным. Не из-за денежных ли ваших дел? Гонкур сообщает, что у него они очень плохи. Мои тоже не слишком хорошо складываются.
Хотел бы я знать, возможно ли будет когда-нибудь жить, не думая о деньгах, не будучи при этом банкиром, ничего не продавая и не покупая. Хорошенькая перспектива у человечества: все сплошь лавочники! Греки не создали бы того, что они создали, без рудников Лавриона88, которые давали им возможность не заниматься делами. До чего же надо по-философски ко всему относиться, чтобы выносить эту жизнь, друг мой!
Знаю, что пьеса Катюля репетируется в театре «Амби-гю»89. Если вы его увидите, передайте, что я собираюсь быть на премьере.
Что говорят о «Западне», появившейся вчера?90 Я написал Золя, чтобы он мне ее не присылал. Это бы отвлекло меня. Но я горю желанием ее прочесть.
24 января1877.
Круассе.
Вы не сказали мне, сколько времени собираетесь пробыть в России. Мысль о том, что придется расстаться сразу после того, как мы увидимся, заранее отравляет мне зиму91. Досадно.
Нынче утром получил письмо от племянницы, она спрашивает, кого я хочу видеть на воскресном обеде 4 февраля. Я тотчас же ответил: Тургенева.
А я закончу «Иродиаду» раньше 15 будущего месяца!!! Быть может, даже через неделю. Но выдохся я совершенно.
26 января 1877.
Круассе.
Не могу удержаться, чтобы не сказать вам, что ваша «безделица» — сущий шедевра2 Уж я-то в этом знаю толк, черт возьми!
Если это свидетельство упадка, как считают ваши соотечественники93, — продолжайте «упадать» и дальше. Как это своеобразно и хорошо построено! Ни одного лишнего слова!
378
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Какая подспудная сила! Вот это перо мастера! Я просто в восторге. Совершенно серьезно, без всякой лести, по-моему, это первоклассно.
7 мая 1877.
Париж.
Почему бы вам не прийти в пятницу вечером к Шарпантье? Мы почти все там будем. Это их последняя пятница.
Не забудьте, что в ближайшие дни вам предстоит обед с Ренаном и мною у г-жи де Турбе. Нужно повторить этот маленький «семейный праздник», не удавшийся из-за вашего отсутствия.
До завтра, увидимся часов в десять у Виктора Гюго.
10 мая 1877.
Париж.
Только что кончил «Новь». Да, вот это книга — она очищает мозги после всего прочитанного ранее. Она потрясла меня, хотя я великолепно улавливаю весь ее замысел. Какой вы художник! И какой знаток нравов, дорогой мой друг! Тем хуже для ваших соотечественников, если они не видят, что ваша книга — чудо. Я же в этом убежден, а я — знаю толк в этих вещах.
Так приходите же в субботу к четырем часам, перед своим обедом, чтобы мы могли поговорить об этом спокойно с глазу на глаз. Или вы предпочитаете, чтобы я пришел к вам? Мне не терпится вас обнять.
Кое-где я сделал пометки карандашом. Все это совершенные мелочи. Перевод показался мне приличным. Правда, я был так захвачен самой книгой.
Ещё раз браво! Tibissimi94.
Завтра утром буду читать сызнова. Ах, какие старички!95
Да и все остальное тоже.
19июля 1877.
Круассе.
Как это мило, что вы сразу известили меня о своем возвращении, дорогой старик96; но сейчас я хотел бы узнать побольше о вашей великой и замечательной особе. И прежде
379
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
всего, как нога? Спала ли опухоль? Словом, кончился ли приступ?
Удалось ли вам сделать в России то, что вы собирались? Довольны ли вы тем, как уладились ваши денежные дела? А как с пресвятой литературой — что с ней?
Жду не дождусь времени, когда буду лить слезы умиления, лицезрея знаменитый домашний халат97. Но уже заранее горячо благодарен вам за него; ничто не может доставить мне большего удовольствия, и я горю желанием в него облачиться.
С медициной покончено (я имею в виду «Бувара и Пекюше»). В данное время подготовляю геологию и археологию окрестностей Фалеза. Когда работа эта будет завершена, я проделаю довольно длительное путешествие в Нижнюю Нормандию. Потом вернусь сюда и буду писать конец этой ужасной второй главы, которая меня, того и гляди, уморит. А когда она будет завершена (возможно, к Новому году?), это будет еще только четверть книги! Надо было быть сумасшедшим, чтобы браться за такие вещи. К тому же она может оказаться просто бессмысленной. Во всяком случае, банальной она не будет.
Ничего не читаю, кроме того, что необходимо для моих теперешних изысканий. А вы?
Хотелось бы мне присутствовать на выборах, чтобы посмотреть на физиономии мак-магонистов98. Ревнители порядка в провинции дошли до того, что запрещают благотворительные собрания, если только это не собрания церковные. О, Глупость человеческая!
27 июля 1877.
Круассе.
Читаю в «Тан» «Набоба»99. Что вы о нем думаете? Мне показалось, что это несколько небрежно по стилю. Есть в нем что-то мальчишеское.
17 сентября 1877.
Круассе.
Всего несколько слов, дорогой друг, чтобы сообщить, что позавчера в субботу я заходил к вам. Послезавтра начинаю свои поездки для «Бувара и Пекюше», которые продлятся недели две. Надеюсь по возвращении найти от вас письмо.
380
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Что вы думаете о новом романе Доде? Пожалуйста, прочитайте «Любовные приключения Филиппа» Октава Фейе100. Вот ничтожество!
Когда состоится свадьба мадемуазель Виардо и когда мы увидимся? Только если вы собираетесь приехать в Круассе всего на один-два дня, лучше уж совсем не приезжайте. Слишком короткая встреча убивает всю мою радость.
...Расскажите мне о России. Нет конца этой ужасной войне!
21 (или 28) ноября 1877.
Круассе.
Бедный мой старичок, как мне досадно, что вы нездоровы. Если у вас не болят руки и вы способны писать — пришлите мне длинное послание, чтобы развлечь меня в моем одиночестве.
Только что прочитал «Набоба». Это трогательно и изящно, встречаются, правда, кое-где места, которые мне не по душе. А в целом — прелестная книга.
Ваш друг несколько переутомился из-за усиленной работы. Я совсем перестал спать, потому что целиком поглощен археологией «Бувара и Пекюше».
Давайте о себе знать и постарайтесь запастись терпением.
8 декабря 1877.
Круассе.
Я совершенно того же мнения о «Набобе», что и вы101. Роман нескладный. Мало только видеть, нужно еще как-то расположить и соединить воедино то, что увидел. Действительность, с моей точки зрения, должна быть только трамплином. Наши же друзья убеждены, что на ней одной зиждется Всё! Этот материализм возмущает меня. Почти каждый понедельник у меня делается приступ ярости при чтении обозрений милейшего Золя. Были у нас реалисты, теперь — натуралисты и импрессионисты. Подумаешь, прогресс! Кучка шутов, которые хотят себя и нас уверить, будто они открыли Америку.
Я же, мой милый, тружусь, обтесываю, шлифую, работаю, как истый негр!
381
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Что из этого выйдет? Ох, в этом-то и загвоздка. Подчас я чувствую себя раздавленнымпод грузом этого труда, который может обернуться провалом. А уж если меня постигнет провал, то он будет полным. Пока что дело двигается не так уж плохо. Ну, а дальше? Мне нужно еще прочитать кучу разных вещей и как-то разнообразить множество схожих мест.
Словом, недели через две будет готова треть всей книги. Впереди еще три года каторжного труда. А сейчас я роюсь вместе с Буваром и Пекюше в кельтской археологии. Нелегкая работенка.
13 января 1878102.
Париж.
Я на вас не сержусь. Пишу в ответ эту записку и по-прежнему считаю, что вы самый удивительный человек на свете. Ну ладно, мне удобнее в следующую субботу.
Добудьте себе нынешний вечерний театральный фельетон Золя и поглядите, что он там пишет по поводу «Макбета»103. Он считает, что Шекспир устарел, поскольку тот не современен. Прочтите-ка это себе в наказание.
19 или 26 января 1878.
Париж.
Вы, как видно, не больны, раз заезжали сегодня ко мне, и я подозреваю, что вы завтра намерены предаться какому-нибудь гнусному занятию — слушать музыку или смотреть картины, то есть заняться искусствами низшими.
Что касается «Бувара и Пекюше», я готов прочитать вам то, что уже готово, тогда, когда вам это будет удобно. Вы приедете ко мне обедать, и мы будем читать в два приема. На этой неделе у меня свободны только вторник, четверг и суббота. Может быть, хотите отложить это до будущей недели?
Собирался нынче побывать у г-жи Виардо. Извинитесь за меня, но меня задержал Ренан, который читал мне104.
...Сейчас я увяз по уши — во-первых, в критике истории, во-вторых, в древних кельтах, в-третьих, в истории герцога Ангулемского105. Эта моя книжица не из легких. Достанет ли у меня сил продолжать ее? Только сумасшедший мог за нее взяться.
382
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
19 апреля 1878.
Париж.
Вы, очевидно, запамятовали, что нынче, в пятницу, в три часа дня обещали быть у меня, чтобы выслушивать литературные признания вашего друга относительно «Бувара и Пекюше».
20 июня 1878.
Круассе.
Я полагал, что вы в Германии, и со дня на день ждал от вас письма с подробностями относительно вашей чертовой подагры, и вдруг из откликов прессы, проникнувших даже сюда, в мое уединение, донеслись до меня слухи о ваших ораторских триумфах106. Браво, дорогой мой старик! Ваша небольшая речь — просто прелесть. Одного мне жаль — что не было там меня, чтобы вам поаплодировать.
У меня ничего нового. «Бувар и Пекюше» движутся, и довольно успешно. Надеюсь к концу июля завершить главу. И тогда это будет как раз середина моего сочинения. Друг ваш отличается терпением, и бедные мои глаза начинают сдавать.
9 июля 1878.
Круассе.
Работаю по-прежнему с остервенением над проклятущим своим фолиантом. В конце этого месяца надеюсь завершить пятую главу. После нее останется еще пять. Это — не считая тома примечаний. Бывают дни, когда я чувствую себя просто раздавленным под этим бременем. У меня уже не осталось сил, а я все продолжаю идти вперед, подобно старой извозчичьей кляче, которая уже ног под собой не чует, а все еще тащится. Какую же ношу я взвалил на себя, дорогой мой! Только бы все это оказалось не бессмысленным! Тревожит меня основная идея книги. Нуда куда ни шло! Как-нибудь, с божьей помощью! Теперь уже не время раздумывать. И все же я часто спрашиваю себя, не лучше ли было бы потратить столько времени на что-нибудь другое.
...Приедете ли вы ко мне этой осенью? Вы ведь знаете, я вас больше не приглашаю, слишком вы несносны с вашими постоянными разговорами об отъезде обратно. Если вам не удастся пробыть у меня меньше недели, можете и вовсе не
383
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
приезжать! А между тем какой радостью для меня было бы видеть вас здесь, дорогой мой старик. Ведь зимой нам приходится видеться в малоблагоприятных условиях, то есть в присутствии других. Наши приятели — премилые люди, но... словом, никто из них — не вы.
10 ноября 1878107.
Круассе.
Ну, наконец-то! А я уж собирался вновь писать к г-же Виардо. И Мопассана просил к вам зайти. Какие только предположения я ни строил. Словом, увидев нынче ваш почерк, я просто завопил от радости.
...Странствовал я меньше, чем вы; ибо, не считая трех недель, проведенных частично в Париже, частично в Сен-Грасьене, и последних трех дней, что я пробыл в Этрета, я все эти полгода сижу за своим столом. Чертовы мои чудаки вконец меня замучили. Порой чувствую, что я просто уже не могу, а ведь работы осталось еще на два года! Вот книга! Каким безумцем я был, что взялся за нее!
К тому же и жизнь меня не слишком радует. Дела наши не улучшаются, напротив108. Я уже смирился с этим, но временами забываешь о смирении и отдаешься горьким мыслям о прошлом, возвращаешься к нему вновь и вновь и тогда хочется сдохнуть. А затем опять впрягаюсь в работу.
В Париже я не собираюсь быть раньше начала, а то и конца февраля. Хочу прежде закончить главу о любви!!! Глава о политике будет готова недели через две.
Вы же знаете, я на ваш приезд уже не надеюсь, несмотря на ваши обещания. К тому же вы ведь подобны Галатее — только увидишь вас, как вас уже и нет109. А может быть, все-таки?..
Если вы не слишком заняты (но вы ведь человек занятой), напишите-ка мне длинное письмо. Не очень-то это мило с вашей стороны так долго оставлять без известий вашего старика, который обнимает и любит вас.
22 декабря 1878.
Круассе.
Вас удивляет мое молчание? Увы, у меня есть серьезные оправдания. На меня обрушились денежные неприятности, такие мучительные заботы, что удивляюсь, как я еще не потерял голову110. Все надежды вернуть свое состояние окон
384
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
чательно потеряны, и о том, как сложится моя судьба, я буду знать точно только в конце января. Обо всем этом расскажу потом, сидя с вами у камелька. Другим ни слова об этом не говорите.
Никогда еще не было у меня такой потребности в ком-либо, как теперь в вас. Общество моего дорогого Тургенева благотворно подействует на мое сердце, на ум и на нервы. Жду вас сюда в начале января, не раньше, потому, во-первых, что скоро уже Новый год, во-вторых, вам было слишком неуютно здесь в эту ужасную погоду, в-третьих, племянница с мужем сейчас готовятся к своему переезду в Париж. Я же приеду туда не раньше начала февраля.
Так что жду вас недели через две-три. Я прочитаю вам три главы «Бувара и Пекюше». Остается еще три. Но прежде чем за них приниматься, мне еще понадобится три или четыре месяца одного только чтения.
...Ах, бедный мой старик, хорошие пилюли подносит мне Провидение или то, что так называют. Я испытал и удары дубиной, и булавочные уколы, даже от Шарпантье (младшего), который в литературе предпочел мне Сару Бернар!111
Все это привело к тому, что у меня сделалось разлитие желчи; но по примеру Тома Диафуаруса я «закалил себя против трудностей»112 и продолжаю марать бумагу, воображая, будто это очень важно.
16 января 1879.
Круассе.
Я ведь писал вам незадолго до Нового года, выходит, вы не получали моего письма?
В нем я писал, что жду вас сюда, к себе, в начале января. Или это вам неудобно? Навестив меня, вы совершите добрый поступок, ибо мне очень хочется, вернее, мне очень нужно повидать вас113.
...Работаю я как вол. Я должен буду прочитать вам три главы: о Литературе, о Политике и о Любви! Сейчас готовлю три последние — Философия, Религия, Мораль114.
Друг ваш заплутался в дебрях философии, а как раз сейчас в числе других книг я читаю книжечку Виардо, которая нравится мне теперь даже больше, чем при первом чтении115. Передайте ему еще раз мои комплименты по поводу его сочинения.
Недоумеваю, почему статья Золя вызвала такой переполох116, ведь по существу его критические статьи вовсе не так
385
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
уж резки. Но все кругом так подло и лицемерно, что простая откровенность уже звучит диссонансом. Восхищаться надлежит только посредственным.
Итоги проведенного голосования в понедельник доставили мне удовольствие как показатель того, что партия порядка получила по шапке11'. Но боюсь, как бы все это не повернуло обратно. Партией порядка станет Республика! Не стать бы ей только партией Глупости!
30 января 1879.
Круассе.
Нет, милый мой старик, не приезжайте. Мне слишком грустно будет видеть, как вы уезжаете обратно; и, откровенно говоря, не стоит вам беспокоить себя ради двухчасового визита. Когда я смогу уже вставать118 и способен буду на долгие беседы — а это, я думаю, возможно будет недельки через две, — я дам вам знать, если только к этому времени вы не уедете в Россию.
А знаете, ведь я сломал себе «лапу» через пять минут после того, как прочел ваше письмо, где вы рекомендуете мне ходить!!! Ну не смешно ли?
Ходить я теперь смогу не раньше как через полтора или два месяца, и еще долго буду хромать.
...Поскольку «Фигаро» имела глупость сообщить о том, что со мной случилось, все друзья мои всполошились119, и я вчера получил пятнадцать писем, а нынче — одиннадцать. Вот они, благодетельные плоды газетного дела. По какому праву моя нога становится собственностью Вильмессана?120 И ведь заметьте — он воображает, будто оказывает мне этим честь и делает мне приятное. А мне это сообщение было неприятно в высшей степени. Не люблю, чтобы публика проявляла «интерес» к моей особе.
5 февраля 1879.
Круассе.
Спасибо за телеграмму, дорогой друг. Я тоже послал вам депешу, которую вы получите раньше этой записки.
Я упрятал в карман свою дурацкую гордыню и соглашаюсь121. Ибо прежде всего, не следует подыхать с голоду, нет ничего глупее, чем подохнуть подобным образом. Теперь я очень хотел бы знать, что из этого получится и могу ли я рас
386
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
считывать на это место. Боюсь, как бы у Ферри не оказалось своих кандидатов и они, узнав об этом, не обошли бы меня122. Постарайтесь до своего отъезда каким-либо способом сообщить мне, в какой мере я могу надеяться.
Мне бы хотелось, чтобы вы уже вернулись из России123. Ваше посещение было для меня большой радостью. К тому же своим здравым решением я обязан вашим ласковым уговорам.
13 февраля 1879.
Круассе.
Теперь, когда вы меня уговорили, мне уже хочется получить это место, одна мысль о котором вызывала мое негодование. Но поскольку теперь я этого хочу, боюсь, мне его не видать. Судя по тому, что пишут в «Тан», старика де Саси, возможно, нет уже в живых124. Теперь начинается возня по поводу его преемника. Вспомнит ли обо мне Гамбет-та?125 Ведь может случиться, что Ферри уже передал это место кому-нибудь другому126. Все это должно решиться в самое ближайшее время.
Вас здесь не будет, кто же станет «наблюдать за погодой»? Кто сразу отправится к Гамбетте, чтобы он сказал свое слово?
Вы ведь напишете мне до своего отъезда, не правда ли? Еще раз — спасибо.
14 февраля 1879.
Круассе.
Я совершенно хладнокровно поставил на всем этом крест; а в глубине души (в этом вы меня узнаёте, вы ведь психолог) я, быть может, не так и огорчен этим.
...Итак, дорогой мой, немедленно прекратить всякие хлопоты вплоть до вашего возвращения. Это мой приказ.
9 апреля 1879.
Круассе.
Наши письма разминулись, дорогой мой старик. В Париже я не смогу быть раньше чем через месяц-полтора. Ждать до того времени нашего свидания слишком уж долго.
Сообщите же мне скорей, когда я буду иметь счастье обнять моего дорогого Тургенева, потому что Золя и Шарпантье
387
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
я хочу пригласить к себе уже после того, как вы у меня побываете. Устройте свои дела так, чтобы, во-первых, побыть некоторое время под моим кровом, — ведь нам о стольком нужно поговорить! — и, во-вторых, я должен прочитать вам три главы127.
27 апреля 1879.
Круассе.
Нет, бранить я вас не стану, но если бы вы только знали, до какого нервного состояния вы доводите меня, у вас были бы угрызения совести128. Не стану передавать всех проклятий моей кухарки по вашему адресу.
Ваши объяснения кажутся мне смехотворными, дорогой друг. Я, например, полагаю, что юный Виардо прекрасно мог бы играть на скрипке без вас и ваше присутствие не так уж ему необходимо.
Откровенно говоря, вы ведете себя со мной не наилучшим образом, если учесть чувства, которые я питаю к вам; а это не так уж мало. Вы в течение долгих месяцев обещаете приехать и никогда не держите слова! А затем только вы появились и, кажется, вот, вы уже тут, как тотчас же снова уезжаете. Нет! Нет! Это нехорошо!
Мне неизвестно, что там было у вас решено на сардана-паловом пиру у Золя129. Но, дорогой мой, у меня прислуги всего один человек, и это — женщина, и она не в состоянии приготовить и подать завтрак на шесть персон. Мне приходится принимать своих друзей по очереди, а не всех вместе.
И потом, как же так? Неужто вы, дорогой мой старик, не поняли, что вся моя радость от свидания с вами была бы испорчена, если вы приехали бы вместе с другими. Нельзя же обнажать душу на людях; черт вас возьми! Впрочем, вы ведь любитель публичных увеселений, у вас, как видно, все пороки.
Словом, поступайте, как знаете. Приезжайте, когда освободитесь от всех своих обязательств, и перестаньте будоражить меня, внушая радостные надежды, которые потом не сбываются.
26 мая 1879.
Круассе.
На будущей неделе мы непременно — разве что небо опрокинется на землю — с вами увидимся. Как только приеду в Париж, тотчас предупрежу вас запиской.
388
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Кончаю Магию Бувара и Пекюше130, и сил у меня больше нет.
9 августа 1879.
Круассе.
Наконец-то я хоть что-то узнал о вас, дорогой мой старик. Так вам, значит, здорово скверно?131 И все-таки лучше уж дерьмовое состояние души, нежели подагрические боли в теле.
Не связаны ли нравственные ваши страдания с академической шапочкой132 или с тем, что не представляется случай обмануть мои ожидания? А я жду теперь, как станете вы оправдываться за последнее свое вероломство — ведь вы должны были у меня обедать в некую субботу в июне месяце, и вот с тех пор от вас ни слуху ни духу.
А меня «Бувар и Пекюше» измучили вконец. Остается всего четыре страницы, и философская глава будет кончена. После этого возьмусь за предпоследнюю. Этими последними главами буду занят до марта или апреля. А там уже останется только второй том. Словом, и через год я все еще буду впряжен в эту книгу. Нужно поистине обладать даром аскетизма, чтобы добровольно взять на себя такую муку. Мне кажется в иные дни, будто мне пустили кровь одновременно из рук и ног, и она медленно вытекает из меня, и я сейчас вот-вот сдохну. А затем снова вскакиваю и продолжаю, несмотря ни на что. Вот так.
Могу вас порадовать — на финансовом горизонте моей жизни появился маленький просвет. Комманвилю удалось вновь завести лесопилку. Вот он и снова в седле. Только бы опять не постигла его неудача. Надеюсь, что нет. Дело кажется мне верным.
29 августа 1879.
Париж.
Очень хочу поскорее прочитать вам Философию из «Бувара и Пекюше». Недели через две, а то и раньше, быть может, я извещу вас. Пишите мне сюда, в Париж.
389
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
8 ноября 1879.
Круассе.
Пришлите, а лучше привезите вашу корректуру, когда вам будет угодно133. Только ничего не обещайте, не сообщайте заблаговременно о дне приезда, предупредите за сутки и — приезжайте, вот все, о чем я вас прошу.
Бувар и Пекюше, кои имеют честь засвидетельствовать вам свое почтение, ныне переживают взрыв богомольных чувств134. Готовятся «вкусить Тела Господня». Думаю, эта глава о Религии не вызовет у господ церковников особой ко мне благосклонности. Я сыт по горло благочестивыми книгами. В первый день нового года я, надеюсь, наконец-то приступлю к последней главе, а после того как она будет закончена, мне еще останется работы на полгода.
Племянница моя через неделю покидает меня, и я до весны остаюсь один. Сегодня вечером меня должен навестить молодой Мопассан. Вот и все, мой дорогой.
«Нана» я читал в пяти или шести выпусках. Следовательно, пока еще говорить о ней не могу. Но чем я упивался, так это книгой Ренана135. Что за сокровище эрудиции!
...Вы ничего не пишете мне о своей подагре. Значит, она уже не мучит вас? Тем лучше.
Я тоже временами чувствую себя очень старым, очень усталым и измученным до последнего предела! Ну да ничего! Продолжаю писать и не хотел бы подохнуть, прежде чем не вылью еще несколько горшков дерьма на головы мне подобных.
Только это и поддерживает во мне силы.
19 ноября 1879.
Круассе.
Конечно, место, о котором вы пишете, не из лучших136. Я нахожу даже, что оно немножко странное. Однако контральто иной раз может показаться высоким — свидетельством тому Альбони137; и мне кажется, вы очень уж строги. Заметьте, в порядке моего оправдания, что герой мой не музыкант, а героиня — женщина заурядная. Все равно этот отрывок, между нами говоря, всегда мне не нравился. Вероятно, когда я это писал, мне мешали разные противоречащие друг другу воспоминания.
Мне очень приятно то впечатление, которое производит на вас «Воспитание чувств». Я отнюдь не чудовище честолюбия, и все же полагаю, что о книге этой судили неверно, в осо
390
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
бенности об ее конце. Этого я публике до сих пор не могу простить.
Вот было бы славно — поскольку вы сообщаете о своем намерении посетить меня в конце декабря,- если бы вы приехали 12-го, в день моего рождения. Мы бы вместе отпраздновали, или, вернее, оплакали сие событие — не столь уж значительное.
Племянница моя в воскресенье уехала в Париж, и снова началось мое одиночество. Теперь я уже на середине главы о религии. Какой тяжкий труд эта книга, дорогой друг!
Жадно читаю историю вашего нигилиста, который печатается в «Тан»138. Возможно ли, боже правый, чтобы живые люди терпели такие страдания!
8 декабря 1879.
Круассе.
Итак, мы с вами условились, вы согласились, вы поклялись — теперь попробуйте только не приехать, черт побери! Это был бы дурной поступок. Итак, в следующую пятницу 12-го сего месяца жду вас к обеду.
И постарайтесь уладить свои дела так, чтобы остаться у меня до понедельника. Уж будьте столь любезны, покорнейше вас о том прошу. Нам ведь столько нужно рассказать друг другу...
26 декабря 1879.
Круассе.
Ваше путешествие в Россию чрезвычайно меня тревожит, дорогой мой старина. Мне кажется, на этот раз отъезд более серьезен, чем это бывало прежде. Почему? Действительно ли это так нужно вам, так необходимо? Постарайтесь отсутствовать не слишком долго и поскорее возвращайтесь во Францию, где вас ждут друзья и люди, вас любящие.
28 декабря 1879.
Круассе.
Вчера вечером получил вашу посылку. Семга восхитительна, а икра исторгла из моей груди вопли восторга. Когда же мы сможем лакомиться ею вместе? Я хотел бы, чтобы
391
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
вы уже уехали и уже приехали обратно. Пишите мне по крайней мере оттуда.
...Что касается романа Толстого, пусть его доставят моей племяннице139. Комманвиль привезет мне сюда.
30 декабря 1879.
Круассе.
Что касается романа, эти три тома пугают меня140. Три тома теперь, при моей работе — это трудно. Нуда ничего, все же возьмусь за них. Поскольку к концу будущей недели глава моя будет уже закончена (!!!), я устрою себе развлечение, прежде чем приниматься за следующую.
Когда вы уедете, вернее, вернетесь? До чего это глупо — так любить друг друга, как мы с вами, — и так редко видеться.
21 января1880.
Круассе.
Всего несколько слов, дорогой мой старик.
1. Когда вы уезжаете, или, лучше сказать, когда вы вернетесь?141 Вы уже не так беспокоитесь за последствия своей поездки?
2. Спасибо, что заставили меня прочитать роман Толстого. Это первоклассно. Какой живописец и какой психолог! Первые два тома — грандиозны; но третий — ужасный спад142. Он повторяется, мудрствует. Словом, уже начинаешь видеть самого этого господина, автора, русского, а до тех пор были только Природа и Человечество. Мне кажется, порой в нем есть нечто шекспировское. Читая, я временами вскрикивал от восторга, а ведь читать пришлось долго.
Расскажите мне об авторе. Это первая его книга? Во всяком случае, карты у него козырные. Да, это очень сильно, очень143.
Я закончил Религию и работаю теперь над планом последней главы — Образование.
392
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
4 марта 1880.
Круассе.
Поскольку вы в России и не подаете о себе вестей, мы вновь стали переписываться с г-жой Виардо.
В одном из писем она сообщает, что у вас ишиас, что вы грустите, что вам скучно и проч., и просит вам написать, дабы развлечь вас. Если бы только я мог, бедный вы мой старина, я послал бы вам все цветы мира и все радости жизни.
Что же вам сообщить? Дюкан стал членом Французской академии! Об этом вы, конечно, уже знаете? У меня от этой новости в глазах помутилось. Зачем понадобилось ему «добиваться этой чести»? До чего же люди уморительны!
Я приступил к последней своей главе и сейчас пишу седьмую страницу. Всего будет сорок. Когда я это кончу? Бог его знает. Так или иначе, я рассчитываю провести в Париже май и июнь, затем снова поеду туда в сентябре и уже тогда долго оттуда никуда не двинусь. Вот когда мы с вами часто будем видеться!
«Нана» я прочитал в отдельном издании, прочитал залпом, и нахожу, что вы немного сурово судите о ней144. Есть там вещи весьма сильные, подлинные вопли страсти, два-три характера (Миньон среди прочих), которые привели меня в восторг.
Юного Мопассана чуть было не привлекли к суду. Пишу «чуть было», потому что дело удалось тут же приостановить. По сему поводу я напечатал в «Голуа» письмо (последняя суббота февраля)145 — у меня не было даже времени перечитать сие сочинение, так что написано оно кое-как. Никогда еще я не опускался до подобных вещей, но очень уж жаль мне было бедного малого. Между нами говоря (совсем между нами), здоровье моего ученика меня тревожит. Сердце у него такое, что, того гляди, сыграет с ним скверную шутку, очень я боюсь этого.
...Что ж еще? Множество книжек, которые присылают мне молодые и которые не стоят того, чтобы о них говорить. Я из добросовестности читаю их, теряю на них время и прихожу от этого в ярость. Мне уже и без того столько приходится читать для «Бувара и Пекюше». Вот теперь я погрузился в системы воспитания, включая сюда даже методы предупреждения онанизма. Вопрос первостепенный! Чем больше читаю, тем все более нелепым кажется мне то значение, которое придают мочеполовым органам. Пора бы уже перестать принимать их всерьез — не оные органы, а тех, кто норовит возвести на них все здание человеческой нравственности.
393
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Сегодня великолепная погода. На кустах наливаются почки, фиалки пробиваются сквозь траву. Можете воображать себе вашего друга в этом обрамлении. А ваш образ видится мне на фоне туманном, неопределенном...
7 апреля 1880.
Круассе.
Я уже заранее радуюсь при мысли, что приблизительно через месяц вновь увижу вас146. Все страхи ваши, слава богу, уже позади, и скоро мы с вами снова подолгу сможем беседовать.
Не горели у вас уши в день Христова воскресенья? За моим столом поднят был тост за Тургенева, и все сожалели, что его нет с нами. Мы пили шампанское за ваше здоровье — ваш покорный слуга, Золя, Шарпантье, Альфонс Доде, Гонкур, мой врач Фортен и «этот негодник Мопассан», как называет его Лажье147... Все вышеперечисленные господа у меня обедали, потом ночевали и наутро уехали, после завтрака. Мне с трудом удалось проявить твердость и ничего не читать им из «Бувара и Пекюше».
Прадье, когда он в 1848 году работал в церкви Дома инвалидов148, так уставал от работы, что все твердил, бывало: «Усыпальница императора станет моей могилой». Я могу сказать: «Пора мне кончать книгу, иначе кончусь я». Говорю честно — она извела меня, я изнемогаю. Это превратилось в какую-то каторгу, а ведь работы у меня еще месяца на три, не считая второго тома, на который потребуется полгода. Боюсь, что результаты весьма мало окупят затраченные усилия и развязка книги получится бледной и неудачной. Впрочем, я перестал уже что-либо понимать, чувствую себя совершенно разбитым, какие-то спазмы в желудке, и я почти совсем не сплю. Однако хватит плакаться.
Вот мои ближайшие планы: надеюсь быть в Париже около 10 мая, оставаться там до конца июня, затем провести два месяца в Круассе, чтобы подготовить куски для второго тома, после чего вновь вернуться в Париж в сентябре и уже долго оттуда никуда не двигаться.
...Я не читаю книжек, которые мне посылают, а следовательно, не могу сообщить вам ничего нового в части литературы.
Более всего я негодую сейчас на ботаников149. Никак не могу добиться, чтобы они разобрались в одном вопросе, ко
394
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
торый мне представляется яснее ясного! Вы сами убедитесь в этом и будете поражены, до чего же мало в этих головах здравых суждений.
75 апреля 1880.
Круассе.
А я, дорогой мой, падаю от усталости, «Бувар н Пекюше» осточертели мне, и пора уже этому кончаться, иначе кончусь я сам.
...Когда же я вновь увижу вас?
В середине мая, не правда ли? До чего же мне хочется поскорее вас обнять!
1	Флобер читал книги Тургенева в французских переводах. Здесь имеется в виду сборник «Сцены из русской жизни» (1858), куда вошли повести «Два приятеля», «Яков Пасынков», «Муму», «Фауст», «Бретер» и «Три портрета», и сборник «Дмитрий Рудин. Дневник лишнего человека. Три встречи» (1862). См. также примеч. к письму Тургенева от 17 февраля (1 марта).
2	Тургенев и Флобер познакомились 28 февраля 1863 г. на «литературном обеде» у ресторатора Маньи. См. «Дневник» Гонкуров.
3	Имеется в виду сборник «Новые сцены из русской жизни. Елена. Первая любовь» (март 1863). Под названием «Елена» печатался роман «Накануне».
4	Монтень. «Опыты». И, I.
5	На стр. 51 находился конец гл. VI «Накануне»: «...Быстро и неслышно, как подснежные воды, протекала молодость Елены, в бездействии внешнем, во внутренней борьбе и тревоге».
6	Флобер отвечает на письмо Тургенева от 6 (18) апреля 1863 г., где тот обещал вскоре прислать французский перевод романа «Отцы и дети».
7	Тургенев приехал в Круассе 21 ноября 1868 г. и прослушал последние главы романа «Воспитание чувств».
8	Флобер работал над IV и V главами III части «Воспитания чувств» (похороны Дамбрёза и разорение Арну).
9	См. письмо Тургенева от 13 (25) января 1869 г.
10	Лагарп оценивал литературные произведения с точки зрения классицистической эстетики. Сент-Бёв — критик романтической эстетики; Тэн как философ был склонен к позитивизму, а в искусстве к натурализму.
11	18 (30) января 1870 г. Тургенев сообщил Флоберу о статье А.С. Суворина «Французское общество в новом романе Гюстава Флобера». («Вестник Европы», 1870, № 1 и 2), имея в виду «Воспитание чувств».
12	В письме от 8 (20) февраля 1870 г. Тургенев упоминает статью немецкого критика Юлиана Шмидта. Статья неизвестна.
13	Мишель Леви (1821-1875) — издатель.
395
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
14	Имеется в виду «Мадемуазель Айссе» — последняя пьеса Л. Буйе, друга Флобера, скончавшегося 22 июля 1869 г.
15	Тургенев был в Париже с 12 по 19 января 1870 г.
16	Флобер тяжело переживал «провал» романа «Воспитание чувств», который считал в этот период одним из своих лучших произведений, в отличие от «Госпожи Бовари», каковую полагал пройденным этапом.
17	Тургенев уехал из Парижа 7 (19) января — в России оказался только 21 мая (2 июня).
18	Из письма к Жорж Санд (2 июля 1870 г.): «Кроме вас и Тургенева, я не знаю ни одного смертного, с кем бы я мог откровенно поговорить о вещах, которые более всего волнуют меня. И оба вы живете от меня так далеко!»
19	«Последние песни» Буйе вышли в январе 1872 г. Предисловие Флобера включено в тот же двухтомник, по которому печатаются настоящие письма.
20	Тургенев приехал к Флоберу только в январе 1872 года, чтобы выслушать «Искушение святого Антония»
21	Флобер имеет в виду свой отказ приехать к Тургеневу в Баден-Баден.
22	Поездка Флобера на родину Ронсара в Вандом не состоялась из-за тяжелого состояния писателя, охваченного мизантропией.
23	Баньер-де-Люшон — курорт с минеральными водами на юго-западе Франции.
24	На «стог сена» Тургенев отозвался в письме от 14 (26) июня.
25	Поездка Флобера и Тургенева в Ноан к Жорж Санд состоялась только в апреле следующего, 1873 года.
26	Роман «Бувар и Пекюше».
27	Речь идет о брошюре А. Дюма-сына «Мужчина — женщина», где он осуждает адюльтер и выдвигает лозунг «Убей ее!», обосновывая право мужа убить изменившую ему жену. За 1872 г. выдержала 37 изданий.
28	Теофиль Готье умер 23 октября 1872 г.
29	Шарль Ланьер (1828-1893). Перевод «Степного короля Лира» был впервые опубликован 15 марта 1872 г. в «Revue des Deux Mondes».
30	Флобер ошибочно дает рассказу «Степной король Лир» название, под которым через полгода выйдут в свет на французском языке «Чертопханов и Недопюскин» и «Конец Чертопханова».
31	Имеется в виду вторая часть «Искушения святого Антония». Первую часть Флобер прочитал Тургеневу в январе 1872 г.
32	Речь идет о сборнике «Странные истории» (май 1873), куда вошли «Странная история», «Степной король Лир», «Стук... стук... стук!...» и «Несчастная». См. письма Мериме от 14 марта 1869 г. и 2 февраля 1870 г.
33	Имеется в виду «Странная история». В ответном письме от 23 мая (4 июня) Тургенев согласился с замечаниями Флобера.
34	Незаконченная комедия Флобера и Шарля-Франсуа д’Омуа. Поставлена не была.
35	Сборник «Вешние воды» (июль 1873), в который вошли «Вешние воды» и «Степной дворянин» (под этим названием были опубликованы рассказы «Чертопханов и Недопюскин» и «Конец Чертопханова». Первый из них Флобер читал еще в одном из французских переводов «Записок охотника»).
36	Тургенев отвечает письмом от 24 ноября (6 декабря).
37	Речь идет о статье Карла Френцеля об «Искушении святого Антония», напечатанной в №221 берлинской газеты «Nationalzeitung» 13 мая 1874 г.
396
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
38	Речь идет о романе «Новь».
39	Имеется в виду место действия романа «Бувар и Пекюше». Флобер нашел его только в июне 1874 г.
40	По совету врачей Флобер провел июль 1874 г. на швейцарском курорте.
41	Письмо от 5 (17) июня 1874 г.
42	Статья Э.-А. Дрюмона вышла 8 апреля 1874 г. в «Bien Public», статья К. Пеллетана — в газете «Rappel» 13 мая.
43	Флобер послал «Воспитание чувств» писателям и критикам (перечень лиц доходит до ста), но многие отказались писать о романе, а такие французские критики, как Ж. Барбе д’Оревильи в «Constitutionelle», Ф. Сарсе из «Gauloirs», А. де Селен из «Figaro», Л. Дюранти из «Paris-Journal» и другие дали отрицательные отзывы.
44	См. раздел писем Тургенева к Золя.
45	См. письмо Тургенева от 30 июня (12 июля) 1874 г. Из письма Флобера от 28 августа к племяннице о посещении Тургенева в Буживале: «Говорили мы, разумеется, только о “Буваре и Пекюше”, и в итоге дело у меня пошло».
46	Речь идет о несостоявшейся постановке пьесы в театре «Cluny».
47	Новелла «История бриллианта» П. де Мюссе — откровенное морализаторство с нравоучительным финалом — вышла в «Revue des Deux Mondes» 1 сентября. Франсуа Бюлоз (1803-1877) в 1831-1877 гг. был его редактором.
48	«История кавалера де Грие и Манон Леско» с предисловием и портретом А. Дюма-сына вышла в 1875 г.
49	Имеется в виду статья Пауля Линдау, который по просьбе Тургенева написал рецензию на «Искушение святого Антония». Впрочем, как и другие немецкие критики: Карл Френцель, Юлиан Шмидт.
50	Ироническая цитата из пьесы А. Дюма «Нельская башня». Д.5. сц.З.
31	Имеются в виду литературные обеды, которые проходили у Флобера. В письме к Мопассану, февраль 1875 г.: «Это мое последнее воскресенье здесь, и Тургенев обещал наконец перевести нам “Сатира” папаши Гете»; из «Дневника» Гонкуров (21 марта 1875 г.): «У Флобера Тургенев переводит нам “Прометея”, пересказывает “Сатира” — два произведения Гете, плод самого высокого вдохновения».
32	Речь идет об угрозе банкротства Эрнеста Комманвиля, мужа племянницы Флобера Каролины. Флоберу пришлось продать ферму Довиль, на ренту с которой он жил, и взять крупную сумму в долг, чтобы зять избежал банкротства. Однако благосостояние Флобера было навсегда подорвано.
33	Конкарно — город в Бретани на берегу Атлантического океана.
34	См. письмо Тургенева от 29 сентября (11 октября) - 3 (15) октября 1875 г.
33	Флобер бывал в Париже зимой, на лето он уезжал в Круассе.
36	По-видимому Флобер имеет в виду монументальные исторические полотна вроде «Локусты» Ж.-Н. Сильвестры, получившей в 1876 г. первую премию В Салоне 1876 г. были также картины П.-С. Пюви де Ша-ванна «Святая Женевьева» и Гюстава Моро «Геракл и Лернейская гидра», «Саломея».
37	Речь идет о новелле «Простая душа».
38	Поскольку Жорж Санд холодно относилась к официальной религиозности, она, по мнению Флобера, не желала бы быть похороненной по католическому обряду.
397
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
59	Имеются в виду Золя и Гонкур. Флобер «отмежевывался» от натурализма — не только из-за несогласия с некоторыми конкретными эстетическими положениями, но также в связи с собственным отвращением к каким бы то ни было литературным школам.
60	Переводы Тургенева были напечатаны в «Вестнике Европы» в 1877 г.: «Католическая легенда о Юлиане Милостивом» в апреле, «Иродиада» — в мае.
61	Имеется в виду взятие Агамемноном Трои.
62	Речь идет о книге Э. Ренана «Философские диалоги и фрагменты», опубликованной в 1876 г.
63	Судя по ответному письму Тургенева из Спасского от 23 июня (4 июля), его ситуация диаметрально противоположная: «Я не читал статей Фромантена, не читал и книги Ренана, и я вообще сейчас не могу ничего читать — кроме газеты, которую здесь получаю...».
64	Книга Эжена Фромантена называется «Старые мастера. Бельгия — Голландия» (ноябрь 1876 г.).
65	Речь идет об эклоге Малларме «Послеполуденный отдых фавна» (опубл. 1876). Сохранился экземпляр книги с дарственной надписью Малларме Флоберу: «Мастеру».
66	«Ватек» — фантастическая повесть английского писателя У. Бекфорда, написанная по-французски в 1782 г., издана была на английском языке в 1784 г., на французском — в 1786 и 1787 гг. Издание Малларме вышло в 1876 г. Флоберу была интересна эта работа, так как он интересовался волшебными повестями XVIII в. Летом 1862 года он работал вместе с Буйе над пьесой «Замок сердец», намереваясь обновить жанр феерии.
67	В ответном письме из Спасского Тургенев подробно описал свой дом и приложил рисунок.
68	Флобер закончил повесть «Простая душа», а Тургенев — роман «Новь», о чем он написал Флоберу 27 июля (8 августа) 1876 г.
69	Перевод «Простой души» не был осуществлен из-за возможных цензурных затруднений. См. примеч. 152-153 к разделу писем Тургенева к Флоберу.
70	Имеется в виду намерение Тургенева перевести «Простую душу».
71	С марта 1875 по декабрь 1880 года Золя опубликовал в «Вестнике Европы» 64 корреспонденции под названием «Парижские письма». Переводила их А. Н. Энгельгардт.
72	Тургенев был в Круассе 20-22 сентября, прослушал «Простую душу» и получил ее рукопись для перевода.
73	С 10 апреля 1876 г. Золя в течение двух лет публиковал статьи о театре и драматургии; потом он их включил в сборники «Натурализм в театре» (1881) и «Наши драматурги» (1881). 23 октября в «Bien Public» была напечатана статья «Классическая, романтическая и натуралистическая формулы. — Истина в литературе. — Поэзия реальности», в которой Золя утверждал, что ни классики, ни романтики не могли хранить верность истине в искусстве и что это доступно лишь натуралистам.
74	Роман Золя печатался в «Bien Public» с 13 апреля по 6 июня 1876 г. Но в результате протестов читателей, оскорблённых его «безнравственностью», публикации прекратились. Окончание романа появилось в газете «Republique des Lettres» (9 июля 1876 — 7 января 1877). Отдельное издание вышло в феврале 1877 г.
75	Видимо, Флобер имел в виду «Святого Юлиана», «Святой Антоний» был переведен два года назад.
398
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
76	Речь идет о статье Мопассана под псевдонимом Ги де Вальмон «Господин Гюстав Флобер» (23 октября 1876). В конце статьи Мопассан, высмеивая тех, кого интересуют интимные подробности из жизни писателей, писал, что Флобер «ест, пьет и курит, как другие, он высокого роста, и, когда он гуляет со своим закадычным другом Иваном Тургеневым, оба кажутся великанами». Флобер не мог не оценить иронию Мопассана, так как сам был принципиальным противником смакования подробностей писательских биографий.
77	Тургеневу «Западня» не понравилась, как и Флоберу: «Очень талантливо, но тяжеловесно и уж слишком там много копаются в ночных горшках». Письмо от 20, 27 ноября (2, 9 декабря).
78	Като и Мадлон — персонажи из комедии Мольера «Смешные жеманницы» (1659), пародирующей прециозную литературу.
79	Имеется в виду очерк Ренана «Молитва на Акрополе» («Revue des Deux Mondes», 1 декабря 1876), в котором автор передает свои впечатление от первого знакомства с Грецией и древнегреческим искусством.
80	Речь идет о статье Э. Монтегю «Новые романисты». Флобер так реагирует на статью, потому что Монтегю хвалил его как автора «Госпожи Бовари» — романа, который сам Флобер считал пройденным этапом.
81	Министерство Дюфора ушло в отставку 2 декабря 1876 г. и был сформирован новый кабинет Ж. Симона. Флобер об этом узнал 12 декабря.
82	Имеется в виду русско-турецкая война, которая началась в апреле 1877 г.
83	Флобер пишет об отказе Пруссии (единственной из тридцати шести приглашенных) участвовать в Парижской всемирной выставке 1878 г.
84	«Три повести» Флобера вышли по-французски в 1877 г.
85	Монастырь святой Варвары находился недалеко от Круассе.
86	Тургенев передал «Простую душу» переводчице Е.И. Бларамберг, предполагая потом отдать ей переводить «Иродиаду». Впоследствии за этот перевод взялся сам.
87	Тургенев выехал из Парижа в Петербург 29 мая. Переводы послал Стасюлевичу по почте.
88	Лаврион — местность в Греции, где добывали серебро.
89	Речь идет о драме Катюля Мендеса «Справедливость». Премьера состоялась 3 марта 1877 г.
90	Имеется в виду отдельное издание «Западни» Золя.
91	В 1877 г. Тургенев пробыл в Париже с 13 января по 29 мая н. ст.
92	Рассказ «Сон», французский перевод которого был опубликован в «Le Temps» 20 и 21 января. См. письмо Тургенева от 12 (24) января.
93	Имеется в виду обсуждение романа «Новь», первая часть которого была опубликована в январской книжке «Вестника Европы».
94	Что означает «наитебейшему» — преобразованная Флобером превосходная степень от латинского местоимения «ты» в дат. падеже.
95	Фимушка и Фомушка («Новь», гл. XIX).
96	Тургенев приехал из России 9 июля 1877 г.
97	Бухарский халат — подарок Флоберу, который Тургенев привез из России.
98	Речь идет о выборах в парламент в октябре 1877 г. Мак-маго-нисты — монархическая партия «общественного порядка», оказавшаяся в меньшинстве, как и предсказывал Флобер.
399
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
99	Речь идет о романе А. Доде. «Набоб», который печатался в «Le Temps» с 12 июля по 21 октября 1877 г. Отдельное издание вышло в ноябре 1877 г.
100	Из письма племяннице Каролине, 6 сентября: «Прочти это, чтобы я мог потом вместе с тобой порычать! Вот уж “изысканная” книга! Все в ней есть, что “прелестно”».
101	О «Набобе» Тургенев писал Флоберу 23 ноября (5 декабря) 1877 г.
102	См. письмо Тургенева от 2 (14) января 1878 г.
103	В статье от 13 января 1878 г. в «Bien Public» Золя писал, что пьесы Шекспира (с ними гастролировала итальянская труппа Томмазо Сальвини) лишены злободневности и должны уступить место пьесам о современной жизни.
104	Возможно, речь идет о чтении философской драмы Ренана «Калибан» (1878).
105	Бувар и Пекюше в романе Флобера пытались написать биографию герцога Ангулемского.
106	Имеется в виду речь Тургенева на заседании Международного литературного конгресса в Париже. См. письмо Тургенева от 11 (23) июня.
107	Ответ на письмо Тургенева от 26 октября (9 ноября).
108	Речь идет о финансовом положении Комманвиля, вынужденного на невыгодных условиях продать свою лесопильню.
109	Реминисценция из «Буколик» Вергилия (III, 64-65).
110	В письме к Леони Брени от 10-11 декабря 1878 г. Флобер перечисляет все беды: не только новое разорение мужа племянницы, но и неудачные попытки найти место работы и т.д.
111	В ответном письме Тургенев делает попытку успокоить Флобера. См. письмо от 26 декабря (7 января) и комментарий к нему.
112	Реминисценция из комедии Мольера «Мнимый больной» (д.2, явл.6).
113	По-видимому Флобер собирался посоветоваться с Тургеневым относительно его возможного назначения хранителем Библиотеки Мазарини. См. письма Тургенева от 26 января (7 февраля) и 28 января (9 февраля) и комментарии к ним.
114	«Бувар и Пекюше», гл. VIII, IX, X.
115	Речь идет о книге Луи Виардо «Свобода совести. Апология неверующего» (1871), где теологические проблемы рассмотрены с точки зрения политической науки.
116	Речь о публикации в сентябре 1878 г. в «Вестнике Европы» статьи Золя «Современные романисты». См. письмо Тургенева от 26 декабря 1878 г. (7 января 1879 г.).
117	Флобер имеет в виду выборы в Сенат в январе 1879 г., принесшие Золя победу республиканской партии. См. также письмо от 19 июля 1877 г.
118	25 января Флобер поскользнулся в саду и повредил берцовую кость.
119	По просьбе Флобера врачи и руанские газеты скрывали происшедший с ним несчастный случай. Но 28 января в «Фигаро» все же появилось сообщение о его болезни.
120	Огюст де Вильмессан (1812-1879) — основатель и издатель газеты «Фигаро».
121	Речь идет о должности хранителя Библиотеки Мазарини.
122	Ж. Ферри в феврале 1879 г. сменил А. Барду на посту министра просвещения. Конкурентом Флобера был Ф. Бодри.
400
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
123	Тургенев уже с января месяца стал собираться в Россию в связи с делом о наследстве умершего брата.
124	С. де Саси скончался 14 февраля 1879 г.
125	Леон Гамбетта (1838-1882), с которым Флобер познакомился в начале 1878 г., в начале 1879 г. стал председателем Палаты депутатов.
126	Несмотря на ходатайство Тургенева, Гамбетта выступил за назначение Ф. Бодри на место де Саси. См. письмо Тургенева от 1 (13) февраля.
127	Имеются в виду главы «Бувара и Пекюше» V, VI, VII.
128	Из-за концерта сына Виардо, Поля, Тургенев был вынужден перенести свой визит к Флоберу.
129	См. письмо Тургенева от 14 (26) апреля о решении совместной поездки в Круассе вместе с Золя, Доде и Гонкуром. Тургенев выполнил просьбу Флобера и 4 мая приехал в Круассе один.
130	«Бувар и Пекюше», глава VIII.
131	Ответ на письмо Тургенева от 26 июля (7 августа).
132	В июне 1879 г. Тургеневу была присвоена степень доктора гражданского права Оксфордского университета.
133	Речь идет о рассказе «Человек в серых очках»; в французском переводе «Господин Франсуа». Флобер правил корректуру, которую получил в декабре 1879 г. См. письма Тургенева октября-ноября.
134	«Бувар и Пекюше», глава IX.
1Э5	Имеется в виду «Христианская церковь» (октябрь 1879), вошедшая в пятый том «Истории происхождения Христианства» Э. Ренана.
136	Речь идет о сцене пения г-жи Арну («Воспитание чувств», ч. I, гл. IV). Тургенев и семья Виардо читали роман Флобера вслух. Тургенев сделал замечание Флоберу, что контральто не может брать таких высоких нот, как его героиня.
137	Мариэтта Альбони (1826-1894) — итальянская певица.
138	Речь идет об очерке И. Павловского «В одиночном заключении». В французском переводе — «В камере. Впечатления нигилиста», с предисловием Тургенева («Le Temps», 12 ноября 1879 г.). «Все газеты в доказательство моей низости приводят эпизод с турчанкой, разумеется, искажая его, а Сарсе сравнивает меня с маркизом де Садом которого, как сам признается, он не читал!» (из письма к Жорж Санд от 3 декабря 1869 г.).
139	Речь идет о «Войне и мире» в переводе И. И. Паскевич (Saint-Petersbourg, 1879), изданном в трех томах.
140	См. письмо Тургенева от 15 (27) декабря.
141	Тургенев уехал из Парижа в феврале 1880 г., а вернулся в июле, уже после смерти Флобера.
142	Третий том французского издания «Войны и мира» имел подзаголовок «Бородино. Французы в Москве. Эпилог».
143	Тургенев ответил письмом от 11 (24) января.
144	См. письмо Тургенева от 11 (23) ноября 1879 г.
145	Мопассан был привлечен к ответственности уголовным судом Этампа (городок в окрестностях Парижа) «за оскорбление нравов и общественной нравственности» — в связи с публикацией стихотворения «На берегу реки» в газете «Republique des Lettres» (20 марта 1876 г, под псевдонимом Ги де Вальмон), а затем, под названием «Девка» — в выходившем в Этампе журнале «Revue moderne et naturaliste» (1 ноября 1879 г.). Адресованное Мопассану письмо Флобера было напечатано в «Gaulois» 21 февраля 1880 г.
401
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
146	Флобер не дожил до приезда Тургенева. Умер скоропостижно, 8 мая.
14,	7 Сюзанна Лажье (1833-1893) — актриса.
148	В 1840 г. прах Наполеона I был перенесен в Париж в Дом инвалидов; скульптор Джеймс Прадье (1792-1852) изготавливал для гробницы статуи «Побед».
149	29 марта Флобер пишет письмо Фредерику Бодри, прося консультации по вопросам ботаники, связанными с работой над романом «Бувар и Пекюше».
ГИ ДЕ МОПАССАН (1850-1893)
С Тургеневым Мопассана познакомил в 1876 году на одном из своих знаменитых литературных собраний Гюстав Флобер. «Известный Вам молодой романист Гюи де Мопассан, бесспорно, самый талантливый из всех современных французских писателей», — утверждал Тургенев, рекомендуя М.М. Стасюлевичу к публикации в «Вестнике Европы» роман «Жизнь» (письмо от 24 (12 ноября) 1882 г.).
Мопассан называл себя учеником Тургенева. Его сборник рассказов, объединенных под названием «Дом Телье», вышел с таким посвящением: «Ивану Тургеневу. Дань глубокой привязанности и величайшего восхищения. Ги де Мопассан». После смерти Флобера в 1880 году самым близким человеком для Тургенева среди его французских коллег стал Мопассан.
Изобретатель слова «нигилизм»1
Наши великие и даже маленькие люди — все известны за границей; нет такого незначительного писателя или посредственного политика, имя которого не перешагнуло бы за моря и горы и не появлялось бы периодически в английских, немецких или русских газетах.
Напротив, у нас ничего не знают о наших соседях, об их талантливых и даже гениальных людях, известность которых кончается на французской границе.
Если назвать, например, имена пяти лучших русских писателей нынешнего столетия, не подлежит сомнению, что даже начитанным парижанам известны не более как три из них.
А между тем в будущем эти пять писателей будут оценены не только как предшественники, но как классики, как отцы русской литературы.
Это — Пушкин, молодой Шекспир, умерший в расцвете таланта, когда его душа, по его собственным словам, ширилась, когда он «чувствовал себя созревшим для замысла и создания могучих произведений»2.
Он был убит на дуэли в 1837 году.
Это — Лермонтов, байронический поэт, но еще более оригинальный, живой, впечатлительный и более необузданный, чем Байрон; он был убит на дуэли в 1841 году в возрасте 27 лет.
403
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Следовало бы предавать проклятию тех, кто губит подобных людей, жизнь которых так важна для истории человеческой мысли и для всех будущих поколений.
Это — Гоголь, романист из семьи Бальзака и Диккенса, умерший в 1851 году3.
Это — граф Лев Толстой, ныне здравствующий, один из великих писателей нашего времени, автор великолепной книги под названием Война и мир, имевшей в прошлом году такой успех во Франции4.
И, наконец, это — Иван Тургенев, парижанин, хорошо известный у нас, изобретатель слова «нигилист»5, впервые указавший на эту столь могущественную ныне секту и законно, можно сказать, окрестивший ее этим именем.
Благодаря своей профессии писателя Тургенев постоянно наблюдал окружающую жизнь и первый обратил внимание на то новое состояние умов, на тот своеобразный кризис распространенного душевного недуга, на то неведомое и дотоле незамеченное политическое и философское брожение, которое должно было всколыхнуть всю Россию.
Настоящие моряки предчувствуют бурю задолго до ее наступления, а настоящие романисты предвидят будущее, угадывая его, подобно Бальзаку.
Тургенев распознал это зерно русской революции, еще когда оно только давало ростки под землей, еще до того, как его побеги пробились к солнцу; и в книге Отцы и дети, наделавшей столько шуму, он описал настроения этой развивающейся секты. И чтобы яснее ее обозначить, он изобрел, создал слово нигилисты.
Общественное мнение, как всегда слепое, негодовало или насмехалось. Молодежь разделилась на два лагеря: один протестовал, другой аплодировал, заявляя: «Это верно, он один увидел нас такими, каковы мы на самом деле». И, начиная с этого момента, эта доктрина, еще не определившаяся, еще только носившаяся в воздухе, была сформулирована точно, а сами нигилисты уверились в истинности своего существования, в своей силе и образовали грозную партию.
В другой книге, Дым, Тургенев показал успех революционных умов, а вместе с тем — их слабость и причины их бессилия. Он подвергся тогда нападению сразу с двух сторон; его беспристрастность возбудила против него обе соперничающих фракции. Дело в том, что в России, как и во Франции, нужно принадлежать к какой-нибудь партии. Будьте другом или врагом власти, веруйте в белое или красное, — но веруйте. Если вы ограничиваетесь спокойным наблюдением со стороны в качестве убежденного скептика, если вы стоите вне борьбы, зна
404
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
чение которой кажется вам второстепенным, или, принадлежа к какой-нибудь фракции, осмеливаетесь утверждать о слабости и безумии ваших друзей, — с вами будут обращаться как с опасным зверем; вас будут повсюду травить; вы будете оклеветаны, оплеваны, вас назовут предателем и ренегатом; ведь единственное, что ненавидят все эти люди, идет ли речь о религии или о политике, — это подлинную независимость ума.
Тургенева справедливо считали либералом. Когда же он рассказал о слабостях революционеров, с ним стали обращаться как с лжебратом. Но он продолжал изучать эту все растущую партию, любопытную и страшную, которая ныне внушает страх царю, и его последняя книга Новь с убедительной ясностью показывает идейное состояние современного нигилизма.
Несмотря на брань кучки одержимых, популярность Тургенева в России очень велика, и всякий раз, как он приезжает в Петербург, его встречают овациями. В особенности чтит его молодежь. Но первопричина этого расположения к нему восходит к далекому прошлому, к тому времени, когда появилась его первая книга.
Он был молод, очень молод. Считая себя поэтом — подобно всем начинающим романистам, — он написал ряд стихотворений, которые не имели особенного успеха; обескураженный, он был готов отказаться от литературной деятельности и уже собрался в Германию изучать философию, как вдруг получил неожиданное ободрение от знаменитого русского критика Белинского. Этот человек оказывал решающее влияние на литературное движение России, и его авторитет был значительнее и выше, чем какого-либо другого критика, когда-либо и где-либо. В ту пору он редактировал журнал Современник и предложил Тургеневу написать небольшой рассказ в прозе для этого издания.
Тургенев, молодой, пылкий, свободолюбивый, выросший в самой гуще провинциальной жизни, в степях, где он наблюдал крестьянина в его домашнем быту со всеми его страданиями и ужасающим трудом, в рабстве и нищете, был исполнен жалости к этому смиренному, терпеливому труженику, негодования к его угнетателям и ненависти к тирании.
Он описал на нескольких страницах мучения этих обездоленных людей, но с такой силой, правдой, страстью и таким стилем, что вызвал волнение, распространившееся на все слои общества. Увлеченный этим быстрым и неожиданным успехом, он продолжил серию коротких этюдов, изображая все тех же деревенских обитателей; и как стрелы, бьющие в одну и ту же цель, каждая его страница разила в самое
405
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
сердце помещичью власть и ненавистный принцип крепостного права.
Так была создана историческая книга под названием Записки охотника.
Но когда он захотел соединить все эти рассказы в одном сборнике, неизбежная цензура наложила на них свое vetrf. Случайная встреча в поезде с одним из членов этого охранительного учреждения помогла автору добиться просимого разрешения у официального лица, которое впоследствии поплатилось местом за свою любезность.
Книга произвела большой шум и была изъята из обращения, а ее автор арестован и провел месяц под замком, но не в тюрьме, а на съезжей, вместе с бродягами и грабителями с большой дороги; затем император Николай отправил его в ссылку.
Помилование, несмотря на ходатайство цесаревича, пришло нескоро. Причина заключалась, быть может, в том, что, обратившись, по совету наследника, с письмом к императору, Тургенев не захотел припасть к его «священным стопам» (вариант нашей пошлой формулы «ваш нижайший и покорнейший слуга»).
Позднее он вернулся к себе на родину, но больше уже не жил там.
Наконец 19 февраля 1861 года император Александр, сын Николая, объявил отмену крепостного права; в память такого события был учрежден ежегодный банкет, где собирались все те, кто принимал участие в подготовке этого политического акта. На одном из этих собраний знаменитый русский государственный деятель Милютин, провозглашая тост за Тургенева, сказал ему: «Царь специально поручил мне передать вам, милостивый государь, что одною из причин, более всего побудивших его к освобождению крепостных, была ваша книга Записки охотника»7.
Эта книга стала в России наиболее распространенной и почти классической. Все ее читали, знают почти наизусть и восхищаются ею. Она положила начало известности ее автора как писателя и как человека свободолюбивого — можно было бы даже сказать как «освободителя», — и в то же время она является основой его широкой популярности.
Творчество Тургенева заслуживает значительного внимания; не собираясь анализировать здесь или даже просто перечислять все его произведения, укажем лишь на еще один превосходный роман — Вешние воды.
Однако оригинальность этого писателя, и в первую очередь мастерского рассказчика, пожалуй, прежде всего проявилась в его коротких новеллах.
406
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Психолог, физиолог и первоклассный художник, он умеет на нескольких страницах дать совершенное произведение, чудесно сгруппировать обстоятельства и создать живые, осязаемые, захватывающие образы, очертив их всего несколькими штрихами, столь легкими и искусными, что трудно понять, как можно добиться подобной реальности такими простыми по видимости средствами. И от каждой из этих коротких историй исходит, подобно облачку меланхолии, глубокая и скрытая в существе вещей печаль. Воздух, которым дышишь в его произведениях, всегда можно узнать: он наполняет ум суровыми и горькими думами и, кажется, даже насыщает легкие странным и своеобразным благоуханием. Наблюдатель реалистический и в то же время сентиментальный, Тургенев привносит в литературу единственную в своем роде ноту, принадлежащую только ему и никому другому. Она звучит со всей силой в таких коротких шедеврах, как Несчастная, Степной король Лир, Три встречи, Дневник лишнего человека и др.
В настоящее время Тургенев почти круглый год проживает во Франции. У него здесь очень много друзей: семья Виардо, г-жа Эдмон Адан, г-н Александр Эбрар, редактор Temps, романисты Эдмон Гонкур, Золя, Доде, Эдмон Абу и много других. Гюстав Флобер любил его и горячо им восхищался.
Многие из нас, несомненно, видели Тургенева, не зная, что это он. Страстный любитель музыки, он стремится слушать ее как можно чаще, и посетители концертного зала Колонна каждую зиму встречают там великана с седой бородой и длинными седыми волосами, с головой бога-отца, со спокойными движениями и спокойным взглядом за стеклами пенсне, с осанкой человека выдающегося; в нем есть что-то такое, что нельзя назвать ни аристократизмом, ни самоуверенностью дипломата: скорее это назовешь своеобразным достоинством и ясным спокойствием таланта. Кроме того, он скромен — гораздо скромнее большинства французских писателей. Полагают даже, что он старается никогда не давать повода говорить о себе.
Иван Тургенев8
Великий русский романист Иван Тургенев, избравший Францию своим новым отечеством, на днях скончался9 после мучительной агонии, длившейся почти целый месяц.
Он был одним из замечательнейших писателей нынешнего столетия и в то же время самым прямым, самым искренним и самым честным человеком, каких только можно встретить.
407
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Доводя свою скромность почти до смирения, он не желал, чтобы о нем писали в газетах, и не раз бывало, что статьи, в которых его восхваляли, воспринимались им как оскорбление, ибо он не допускал, что можно писать о чем-либо, кроме литературных произведений. Даже критика литературного творчества казалась ему простой болтовней, и когда какой-то журналист в статье по поводу одной из его книг сообщил некоторые подробности о нем самом и его частной жизни, он пришел в настоящее негодование, испытывая своего рода стыд писателя, у которого скромность кажется целомудрием10.
Теперь, когда этого великого человека не стало, скажем в нескольких словах, кем он был.
* * *
Ивана Тургенева я увидел впервые у Гюстава Флобера.
Дверь отворилась. Вошел великан. Великан с серебряной головой, как сказали бы в волшебной сказке. У него были длинные седые волосы, густые седые брови и большая седая борода, отливавшая серебром, и в этой сверкающей снежной белизне — доброе, спокойное лицо с немного крупными чертами. Это была голова Потока, струящего свои воды11, или, что еще вернее, голова Предвечного отца.
Тургенев был высок ростом, широкоплеч, сложения плотного, но не тучного — настоящий колосс с движениями ребенка, робкими и осторожными. Голос его звучал очень мягко и немного вяло, словно язык был слишком тяжел и с трудом двигался во рту. Иногда, желая дать для выражения своей мысли точное французское слово, он запинался, но всегда находил его удивительно верно, и эта легкая заминка придавала его речи какую-то особенную прелесть. Он чудесно рассказывал, сообщая самому незначительному факту художественную ценность и своеобразную занимательность, но его любили не столько за возвышенный ум, сколько за какую-то трогательную наивность и способность всему удивляться. И он в самом деле был невероятно наивен, этот гениальный романист, изъездивший весь свет, знавший всех великих людей своего века, прочитавший все, что только в силах прочитать человек, и говоривший на всех языках Европы так же свободно, как на своем родном. Его удивляли и приводили в недоумение такие вещи, которые показались бы совершенно понятными любому парижскому школьнику.
Можно было подумать, что жизненная реальность вызывала в нем какое-то болезненное ощущение, ибо ум его, не удивляясь ничему, что написано на бумаге, возмущался при одном намеке на какие-либо житейские обстоятельства. Возможно,
408
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
что его крайнее прямодушие и огромная врожденная доброта оскорблялись при столкновении с грубостью, порочностью и лицемерием человеческой природы, в то время как его ум в минуты одиноких размышлений за письменным столом, напротив того, помогал ему постигать жизнь и проникать в нее до самых ее позорных тайников, подобно тому, как наблюдают из окна уличные происшествия, не принимая в них участия.
Это был человек простой, добрый и прямой до крайности; он был обаятелен, как никто, предан, как теперь уже не умеют быть, и верен своим друзьям — умершим и живым.
Его литературные мнения имели тем большую ценность и значительность, что он не просто выражал суждение с той ограниченной и специальной точки зрения, которой все мы придерживаемся, но проводил нечто вроде сравнения между всеми литературами всех народов мира, которые он основательно знал, расширяя, таким образом, поле своих наблюдений и сопоставляя две книги, появившиеся на двух концах земного шара и написанные на разных языках.
Несмотря на свой возраст и почти уже законченную карьеру писателя, он придерживался в отношении литературы самых современных и самых передовых взглядов, отвергая все старые формы романа, построенного на интриге, с драматическими и искусными комбинациями, требуя, чтобы давали «жизнь», только жизнь — «куски жизни», без интриги и без грубых приключений.
Роман, говорил он, это самая новая форма в литературном искусстве. Он с трудом освобождается сейчас от приемов феерии, которыми пользовался вначале. Благодаря известной романтической прелести он пленял наивное воображение. Но теперь, когда вкус очищается, надо отбросить все эти низшие средства, упростить и возвысить этот род искусства, который является искусством жизни и должен стать историей жизни.
Когда Тургеневу рассказывали о том, в каком количестве расходятся известные книги соблазнительного жанра, он говорил:
— Людей пошлого склада ума гораздо больше, чем людей, одаренных умом утонченным. Все зависит от уровня той интеллектуальности, к которой вы обращаетесь. Книга, нравящаяся толпе, чаще всего нам вовсе не нравится. А если она нравится нам, как и толпе, то будьте уверены, что это происходит по совершенно противоположным причинам.
Благодаря могучему дару наблюдательности, которым обладал Тургенев, ему удалось заметить пробивающиеся ростки русской революции еще задолго до того, как это явление вышло на поверхность. Это новое состояние умов он запе
409
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
чатлел в знаменитой книге Отцы и дети. И этих новых сектантов, обнаруженных им во взволнованной народной толпе, он назвал нигилистами, подобно тому как натуралист дает имя неведомому живому организму, существование которого он открыл.
Вокруг этого романа поднялся большой шум. Одни шутили, другие негодовали; никто не желал верить тому, о чем возвещал писатель. Прозвище «нигилисты» так и осталось за нарождающейся сектой, существование которой вскоре уже перестали отрицать.
С тех пор Тургенев следил с бескорыстной страстью художника за развитием и распространением революционной доктрины, которую он предугадал, распознал и сделал общеизвестной.
Не принадлежа ни к какой партии, часто подвергаясь нападкам со стороны то одних, то других, довольствуясь наблюдениями, он опубликовал последовательно Дым и Новь, книги, в которых показаны нагляднейшим образом этапы пути нигилистов, сила и слабость этих беспокойных умов, причины их слабости и их успеха.
Тургенев, боготворимый либеральной молодежью, встречавшей каждый его приезд в Россию овациями, вызывавший опасения правительства и подозрительность крайних партий, был окружен всеобщим восхищением и все же неохотно возвращался всякий раз в свою страну, которую горячо любил: он не мог забыть тех дней тюрьмы, которые постигли его в связи с появлением Записок охотника12.
Здесь не место анализировать творчество этого выдающегося человека, который останется одним из величайших гениев русской литературы. Наряду с поэтом Пушкиным, его другом13, которым он страстно восхищался, наряду с поэтом Лермонтовым и романистом Гоголем он всегда будет одним из тех, кому Россия должна быть обязана глубокой и вечной признательностью, ибо он оставил ее народу нечто бессмертное и неоцененное - свое искусство, незабываемые произведения, ту драгоценную и непреходящую славу, которая выше всякой другой славы! Люди, подобные ему, делают для своего отечества больше, чем люди вроде князя Бисмарка: они стяжают любовь всех благородных умов мира.
Он был во Франции другом Гюстава Флобера, Эдмона Гонкура, Виктора Гюго, Эмиля Золя, Альфонса Доде и всех известных современных художников.
Он любил музыку и живопись, жил в атмосфере искусства, откликался на все утонченные впечатления, на все не
410
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
определенные ощущения, даваемые искусством, и без конца стремился к этим изысканным и редким наслаждениям.
Не было души более открытой, более тонкой и более проникновенной, не было таланта более пленительного, не было сердца более честного и более благородного.
Фантастическое14
Вот уже лет двадцать, как постепенно стала исчезать вера в сверхъестественное. Она улетучилась, как духи из раскрытого флакона. Поднеся его к лицу и долго-долго вдыхая, ощущаешь теперь лишь еле заметный аромат. Все кончено.
Наши внуки будут удивляться наивности дедов, веривших во всякие басни, во всякие нелепости. Они так никогда и не поймут, что означали в прежние времена ночь, страх перед таинственным, страх перед неведомым. Едва ли наберется еще несколько сот человек, которые продолжают верить в духов, в загадочное влияние некоторых людей и предметов, в спиритов с их шарлатанством и в ясновидение. Все кончено.
На протяжении столетий наш бедный разум, мятущийся, беспомощный, ограниченный, терялся от каждого явления, причин которого он не улавливал, и, объятый ужасом при виде непонятного и беспредельного мира, пребывал под властью странных и детских суеверий, служивших ему для объяснения неведомого. Теперь человек догадывается, что ошибался, и пытается понять мир, хотя ничего еще не знает. Но первый шаг, огромный шаг вперед, уже сделан. Мы отказались от всего загадочного, и оно стало для нас лишь неисследованным.
Через двадцать лет страх перед сверхъестественным исчезнет даже среди сельских жителей. Вид, содержание, смысл прежнего мира как бы изменились. И, несомненно, это повлечет за собой конец фантастической литературы.
В истории литературы есть разные периоды и направления, начиная от рыцарского романа, «Тысячи и одной ночи», героических поэм и кончая волшебными сказками и волнующими рассказами Гофмана и Эдгара По.
В те дни, когда вера людей не знала колебаний, авторы фантастических произведений разматывали без всяких околичностей нить своего необычайного повествования. Они сразу же вводили нас в область чудесного и, оставаясь там вместе с нами, до бесконечности разнообразили невероят
411
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ные происшествия, загадочные явления и хитроумные приемы, вызывавшие дрожь ужаса.
Но когда в души людей наконец закралось сомнение, искусство стало более утонченным. Писатель занялся поисками едва уловимых оттенков; теперь он скорее кружил вокруг сверхъестественного, чем приобщал нас к нему. Он находил потрясающие эффекты и сеял неуверенность, замешательство, оставаясь на грани жизненной правды. Читатель пребывал в нерешительности, не знал, чему верить, терялся, как путник, блуждающий по болоту, который то и дело проваливается, неожиданно цепляется за реальность, но тотчас же снова попадает на зыбкую почву фантастики и мечется, объятый лихорадочным смятением, похожим на кошмар.
Потрясающее впечатление от рассказов Гофмана и Эдгара По объясняется непревзойденным мастерством этих писателей, их особым умением соприкасаться с фантастикой и пугать читателя теми естественными фактами, в которых, однако, есть доля необъяснимого и даже невозможного.
Недавно скончавшийся великий русский писатель Иван Тургенев бывал порой блестящим рассказчиком фантастических историй.
У него есть таинственные, жуткие рассказы, от которых мурашки пробегают по телу. Однако в этих произведениях сверхъестественное преподносится так туманно, так завуалированно, что вряд ли кому-нибудь придет в голову заподозрить автора в сознательном желании внушить страх. Он просто передает то, что сам пережил, предоставляя читателю угадывать испытанное им смятение, мучительную тревогу перед неведомым и леденящий душу непонятный ужас, словно вызванный дыханием потустороннего мира.
В Странной истории он рассказывает бесхитростно, без напыщенных слов, без неожиданных эффектов о встрече в провинциальном городке с полубезумным ясновидящим и делает это так своеобразно, что у вас перехватывает дыхание.
В другой повести, Стук... Стук... Стук!.., Тургенев с такой потрясающей силой описывает самоубийство некоего глупого гордеца и фантазера, что, переворачивая страницы книги, чувствуешь себя взвинченным, больным, напуганным.
В одном из его шедевров, Три встречи, это трепетное неуловимое волнение, вызываемое неведомым, загадочным, но возможным, достигает вершин прекрасного и великого в искусстве. Сюжет очень прост. Герой трижды случайно, услышал при разных обстоятельствах и в различной обстановке — в далеком краю и у себя на родине — голос поющей женщи
412
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ны. Этот голос покорил его безраздельно. Но кто певица, он так и не знает. Вот и весь рассказ. Все очарование и вся тайна мечты, все, что находится вне пределов действительности, вся прелесть мистического искусства, уносящего душу в небеса поэзии, заключены в этих глубоких и ясных, таких простых и таких сложных страницах.
Однако, как бы ни было велико мастерство Тургенева, он производил еще больше впечатления, когда, слегка запинаясь, принимался что-нибудь рассказывать своим задушевным голосом.
Он сидел глубоко в кресле, слегка приподняв плечи, положив безжизненно застывшие руки на подлокотники и согнув под прямым углом колени. Снежно-белые волосы падали ему на шею и смешивались с белой бородой, ниспадавшей на грудь. Большие белые брови оттеняли его наивные, широко открытые, прекрасные глаза. Очень крупный нос придавал лицу несколько тяжеловесный характер, который смягчался. тонкой улыбкой и изящным рисунком губ. Он пристально смотрел на вас и говорил медленно, подчас подыскивая слова, но всегда находил нужное или, вернее, единственно правильное слово. Все, о чем бы он ни повествовал, поражало своей образностью, хватало за сердце, как хищная птица, вонзающая когти в свою добычу. В его рассказах чувствовалась беспредельная широта, то, что живописцы называют «воздухом», и огромная глубина мысли в соединении с кропотливой точностью описания.
Однажды в сумерках, когда мы были у Гюстава Флобера, писатель рассказал нам об одном юноше, не знавшем своего отца, которого он встретил, потерял и снова нашел (хотя и не был уверен, что это тот, кого он ищет) при обстоятельствах, правда, возможных, но поразительных, жутких, странных, как наваждение, а в конце концов обнаружил труп этого человека, выброшенный волнами на далекий пустынный берег; все это было изложено Тургеневым так образно и внушало такой непонятный ужас, что рассказ долго не выходил у нас из головы.
Самые обыденные факты принимали иногда в воображении и передаче Тургенева загадочный характер. Он поведал нам как-то вечером, после ужина, о своей встрече в гостинице с одной молоденькой девушкой и о ее непонятных чарах, которые околдовали его с первой же минуты. Он даже попытался объяснить причину этого очарования и обрисовал, как она поднимала глаза, сперва ни на ком их не останавливая, и как затем медленно-медленно переводила взгляд на собеседника. Он описал взмах ее ресниц, расширение зрачка, линию бровей — и все это с такой поразительной четкостью,
413
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
что чуть не загипнотизировал нас воспоминанием об этих незнакомых нам девичьих глазах. И все эти мелкие подробности казались более волнующими, чем самая страшная история.
Проникновенная прелесть его устных рассказов особенно брала за сердце, когда он говорил о любви. Мне кажется, он записал ту трогательную историю, которую рассказал нам однажды15.
Он охотился как-то в России и остановился, чтобы переночевать на мельнице. Местность ему понравилась, и он решил провести там некоторое время. Вскоре он заметил, что мельничиха на него посматривает, и после нескольких дней прелестной и чисто сельской идиллии стал ее любовником. Это была красивая белокурая женщина, стройная, чистоплотная, которую выдали замуж за грубого мужика. Она отличалась душевной чуткостью, свойственной некоторым женщинам, которые интуитивно воспринимают тончайшие оттенки чувства, хотя никогда ничему не учились.
Он поведал нам о встречах на сеновале, который содрогался от непрерывного движения огромного мельничного колеса, о поцелуях в кухне, когда, склонившись над очагом, она готовила обед для мужчин, о взгляде, которым она встречала возлюбленного, когда он возвращался с охоты после целого дня ходьбы по нескошенной траве.
Ему пришлось отлучиться как-то на неделю в Москву, и он спросил у своей подруги, что привезти ей из города. Она не захотела ничего. Он предлагал ей платья, драгоценности, украшения, меха — эту главную роскошь русских. Она от всего отказалась.
Он пришел в отчаяние, не зная, что еще предложить, и наконец дал ей понять, что ее отказ очень его огорчает. Тогда она ответила:
— Ну, так и быть, привезите мне кусок мыла.
— Как мыла? Какого мыла?
— Хорошего мыла, душистого, каким моются городские барыни.
Он был крайне удивлен, не понимая причины столь странного желания. Он стал допытываться:
— Но почему именно мыла?
— Я буду мыть им руки, чтобы они хорошо пахли, и тогда вы станете мне их целовать, как какой-нибудь барыне.
Великий, мягкий и добрый Тургенев так рассказал об этом эпизоде, что, слушая его, хотелось плакать.
414
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Страх16
Поезд мчался в темноте на всех парах.
В купе никого не было, кроме меня и старого господина, который сидел напротив и смотрел в окно. В этом вагоне поезда Париж — Лион — Марсель, прибывшем, вероятно, из Марселя, остро пахло карболкой.
Ночь стояла безлунная, душная, жаркая. Звезд не было видно, и мчащийся поезд обдавал нас горячим, влажным, тяжелым дыханием.
Уже три часа, как мы выехали из Парижа. Теперь мы проезжали по центральной части страны, ничего не видя кругом.
Вдруг перед нашими глазами мелькнули, точно фантастическое видение, два человека, стоявшие в лесу у большого костра.
Они вынырнули из темноты лишь на миг. Это были, как нам показалось, двое бродяг; костер бросал красноватый отблеск на их лохмотья. Они повернулись к нам бородатыми лицами. Вокруг, словно декорации в драме, высились деревья. Зелень была яркая и сочная, отчетливо выделялись стволы, освещенные пламенем; листва вся сквозила, пронизанная и как бы омытая светом.
Затем все снова погрузилось во мрак.
Поистине это была странная картина. Что делали в лесу эти бродяги? Зачем они развели костер в такую жаркую ночь?
Мой сосед поглядел на часы и сказал:
— Ровно полночь, сударь! Мы видели странное зрелище.
Я согласился, и мы разговорились, стараясь угадать, кто же были эти люди: преступники, уничтожавшие следы злодеяния, или знахари, готовившие волшебное зелье? Не зажигают же такой костер в лесу летом в полночь, чтобы сварить похлебку. Что же они делали?
Мой сосед оказался общительным. Это был старик, род занятий которого я никак не мог определить. Без сомнения, большой оригинал, человек очень образованный, но как будто со странностями.
Впрочем, разве скажешь, кто мудр, а кто безумен в этой жизни, где рассудок часто следовало бы назвать глупостью, а безумие — гениальностью?
Он заговорил:
— Я доволен, что увидел это. В течение нескольких минут я испытывал давно исчезнувшее ощущение.
415
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Какой жуткой была, должно быть, земля в те времена, когда она хранила столько тайн!
17о мере того как с неведомого срывают покровы, вооб-ражение людей истощается. Не находите ли вы, сударь, что ночь опустела и мрак стал довольно скучным с тех пор, как исчезли призраки?
суеверия, все необъяснимое стало объяснимым. Сверхъестественное иссыхает, как озеро, из которого отводят каналом воду; наука день за днем отодвигает границы чудесного.
Но я, милостивый государь, принадлежу к старому поколению, которому нравится верить. Я принадлежу к наивному старому поколению, к тому поколению, которое привыкло не понимать, не знать, не доискиваться причин; оно примирилось с тем, что его окружают тайны, и отвергает простые, ясные истины.
Да, сударь, наша фантазия оскудела с тех пор, как перестали верить в невидимое, теперь мир кажется нам покинутым, пустым и голым. Исчезли верования, делавшие его поэтичным.
Когда я выхожу ночью, мне так и хочется вздрогнуть от страха, от того жуткого страха, который заставляет старух, проходящих мимо кладбищенской ограды, креститься, а суеверных людей — убегать от причудливых болотных туманов и капризных блуждающих огней! Как мне хотелось бы верить во что-нибудь таинственное, устрашающее, что как будто проносится во мраке...
Каким угрюмым, пугающим должен был казаться вечерний сумрак в те времена, когда его населяли выдуманные, неведомые существа, блуждающие, злобные, способные принять любой образ! Страх перед ними леденил сердце, их тайная власть выходила за пределы нашего разума, избежать их было невозможно.
Вместе со сверхъестественным с лица земли исчез и настоящий страх, ибо по-настоящему боишься лишь того, чего не понимаешь. Видимая опасность может взволновать, встревожить, испугать. Но что это по сравнению с той дрожью ужаса, которая охватывает вас при мысли о встрече с блуждающим призраком, об объятиях мертвеца, о появлении одного из чудовищ, порожденных напуганной фантазией людей? Мрак кажется мне уже не таким темным с тех пор, как он стал пуст.
Вот вам доказательство: если бы мы сейчас очутились одни в этом лесу, то нас больше тревожила бы мысль об этих странных людях, только что виденных нами у костра, чем страх перед какой-нибудь реальной опасностью.
416
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Он повторил:
— По-настоящему боишься только того, чего не понимаешь.
И вдруг я вспомнил историю, которую как-то в воскресенье у Гюстава Флобера рассказал нам Тургенев.
Не знаю, записана ли она им или нет.
Никто лучше великого русского писателя не умел пробудить в душе трепет перед неведомым, показать в причудливом таинственном рассказе целый мир пугающих, непонятных образов.
Он умел внушить нам безотчетный страх перед незримым, боязнь неизвестного, которое притаилось за стеной, за дверью, за видимой жизнью. Он озарял наше сознание внезапными проблесками света, отчего страх только возрастал.
Порою, слушая его, мы постигали смысл странных совпадений, неожиданных стечений обстоятельств, на вид случайных, но на самом деле руководимых какой-то скрытой, тайной волей. Общение с ним помогало найти незаметную нить, таинственным образом ведущую нас сквозь жизнь, как сквозь смутный сон, смысл которого все время ускользает от нас.
Он не вторгался смело в область сверхъестественного, как Эдгар По или Гофман, в его простых рассказах жуткое и непонятное сплетались в одно.
В тот день он тоже сказал: «Боишься по-настоящему лишь того, чего не понимаешь».
Он сидел или скорее лежал в глубоком кресле; руки его свисали, ноги были вытянуты; седые волосы и борода, струившаяся серебристым потоком, придавали ему вид бога-отца или овидиевского речного божества.
Он говорил медленно, несколько лениво, — что сообщало его речи особую прелесть, — чуть-чуть запинаясь, как будто с трудом подбирая слова, но это только подчеркивало точность и красочность его выражений. Светлые, широко раскрытые глаза отражали, словно глаза ребенка, все движения его мысли.
Вот что он нам рассказал.
Будучи еще молодым, он как-то охотился в русском лесу. Он бродил весь день и к вечеру вышел на берег тихой речки.
Она струилась под сенью деревьев, вся заросшая травой, глубокая, холодная, чистая.
Охотника охватило непреодолимое желание окунуться в эту прозрачную воду. Раздевшись, он бросился в нее.
Он был высокого роста, силен, крепок и хорошо плавал.
417
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Он спокойно отдался на волю течения, которое тихо его уносило. Травы и корни задевали тело, и легкое прикосновение стеблей было приятно.
Вдруг чья-то рука дотронулась до его плеча.
Он быстро обернулся и увидел страшное существо, которое разглядывало его с жадным любопытством.
Оно было похоже не то на женщину, не то на обезьяну. У него было широкое морщинистое гримасничающее и смеющееся лицо. Что-то неописуемое — два каких-то мешка, очевидно, груди, болтались спереди; длинные спутанные волосы, порыжевшие от солнца, обрамляли лицо и развевались за спиной.
Тургенев почувствовал дикий страх, леденящий страх перед сверхъестественным.
Не раздумывая, не пытаясь понять, осмыслить, что это такое, он изо всех сил поплыл к берегу. Но чудовище плыло еще быстрее и с радостным визгом касалось его шеи, спины и ног. Наконец, молодой человек, обезумевший от страха, добрался до берега и со всех ног пустился бежать по лесу, бросив одежду и ружье.
Страшное существо последовало за ним; оно бежало так же быстро и по-прежнему взвизгивало.
Обессиленный беглец — ноги у него подкашивались от ужаса — уже готов был свалиться, когда прибежал вооруженный кнутом мальчик, пасший стадо коз. Он стал хлестать отвратительного человекоподобного зверя, который пустился наутек, крича от боли. Вскоре это существо, похожее на самку гориллы, исчезло в зарослях.
Оказалось, что это была сумасшедшая, жившая в лесу уже свыше тридцати лет; ее кормили пастухи. Половину своей жизни она проводила, плавая в речке.
И великий русский писатель добавил:
— Никогда в жизни я так не пугался, потому что не мог понять, что это было за чудовище.
Мой спутник, которому я рассказал это приключение, согласился:
— Да, боишься только того, чего не понимаешь. Дикую судорогу души, называемую ужасом, испытываешь лишь тогда, когда к испугу примешивается суеверный страх, свойственный людям минувших столетий. Я ощутил этот ужас во всей его полноте, и притом из-за такого пустяка, из-за такой чепухи, что мне стыдно об этом и рассказывать.
Я путешествовал по Бретани, пешком, один. Я уже обошел Финистер, пустынные обнаженные ланды, где растет
418
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
лишь терновник вокруг огромных камней, священных и часто посещаемых. Накануне я побывал на угрюмом мысе Раз, оконечности Старого Света, о которую непрерывно разбиваются волны Атлантики и Ламанша, и мой ум был полон прочитанными или услышанными легендами и сказаниями об этой стране преданий и суеверий.
Я шел ночью из Пенмарша в Пон-л'Аббе. Знаете ли вы Пенмарш? Это плоский, отлогий берег, такой низкий, что кажется ниже уровня моря. Море видно отовсюду, седое, грозное; оно усеяно рифами, покрытыми пеной, как пасти разъяренных зверей.
Я поужинал в рыбацкой харчевне и шел теперь прямой дорогой, пролегавшей по ландам. Было очень темно.
Время от времени попадались высокие друидические камни, похожие на призраки, следившие за мною, и мало-помалу в мое сердце закрадывался смутный страх. Чего я боялся? Я не знал и сам. Бывают вечера, когда кажется, что тебя обступают духи, когда душа беспричинно трепещет, а сердце бьется сильнее от непонятного страха перед чем-то необъяснимым, об исчезновении которого из нашей жизни я сожалею.
Путь казался мне долгим, нескончаемо долгим. Дорога была пустынна.
Ни звука, только плеск волн за спиной. Иногда этот монотонный грозный шум казался близким, таким близким, как если бы волны, увенчанные пенистыми гребнями, преследовали меня по пятам, катясь по равнине; и я испытывал желание помчаться со всех ног, спасаясь от них.
Ветер дул порывами, свистя в терновых кустах. И хоть я шел очень быстро, мне было холодно, противный холодок страха пробегал по рукам и ногам.
О, как хотелось кого-нибудь встретить!
Стало так темно, что я с трудом различал дорогу.
Вдруг послышался далеко впереди стук колес. Я решил: «Ага, повозка!» Затем все смолкло.
Через минуту тот же звук раздался ясно и теперь уже ближе.
Правда, огней не было видно, но я подумал: «Они ездят без фонарей, и это не удивительно в таком захолустье».
Шум то затихал, то возобновлялся. Он был слишком слаб для телеги; к тому же я не слышал звука копыт; это меня удивило, так как ночь была очень тихая.
Я старался угадать: что бы это могло быть?
Звуки приближались быстро, очень быстро. Но слышался только стук колес: ни шагов, ни звяканья подков — ничего. Что же это такое?
419
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Теперь шум был совсем близко. В порыве инстинктивного страха я бросился в канаву и увидел, как мимо прокатилась... тележка. Она двигалась сама собой... никто ее не толкал. Да, тележка... совершенно одна...
Сердце у меня забилось так сильно, что я опустился на траву и долго слушал стук колес, удалявшихся по направлению к морю. Я не решался ни подняться, ни идти, ни даже шевельнуться. Если бы она вернулась и стала преследовать меня, я бы умер от страха!
Я не скоро пришел в себя, очень не скоро. И в течение остального пути меня томил такой страх, что от малейшего шороха дыхание у меня прерывалось.
Ну, не глупо ли? А как я испугался! Позднее, думая об этом, я понял, что тележку, без сомнения, толкал босой ребенок, а я искал человеческую голову на обычной высоте.
Вы понимаете, когда в душу уже закрался страх перед сверхъестественным... так страшно увидеть тележку, которая катится сама собой... какая жуть!
Он помолчал, затем продолжал:
— Знаете ли, сударь, мы присутствуем при любопытном и ужасном зрелище — вторжении холеры.
Слышите запах карболки, которым пропитаны вагоны? Это значит, что холера близка.
Побывать бы сейчас в Тулоне! Ясно чувствуется, что она там. И вовсе не от страха перед болезнью обезумели люди. Холера — нечто иное, это Невидимка, это бич древних времен, что-то вроде злого духа, возвращение которого и удивляет и ужасает нас, ибо он явился из глубины минувших столетий.
Мне смешны доктора с их микробами. Не эти козявки так пугают людей, что они готовы прыгать из окон, а Холера — непонятная, ужасная гостья, пришедшая с Востока.
Поезжайте в Тулон: там на улицах пляшут.
Зачем плясать в дни смерти? На равнине вокруг города зажигают фейерверк, все горит огнями; в местах общественных гуляний оркестры играют веселые мотивы.
Зачем все эти безумства?
Потому что Она здесь, и люди бравируют своим отношением — не к микробам, а к ней, к Холере, хотят казаться бесстрашными, как перед лицом врага, скрывающегося, подстерегающего. Вот почему танцуют, смеются, кричат, зажигают огни, играют вальсы — все из-за этого несущего смерть злого духа, чье незримое грозное присутствие ощутимо повсюду. Холера подобна одному из тех гениев зла, которых заклинали в древности языческие жрецы.
420
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
1	Опубликовано впервые в газете «Gaulois» 21 ноября 1880 г. См. письмо Тургенева к Мопассану от 3 (15) ноября.
2	Ю. Данилин в примечаниях к 11 тому Полного собрания сочинений Мопассана усматривает параллель с написанным по-французски черновым письмом Пушкина к Н.Н. Раевскому-сыну (вторая половина июля 1825 г., Михайловское, работа над «Борисом Годуновым»): «Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить».
3	Неточность. 1оголь умер 4 марта н. ст. 1852 г.
4	Роман Толстого в французском переводе княгини И. Паскевич вышел в декабре 1879 г. См. письмо Тургенева редактору газеты «Le XIX-e Siecle» Э. Абу от 20 января 1880 г., а также его переписку с Флобером, воспоминания Золя, Бурже и др.
5	Слово «нигилисты» в русской литературе первые встречается в работе Н.И. Надеждина «Сонмище нигилистов» («Вестник Европы», 1829 г.) в значении отрицателей и скептиков.
6	Изложение Мопассаном истории, связанной с изданием «Записок охотника», нуждается в уточнении. Публиковавшиеся в журнале «Современник» в 1847-1857 гг. рассказы (поначалу их было двадцать два, в окончательном составе — двадцать пять) отдельным изданием вышли впервые в 1852 году в двух частях. Пропустивший их к изданию цензор князь В.В. Львов был по распоряжению Николая I снят со своей должности. 16 (28) апреля Тургенев «был посажен на месяц под арест в части» (из статьи «Гоголь», 1869 г.). Тургенев находился в заключении «на съезжей 2-й Адмиралтейской части», помещавшейся в Петербурге близ Театральной площади; 16 мая он был освобожден из-под ареста и отправлен в ссылку в Спасское-Лутовиново, где провел два года. Письмо Тургенева от 27 апреля (9 мая), адресованное наследнику престола великому князю Александру Николаевичу (о нем Тургенев пишет в письме к Луи и Полине Виардо от 1 (13) мая), никаких последствий не имело. Второе отдельное издание «Записок охотника» вышло только в 1859 г.
7	См. также «Дневник» Гонкуров (наст, изд., с. 335-336).
8	Некролог, напечатанный в «Gaulois» 5 сентября 1883 г.
9	Тургенев умер 3 сентября в Буживале.
10	По всей вероятности, имеется в виду корреспонденция А.В. Половцова «У Ивана Сергеевича Тургенева», появившаяся в «Санкт-Петербургских ведомостях» после его посещения Тургенева в Спасском. (1876, №207, 29 июля (10 августа). В связи с этим фельетоном Тургенев писал его автору 12 (24) ноября 1876 года: «Не могу скрыть от Вас, что я пожалел об его появлении, в котором я, впрочем, Вас не виню, так как я не отвечал отказом на Ваш запрос <т.е. просьбу принять его в Спасском>. И не то, чтобы в Вашем фельетоне наш разговор был неверно передан; но эта американская мода решительно нам не к лицу. Слишком пахнет рекламой и самовосхвалением». Десять лет спустя, в своих «Воспоминаниях об И.С Тургеневе» Половцов написал: «Любопытным доказательством скромности Тургенева является письмо, полученное мною от него в ноябре 1876 года. Писано оно было по поводу фельетона, напечатанного мною вскоре после посещения Тургенева в деревне. В фельетоне этом я привел некоторые подробности об обстановке Ивана Сергеевича в деревне, о его сочинениях и т.п. Публике эти подробности были, разумеется, интересны, и несколько газет перепечатали фельетон позже целиком. Иван Сергеевич, напротив, нашел, что заниматься его особою решительно не стоит».
421
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
11	Намек на речное божество у Овидия.
12	Тургенев попал в тюрьму в связи с заметкой по поводу смерти Н. Гоголя, хотя он сам считал, что это произошло из-за выхода «Записок охотника» отдельной книгой в 1852 г. См. также примеч. 6.
13	Мопассан ошибается. Тургенев мимолетно видел Пушкина всего два раза.
14	Опубликовано впервые в «Gaulois» 7 октября 1883 г.
15	Мопассан ошибается: эту историю Тургенев не записал. Однако, в устном изложении она также фигурирует в «Дневнике» 1онкуров (запись от 2 марта 1872 г.) и в воспоминаниях Доде.
16	Опубликовано впервые в газете «Figaro» 25 июля 1884 г.
АЛЬФОНС ДОДЕ (1840-1897)
Альфонс Доде, познакомившийся с Тургеневым в 1868-1870 годах, пользовался неизменным его расположением. Был непременным участником «обедов пяти» (Флобер, Э. Гонкур, Золя, Тургенев, Доде). Благодаря Тургеневу стал постоянным корреспондентом выходившей в Петербурге газеты «Новое время», в которой в 1878-1879 гг. опубликовал 27 фельетонов литературно-биографического характера. Единственное (сегодня известное) письмо к нему Тургенева Доде полностью включил в свой очерк, ему посвященный и вышедший уже после смерти Тургенева. Из включенного в наше издание письма Доде к Тургеневу становится понятно, что инициатива публикации в «Новом времени» очередного романа Доде также исходила от Тургенева.
Тургенев много сделал для популяризации творчества Доде, содействовал изданию его произведений в России, в Германии, рекомендовал немецкому критику Юлиану Шмидту его новые книги для рецензий (в частности, роман «Фромон-младший и Рислер-старший», о котором Тургенев отзывался как об «очень хорошей вещи»).
(Письмо П.В. Анненкову от 6 (18) ноября 1874 г.)
Ему же, по поводу романа-памфлета «Короли в изгнании»: «Роман Доде мне менее понравился, нежели Вам, вероятно потому, что, по самой натуре сюжета, вместо типов являются одни портреты, чуть-чуть застланные прозрачной дымкой. А ведь интересны только типы... Но талант все-таки весьма большой — и успех громадный...» (27 октября (8 ноября) 1879 г.). Роман печатался в «Le Temps» с 15 августа 1879 г. Начало публикации его русского перевода в газете «Новое время» под его первоначальным названием «Фредерика» — 22 июля (3 августа) того же года (по 10 (22) октября).
сПисьмо И.С. Тургеневу, январь 1879 г.>
Дорогой друг,
«Temps» слишком поторопился1, поместив мое имя на своей афише, я еще не наряжен и не подкрашен. Может быть, в марте. Я провел печальные месяцы, страдая ревматизмом, правая рука совсем отнялась! Все эти пол года я ругался, как извозчик. И среди всего этого бьется королева Фредерика.
423
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Дома все благополучно, у меня очаровательный малыш, который уже улыбается, старший сын — первый ученик в лицее Карла Великого, их мать присоединяется ко мне, посылая вам сердечный привет.
Альфонс Доде
Мы пообедаем вместе, когда вам будет угодно. Мне не терпится вас увидеть.
Тургенев2
Это было лет десять-двенадцать назад у Гюстава Флобера на улице Мурильо. Маленькие нарядные комнаты, обитые полосатой тканью и выходившие окнами в парк Монсо, чинный аристократический парк, листва которого затеняла окна зелеными шторами. По воскресеньям мы собирались в этом уютном, чудесном уголке одной и той же тесной компанией — пять-шесть человек. Для непрошеных гостей двери дома были закрыты.
Однажды в воскресенье, когда я по обыкновению пришел навестить престарелого мэтра и других моих друзей, Флобер встретил меня вопросом:
— Вы не знакомы с Тургеневым? Он здесь.
И, не дожидаясь ответа, ввел меня в гостиную. Когда я вошел, с дивана, где он сидел, откинувшись, поднялся высокий старик с белоснежной бородой — он соскальзывал с груды подушек, словно огромная змея, наделенная парой огромных удивленных глаз.
Мы, французы, поразительно плохо знаем иностранную литературу. Наш ум — такой же домосед, как и мы сами, мы ненавидим путешествия и, попадая в чужую страну, почти ничего не читаем и не осматриваем. Случайно я хорошо знал творчество Тургенева. Мне довелось как-то прочесть «Записки охотника», и они произвели на меня такое сильное впечатление, что я познакомился и с другими книгами русского писателя. Мы были связаны с ним еще до знакомства нашей общей любовью к полям, к перелескам, к природе, одинаковым пониманием ее превращений.
У большинства писателей есть только глаз, и он ограничивается тем, что живописует. Тургенев наделен и обонянием и слухом. Двери между его чувствами открыты. Он воспринимает деревенские запахи, глубину неба, журчание вод и без предвзятости сторонника того или иного литера
424
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
турного направления отдается многообразной музыке своих ощущений.
Но эта музыка доступна далеко не всем. Людям, оглушенным с детства ревом большого города, никогда не уловить ее, не услышать голосов, населяющих мнимую тишину леса, когда человек молчит, ничем не выдавая своего присутствия, и природа считает, что она наедине с собой. Вспомните стук весел, брошенных в пирогу на озере, описанный Фенимором Купером. Вы не видите пироги — вас отделяют от нее несколько миль, но от этого звука, долетевшего до вас издали по спящей воде, леса раскинулись еще шире, и вы вздрогнули от щемящего душу одиночества.
Русские степи пробудили чувства и сердце Тургенева. Человек становится лучше, когда он внимает природе; тот, кто любит ее, не может быть безучастен к людям. Вот чем объясняется сострадательная доброта, сквозящая в книгах славянского романиста, доброта печальная, как мужицкая песня. Это и есть тот человеческий вздох, о котором говорится в креольской песне, клапан, не дающий людям задохнуться: «Больно тебе — вздохни, не то боль задушит тебя». И этот много раз повторенный вздох роднит «Записки охотника» с «Хижиной дяди Тома» вопреки ее пафосу и воплям.
Все это я понимал еще до встречи с Тургеневым. Он уже давно восседал в кресле из слоновой кости на моем Олимпе наряду с другими моими богами. Но я был далек от мысли, что он в Париже, я даже не задумывался над тем, жив он или умер. Каково же было мое удивление, когда я столкнулся с ним лицом к лицу в парижской гостиной на четвертом этаже дома, выходившего окнами в парк Монсо!
Я с восторгом поведал Тургеневу о моем знакомстве с его книгами, выразил ему свое восхищение. Я сказал, что читал его в Сенарском лесу. Там я проник в душу писателя, и ласковые картины леса так тесно переплелись у меня с тургеневскими рассказами, что один из них навсегда остался в моей памяти окрашенным в розовый цвет вересковой пустоши, тронутой осенью.
Тургенев был крайне изумлен.
— Как! Вы читали мои книги?
И тут он заговорил о том, как плохо распространяются его книги, о том, что во Франции он неизвестен и Этцель издает его точно из милости. Слава писателя не вышла за пределы его родины. Он страдал при мысли, что не понят в стране, милой его сердцу, он говорил о своих неудачах с грустью, но без всякого раздражения. Напротив, наши беды 1870 года еще больше привязали его к Франции. Он уже не мог поки
425
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
нуть ее. Перед войной он проводил лето в Бадене, теперь решил больше туда не ездить и удовольствоваться Буживалем и берегами Сены.
В это воскресенье у Флобера никого больше не было, и наша беседа с Тургеневым затянулась. Я расспрашивал писателя о его методе работы, недоумевал, почему он сам не переводит своих книг; надо заметить, что он очень хорошо говорил по-французски, только чуть-чуть медленно, что объяснялось его требовательностью к себе.
Тургенев признался мне, что Академия и академический словарь повергают его в трепет. Он перелистывает дрожащими пальцами этот грозный словарь, точно кодекс словосочетаний, карающий любую вольность. После этих поисков он терзается сомнениями, которые убивают удачу и лишают его всякого желания дерзать. Мне помнится, что в очерке, написанном в то время, Тургенев не отважился сказать «бледные глаза» из страха перед Сорока бессмертными и перед тем, как они отнесутся к этому эпитету.
Я высказал по этому поводу Тургеневу все, что накипело у меня на душе, а именно: что французский язык не мертвый язык, на котором можно писать по словарю застывших выражений, расположенных в алфавитном порядке, как в «Градусе»3. Для меня язык — прекрасная, полноводная река, в которой трепещет и кипит жизнь. Река уносит по пути много мусора — люди все в нее кидают, — но не мешайте ей течь: она сумеет отобрать самое ценное.
Между тем день уже клонился к вечеру, и Тургенев сказал, что ему надо заехать за «дамами» на концерт Паделу4. Я вышел вместе с ним. Меня очень обрадовало, что он любит музыку. Во Франции литераторы обычно ненавидят музыку: все заполонила живопись. Теофиль Готье, Сен-Виктор, Гюго, Бан-вилль, Гонкур, Золя, Леконт де Лиль — музыкофобы. Насколько мне известно, я первый посмел громко признаться в своем непонимании красок и в своей страстной любви к звукам. По всей вероятности, эта склонность объясняется моим южным темпераментом и близорукостью — одно чувство развилось у меня в ущерб другому. А Тургенев полюбил музыку в Париже, в среде, где он жил.
Тридцатилетняя дружба связывала его с г-жой Виардо — Виардо, великой певицей, Виардо-Гарсиа, сестрой Малибран. Одинокий холостяк, Тургенев долгие годы жил в этой семье, в особняке на улице Дуэ, № 50. «Дамы», которых он упомянул у Флобера, были не кто иные, как г-жа Виардо и ее дочери, которых он любил, как родных детей. В этом-то гостеприимном доме я вскоре навестил Тургенева.
426
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Особняк был обставлен с утонченной роскошью и большой заботой о красоте и удобстве. Внизу в щель приоткрытой двери я разглядел картинную галерею. Звонкие девичьи голоса5 раздавались за стеной. Их сменяло страстное контральто Орфея6, звуки которого неслись вслед за мной по лестнице.
На четвертом этаже — небольшое помещение, теплое, уютное, уставленное мягкою мебелью, похожее на будуар. Тургенев перенял художественные вкусы своих друзей: музыку он любил, как г-жа Виардо, а живопись — как ее муж.
Тургенев лежал на софе.
Я сел подле него, и мы возобновили недавний разговор.
Тургенев заинтересовался моими замечаниями и обещал принести в следующее воскресенье к Флоберу один из своих рассказов, чтобы мы перевели этот рассказ в его присутствии. Потом Тургенев заговорил о романе «Новь», который он собирался написать: это должна была быть мрачная картина, изображающая новые слои, поднявшиеся из глубин России, история несчастных «опростелых», которые по горестному недоразумению идут в народ. Но народ не понимает их, высмеивает, гонит прочь. Слушая писателя, я думал, что Россия и в самом деле «новь» — нетронутая земля, где каждый шаг оставляет след, земля, которую предстоит исследовать, возделать. У нас же, напротив, не сохранилось ни одной пустынной дороги, ни одной тропинки, по которой не прошли бы толпы людей. А уж если говорить о романе, то тень Бальзака встает в конце каждой нашей аллеи.
После этой беседы мы довольно часто виделись с Тургеневым. Из всех мгновений, проведенных вместе с ним, мне особенно запомнился один весенний день на улице Мурильо, сияющий, неповторимый. Разговор зашел о Гете, и Тургенев сказал нам: «Вы его не знаете». В следующее воскресенье он принес нам «Прометея» и «Сатира» — драматическую поэму, вольтерьянскую, кощунственную, бунтарскую. Парк Монсо радовал нас веселыми детскими голосами, ярким солнечным светом, свежестью политых цветов и деревьев, и мы четверо — Гонкур, Золя, Флобер и я, — взволнованные этой величественной импровизацией, внимали гению, переводившему гения. Этот человек, столь робкий, с пером в руке, стоял перед нами как дерзновенный поэт, и мы слышали не лживый перевод, который засушивает и мумифицирует, — сам Гёте ожил и разговаривал с нами7.
Тургенев бывал у меня часто. Я жил тогда в Маре, в бывшей резиденции Генриха ГГ. Писателя забавлял необычный вид парадного двора и королевского дома с коньком на крыше и деревянными решетками на окнах, ныне заполоненного
427
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
лавчонками игрушек, сельтерской воды и сластей. Однажды, когда он, огромный, под руку с Флобером, появился на пороге, сынишка сказал мне шепотом: «Это великаны!» Да, великаны, добрые великаны, наделенные умом и сердцем, соразмерными их росту. Этих гениальных людей связывала свойственная им обоим простодушная доброта. Виновницей же их союза была Жорж Санд. Бахвал, фрондер и донкихот, Флобер со своим громоподобным голосом, беспощадной наблюдательностью и повадками воина-нормандца был мужской половиной этого духовного брака. Но кто бы заподозрил, что второй колосс, с его мохнатыми бровями и огромным лбом, сродни тонкой, чуткой женщине, много раз описанной им в романах, русской женщине, нервной, томной, страстной, дремлющей, как восточная рабыня, трагичной, как готовая взбунтоваться сила? Среди великой людской неразберихи души попадают иной раз не в ту оболочку: мужская душа оказывается в женском теле, женская душа — в грубом обличье циклопа.
Как раз в это время нам пришла в голову мысль устраивать ежемесячные собрания друзей за вкусным обедом. Эти сборища получили названия «обедов Флобера» или «обедов освистанных авторов»8. В самом деле, мы все потерпели неудачу — Флобер со своим «Кандидатом», Золя — с «Бутоном розы», Гонкур — с «Анриеттой Марешаль», я с «Арлезианкой». <...> Тургенев же дал нам слово, что его освистали в России, а так как Россия была далеко, то мы не стали проверять, правда ли это.
Что может быть восхитительнее дружеских обедов, когда сотрапезники ведут непринужденную, живую беседу, обло-котясь на белую скатерть? Как люди многоопытные, мы все любили покушать. Количество блюд соответствовало числу темпераментов, количество кулинарных рецептов — числу наших родных мест. Флоберу требовалось нормандское масло и откормленные руанские утки; Эдмон де Гонкур, человек утонченный, склонный к экзотике, заказывал варенье из имбиря; Золя ел морских ежей и устриц; Тургенев лакомился икрой.
Да, нас нелегко было накормить, парижские рестораторы должны нас помнить. Мы часто меняли их. Мы бывали то у Адольфа и Пелле, за Оперой, то на площади Комической оперы, то у Вуазена, погреб которого примирял все требования и утолял все аппетиты.
Мы садились за стол в семь часов вечера, а в два часа ночи трапеза еще продолжалась. Флобер и Золя снимали пиджаки, Тургенев растягивался на диване. Мы выставляли за дверь гарсонов — предосторожность излишняя, так как голос
428
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
Флобера разносился по всему зданию, — и беседовали о литературе. Обед постоянно совпадал с выходом одной из наших книг: с «Искушением святого Антония» и «Тремя повестями» Флобера, с «Девкой Элизой» Гонкура, с «Аббатом Муре» Золя. Тургенев приносил «Живые мощи» и «Новь»9, я — «Фромопа» и «Джека». Мы разговаривали с открытой душой, без лести, без взаимных восторгов.
Передо мной лежит письмо Тургенева10, написанное старинным крупным почерком, почерком русского манускрипта, и я привожу его полностью, так как оно хорошо передает искренность наших отношений:
24 декабря 1877 г.
Понедельник.
Мой дорогой друг,
Если я до сих пор не высказал своего мнения о вашей книге, то лишь потому, что мне хочется сделать это обстоятельно, не довольствуясь банальными фразами. Я откладываю все это до нашей встречи, которая, надеюсь, вскоре состоится, так как Флобер возвращается на днях, и наши обеды возобновятся. Пока скажу только одно: «Набоб» — самая замечательная и самая неровная книга из написанных Вами. Если «Фромона и Рислера» представить в виде прямой, то «Набоба» следовало бы изобразить так:	, при-
чем верхушки этих зигзагов доступны только таланту перворазрядному. Простите мне это геометрическое объяснение.
У меня был очень сильный и длительный приступ подагры. Только вчера я впервые вышел на улицу: ноги не слушаются меня, словно мне девяносто лет. Очень боюсь, что я стал confirmed invalid*, как говорят англичане.
Прошу Вас засвидетельствовать мое глубочайшее почтение г-же Доде. Крепко жму Вашу руку.
Ваш Иван Тургенев.11
Когда с обсуждением книг и повседневными заботами бывало покончено, беседа принимала более общий характер, мы обращались к вечным вопросам и к вечным истинам, говорили о любви и о смерти.
Русский писатель молчал, вытянувшись на диване.
— А вы что скажете, Тургенев?
* Хроническим больным (англ.).
429
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
— О смерти? Я о ней не думаю. У нас никто ясно не представляет себе, что это такое, — она маячит вдалеке, окутанная... славянским туманом...
Эти слова красноречиво свидетельствовали о характере русского народа и о таланте Тургенева. Славянский туман покрывает все тургеневское творчество, смягчает его, придает ему трепет жизни, даже разговор писателя как бы тонет в этом тумане. Все, что он говорил нам, поражало вначале неопределенностью, неясностью, и вдруг облако рассеивалось, пронизанное лучом света, ярким словом. Он описывал нам Россию, не историческую, условную Россию Березины, а Россию колосящейся ржи и цветов, набравших силу под весенними ливнями, описывал и Малороссию с ее буйными травами и жужжанием пчел. А так как надо же где-нибудь поместить диковинные истории, которые мы слышим, вставить их в знакомую рамку, то русская жизнь рисовалась мне, по рассказам Тургенева, похожей на жизнь владельцев алжирского поместья, окруженного хижинами феллахов.
Тургенев говорил о русском крестьянине, о его пьянстве, о его дремлющем сознании, о том, что он совершенно не представляет себе, что такое свобода. Или же делился с нами более отрадными воспоминаниями, приоткрывал уголок идиллии, связанный с молодой мельничихой, которую он встретил во время охоты и в которую был одно время влюблен.
— Что тебе подарить? — постоянно спрашивал он у мельничихи.
Однажды красавица, покраснев, ответила ему:
— Привези мне мыла из города. Я буду мыть им руки, чтобы они хорошо пахли, и тогда ты станешь их целовать, как у барыни.
После любви и смерти разговор заходил о болезнях, о теле, которое становится в тягость, как ядро на ноге у каторжника. То были печальные признания мужчин, которым перевалило за сорок! Меня еще не мучил ревматизм, и я посмеивался над моими друзьями и над страдавшим подагрой несчастным Тургеневым, который приходил на наши обеды, хромая. С тех пор я поубавил спеси.
Увы, смерть, о которой мы говорили постоянно, нагрянула и похитила у нас Флобера12. Он был душой, связующим звеном наших обедов. После его кончины все изменилось: мы виделись изредка, нам не хватало мужества возобновить встречи, прерванные смертью.
Прошло несколько месяцев, и, наконец, Тургенев решил собрать нас. Место, предназначавшееся для Флобера,
430
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ!
свято сохранялось за нашим столом, но нам так недоставало его громкого голоса и веселого смеха, обеды уже были не те. <...>
Два месяца тому назад я видел Тургенева в последний раз. Дом был по-прежнему полон цветов, звонкие голоса по-прежнему звучали в нижнем этаже, мой друг по-прежнему лежал у себя на диване, но как он ослабел, как он изменился! Грудная жаба не давала ему покоя, а кроме того, он страдал от страшной раны, оставшейся после операции кисты. Тургенева не усыпляли, и он рассказал мне об операции, ясно сохранившейся в его памяти. Сначала он испытал такое ощущение, словно с него, как с яблока, снимали кожуру, затем пришла резкая боль — нож хирурга резал по живому мясу.
— Я анализировал свои страдания, мне хотелось рассказать о них за одним из наших обедов. Я подумал, что это может вас заинтересовать, — прибавил он.
Тургенев уже вставал с постели. Он спустился вместе со мной, чтобы проводить меня до парадной двери. Внизу мы зашли в картинную галерею, и он показал мне полотна русских художников: привал казаков, волнующееся море ржи, пейзажи живой России, такой, какою он ее описал.
Старик Виардо был нездоров. За стеной пела Гарсиа, и в этой любимой им атмосфере искусства Тургенев улыбался, прощаясь со мной.
Месяц спустя я узнал, что Виардо умер, а Тургенев при смерти. Мне трудно поверить в роковой исход его болезни. Для прекрасных, могучих талантов должна бы существовать отсрочка, чтобы они все успели сказать. Время и мягкий бу-живальский климат вернут нам Тургенева, но ему уже не бывать на наших задушевных собраниях, доставлявших ему такую радость! Ах, обеды Флобера! Недавно мы возобновили их, но за столом нас было только трое.
В то время как я просматривал эту статью13, появившуюся несколько лет тому назад, мне принесли книгу воспоминаний, на страницах которой Тургенев с того света всячески поносит меня: как писатель я ниже всякой критики, как человек — последний из людей. Моим друзьям это-де прекрасно известно и они рассказывают обо мне бог знает что!.. О каких друзьях говорит Тургенев, и как они могли оставаться моими друзьями, если так хорошо меня знали? Да и кто принуждал добросердечного славянина к этой показной дружбе? Я вспоминаю его в моем доме, за моим столом: он мил, ласков, целует моих детей. У меня сохранились его письма, письма хо
431
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
рошие, дружеские. Так вот что скрывалось под этой доброй улыбкой!.. Боже мой! Какая странная штука жизнь, и как прекрасно прекрасное греческое слово — Eirdneia!*
1	Письмо написано между 2 и 7 января 1879 г. и является ответным на записку Тургеневу, прочитавшему в «Le Temps» анонс нового романа Доде «Фредерика».
2	Опубликовано впервые в журнале «Century Magazine» (1883, ноябрь. Т XXVII, №1). Русский перевод впервые в газете «Новое время» (1883, 29 октября (10 ноября), №2754-2755).
3	Имеется в виду французский словарь, составленный по образцу Словаря латинского языка и «поэтических выражений» («Gradus ad Parnassum» — «Ступень, ведущая на Парнас»).
4	Жюль Этьен Паделу (1814-1887) — французский дирижер, организатор и руководитель цикла «Популярные концерты классической музыки».
5	После того, как Полина Виардо перестала выступать, она стала давать уроки вокала.
6	Орфей — партия, которую Полина Виардо исполняла в опере Глюка «Орфей и Эвридика».
7	См. запись в «Дневнике» Гонкуров от 21 марта1875 г.
8	Имеются в виду неудачи, постигшие писателей на драматургическом поприще.
9	«Живые мощи» Тургенева вышли на французском языке в 1874 г. (перевод Э. Дюрана), роман «Новь» — в 1877 г. (также перевод Дюрана, названный Тургеневым «превосходным».
19	Тургенев отправил это письмо Доде после некоторых колебаний, о чем сообщал Флоберу: «Я только что кончил “Набоба”. Это книга, в которой кое-что выше уровня Доде, а кое-что значительно ниже. То, что основано на его наблюдениях, великолепно; то, что придумано, убого, бесцветно и даже не оригинально. Несмотря на это, удачные места книги столь удачны, что, кажется, я решусь написать ему правдивое письмо, которое одновременно доставит ему и удовольствие и огорчение. Но, может быть, в конце концов я этого и не сделаю» (см. письмо к Флоберу от 23 ноября (5 декабря) 1877 г.
11	См. также в книге: П. Николаев. Альфонс Доде: Биографический очерк. СПб., 1898.
12	Флобер скончался 8 мая 1880 года.
13	Далее — постскриптум, написанный для книги Доде «Trente ans de Paris: A travers ma vie et mes livres» (Paris, 1888), куда вошел и очерк о Тургеневе. Поводом для прочитывающейся в этих нескольких строках ужасной обиды стали вышедшие «мемуары» И.Я. Павловского (1853-1924). «Souvenirs sur Tourgueneff par Isaak Pavlovsky» (Paris, 1887), где имеются, в частности, следующие слова Тургенева: «Доде! Какое ничтожество! — заметил он... — Он всего лишь подражатель Диккенса... А как человек!.. Что за тип, что за тип! Хитрый южанин, притворщик, себе на уме, умеющий устраивать свои делишки. Его друзья знают ему
* Притворство (греч.).
432
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
цену и рассказывали мне о нем побасенки». В раннем русском варианте этих воспоминаний («Русский курьер», 1884, № 137) отзыв Тургенева о Доде приведен в более мягкой форме, что свидетельствует о безусловной тенденциозности поздней французской «редакции» этого текста. И.Я. Павловский — участник революционного движения в России, был арестован по «делу 193-х», два года содержался в предварительном заключении, в 1878 г. бежал за границу. Оказавшись в Париже, отправил Тургеневу рукопись своего автобиографического очерка «В одиночном заключении. Впечатления нигилиста», получил его восторженный от-зыв, за которым, как обычно для Тургенева, воспоследовали практические действия: очерк Павловского был переведен на французский язык (переводчик — А.Н. Луканина) и, по рекомендации Тургенева, напечатан в двух номерах «Le Temps»(1879,12 и 25 ноября), с его же вступлением и заключением. Русский перевод появился в «Московских ведомостях» (1879, 3 декабря, №313) — будучи воспринят негативно, не только в проправительственной печати, но и в либеральной. Так что «воспоминания», обнародованные четыре года спустя после смерти Тургенева, были, видимо, своеобразным проявлением благодарности — к тому же, вновь благодаря Тургеневу, подняли волну интереса к личности их автора. И только вследствие усилий жившего в Париже русского литератора и переводчика Ильи Даниловича Гальперина-Каминского (1858-1936), проведшего целую серию «опросов свидетелей», удалось эту клевету опровергнуть. В 1900 г. в Москве вышла собранная им книга «Письма И.С. Тургенева к г-же Полине Виардо и его французским друзьям», где в том числе изложена и история с «воспоминаниями» Павловского. Оскорбленного им Доде уже три года как не было в живых — по счастью Гальперин-Каминский успел ознакомить его с результатами своего «расследования» (см. публикацию: «Воспоминания Доде и моя беседа с ним о Тургеневе» в издании «Новости и Биржевая газета», 1889,1 марта, №59).
ЭЖЕН МЕЛЬХИОР ДЕ ВОГЮЭ (1848-1910)
В посольстве Франции в Петербурге молодой дипломат де Вогюэ оказался, уже побывав в дипломатических миссиях в Константинополе, Греции, Египте, Палестине... В России, в качестве секретаря посольства, он прожил семь лет — вследствие чего еще в середине 1870-х годов в «Revue des Deux Mondes» начали появляться его корреспонденции: сначала — путевые очерки, позже — статьи о русской литературе. Подлинную известность принесло Вогюэ его исследование «Le roman russe» (1886), немало способствовавшее тому, что два года спустя Вогюэ был избран в Французскую академию. Что более существенно — Вогюэ впервые столь объемно и столь мощно представил западноевропейскому читателю Тургенева, Толстого, Достоевского, позже — Чехова и Горького.
В числе иных свидетельств его неподдельного интереса к России — три драмы из русской истории, сборник рассказов «Coeurs russes» (1893), а также дневники о России.
«Сороковые годы». — Тургенев1
Бывают в жизни мелочи-тени, звуки, которые надолго поражают наш глаз или слух и остаются у нас в душе. Помню, раз, — это было летним вечером, на почтовой станции в Украине, пока мне переменяли лошадей, я попросил напиться у дочери почтового смотрителя, маленькой малороссиянки, одетой в живописный национальный наряд, с монистами на шее, между которыми болтался привешенный на ленточке старинный серебряный рубль; девушка взяла графин и стала наливать воду, ленточка нечаянно свесилась к графину, монета ударилась о хрустальное горлышко: раздался серебристый звук, такой чистый, такой звонкий. Девушка в восторге рассмеялась и попробовала повторить этот звон, ради забавы; уезжая, я еще долго слышал эти звонкие переливы, постепенно замиравшие, словно трель соловья, в дремоте летнего вечера, среди затихшей природы.
На днях, перечитывая Тургенева, почему-то вспомнил я этот самый звон серебряной монеты о хрусталь. Именно такой звон издавала душа великого человека, когда ее касалась какая-нибудь мысль. И вот разбит дивный инструмент! Русская земля похитила его у нас, его, который был почти нашим; она унесла его в свое глубокое безмолвие; приближаю
434
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
щаяся зима покроет его своим тяжелым снежным саваном. О! Русская земля — суровая, необъятная, с ее льдами, быстро сковывающими могилы, с ее снегами, разобщающими мертвых от шума и суеты живых, — мне кажется, она скорее всякой другой заглушает память об усопших!.. Не у нее надобно просить, как в знаменитой эпитафии молодой гречанки, чтобы она была легка для праха. А между тем Иван Сергеевич пришел бы в отчаяние от одной мысли покоиться в ином месте; он так любил свою родную Русь! Талант этого писателя, в лучших его произведениях, был лишь непосредственным дыханием этой русской почвы; в них сосредоточивалась вся поэзия ее; нет ни одной страницы в его сочинениях, где бы не чувствовался, как говорится, «дым отечества».
Зато, с какою страстностью его народ вдыхал этот «дым» из его сочинений! Правда, мы приняли Тургенева и сроднились с ним, как будто он принадлежал к нашей семье; ни одного иностранца не читали так усердно в Париже, ни одним не упивались так, как Тургеневым. Эта великая слава обращена была одной стороной к Франции; но мы требовали от его творчества лишь того, что требуем вообще от всякого произведения искусства, при том состоянии цивилизации, до которого мы дошли: т.е. приятного, утонченного времяпрепровождения, отвлечения от насущных интересов жизни, впечатления мимолетного и поверхностного; мы читаем книги так, как прохожий любуется на картину, выставленную в окне магазина, мимоходом, одним глазом, спеша к своим делам. А если б вы знали, как читают поэтов там, в России! Что для нас не более как баловство, предмет роскоши, для них составляет насущный хлеб для души. Это золотой век для великой литературы, тот золотой век, который она переживала у всех юных народов — в Азии, в Греции, в средние века. Писатель — вождь своего племени, вместитель множества смутных идей, отчасти даже создатель своего родного языка; поэт — в древнем и полном смысле этого слова, vutes, поэт, пророк. Читатели наивные и серьезные, новички, только что вступившие в мир идей, жаждущие руководительства, полные иллюзий на счет могущества человеческого гения, — требуют от своего умственного вождя известной доктрины, известных мировоззрений, полного откровения идеала. В России небольшой кружок избранных давно догнал и, быть может, уже перегнал наш дилетантизм: но низшие классы только еще начали читать, они читают с жаром, с верою и надеждою, вроде того, как мы зачитывались Робинзоном в 12 лет, — «новь»... говорил великий романист. Чувствительные воображения схватывают целиком впечатления романа; это впечатление не ослабля
435
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ется, как у нас от обширной интеллектуальной жизни. Газетная литература еще не успела рассеять мысли и силу внимания; там не сравнивают, — следовательно, верят слепо. Прочитав «Отцы и дети», «Дворянское гнездо», мы говорим, — это роман, не более. Но для московского торговца, для сельского священника, для мелкого помещика, на этажерке которых несколько томов Пушкина, Гоголя и Некрасова составляют всю энциклопедию человеческого разума, — этот роман есть одна из глав национальной библии; он получает значение и эпическую важность, какую имели история Эсфири для еврейского народа, история Улисса для афинского, «Роман о Розе» некогда для французов.
Три года тому назад, при открытии памятника Пушкину в Москве, Тургенев в своей речи привел характерное словечко, сказанное одним крестьянином в толпе около памятника. Товарищ спросил его, кто такой этот бронзовый вельможа, а мужичок отвечал: это — учитель. Оратор объяснил и развил это слово, справедливо говоря, что этот прохожий, в своем невежестве, нашел настоящее название героя торжества. Первый русский поэт был вместе с тем народным учителем своих сограждан, он поднял на значительную высоту их язык и их мысли. В тот день — и, вероятно, он скоро настанет — когда воздвигнут в Москве памятник Тургеневу, мужичок может снова повторить свой отзыв: и этот был также учителем.
Его поколение внимало ему по преимуществу перед другими. Было бы ошибкой искать исключительно в том, что мы называем талантом, причины этого духовного сродства с народом: разве многие среди этих первобытных и страстных читателей заботятся о таланте, об изысканности формы, об утонченности мысли? В литературе, как и в политике, народ следует инстинктивно за теми людьми, которые, по его мнению, принадлежат ему всецело, которые созданы из его плоти и из его гения, которые проникнуты его качествами и его недостатками. Иван Сергеевич воплощал в себе исконные добродетели русского народа: наивную доброту, чистосердечие, простодушие, смирение, покорность судьбе. Это была, как говорится, душа Божья; этот могучий ум совмещался с незлобивым сердцем ребенка. Глядя на него, я вполне понимаю чудный смысл евангельского слова: блаженны нищие духом; понимаю, как это состояние души может соединяться с наукой, с дивным даром художника. Преданность, великодушие, щедрость, братская любовь — все эти качества были его прирожденными, органическими свойствами. В нашем хитром, сложном мире, где всякий вооружен для борьбы с жизнью, он казался словно пришлым из какого-нибудь пастуше
436
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ского, патриархального племени с Урала: большой ребенок, кроткий, рассеянный, любовно охраняющий свои идеи, как пастырь своих овец. По внешности даже этот высокий, спокойный старик с крупными, грубоватыми чертами лица с выразительной пластической головой и глубоким взором, напоминал русского крестьянина, — дедушку, сидящего во главе патриархального стола, но только облагороженного и преображенного работой мысли, точно те крестьяне старого времени, которые делались иноками, святыми, изображения которых красуются на церковных иконостасах. В первый раз, когда я встретил этого доброго великана, — символический образ его отечества, — я затруднялся определить свое впечатление: мне казалось, что я вижу перед собой русского мужика, на которого упала искра гения, который вознесен на духовную высоту, не утратив по пути своего природного простодушия. Я знаю, он бы не обиделся этим сравнением, — ведь он так страстно любил свой народ!
А теперь, когда пришло время говорить о его литературной деятельности, у меня выпадает перо из рук. Я уже сказал, что этот человек был безукоризненно добр; к чему же, Боже мой, прибавлять другие похвалы, и что такое значат изощрения ума, которые мы так высоко ценим? Но это сердце перестало биться; мало кто знал его, да и те люди скоро позабудут о нем и умрут. Надо показать другим, всему миру, как много это угасшее сердце вложило самого себя в творения фантазии. Этот труд значительный, он свидетельствует о неустанной работе. Последнее полное издание бр. Салаевых в Москве заключает в себе не менее 10 томов: тут романы, повести, драматические произведения, критика. Из этих 10 томов все наиболее выдающееся было переведено на французский язык под руководством автора; Тургенев единственный русский писатель, о котором можно с удовольствием говорить во Франции, перед посвященной публикой. Будем же говорить о писателе, но потише, вполголоса, как подобает говорить о мирском, о суетном, на свежей могиле. Кто знает, доволен ли он сам, перед высшим Судьей, тем, что писал, как действовал на общественном поприще этими страшными и неверными орудиями, — идеями?
I.
Имя Тургеневых в течение всего столетия занимало собою русскую публику. Дядя романиста2, Николай Иванович, служивший на государственной службе при Александре I, за участие в заговоре декабристов в 1825 году был изгнан им
437
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ператором Николаем; остаток дней своих он провел в Париже, где и издал свое большое сочинение «Россия и Русские». Это был ум прямой, честный, благородный, немного узкий и вдававшийся в иллюзии, словом, один из наиболее искренних людей в среде богато одаренного поколения, очутившегося либеральным после 1812 года. Известно как оно потерпело неудачу: гвардейским полковникам грезился во сне белый конь и конституционный султан Лафайета; эти космополиты, опьяненные чтением «Contrat Social»3, теоремами физиократов, мечтали наделить свою обширную тяжеловесную Россию каким-либо хрупким механизмом изделия аббата Сийеса4. Они разыграли роль заговорщиков, как пылкие юноши; игра окончилась трагически; за свою химеру декабристы поплатились ссылкой в Сибирь или изгнанием из отечества. Николай Тургенев особенно горячо ратовал за великое дело освобождения крестьян; его молодой родственник только поддержал семейную традицию, восстав против крепостного права в своем первом сочинении5.
Тургеневы жили помещиками в своем имении, в Орловской губернии. Там в 1818 году родился Иван Сергеевич, там он вырос в тиши, на свободе. Орловский край, так часто и с такой любовью описываемый романистом, — благодатный край. Это еще Великороссия, но чувствуется уже близость южного неба; северная природа, суровая и неприветливая, тут приходит в соприкосновение с югом; она несколько смягчается и делает усилия, чтобы улыбнуться. Начинается чернозем; всюду тянутся на бесконечных пространствах тучные поля, превращающиеся летом в море пшеницы. Появляется дуб и придает более мощный, здоровый вид тощим березовым рощам. На востоке, со стороны Ельца и устьев Дона, есть прелестные долины, где ночью пылают костры, слышится ржание и топот коней: Орел — один из центров коннозаводства; крестьяне с их ребятами круглое лето бродят по пастбищам и болотам. На западе Десна врезывается в старые черниговские леса; живописная речка отражает в своих водах Брянские монастыри, а затем вековые сосны и осины на бесконечном протяжении верст. На влажной почве тех лесов весной появляется такое обилие трав и цветов, какого я нигде не видывал. Едва успеет растаять снег под лучами солнца, как с землею делается словно любовный бред, — соки приливают из недр ее на поверхность, как кровь к молодым артериям; торжествующая жизнь кишит под сенью дерев, пышет красками, ароматами, звуками: опьянение природы отуманивает человека; охотник или дровосек, заблудившиеся в этих чащах, кажутся такими тщедушными, такими жалкими!.. Там и сям, среди возделанных
438
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
пашен показываются усадьбы — «дворянские гнезда», почти всегда одинаковые; корпус здания, деревянный или кирпичный, с башенкой сбоку, или же поскромнее — с флигельком; если помещик побогаче, здание сияет белизной, под ярко-зеленой крышей. Обыкновенно дом и угодья заложены в губернском банке; долги съедают и барина, и его усадьбу, что заметно по трещинам, испещряющим кирпичные или сосновые стены, по сорной траве и крапиве, которые преследуют друг друга вплоть до ступенек крыльца. Позади дома липовая аллея примыкает к большой дороге; впереди сад, поросший ракитником и ивами, спускается по отлогому скату к пруду, к неизменному пруду стоячей воды; так и кажется, что ветерок никогда не рябит этих вод, заросших по берегам осокой; тихий и безмолвный, как жизнь семьи, прозябающей в усадьбе, пруд отражает в себе тени облаков — утром розовых, днем серых; исчезни дом, и тогда, пожалуй, это старое, застывшее в земле зеркало сохранит его образ по памяти, сохранит воспоминания и мысли детей, выросших на его берегах. Вот почему, может быть, русский человек так крепко привязывается к своей скромной колыбели; впоследствии, когда он рыскает по свету, хотя бы у него и была душа, склонная к скитальчеству — что-то неведомое всегда тянет его к монотонному горизонту.
Детство Тургенева протекло в одном из таких «дворянских гнезд», которые служат рамкой почти всех его романов. Были у него, согласно тогдашней моде, гувернеры французы и немцы, бедняки, подобранные наудачу, и учившие тому, чего и сами не знали; обыкновенно подобных гувернеров держали в помещичьих домах, где они играли роль чуть ли не прислуги. Родной язык был не в чести; мальчик впервые прочел русские стихи тайком, со старым лакеем. К счастью для него, настоящее воспитание он получил в чащах лесов, на полях и болотах, у тех самых охотников, рассказы которых впоследствии превратились в его руках в драгоценные перлы. Бродя по лесам и дебрям за рябчиками, поэт делал запасы художественных образов, накапливал, помимо своего ведома, те образы, в которые в один прекрасный день он должен был облечь свои идеи. В детском воображении, когда мысль еще дремлет, впечатления ложатся капля за каплей, как роса за ночь, — взойдет солнце, при первых лучах его капли заискрятся, как алмазы.
В пору серьезных занятий Иван Сергеевич посещал университеты Московский и Петербургский. Русские университеты в то время были тощими кормильцами: они только разохочивали к науке, но не удовлетворяли потребностей молодежи; лучшие воспитанники покидали их разочарован
439
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ными и отправлялись требовать более существенной пищи у германских кафедр. Это была тоже мода; существовало такое убеждение, что для остепенения легковесных славянских мозгов необходимо подбавить к ним малую толику немецкого свинца. Само министерство народного просвещения на свой счет посылало кандидатов в Берлин или Геттинген. Молодые люди возвращались, напичканные гуманитарной философией и либеральной закваской, вооруженные идеями, неприменимыми на их родине, недовольные и озлобленные. Министерство с удивлением убеждалось, что курица высидела уток. Тогда этих подозрительных миссионеров с запада отдавали под присмотр жандармов, а других отправляли в ту же школу. Одним из любимых типов русской литературы был молодой бурш, вернувшийся из Германии и принесший своим братьям незрелый виноград из обетованной земли. Пушкин с обычной своей легкой иронией нарисовал такой тип в своем «Онегине», в образе Ленского.
...Владимир Ленский, С душою прямо геттингенской, Красавец, в полном цвете лет, Поклонник Канта и поэт — Он из Германии туманной Привез учености плоды, Вольнолюбивые мечты, Дух пылкий и довольно странный, Всегда восторженную речь, И кудри черные до плеч.
Тургенев дал нам впоследствии законченные портреты в этом роде. Он мог изучить их с натуры, так как во время пребывания своего в Берлине в 1838 г. он имел товарищем знаменитого социалиста Бакунина. Иван Сергеевич изобразил свое тогдашнее состояние духа в автобиографическом отрывке, помещенном в начале его сочинений; под несколько смутными формами, свойственными русской мысли, когда она вверяет печати известные щекотливые признания, этот отрывок открывает нам тайну целого поколения и объясняет, в каком лагере писатель намерен был водрузить свое знамя:
«Стремление молодых людей — моих сверстников — за границу напоминало искание славянами начальников у заморских варягов. Каждый из нас точно так же чувствовал, что его земля (я говорю не об отечестве вообще, а о нравственном и умственном достоянии каждого) велика и обильна, а порядка в ней нет. Могу сказать о себе, что лично я весьма ясно со
440
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
знавал все невыгоды подобного отторжения от родной почвы, подобного насильственного перерыва всех связей и нитей, прикреплявших меня к тому быту, среди которого я вырос... но делать было нечего. Тот быт, та среда и особенно та полоса ее, если можно так выразиться, к которой я принадлежал — полоса помещичья, крепостная — не представляли ничего такого, что могло бы удержать меня. Напротив: почти все, что я видел вокруг себя, возбуждало во мне чувство смущения, негодования, — отвращения, наконец. Долго колебаться я не мог. Надо было покориться и смиренно побрести общей колеей, по избитой дороге; либо отвернуться разом, оттолкнуть от себя «всех и вся», даже рискуя потерять многое, что было дорого и близко моему сердцу. Я так и сделал... я бросился вниз головою в «немецкое море», долженствовавшее очистить и возродить меня, и когда я наконец вынырнул из его волн, я все-таки очутился «западником» и остался им навсегда.
<...> Я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом с тем, что я возненавидел; для этого у меня, вероятно, не доставало надлежащей выдержки, твердости характера. Мне необходимо было удалиться от моего врага за тем, чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца, — с чем я поклялся никогда не примиряться... Это была моя Ан-нибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда. Я и на Запад ушел для того, чтобы лучше ее исполнить...»6
Вот и произнесено великое слово: писатель будет «западником», он будет стоять <...> за методу Петра Великого против соотечественников, укрепившихся и засевших за великой китайской стеной. Надо проследить за русскими полемиками, надо знать терминологию партий, чтобы понять, какие бури может вызвать это безобидное название, какие потоки чернил и желчи оно заставляет проливаться ежедневно. «Западник» — это слово означает — смотря по тому, в каком лагере оно произносится, — или сын света или проклятый изменник. Я, конечно, не стану пускаться в рассуждение насчет этого, тем более, что, по-моему, тут спор только о кличках; бойцы, ослепленные дымом, легко пришли бы в соглашение, если б могли оставаться хладнокровными; рассудок, справедливые законы, великая литература не имеют определенного отечества; каждый берет свое добро там, где находит его, в общем достоянии человечества, и устраивает его по-своему. Когда читаешь этот отрывок исповеди, является
441
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
некоторое беспокойство за будущность поэта; за этими фразами чувствуется как бы зловещее рокотание политики; неужели великая развратница, политика отвлечет поэта от его пути? К счастью, ничего подобного не случилось. У Тургенева была натура слишком созерцательная, слишком литературная, слишком отрешенная, чтобы он мог кинуться в эту борьбу, куда люди попадают с убеждениями, а оттуда выходят защитниками личных интересов. Насчет одного только пункта он сдержал свою клятву: он нанес удар, и страшный удар, крепостному праву; война против этого врага была священная война, и все были уже почти готовы к ней, начиная с императора Николая; государь предвидел освобождение крестьян, он желал бы привести его в исполнение, но отчего он этого не сделал? Это любопытная глава психологической истории, которая слишком далеко отвлекла бы нас от нашего предмета.
Вернувшись в Россию, Тургенев стал помещать в тогдашних журналах свои первые опыты, разумеется, стихи. Он заслужил поощрение и дружбу Белинского, знаменитого критика, приговоры которого считались законом для общественного мнения. Впрочем, голос молодой музы скоро замер; писатель принес геройскую жертву, жертву безусловную: в окончательных изданиях своих сочинений этот великий мастер прозы не дал места ни одному из своих юношеских стихотворений. Менее строго он отнесся к некоторым драматическим опытам и комедиям в прозе, написанным в ту же эпоху; но, разрешив издателям печатать их, он скромно предупреждает читателя, что не признает в себе драматического таланта. Признание основательное: этот сдержанный голос, полный тонких оттенков, столь красноречивых в интимном чтении, не создан для громких театральных эффектов. Кое-какие пьесы его игрались в свое время, но ни одна не осталась в репертуаре. Уехав снова в чужие страны, Иван Сергеевич от времени до времени посылал в петербургские журналы первые из небольших рассказов, которые должны были прославить его имя под заглавием «Записки охотника».
Маленькие брандеры* проскользнули невзначай один за другим от 1847 до 1851 года без всякой задней мысли под флагом поэзии; публика сперва не раскусила их затаенного смысла; сама бдительная цензура попала впросак. В этих рассказах увидели только литературные попытки крупного таланта, нечто новое для России. Без сомнения, влияние Гоголя ясно чувствовалось в стиле молодого писателя, в его способе понимать природу: «Вечера на хуторе» служили ему образцом
* Брандеры (мор.)— в переносном смысле — поджигатели.
442
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
жанра. Это была та же великая, грустная симфония русской земли; но на этот раз художественная передача была совсем иная. Это уже не грубый юмор Гоголя, откровенно народный характер его картин, горячие вспышки энтузиазма, внезапно прерываемые горькой иронией. У Тургенева нет ни ликований, ни энтузиазма; у него преобладает нота менее резкая, чувство более скрытое, люди и ландшафты освещены бледным вечерним светом, представлены сквозь идеальную дымку, впрочем, очерчены отчетливо и словно сосредоточены в зрачке неутомимого наблюдателя. Язык тоже более богатый, более гибкий, мягкий, язык, доведенный до такой степени выразительности, как ни у кого из русских писателей до того времени. Это же не гладкая, чистая проза Пушкина, много начитавшегося Вольтера. Фраза Тургенева течет медленно, с плавной негой, как воды великих русских рек в лесах, замедляющиеся в тростниках, усеянные плавучими цветами, полные благоуханий, отражающие в себе миражи небес и ландшафтов и внезапно снова теряющиеся в тенистых чащах; так речь его: она останавливается на пути и все захватывает с собою — и жужжание пчелы, и крик ночной птицы, и тихое, замирающее дуновение ветерка. Она передает самые мимолетные звуки великой гармонии природы, передает их с бесконечно-разнообразными оттенками, гибкими эпитетами, словами, связанными между собою по прихоти поэта, народными звукоподражаниями. Я напираю на все то, что именно составляет силу этой книги: мы ясно слышим песню земли и шепот нескольких бедных душ; писатель перенес нас в самое сердце своей родной земли, он оставляет нас наедине с нею, сам он как будто исчезает. Однако, если не он, то кто же извлек из действительности и сосредоточил на поверхности эту скрытую в ней таинственную поэзию, которая тут ясно открывается перед нами?.. «Записки охотника» восхищали немало французских читателей; а между тем, как они обесцвечены сквозь двойной покров перевода и незнания страны! Надо самому видеть деревни, описанные Иваном Сергеевичем, чтобы вполне оценить, как верно он передает на каждой странице наше собственное переживание, как он запечатлевает в нашей душе малейшее испытанное ощущение, как он заставляет наши чувства проникаться малейшим, самым тонким благоуханием этой земли.
С этой точки зрения, следует, прежде всего, указать на маленький рассказ, озаглавленный «Бежин луг». Бежин луг — пастбище, куда крестьянские ребятишки сгоняют пастись табуны лошадей в жаркие летние ночи. Наш охотник заблудился в вечерней мгле, долго бродил по пустынным дебрям,
443
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
и, наконец, видит огонь среди болота, это привал маленьких пастухов, охотник ложится отдохнуть под кустиком у их костра и, притворившись спящим, прислушивается к их болтовне. Прикурнув вокруг костра, дети рассказывают друг другу истории, такие истории, которые обыкновенно рассказываются в ночную пору. Мальчики не трусят, о нет! но разные сомнительные звуки заставляют их задумываться — ночные голоса, подымающиеся с реки, крики сов, вой собак, когда к лошадям подкрадываются волки. Присутствие невидимого действует на эти простые души, и вот они перебирают все деревенские русские поверья — и русалок, и лешего, и домового, вспоминают и про своего товарища Васю, что утонул прошлым годом и заманивает маленьких рыбаков к себе, в глубину вод. Это нечто среднее между няниными сказками и сказками Гофмана, но опять-таки это что-то иное, более естественное, более серьезное. Поэт с необыкновенным искусством привел нас к желаемому диапазону: он заставил говорить землю, прежде чем заговорили дети, и оказывается, что земля и дети говорят одно и то же. Эти малютки не более, как толкователи старого славянского мира; они по-своему переделывают «Слово о полку Игореве», эту пантеистическую эпопею древних веков, откуда исходит вся русская поэзия. Между тем, минует ночь, разливается свет и облегчает душу; чудное описание солнечного восхода бросает блестящую ноту в конце этой фантастической симфонии в минорном тоне.
Предпочитаете вы, быть может, более человеческую, более интимную струну? Прочтите в таком случае «Живые мощи». Случайно зайдя в покинутый сарайчик, охотник видит жалкое существо, бесформенное, неподвижное; он узнает прежнюю крепостную девушку своей матери, когда-то первую красавицу в деревне, плясунью, хохотунью, а теперь разбитую параличом, снедаемую каким-то неведомым недугом. Этот скелет, забытый в развалине, уже ничем не связан с миром, никто не заботится о несчастной; правда, добрые люди наливают иной раз свежей воды в ее кувшин; да у нее и нет других потребностей; она живет, если только это можно назвать жизнью, только взглядом, да слабым, как дуновение, голосом. В этих бренных останках живет душа, очищенная страданиями, божественно смиренная, парящая на высоте полного самоотречения, не утратив тем не менее своей деревенской наивности. Лукерья рассказывает свою беду, как неведомый недуг овладел ею после того, как она упала и расшиблась ночью, слушая соловьев, рассказывает, как мало-помалу все радости жизни покинули ее одна за другою. Жених ее сперва очень печалился, но потом, разумеется, утешился, женился на дру
444
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
гой; что же он мог сделать иного? Она надеется, что он счастлив. Целые долгие годы лежит она недвижимо: единственное ее развлечение — слушать благовест церковного колокола да жужжание пчел в соседней пасеке. Порою залетит ласточка под крышу — это уже целое событие, о котором она думает несколько недель. А какие добрые те люди, что приносят ей воду, как она им благодарна! Тихо, почти весело перебирает она с молодым барином воспоминания о былом, не без гордости напоминает, что она была первая в деревне плясунья, певунья; наконец, она с усилием начинает напевать песенку.
«Мысль, что это полумертвое существо готовится запеть, возбудила во мне невольный ужас. Но прежде, чем я мог промолвить слово — в ушах моих задрожал протяжный, едва слышный, но чистый и верный звук... за ним последовал другой, третий. «Во лузях» пела Лукерья. Она пела, не изменив выражения своего окаменелого лица, уставив даже глаза. Но так трогательно звенел этот бедный, усиленный, как струйка дыма, колебавшийся голосок, так хотелось ей всю душу вылить... Уже не ужас чувствовал я: жалость несказанная стиснула мое сердце».
Лукерья рассказывает свои сны, как являлась ей смерть; и не страшна она ей: напротив, ей жалко, что смерть проходила мимо и отказывалась освободить ее. Больная отклоняет все предложения барина оказать ей помощь; она ничего не желает, ни в чем не нуждается; она довольна всем и всеми. В ту минуту, когда посетитель уже собирается уходить, она удерживает его еще одним последним словом, проникнутым женственностью; несчастная сознает ужасное впечатление, которое она должна производить на барина, она ищет скрасить его каким-нибудь воспоминанием о ее былой привлекательности. «Помните, барин, какая у меня была коса? Помните — до самых колен! Я долго не решалась... Этакие волосы!.. Но где же их было расчесывать? В моем-то положении!.. Так уж я их и обрезала... Да... Ну, простите, барин!» Все это ничего не дает анализу, все это нежно, как крылья бабочки; самая основа рассказа так незатейлива, так проста; это безделица, а между тем это перл, в силу всего, что в нем заключается; вернее же в силу того, что в нем есть невысказанного. Если дать этот сюжет, — представляю себе, как различные литературные школы взялись бы за него! Романтик доброго старого времени показал бы нам рок, неумолимо преследующий несчастное существо; он выставил бы это существо живым протестом против мирового порядка, жалким уродом, каким-то женским квазимодо. Другие писатели, знаменитые друзья Тургенева в его старости, не преминули бы прочесть
445
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
нам по этому поводу курс патологии; они с наслаждением анатомировали бы эти одеревенелые члены, открыли бы тайные раны, указали бы на все упраздненные органы в нервной системе и пришли бы к заключению, что больная впала в идиотическое состояние. Писатель, горячо верующий, преобразил бы по-своему эту мученицу; она явилась бы нам в ореоле, погруженная в мистическое созерцание, поддерживаемая единственно силами небесными. Ничего подобного нет у Тургенева; он едва касается физических немощей, говорит о них полусловами, словно дымкой покрывает труп; мы ясно понимаем, что это в сущности труп, увидев эту душу обнаженной, отрешившейся от плоти. Никаких разглагольствований, никаких антитез; автор нисколько не старается преувеличить факта и поразить наше воображение; это случай из жизни — вот и все. Что касается Бога, то смиренная девушка знает, что у Него есть много дел поважнее этого маленького несчастья, она молится Ему по обыкновению, не предъявляя особых требований, с привычной набожностью крестьянки, вполне чуждой мистицизма. Но что в этом рассказе, как и почти во всех других, особенно ярко освещено — это стоическая, немного животная покорность судьбе, свойственная русскому мужику, всегда готовому страдать. Талант выражается именно в соблюдении удивительной пропорции между реальным и идеальным; каждая подробность остается в области реализма, в среде человеческой, а целое, все вместе взятое, плавает в области идеала. Взгляните и на другой ангельский образ больного, являющийся в эпизоде «Уездного лекаря»: тут то же самое — человек остается в своем естественном положении, ногами касается земли, а очи устремлены к небу.
Когда эти отрывки были собраны в целый том, публика, до тех пор находившаяся в нерешимости, поняла значение этого произведения: явился человек, дерзнувший развить тайный смысл мрачной шутки Гоголя о «мертвых душах». Как иначе назвать эту галерею портретов, собранных охотником: мелкопоместные дворяне, наивно эгоистические и черствые, угрюмые управляющие, алчные чиновники, слоняющиеся без дела, и под их железным гнетом забитые илоты, рабы, утратившие всякое человеческое достоинство, трогательные своим убожеством и своей покорностью? Прием автора везде почти одинаковый: он заставляет двигаться перед нами в своем фонаре и показывает нам под разными видами это жалкое существо, и трагическое, смешное, без потребностей, без ресурсов, осужденное на прозябание; наряду с крепостным рабом является его господин — полуцивилизован-ный субъект, в сущности добрый малый, несознающий еде-
446
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
данное им зло, развращенный роковой средою. Эта картина, которая должна по-настоящему казаться уродливой, отталкивающей, между тем облечена автором какой-то особой прелестью и грацией, некоторым образом помимо его воли, в силу тайного свойства его поэзии. Почему же разбита жизнь у всех героев этой книги? Отчего происходит эта болезнь, охватившая русскую деревню? Как имя этой чумы? Читателю предоставлялось отвечать самому на этот вопрос. Было бы неточным сказать, что Тургенев нападал на крепостничество; русские писатели, вследствие условий, в которые они поставлены, а также вследствие особенности их гения, никогда не нападают открыто: они не аргументируют, не рассуждают, они рисуют, не делая выводов, и взывают скорее к состраданию, нежели к гневу читателей. Двадцать лет спустя, когда Достоевский обнародовал «Записки из мертвого дома», свои страшные воспоминания о десятилетнем пребывании в Сибири, он поступил точно так же: — ни единого слова негодования, ни капли желчи, словно находя естественным все, что описывал, но только немного грустным. Эта национальная черта проявляется во всем. Однажды я ночевал на постоялом дворе, в Орловской губернии, на родине нашего писателя. Меня разбудил барабанный бой; гляжу в окно, на рыночную площадь, среди взвода солдат и толпы народа возвышается большой черный стол с платформой, как на эшафоте, к столбу привязывали трех бедняков с ярлыками на шее, гласящими об их проступках. Эти злодеи имели очень смиренный вид и, казалось, не сознавали, что с ними происходит; привязанные к столбу они были даже трогательны со своими красивыми славянскими лицами. Выставка продолжалась долго; наконец, духовенство благословило их, и когда их посадили на телегу, чтобы везти обратно в тюрьму, солдаты и народ бросились за ними, оделяя их мелкой монетой и разными гостинцами и от души сожалея о них. В России писатель, который желает произвести переворот, действует так же, как и правосудие, наглядно выставляя на вид печальные явления, но с оттенком снисходительности к недостаткам, которые он разоблачает. Публика понимает с полуслова.
На этот раз голос писателя был услышан: крепостная Россия с ужасом взглянула на себя в зеркало, которое ей подставляли; взглянула и содрогнулась; на другой же день автор стал знаменит, и его дело до половины выиграно. Цензура позже всех поняла, в чем суть, но тем не менее также поняла. Быть может, удивятся ее щекотливости: я уже сказал, что крепостное право было осуждено чуть не всеми, даже в сердце императора Николая. Но надо заметить, что цензура не
447
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
всегда желает того, что государь, по крайней мере, она всегда отстает, иногда на целое царствование. Хотя она не стала преследовать книгу, зато подкарауливала автора. В это время умер Гоголь. Тургенев посвятил покойному горячую статью7. Эта статья показалась бы безобидной в теперешнее время, она включена в полное издание его сочинений, и мы не нашли бы в ней ничего подозрительного, если б сам автор не открыл нам тайны в шутливой заметке8: «По поводу этой статьи мне вспоминается следующее: одна очень высокопоставленная дама — в Петербурге — находила, что наказание, которому я подвергся за эту статью, было незаслуженно — и во всяком случае слишком строго, жестоко... Словом, она горячо заступалась за меня». «Но ведь вы не знаете, — доложил ей кто-то, — он в своей статье называет Гоголя великим человеком!» — «Не может быть!» — «Уверяю вас. — А! в таком случае, я ничего не говорю: je regrette, mais je comprends qu’on ait du sevir9. За такое дерзкое наименование, данное простому писателю, Тургенев высидел месяц под арестом; затем ему посоветовали удалиться для размышлений в свое поместье. Вероятно, он находил тогда, что общество очень дурно устроено, — вот до какой степени мы несправедливы к власти, желающей нам добра. Надо, впрочем, сознаться, что эта власть порою лучше нас самих служит нашим интересам, и приказы об изгнании обыкновенно согласуются с путями провидения. Тридцать лет ранее ссылка спасла Пушкина, оторвав поэта от петербургских развлечений, где он растрачивал свой гений, послав его под жаркое небо Юга, где гений этот должен был расцвести. Если б Тургенев остался в столице, пыл юности, опасные связи, быть может, увлекли бы его в какое-нибудь бесплодное политическое предприятие; но вернувшись в уединение своих лесов, он прожил там несколько лет в труде, изучая скромную русскую жизнь в провинции и намечая черты ее в первых своих больших романах.
II.
Роман нравов и характеров — за последние тридцать лет — стал любимой формой русских писателей, удобной оболочкой, которую они дают своим философским или политическим идеям. Тургенев — отец этой бесчисленной семьи писателей: до него и в первой половине столетия я затруднился бы указать на какое-нибудь произведение, отвечающее требованиям этого рода литературы, как мы разумеем его на Западе. Мелкие повести в прозе Пушкина, с сюжетами, заимствованными большей частью из истории, принадлежат ско
448
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
рее к старой повествовательной школе; это образцы классического сочинения, эпизоды, отличающиеся живым вымыслом, а не этюды современной действительности. Лермонтов в «Герое нашего времени» более приблизился к нашему современному идеалу; его Печорин воплотил в себе душу целого поколения, как наш Рене10; но, подобно Рене, он только скрежетал зубами, не удостаивая изучать окружающий его мир; три повести, соединенные в одно целое под этим названием — быть может, образцовые произведения романтизма в России, но это лишь беглые наброски; поэт, умерший в 27 лет, не имел времени развить их. Наконец, явился Гоголь и приложил к русскому обществу свой удивительный дар наблюдательности: «Мертвые души» — род эпопеи, трагикомической одиссеи; эта книга была бы единственной в своем роде, не будь «Дон-Кихота», и я не сомневаюсь, что потомство поставит этого талантливого писателя на одну доску с Сервантесом; «Мертвые души» — более, нежели роман; это не роман, потому что не представляет изображения страсти, действующей на данный характер. <...>
После 1840 года Россия, всегда стремящаяся не отстать от Запада, ждала появления своего Жорж Санда или Бальзака. Тургенев дал себе обещание стать тем и другим, и это удалось ему. Иван Сергеевич уверял, что он недолюбливает Бальзака; может быть, это и так, — ведь не всегда любят своих учителей, но ручаюсь в том, что он близко изучал его. Русский писатель тоже задался целью создать человеческую комедию своей страны; при осуществлении этой обширной задачи он проявил менее терпеливости, менее целостности и методы, нежели французский романист, но зато больше сердца, больше искренней веры, и вдобавок обнаружил дар слога, увлекательное красноречие, — чего именно не доставало Бальзаку. Если справедливо, что во Франции никакой историк не может изобразить жизнь наших отцов, не перечитав и не изучив Бальзака, то еще вернее можно сказать то же самое о Тургеневе по отношению к России. Там современная история была безмолвна, и не без причины. Когда историки будущего захотят воскресить Россию Николая Павловича и первых годов царствования Александра II, они остановятся в унынии перед пустотой и бессодержательностью положительных документов. Один лишь свидетель поможет им вызвать тени умерших, — писатель, сумевший подметить течения нарождающихся идей в эту переходную эпоху, воплотить в отвлеченные типы различные состояния духа, наиболее часто встречающиеся у его современников. От 1850 до I860 года Россия продвигалась ощупью, истомленная и беспокойная, как путник,
449
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
заблудившийся в последние часы ночи: на горизонте загораются бледные лучи рассвета, смутно виднеются концы каких-то дорог, очертания высот; всюду царит путаница, свойственная этим переходным часам в ожидании зари; у одних заметна необдуманная торопливость, у других утомление и страх. Надо было иметь хорошее зрение, чтобы среди этой подвижной толпы различать и срисовывать и те фигуры, которые выступают из мрака, и те, которые добровольно скрываются во тьме и которых уже не застанет рассвет. Тургенев уловил несколько таких образов. Сделаем беглый осмотр этой галереи, перелистывая романы, написанные в ту эпоху.
В первом из них, в «Рудине», автор изучает темперамент, принадлежащий собственно всем временам и всем странам, но который как будто особенно акклиматизировался в России. Рудин, герой романа, — красноречивый идеалист, ловкий на словах, неспособный к действию. Он опьяняет себя и других своей многоречивостью, бросается в жизнь, как рьяный поток великодушных и светлых идей; но каждое испытание жизни обращается против него, вследствие отсутствия в нем характера. С лучшими принципами в мире, не имея иных пороков, кроме наивного тщеславия, он совершает тем не менее поступки, недостойные честного человека. Его можно принять за циника, видя, как он живет на счет одураченных им жертв, соблазняет молодую девушку, выносит оскорбление от своего соперника. А между тем он же первый является своей собственной жертвой: душа его в глубине своей слишком честна, чтобы он мог пользоваться до конца представляющимися случаями. Не имея мужества ни для добра, ни для зла, он беспрестанно впадает в пустоту и нищету; старея, он начинает сознавать свое непоправимое бессилие; кончает он самым плачевным образом. Первые пятьдесят страниц романа — образец экспозиции. Автор вводит нас в маленький помещичий кружок, бегло намечая место и характер каждого лица. Внезапно появляется ожидаемый Мессия в этой тусклой среде, и водворяется в ней победителем; все бледнеет перед фейерверком его красноречия; один лишь старый брюзгливый скептик возражает ему, представляя собою прозаическую действительность жизни в ее вечной борьбе с идеальным энтузиазмом. Мало-помалу мираж рассеивается, практические люди перестают доверять феномену, соблазненные молодые особы вовремя спохватываются. Все эти скромные люди терпеливо созидают свою мелкую жизнь и кончают тем, что наживают хорошие доходы, добрых жен, добрых друзей, между тем как феномен, невзирая на все свое умственное превосходство, падает все ниже и ниже. Проза восторжествова
450
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ла над идеалом. Для начала, романист коснулся смело одного из величайших недостатков русского духа и дал своим соотечественникам полезный урок; он объяснил им, что великих стремлений недостаточно, что надо соединять с ними практический смысл, уменье владеть собою.
В «Рудине», нравственном и философском этюде, романист затронул идеи и заинтересовал умы; явился вопрос — в такой же ли степени способен он изображать чувства, волновать сердца? «Дворянское гнездо» разрешило эти сомнения. Этот роман не без недостатков: экспозиция в нем не так жива и блестяща, как в предыдущем, автор останавливается на родословных действующих лиц, интерес ослабляется; но как только завязывается действие, оно ведется с несравненным искусством. «Дворянское гнездо» — один из старых провинциальных домов, где прожило одно за другим несколько поколений. В этой среде растет молодая девушка, которая отныне должна была служить прототипом для всех героинь русского романа — душа простая, честная, без блестящих внешних качеств, без особенно выдающихся свойств ума, но зато проникнутая тонкой прелестью, вооруженная железной волей. Эта твердая воля, в которой Тургенев отказывал мужчинам, является у него общей чертой всех девушек, созданных его воображением; эта воля ведет их к самым разнообразным исходам, смотря по направлению, по какому толкает их судьба. Лизе двадцать лет; она остается равнодушной к прелестям красивого чиновника, за которого прочит ее мать; однако, утомившись борьбой, она уже готова отдать ему свою руку, как вдруг является один дальний родственник, Лаврецкий. Он женат, но давно разошелся с женой, недостойной женщиной, прожигающей жизнь где-то на водах за границей. В нем нет ничего похожего на героя романа; это человек спокойный, добрый и несчастный, серьезного ума и в летах. Все эти люди существуют, их немало встречаешь в действительной жизни. Таинственное влечение сближает Лаврецкого с Лизой. В ту минуту, когда первый, как более опытный, с ужасом узнает, какого рода их взаимное чувство, газетная статья извещает его о смерти жены. Он свободен, и в тот же вечер, в саду старого дома, признание вырывается из обоих сердец, как спелый плод, падающий с дерева. Как эта сцена прелестна, естественна и далека от банальности! Счастье их длится всего час; известие оказалось ложным: на другой же день жена Лаврецкого является врасплох. Легко угадать все перипетии положения, но нельзя угадать одного — той нежности, тонкости, с которой романист проводит эти две безусловно честные души сквозь опасность. Жертва принесена с обеих сто
451
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
рон: решительно — со стороны молодой девушки и с мучительной борьбой — со стороны мужчины. И вот мы начинаем надеяться, что исчезнет помеха в лице жены, достойной презрения: наименее увлекающийся читатель—и тот умоляет автора дать ей умереть. Увы! любители благополучных развязок могут закрыть книгу. Г-жа Лаврецкая не умирает, она продолжает жить и живет очень весело; Лиза узнала в жизни одну лишь возможность любви, появившуюся и исчезнувшую вместе со звездами короткой майской ночи; она и не требует вознаграждения в жизни, она возносит к Богу свое раненое сердце и заживо погребает себя в монастырь.
Вот добродетельная история для девиц <...>, скажут, пожалуй, некоторые. Рассказанная вкратце тема действительно имеет несколько старосветский характер; но надо прочесть развитие этой темы, чтобы видеть с каким новым искусством, с какой заботой о действительности, романист обновил свой сюжет в широком течении человеческой правды. Ни малейшей сантиментальной пошлости в этой грустной повести, никаких эффектных вспышек страсти; преобладает тон целомудренный, сдержанный, глубокое, скрытое чувство, которое постепенно возрастает и от которого сжимается сердце. Роман заканчивается эпилогом в несколько страниц; этот эпилог есть и всегда будет одним из образцов русской литературы. Прошло восемь лет. В одно весеннее утро Лаврецкий возвращается в дворянское гнездо. Новое поколение населяет его; существа, которых мы оставили детьми, стали в свою очередь молодыми женщинами и юношами с новыми чувствами, с новыми интересами. Лаврецкий, как выходец с того света, попадает к ним в самый разгар игр и забав. Точно так же начался рассказ; кажется, как будто мы начали читать его сызнова. Лаврецкий садится на скамью, где когда-то он сидел рядом с любимой девушкой, и жал ту руку, которая теперь перебирает четки в обители; юные птички старого гнезда не знают, что отвечать на вопросы этого чужого человека, помешавшего их веселью; они позабыли исчезнувшую Лизу, у них много своих дел, и они снова принимаются за игры. Между тем, как одиночество и горе иссушили это человеческое сердце, те же выражения рисуют ту же неизменно юную природу, новые и всегда одинаковые радости нового поколения детей; словно слышишь повторение начальной мелодии в финале Шопеновской сонаты. Никогда, быть может, никто не сумел передать так осязательно, живым примером, грустный контраст между вечностью природы и бренностью человека; никто еще не давал нам так жестоко почувствовать беспощадное действие времени. Автор так тесно привязал нас к людям про
452
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
шлого, что эти дети, новые пришельцы на пиру жизни, кажутся нам почти ненавистными. Я желал бы целиком цитировать эти страницы, но, отдельно от предыдущего, они утрачивают свой смысл; они имеют цену только благодаря постепенному развитию и подготовлению всего рассказа, который увеличивает их силу. Прочитав их, так и хочется применить к самому Тургеневу то, что он сказал в другом месте об одном из своих героев. «Он обладал великой тайной той музыки, которая зовется красноречием; он умел, касаясь известных струн сердца, заставить глухо звучать все остальные».
«Дворянское гнездо» установило репутацию писателя. Свет так странно устроен, что поэт, как и победитель, как и женщина, приобретает расположение людей не иначе, как заставив их плакать и страдать. Вся Россия проливала слезы над этой книгой; несчастная Лиза сделалась идеалом всех молодых девушек. Трудно найти другое романтическое произведение, которое оказало бы такое громадное влияние на целое поколение и на целую страну; подобный пример мы видим только с романом Бернардена де Сен-Пьера «Paul et Virginie»11. Казалось, самого автора долго преследовал созданный им могучий тип. Елена, героиня романа «Накануне», одарена такой же неумолимой женской волей; это та же самая серьезная, сосредоточенная, настойчивая девушка, выросшая в одиночестве, не поддающаяся никаким влияниям, свободно располагающая собою, с полным презрением к препятствиям. На этот раз обстоятельства изменились: любимый человек свободен, но его отвергает семья девушки. Как Лиза идет в монастырь, несмотря на мольбы родных, так Елена идет к своему возлюбленному и отдается ему. Она не подозревает ни на минуту, что ее поступок может быть дурным, и к тому же она искупает его постоянством своей преданности в течение целой жизни, полной испытаний. В обрисовке этих характеров преобладает одна черта, и она выхвачена прямо из национального темперамента: мужчина слабохарактерен, женщина полна решимости; она идет наперекор всему, она твердо знает, чего хочет, и поступает по-своему. То, что, по нашим понятиям, было бы излишней смелостью и нескромностью, передано автором с такой простотой и целомудренностью, что поневоле видишь в этих поступках лишь свободный порыв мужественной души; прямодушные и страстные девушки, которых он создает, способны на все, но не способны изменять и лгать.
В своем «Дворянском гнезде» Тургенев выразил интимную сторону своего сердца, излил тайный источник накопившихся в нем слез за время его молодости, тот источник, кото
453
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
рый мучит поэта до тех пор, покуда не выльется в его творении. Затем он принялся снова изучать общественную жизнь, и среди великого умственного движения, которое потрясало Россию около 1860 года, накануне освобождения крестьян, написал роман «Отцы и дети». Известно, что эта книга составила эпоху в истории русской мысли. Романисту выпало на долю редкое счастье — подметить новое состояние духа и воплотить его в незабываемом типе, а еще более редкое счастье — окрестить это состояние духа тем именем, которого все напрасно доискивались.
Что такое Базаров? — спрашивает один из «отцов», хороший человек старого поколения Павел Петрович Кирсанов. Он нигилист, — отвечает ему его племянник. Нигилист?.. Это от латинского nihil, ничего, сколько могу судить; стало быть, это слово означает человека, который... который ничего не признает? — ...который ничего не уважает. — Который ко всему относится с критической точки зрения, заметил молодой Кирсанов. — А это не все равно? — Нет, не все равно. Нигилист, это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип.
Занимаясь своими крупными произведениями, Тургенев время до времени возвращался к беглым и простым очеркам, которые составили его славу в «Записках охотника». В эти трудолюбивые годы им были написаны прелестные повести, столь различные по источнику вдохновения: «Муму», «Затишье», «Три встречи», «Первая любовь» и много других; это легкие акварели, повешенные в промежутках между большими картинами в богатой картинной галерее. Это — эскизы, часто созданные из пустяка, из ничего, из какой-нибудь черты крестьянских нравов, мимолетной встречи, внутреннего видения; тонкий художник превосходен в передаче этих полутонов, этих тонких черт, которые нежно рисуют какой-нибудь образ, какое-нибудь горе, движение сердца. Я не знаю ничего столь законченного в этом роде, как маленькая повесть «Ася», в шестьдесят страниц, не более. Это — воспоминание из студенческой жизни в Германии, робкая любовь, едва сознающая самое себя. Ася — русская девушка, ребенок, дикий, причудливый, живой, как птичка; раз прочитав эту повесть, невозможно забыть эту странную девушку. Студент встречается с ней, влюбляется в нее, но она этого не знает, и, покуда он колеблется — отнестись ли к ней серьезно, оскорбленный ребенок вдруг исчезает; человек, понявший ее лишь тогда, когда потерял ее, оплакивает эту исчезнувшую тень. <...>
454
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
III.
Славное время наступило вслед за 1860 годом! Освобождение крестьян, — мечта Тургенева, — стало свершившимся фактом, а это было только зарей великих реформ. Отовсюду новый свет потоками врывался в темную, заросшую мхом машину; всюду слышался звук новых пружин, приводящих ее в движение, всюду веселое пробуждение долго сдерживаемых сил и надежд. Эти годы, столь решительные в истории страны, имели не менее решающее значение в частной жизни Ивана Сергеевича: тогда он отдал всю свою жизнь, как девственницы отдают свою, безвозвратно, до самой смерти. Отторгнутый от родины всесильной привязанностью к женщине, он покинул Россию, куда возвращался лишь в редкие промежутки, и поселился в Бадене, потом в Париже, среди нас. Судьба осуществила все желания его — как человека, как писателя, как патриота; он присутствовал при возрождении своего отечества, слава преследовала его и на Западе, сочинения его переводились на все языки. <...> Тургенев снова выступил на арену в 1868 году с повестью «Дым»12. В ней виден тот же талант, но еще более созревший и обаятельный; зато в этом новом произведении уже не сквозит кроткая и верующая душа, как прежде. С первых же страниц книги сказывается разочарование. Если б дело шло о другом человеке, мы сказали бы, что у него разлилась желчь; но, говоря о Тургеневе, это выражение преувеличенно: в его темпераменте не было желчности. Это горькие насмешки и выходки обмаЕгу-того идеалиста, удивляющегося, что его заветные идеи, примененные к людям, не сделали их совершенствами. Раздражение, вызванное этим разочарованием, доходит иногда до несправедливости; некоторые фигуры очерчены слишком мрачными красками и менее правдивы, нежели образы, выведенные в прежних произведениях. В «Дыме» представлен особый мир и русские, проживающие за границей и не всегда приносящие с собою на чужбину лучшие качества своего отечества: тут и вельможи, и двусмысленные женщины, и студенты, и конспираторы. Действие происходит в Бадене, где автор мог на досуге изучить это общество. Правда, в этой комической галерее «генералов курзала», княгинь, проводящих время в пикниках, хвастливых славянофилов, революционных агентов, есть много черт, схваченных живьем с натуры, но общая картина несколько страдает шаржем; отсутствие меры тем более чувствительно, что, по мысли автора, эти личности вовсе не исключительные типы, но именно верный сколок с высшего и низшего русского общества.
455
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Кроме того, манера автора изменилась. Прежде, раскрывая перед нами борьбу идей, он оставлял нас судьями на поле сражения; теперь же он сам становится на наше место и осторожно навязывает свое мнение. Для романиста и для драматурга есть два способа изложения нравственных тезисов: с личным вмешательством и без него. <...> Я предпочитаю этот второй способ; по-моему, он требует больше искусства, он ближе к действительной жизни; в последних же, в «Дыме» и «Нови» явно проглядывает личность автора. В «Дыме» одному из второстепенных действующих лиц, Потугину, поручена задача высказывать мысль писателя и заключать дебаты. Сделав эти оговорки, я признаю, что замечания Поту-гина, по большей части, блещут остроумием и здравым смыслом. «Западник» издевается над своими betes noires славянофилами, выставляет в смешном виде национальные слабости и в особенности манию утверждать, что вещи, самые обыкновенные, принимают какое-то мистическое свойство, коснувшись русской почвы. Истощив свой запас стрел, романист завязывает любовную интригу, и здесь, как и всегда, является знатоком человеческого сердца. Но и в этом наш автор изменил свою манеру. Прежде он описывал с любовью исключительно девственные, чистые чувства; женщина интересовала его только в образе молодой девушки; он изображал честную любовь, идущую в жизнь, высоко подняв голову, даже если против нее восстановляется мнение света. В «Отцах и детях» он впервые дал роль кокетки молодой вдове, да и то с какими предосторожностями! Теперь же, в «Дыме» и «Вешних водах», он рисует бурные страсти с их терзаниями, с их ложью, с их бездонными пропастями. И там есть тоже молодая девушка; автор держит ее в резерве, чтобы при развязке спасти раскаявшегося грешника; но это уже не более, как бледная фигура, отодвинутая на задний план. Найдутся, может быть, читатели, которые предпочтут эти умные бури чудной гармонии первых романов. Это дело вкуса, и я не хочу умалять достоинства «Дыма», который остается образцовым произведением в своем роде; скажу только, что на склоне лет ясная душа поэта отражала в себе тяжелые тучи и пасмурные небеса. В конце «Вешних вод», после дивной сцены обольщения, правдивой, как сама жизнь, в которой так верно выразилась слабость мужчины и дьявольское могущество женщины, следуют несколько страниц, полных такой горечи, что чувствуешь жалость к писателю, который мог создать их.
В 1877 году Тургенев поместил в «Вестнике Европы» свой последний большой роман «Новь»13. Если память не изменяет мне, он сперва появился во французском переводе в газе
456
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ!
те «Temps», как будто для того, чтобы ощупать почву; затем и оригинал отважился появиться в России и не встретил препятствий. Вот где удобно можно измерить расстояние, пройденное с того дня, как цензура так сильно взволновалась статьей о Гоголе. В своем новом произведении романист решился ступить на горячую золу, на путь, зачастую ведущий в Сибирь. У него явилось неудержимое желание описать подпольный мир, уже начинавший в то время тревожить империю; когда-то он первый заговорил о нем в литературе и в течение двадцати лет исследовал все течения идей, излившиеся из русской почвы. Теперь наблюдатель должен был продолжать свою задачу, показав нам логический исход всех этих течений; а так как они скрывались под землею, приходилось следовать за ними и храбро спуститься в преисподнюю. Попытка была не вполне счастлива — она оказалась преждевременной. <...>
После «Нови» начался отдых на склоне жизни. Талант вполне уцелел; сохранился мощный, любознательный ум, но он как будто витал в пространстве, словно ища потерянного пути, как это случается с другими в начале жизни. Много было причин для такого упадка духа. Из своего долголетнего пребывания среди нас русский писатель извлек большие преимущества, но и некоторые неудобства. В начале изучение наших великих авторов, дружба и советы Мериме оказали ему драгоценную помощь; этим литературным связям он, быть может, обязан умственной выдержкой, ясностью и точностью, достоинствами столь редкими у русских прозаиков. Позднее он проникся энтузиазмом к Флоберу; в полном собрании его сочинений я встретил превосходные переводы «Иродиады» и «Легенды о св. Юлиане Милостивом»14. Наконец, после отцов натурализма, он сблизился с их второстепенными последователями: он невинно вообразил себе, что принадлежит к их школе, он слушал их учения и делал тревожные усилия, чтобы примирить эти доктрины со своим заветным идеалом. С другой стороны, он чувствовал себя все более и более отчужденным от своей родины, так сказать, оторванным от настоящей почвы своих идей. В России его часто осыпали упреками, называли его дезертиром, отщепенцем. Тенденции его последних романов возбудили искренние укоры и пристрастные клеветы. Когда он изредка появлялся в Москве или Петербурге, молодежь встречала его овациями, но другие кружки оказывали ему холодность. Он сознавал, что часть публики ускользает от него, гонится за новыми кумирами, за грубым реализмом, торжествующим в русской литературе.<...>
Уже страдая от ужасной болезни, Тургенев написал еще три повести: «Песнь торжествующей любви», блестящая фан
457
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
тазия во вкусе Боккаччо, отделанная с тонким искусством, как флорентийская золотая вещица; «После смерти» (Клара Ми-лич), где автор рассказывает добровольную смерть молодой актрисы и старается объяснить, почему эпидемия самоубийства свирепствует среди русской молодежи в таких ужасающих пропорциях; в третьей повести, озаглавленной «Отчаянный», писатель пытается сосредоточить в нескольких страницах национальную скорбь, которую он изучил и воспроизвел во всех своих произведениях. Он здесь обнаружил бессознательный фатализм, управляющий некоторыми славянскими натурами и сообщающий этим нравственным скитальцам некоторое родственное сходство с жертвами древнего фатума у Эсхила и Софокла. Какая мрачная ирония судьбы — последнее произведение романиста носит название «Отчаянный»!15 Он произнес свое последнее слово об этой русской душе, которую он изучал 40 лет и затем умолк. Однако художник пережил человека. Во время своих предсмертных страданий, весь пропитанный опиумом и морфием, он передавал своим друзьям странные сны и жалел, что не может записать их: «Это вышла бы любопытная книга», говорил он. За два дня16 до смерти, он еще взял перо в руки и написал трогательное завещание, письмо к своему другу, Льву Толстому. В этом прощальном послании умирающий Тургенев поручал своему сопернику, своему наследнику честь русской литературы; он умолял автора «Войны и мира» продолжать свои труды. Как воин, раненный насмерть, Иван Сергеевич передал свою власть над душами в руки другого вождя; ничто уже не удерживало его на земле; он отлетел в иную область, где ему будут сниться другие сны, более безмятежные, более прекрасные. <...>
В заключение скажем с особенным ударением — так как, вопреки всем противоположным воззрениям, одно это важно, одно это составляет честь писателя — что почти во всех произведениях Ивана Сергеевича Тургенева чувствуется какое-то особенное веяние благородства, возвышающее и согревающее сердце. Это — безделица, а вместе с тем, великое дело, это — легкое веяние, оставшееся от тени, веяние, которое всегда будет питать многие тысячи душ. Говоря о смерти Ивана Сергеевича, мне вспомнились орловские мужички, которые сеют хлебное зерно на осенних пашнях. Поле обширно, черные борозды тянутся до бесконечности, человек проходит по полю, фигура его уменьшается мало-помалу, исчезает во мгле, и изнуренный усталостью пахарь садится отдохнуть там, далеко, за холмом. Если он слишком стар, если какой-нибудь недуг приключится с ним в эту зиму, его положат в сырую землю, о нем позабудут. Что за беда? Исчезает бед
458
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ный труженик, но семя остается и не умирает; когда пригреет его солнышко, будущим летом, взойдет колос, созреет, покроет пашню золотистыми волнами и наделит народ добрым хлебом, дающим силу и бодрость.
1	Глава 4-я из книги: Е.М. de Vogue. Le roman russe (Paris, 1886).
2	И.С. Тургенев и Н.И. Тургенев принадлежали к разным дворянским родам. Что не помешало И.С. Тургеневу откликнуться в 1871 г. на смерть «одного из благороднейших русских людей» (некролог опубликован в 12 номере «Вестника Европы» за 1871 г.).
3	Трактат Ж.-Ж. Руссо «Общественный договор».
4	Эмманюэль Жозеф Сийес (1748-1836) — деятель Великой французской революции. В 1789 опубликовал брошюру «Что такое третье сословие?» (рус. пер. 1905). Участвовал в написании Декларации прав человека и гражданина.
5	«Записки охотника» И.С. Тургенева.
6	Вогюэ цитирует отрывок из текста, названного Тургеневым «Вместо вступления» и открывавшим в первом томе его Сочинений сизда-ние 1869 г.> раздел «Литературные воспоминания» (начиная с издания 1874 г. — «Литературные и житейские воспоминания»).
7	Напечатана в газете «Московские ведомости» 13 марта 1852 г. под названием «Письмо из Петербурга».
8	Вогюэ не совсем точен. Цитируемый им далее текст помещен Тургеневым в качестве авторского примечания к его статье «Гоголь» (впервые — Сочинения 1869 г., часть I).
9	Я сожалею, но я понимаю, что следовало строго наказать.
10	Имеется в виду повесть Франсуа Рене Шатобриана «Рене» (1802).
11	«Поль и Виргиния» (1787) — сентиментальный роман Жака Анри Бернардена де Сен-Пьера (1737-1814).
12	Опубликован впервые в мартовском номере журнала «Русский вестник» за 1867 год. В том же году вышел отдельным изданием.
13	В первой и второй книгах журнала. В 1878 г. вышел отдельным изданием. См. также примеч. 140 к разделу писем к Этцелю.
14	Впервые — в «Вестнике Европы» (1877, №4 и 5). Включен в первый том Сочинений 1880 г.
15	Неточность перевода. Рассказ «Отчаянный», в основу которого положена история жизни двоюродного брата автора, Михаила Алексеевича Тургенева, не был «последним произведением романиста», хотя, несомненно, одним из последних.
16	Ошибка автора. Это письмо было написано менее чем за два месяца до смерти: «Милый и дорогой Лев Николаевич. <...> Пишу я Вам, собственно, чтобы сказать Вам, как я был рад быть Вашим современником — и чтобы выразить Вам мою последнюю, искреннюю просьбу. Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ведь этот дар Вам оттуда же, откуда все другое <...>. Друг мой, великий писатель Русской земли — внемлите моей просьбе! Дайте мне знать, если Вы получите эту бумажку, и позвольте еще раз крепко, крепко обнять Вас, Вашу жену, всех Ваших, не могу больше, устал».
ПОЛЬ БУРЖЕ (1852-1935)
Философ-позитивист, последователь Ипполита Тэна и Эрнеста Ренана, Бурже с интервалом в два года выпустил два тома критических этюдов: «Очерки современной психологии» (1883) и «Новые очерки современной психологии» (1885), посвященных тем писателям, поэтам и романистам, в ком видел он воплощение характерных для современности «состояний духа» (ё!а!з d’ame): в первом томе — это Ренан, Тэн, Флобер, Бодлер, в первую очередь — заново открытый им Стендаль; во втором — Эдмон и Жюль де Гонкуры, Дюма-сын, Тургенев, Леконт де Лиль, Анри-Фредерик Амьель. Самый значительный роман Бурже «Ученик» (1889, рус. пер.
1889) был включен в серию «История молодого человека XIX столетия», выходившую по инициативе Максима Горького (1932 г.).
Иван Тургенев1
<...> Писатели, знающие Россию, дали нам портреты Ивана Сергеевича Тургенева захватывающей правдивости. Я ставлю себе задачу анализировать здесь не человека, но то впечатление, которое его романы производят на французского читателя, находящего в них чуждые себе способы чувствовать и мыслить. Тургенев, живший много среди нас и глубоко понимающий нашу современную литературу, усвоил себе известное количество наших идей, но, усваивая их, он изменял и истолковывал их в духе своей оригинальной натуры. <...> Здесь будет говориться только о «западнике» Тургеневе.
I.
Окосмополитизме
Достаточно было встретить Тургенева и слышать его разговор, хотя бы только один вечер, чтобы констатировать, насколько еще остался нетронутым русским человеком этот великий старец с длинной белой бородой, с большим носом, со спокойным взглядом; но трудно было не заметить в нем и другого человека — космополита. Его воспоминания прогуливались с одного края Европы к другому; то они касаются ландшафта с острова Уайт, то улицы немецкого университетского города, то какого-нибудь горизонта Италии, и все это
460
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ]
было выражено на превосходном французском языке, свидетельствовавшем об очень продолжительном и интимном пребывании в нашей стране. И эти странствования его памяти имеют свое очевидное влияние на странствования героев его романов. Наперечет те его рассказы, в которых не имела бы место чужестранная декорация вокруг персонажей. Лаврецкий, из «Дворянского гнезда», проводит во Франции первые годы своего несчастного брака. Павел Петрович Кирсанов, из «Отцов и детей», кончает смертью, как безупречный джентльмен, на Брюлевской террасе в Дрездене2. «Вешние воды» имеют своим местом действия Франкфурт; «Ася» — местечко на берегу Рейна. Чудная поэма, которая носит таинственное и меланхоличное название «Дым», дает подробное описание жизни в Бадене. В Париже, у подножья баррикады, падает красноречивый и слабый Дмитрий Рудин, чтобы никогда больше не встать. Но это не простые случайности романической фантазии. Каждый раз, когда Тургенев упоминает таким образом какую-нибудь чужую страну, он дает об этой стране точные детали, которые свидетельствуют о непосредственном наблюдении. Он знал с одинаковым превосходством и нравы, и философии, и литературы. Этому служит доказательством каждая страница его произведений и его ценные критические статьи. Из них я назову первым долгом тонкий разбор Гамлета и Дон-Кихота. Космополитизм таким образом не является у Тургенева ни случайностью, ни позой: это одна из выдающихся черт его интеллектуального облика; это постоянный процесс его ума, который и предстоит нам охарактеризовать. Космополитизм всегда является индивидуальной утонченностью, и потому дает большое разнообразие оттенков, которые самим определением приводятся к двум главным. Может случиться, что человек, находящийся таким образом под влиянием чужих стран, сам принадлежит к очень передовой в культурном отношении расе, и в этом случае родные ему нравы отличаются от новых нравов, изучаемых им, большей простотой. Ему необходимо обновление своих ощущений, как возвращение к менее сложной природе. Этот человек почувствует к экзотизму ту особенную притягательность, какую испытывали женщины конца XVIII века к первобытным формам деревенской жизни. Следовательно, это желание усталого от привычных удовольствий эпикурейца найти новое сильное ощущение. Но представим себе, что космополит принадлежит к народу, менее культурному, чем общество, нравы которого он изучает. Для такого человека космополитизм не будет лишь удовольствием, но и воспитанием. Не ощущений он станет искать в но
461
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
вой среде, а идей; в его душе, неожиданно замечающей более совершенные формы жизни, просыпается удивление, иногда раздраженное, иногда восторженное, которое не похоже на мелкие забавы дилетантизма. <...>
Кажется, что в этом кроется нечто достойное уважения, как религиозная вера, глубоко серьезное и трогательное, и слава России, что она дала многочисленные образцы этого склада ума, такого благородного в своей искренности. <...>
Что рассказывает, открывает общая история их отечества? Попытку придать определенную форму целой могущественной и хаотичной нации; и что удивительного, если первая надежда исстрадавшегося народа обратилась к столетней Европе? Начиная с Петра Великого, силою насадившего западное управление в своей стране, и кончая молодыми людьми, проживающими в качестве студентов в Гейдельберге, сколько в своем усердии душ пришло оттуда, чтобы просить откровения у Запада! И так как все великие надежды имеют грустное завтра, то сколько благородных умов страдали потом от контраста между тем развитием, которое они приобрели в своих путешествиях, и той социальной отсталостью, которую они находили при своем возвращении на родину. Видя, что формулы, приведенные извне, не вылечивали болезни их дорогого отечества, некоторые отвергли эту обманчивую надежду на цивилизацию Запада. Другие продолжали верить, что соединение русского гения и цивилизации даст когда-нибудь благие результаты, и они пытались осуществить этот союз по мере своих сил. Так было и с Тургеневым.
Кажется, что этот писатель мечтал о союзе, про который я говорю, не в смысле социальных идей. Он был слишком глубоким знатоком человеческой природы, чтобы верить во всемогущество теории усовершенствования народов. Нет, он ограничил свой труд областью эстетики, и его стремление было главным образом — обогатить искусство своего отечества тонкими выводами нашего искусства. Даже материал его произведений не изменился с того времени, как он писал «Записки охотника». Он изображал духовную жизнь своей страны, и только это; но этот рисунок становился все более интересным и продуманным. Если сравнить отделку его различных произведений, от первых рассказов до «Нови», то надо сказать, что все более и более продуманная сложность управляла композиций его картин. <...>
Мы знаем, каковы были художественные тенденции Тургенева по интеллектуальным дружбам последней части его жизни. Его любимым товарищем, в том смысле, в котором употребляют это выражение рабочие, был Гюстав Флобер, он
462
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
сам сознавался в глубоком восхищении, какое он чувствовал к выдающимся ученикам этого мастера. Несомненно, что они исходили из одной точки и цель их была одна. Постоянной заботой Тургенева было ввести в роман все более точное наблюдение, кроме того, он сходился с Флобером и со всей школой в некотором пессимизме, основанном на предчувствии конечной бесполезности современных стремлений.
«Вешние воды» могут быть рассмотрены как московский pendant к «Воспитанию чувств»; а в горечи анализа «Дым» равен «Мадам Бовари». Наконец Тургенев, как и другие романисты этой группы, стремился рисовать великую драму всякой человеческой жизни — любовь, точным и продуманным способом изучая женскую натуру в своей правдивости. Одним этим он уже решительно отличается от романтиков и лириков. Мы видим у него по меньшей мере три главных тенденции нашей современной мысли, безразлично, родились ли они самопроизвольно или благодаря известному влиянию; остается показать, каким образом русский романист толковал и применял способы, присущие литературе наблюдения, какими оттенками отличается его пессимизм от пессимизма его друзей, французских писателей, каким своеобразием отличаются его героини, одним словом, чем стали идеи нашего общества, пройдя еще не тронутую и божественно девственную славянскую душу.
II.
Эстетика наблюдения
<...> «Ясно видеть то, что есть» — эта формула Стендаля есть и девиз наблюдательной школы.
Но чтобы следовать такой программе, необходимо, чтобы писатель считал себя лишь зеркалом, долженствующим показать нам возможно большее количество предметов, не искажая их. Другими словами, необходимо, чтобы он стремился в первую очередь обладать силой объективности. Каждый раз, когда романист старается совершенно скрыть свою личность за личностью своих героев, возможно, что его эстетика совпадает с реалистической доктриной. Если он потом никогда не делает никаких заключений, если он освобождает свое произведение от всякой предвзятости, одним словом, если он обнаруживает стремление ставить своего читателя перед сценами своего рассказа, как перед самой природой, то нет никакого сомнения в его художественном направлении. Так было и с Тургеневым. Он говорил, выражаясь грубым, но выразительным образом, что при писании романа его важнейшим
463
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
делом было разрезать пуповину между своими персонажами и им самим. И литература наблюдения обладает, как и другие, своей специальной эстетикой, подчиненной той цели, к которой стремится и которую созидает она сама. Тургенев не избег законов этой эстетики.
<...> Необходимо вспомнить, что писатель наблюдения стремится изложить возможно большее количество мелких правдивых фактов о человеческой жизни, и тогда становится понятным, что настоящим предметом его анализа должна быть натура более низкого уровня, но которая тем самым становится одной из многих.
Тургенев тоже пользовался двумя главными методами наблюдательной литературы. То, что придает самую высшую прелесть его описанию, рисует ли он пейзаж, или физиономию какой-нибудь личности. Это то глубокое тождество, которое соединяет его переживание с переживанием его героев. Описательный талант, по его мнению, всецело выражался в выборе детали, вызывающей образ, и он с восхищением цитировал отрывок из Толстого, где этот писатель сделал ощутительной ночную тишину на берегу реки, упоминая простой признак: летучая мышь взлетает... слышен шум крыльев, когда они соединяются своими концами. Такими частностями всегда пользуется Тургенев. Приведу несколько примеров. Вот в «Степном короле Лире» картина сентябрьского леса:
«Тишь стояла такая, что можно было за сто шагов слышать, как белка перепрыгивала по сухой листве, как оторвавшийся сучок сперва слабо цеплялся за другие ветки и падал, наконец, в мягкую траву — падал навсегда...» И в той же повести набросок рыболова: «...он сидел неподвижно на голой земле; так неподвижно сидел он, что куличок-песочник при моем приближении сорвался с высохшей тины в двух шагах от него — и полетел, дрыгая крылышками и посвистывая, над водной гладью. Стало быть, уже давно никто в его близости не шевелился и не пугал его».
Я еще укажу на ряд описаний в «Призраках», и тот отрывок, о котором упоминает Мериме, где «огромные тусклые пространства», видные с высоты воздушного путешествия, сравниваются с обломками разбитого зеркала. Эти примеры дают достаточное понятие о том, как строил описания Тургенев. Он дает видению воскреснуть в себе, потом он замечает черту, виднеющуюся первой и всегда являющуюся главной деталью, по отношению к которой другие составляют как бы свиту. Но чтобы такое внутреннее воскресание состоялось, необходимо, чтобы воля не принимала в нем участия. Необходимо, чтобы чувства обладали своей инстинктивной
464
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ!
памятью, эта инстинктивная память существует только у действительно молодых чувств. Эту свежесть чувствований он получил от своей расы, от своей жизни, от своих вкусов охотника. Он видел и места, и людей, которых описывал, ему не надо было снова смотреть на них, чтобы описывать их. Ему не надо было обрабатывать воспоминания своей нервной системы, он просто утверждал их, и оказывалось, что такие же воспоминания жили в мечтах русского крестьянина, и степного помещика, и его любовницы. Вот почему так полно слияние между писателем и его персонажами. Они имеют такое же воображение, как и он, потому, что это воображение несложное, наивное и непосредственное. Описывая то, что он видит, он рисует только то, что видят его герои. <...>
Главные примеры, которые могут служить доказательством этому тезису, по-моему, Лаврецкий из «Дворянского гнезда», молодой Аркадий из «Отцов и детей», Литвинов из «Дыма», Бабурин из «Пунина и Бабурина» и герой «Дневника лишнего человека». Ни одно из этих лиц не стоит выше среднего. Лаврецкий сначала муж, довольно жалко обманутый своей женой, и это без шума, без театрального эффекта, без всего, что придает драматичность несчастью. Довольно неосторожно он влюбляется в молодую девушку, которую не хочет соблазнить и на которой не может жениться, и эта вторая мечта не сбывается, как и первая. Аркадий — наивный студент, старающийся стать последователем непримиримого нигилиста Базарова, — кончает тем, что обнаруживает в себе характер ручного зверька и женится на первой же девушке, чьи глаза становятся немного нежными для него. Литвинов, которого автор представляет нам сначала как мудреца, действительно устроил себе счастливый и тихий образ жизни русского помещика. Встреча с женщиной, любимой им когда-то, возбуждает и расстраивает его до любовного помешательства. Он разрывает уже начатое сватовство, но не в состоянии вызвать в любимой женщине достаточно сильного к себе чувства, граничащего с самопожертвованием, Литвинову грозила бы гибель, если бы не прощение прежней невесты. Бабурин, узкий и восторженный ум, олицетворяет собой все способности слабого революционера.
«Лишний человек» определен своим прозвищем. Это один из тех вечных статистов, которые никогда не будут достаточно сильны, чтобы проявить свою волю даже в самых ничтожных событиях; он проходит мимо всего, показывая только личную и непростительную неудовлетворенность. Действительно, это персонажи, каких требует роман наблюдения, существа без чрезмерной рельефности, какие ветре-
465
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
чаются дюжинами, а между тем ни один из них не производит впечатления совершенно неудавшейся жизни, какое получается от «Воспитания чувств» Флобера. Даже когда они потерпели крушения в действительности, в них живет нетронутая сила, которая позволяет им чувствовать свои страдания с непонятной интенсивностью. Они побеждены, но они не разбиты. Это неудачники, но не погибшие. Действительно, благодаря очень глубоким причинам, происходившим от нетронутости жизненной силы и от более простого устройства общества, все эти персонажи обладают тем, чего лишены посредственности нашего современного романа, — это обособленность. Их существование, каким оно проявляется, мучительным или безразличным, не есть результат чужого мнения. Если они таковы, то они таковы благодаря себе. Они совсем не сообразуются с программой социального характера. Они не применяются ни к тому, ни к другому. <...> Эту поэзию «свободного я» непобедимо сохраняют все герои Тургенева. В итоге получается, что они жили не жизнью, предписанной другими, но своей собственной, и это мешает им превращаться в ничтожество. В этом мире дело не в том, быть ли оцененным или непонятым; но в том, чтобы самому испытать горечь или слабость страстей и получить непосредственное и правдивое впечатление о превратностях судьбы, чтобы провести несколько лет среди величественной природы, быть царством в царстве, как говорит философ, даже будучи обреченным на гибель. В известном смысле, неудачна судьба только того человека, который жил лишь в представлениях, созданных о нем другими.
III.
Пессимизм и человеколюбие
Если Тургенев присоединяется таким образом к школе наших современных романистов своим реализмом, отличаясь оригинальностью своей эстетики, то он снова приближается к ним пессимизмом, расходясь с ними в новом его оттенке. Но это слово «пессимизм» рискует казаться неудачным, если не определить, в каком смысле оно может быть употреблено по поводу Тургенева. Если взять это слово в его узком смысле, то ясно, что оно не применимо к автору «Отцов и детей». Применимо ли оно, тем более, к человеку, который писал, т.е. действовал. Совместим ли полный и определенный пессимизм с какой бы то ни было деятельностью, даже самой слабой? <...> Что удивительного, если пессимизм встречается при окончании такого труда. Так же и литература наблюде
466
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
ния пришла у наших современных романистов к мрачному отчаянию, то же самое надо сказать про Тургенева. Все его большие романы, от «Дыма» до «Нови», от «Дворянского гнезда» до «Отцов и детей» и от «Вешних вод» до «Рудина», кончают унынием.
Обычным содержанием всех сюжетов является история крушения какой-нибудь надежды, и ничто больше не способствует усилению эффекта непреодолимой грусти, как контраст между увядающей мечтой и восстанавливающей свое господство действительностью. Никто лучше не схватил и не сделал такой ощутительной ту минуту, когда этот контраст раскрывается. Во многих ли литературных произведениях встретите вы страницу, более раздирающую сердце, чем ту, где описывается бегство героя «Дыма», Литвинова, из Бадена и от всего, что он любил? Невеста для него потеряна по его же вине, потому что он ей изменил ради любимой женщины, вот он сам обманут слишком слабой Ириной: «Дым, дым», — повторил он несколько раз; и все вдруг показалось ему дымом, все, собственная жизнь, русская жизнь — все людское, особенно все русское. Все дым и пар, думал он; все как будто беспрестанно меняется, всюду новые образы, явления бегут за явлениями, а в сущности все то же да то же; все торопится, спешит куда-то — и все исчезает бесследно, ничего не достигая; другой ветер подул — и бросилось все в противоположную сторону, и там опять та же безустанная, тревожная и — ненужная игра». Не кажется ли, что слышны вопли одного из учеников старого Гераклита о всеобщем разрушении природы? И еще в «Дворянском гнезде», какая гнетущая правда в появлении Лаврецкого среди деревьев сада, где он считал себя любимым! Весеннее утро. Листья шелестят. Небо синее. Молодежь веселится, и от прошлого остается только призрак, который исчезает вместе с памятью, его сохраняющей... Какое сильное место, где рассказывается о самоубийстве Нежданова в «Нови». Несчастный пристал к политическому сообществу, не слишком веря в него. Его природное благородство внушало ему отвращение к своей задаче в то время, как он ее исполнял. Все открыто, и он решается умереть: «“Если кто-нибудь меня увидит в эту минуту, — подумал он, — тогда, быть может, я отложу...” Но нигде не показалось ни одного человеческого лица... точно все вымерло, все отвернулось от него, удалилось навсегда, оставило его на произвол судьбы. Одна фабрика глухо гудела и воняла, да сверху стали сеяться мелкие, иглистые капли холодного дождя».
Пейзаж заводов — это символ социальной жизни в глазах побежденного, а холодный дождь — символ природы. Так уми
467
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
рает еще Базаров из «Отцов и детей». Укол вызвал заражение крови. Женщина, любимая им, но не любящая его, стоит у его изголовья: «Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет... — Анна Сергеевна приложилась губами к его лбу. — И довольно! — промолвил он, и опустился на подушку. — Теперь... темнота...»
Без сомнения, писатель страшится этого конечного отчаяния. Тогда он прибавляет как бы postscriptum к своей книге. На самых последних страницах «Дыма» Литвинов приближается к своей невесте. В «Отцах и детях» цветы, растущие на могиле Базарова, говорят как бы о надежде свыше. Все равно, между маленьким фрагментом в конце романа и предыдущей частью слишком заметен зазор. Эти поправки не влияют на предыдущее и ничего не исправляют. Общее впечатление произведено, и надо сознаться, что оно безнадежно. Но вот в чем глубокая разница между пессимизмом Тургенева и нашим первым современным романистом, великим и мрачным Флобером. Чувство бесцельности человеческих усилий не приводит у него к человеконенавистничеству. Его пессимизм, хотя часто и очень интенсивен, но никогда не переходит в мизантропию. Казалось бы, что так должно быть всегда, потому что пессимизм есть проклинание природы, которое основывается на контрасте между идеалом и действительностью; а так как, с другой стороны, идеал есть плод человеческой души, то необходимо, если быть последовательным, восхвалять эту душу, чтобы иметь право проклясть этот мир.
Между тем это не так, и презирающие вселенную презирают обыкновенно и человека. Этому станут меньше удивляться, если вспомнят, что пессимизм редко является рассудочным учением. Это общее недомогание чувствительности, как будто в уме вспрыскивается струя желчи, окрашивающей все предметы в мрачный цвет, — безотносительно к тому, каковы они сами по себе. Тургенев представляет нам другое зрелище. Он пессимист, но при этом жалостлив. Призрак неизбежной дряхлости всякого существования заставляет его жалеть — как жертв — все те несчастные существа, которым дана была жизнь. Не с едкой усмешкой встречает он своих побежденных героев, а со слезами жалости. Он не смеется ни над заблуждениями Литвинова, ни над бесплодным красноречием Рудина, ни над семейными дрязгами Лаврецкого, ни над непоследовательностью Базарова. Нет, он их любит, этих побежденных, за то что они постигли идеал более высокий, чем просто существование. Действительно, этот идеал обманул их, но за это поэт жалеет их еще больше. Он их слушает. Он их понимает, он их проникает и становится на ту внутреннюю точ
468
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ!
ку зрения, которая свойственна и каждому из нас, когда мы судим себя в правде нашей совести; и кто из нас, несмотря на все, не понимает, что он больше стоит, чем ему дает судьба? Таким образом Тургенев производит на своего читателя действие невыразимого умиления. Оно почти такое, каким проникнут человек перед любимой женщиной, рассказывающей ему о каком-нибудь неизгладимом несчастьи своей жизни. На некоторых страницах его романов волнение настолько сильно, что надо закрыть книгу и прервать чтение на несколько минут: чрез ваше воображение романист прикоснулся к больному месту вашего сердца, и, как ни легко прикосновение его пальца к ране, невозможно перенести его долго. В этом трепете снова найденной из-за анализа человечности, в этой глубокой симпатии к обнаруженной даже человеческой нищете, в этом до конца сохраненном даре жалости, — вы найдете у Тургенева постоянное присутствие божественного пламени любви. Так трудно сохранить его нетронутым, это согревающее и дрожащее пламя, через разрушение современного существования! Какие причины соединяются, чтобы потушить его в нас? Злоупотребление литературой, скороспелость распутных опытов, жестокость социального соперничества, клеймо разговорных ироний, — вот некоторые причины, след которых заметен в произведениях многих писателей нашей эпохи! От этих жестоких влияний Тургенев был избавлен благодаря искренности и чистоте своих первых впечатлений, благодаря тому, что часть жизни протекла в деревне, а также благодаря его состоянию и долгим годам одиночества среди своих крестьян. Но главное, что поддерживало в нем пламя любви, — была его постоянная мысль о его России. Все книги кажутся написанными единственно для нее, с целью служить ей. Тургенев никогда не был «чистым художником», для которого красивая фраза единственная реальность, — чувство более мудрое, может быть, но в глубине которого скрывается ужас перед действительностью. — Больше, чем свое искусство, он любит с бесконечной нежностью эту русскую жизнь, мрачные сны, недоконченные мечтания, обманутые стремления, которых он описал с прочувствованным снисхождением. Это не был патриотизм в том определенном смысле, в каком мы употребляем это выражение; это было вроде мистического общения с сердцем всего его народа. И та особенная жалость, которую он обнаруживает к своим персонажам, происходит от того, что и те и другие носят в себе искру той русской души, которую он так необыкновенно любит. И он сам так отдален от нашего западного общества этим основанием своего существа, что, определяя в нем смешение интеллектуального пес
469
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
симизма и глубокого чувства, начинаешь припоминать азиатские религии (впрочем, не азиаты ли наполовину русские?) и развитие буддизма, которое создало из самого абсолютного философского нигилизма бьющий ключом поток неистощимого милосердия?
IV.
Женские образы Тургенева
Эти указания, обозначающие точки, в которых Тургенев расходится с нашими романистами, остались бы неполными, если не вызвать прелестное общество его женщин. Для каждого писателя воображения в этом, кроме того, необходимое испытание. Действительно, в создании своих героинь писатель обнаруживает самым наглядным способом личный склад своего ума. Разве не он составляет, в конце концов, его мечту о счастье, одушевленную, живую и перенесенную в действительность на несколько мгновений?
Если писатель находит удовольствие клеймить типы женщин своих романов, лишать их поэзии, показывать за непостоянством их фантазий распущенность их физиологии и в основании всех их привязанностей видеть требования их нервной системы, то можно быть почти уверенным, что этому человеку пришлось страдать от лжи любви. Его презрение к женской натуре есть тайная исповедь его сердца. Но если вы встретите в романе, что такие лица нарисованы с мечтательной симпатией, где вся грация нежного женского ума развертывается в трогательной обстановке, то будьте уверены, что автор сохранил через всю свою жизнь эту любовь к любви, которая заставила Бальзака написать такую фразу в одном из своих писем: «Неужели я никогда не буду иметь рядом с собой одну из тех их нежных женских душ, для которых я так много сделал?»... и несколько лет позже, подавленный опытом, но не обманутый, он сказал: «Может быть, я отвыкну от своих идей о женщине, и я проживу, не получив от нее то, чего я просил!» Между тем Бальзак был, как и Тургенев, писатель наблюдения, и оба пытались с точностью и без лиризма нарисовать женщин, которых выводили в своих произведениях. Они не изображают ни ангела, ни демона романтиков: это правдивое создание, которое мы сами видели, в обществе или на улице, с своими мелкими поступками и с идеями, похожими на эти поступки; с своими предрассудками капризного ребенка, с хитростями слишком слабого существа. Вот удивительная спутница, всегда готовая стать или несравненной подругой или непреодолимым врагом... Но из того,
470
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
что писатель-наблюдатель трактует женщину без лиризма, как предмет изучения, не следует, что он может изучать ее без личного волнения. Нам легко предположить, что наблюдение заставляет его совершенно отречься от своей личности, чтобы легче понять личность других людей, ему родственных. Не может быть иначе, когда дело идет о разборе этой тонкой, обманчивой натуры дочери Евы, такой отдаленной от нас множеством характеров, и которую мы знаем главным образом благодаря нашей опытности на почве чувствований. Да, женщина, любимая нами, которая заставляла нас страдать или расточала нам счастье, она невольно служит нам потом и моделью, когда мы пытаемся дать форму некоторым истинам, касающимся ее сестер. Поэтому фигуры женщин, набросанные каждым писателем, больше характеризуют его, чем фигуры мужчин.
Когда желаешь определить то очарование, которым обладают женщины русского писателя, то первым возникает выражение «мистерия». Это одно дает писателю обособленное место среди современных аналитиков. Он сохранил перед женским существом впечатление неизвестного, очаровательной, но нежной загадки, которая покидает сердце мужчины с призраком красивых и благородных увлечений. Вокруг нежных ланит героинь его романов колеблется эта невыразимая улыбка, которую самый современный из художников Ренессанса, Леонардо да Винчи, рисует на устах своих Джоконд, улыбка, по поводу которой было дано так много объяснений, но которая никогда не будет разгадана по той простой причине, что она запечатленная тайна.
Как глубокомысленно сказал философ, надо понять непонятное, как непонятное. Нет ни одной женщины у Тургенева, о которой нельзя было бы сказать слова, сказанные кем-то по поводу Лизы в «Дворянском гнезде»: «чужая душа, видишь ли, это дремучий лес». Никогда Тургенев не разрешает эту тайну простым анализом физиологии. Именно потому, что считает оттенок полутени признаком, свойственным женской душе, Тургенев уважает стыдливость своих героинь, как это делал бы самый нежный любовник. Эта стыдливость ему кажется психологическим фактом первой важности, и не считаться с ним — являлось бы признаком натянутости анализа. И нет более целомудренного писателя, хотя он показал с смелостью ученого все заблуждения прелюбодеяний и соблазнов. Но назвать словами некоторые тайны любви, это значит их позорить, и Тургенев всегда избегал этого клеймления. Изучайте же их, этих женщин, которыми он наполнил свои книги, и смотрите, как не исчезает из глубины их глаз тень, скры
471
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
вающая то преступную мысль, то бесконечную нежность, но всегда непроницаемая. Три главных типа проходят и возвращаются в его романах. Во-первых, безнравственная женщина, та, которую Барбэ д’Оревильи называет демонической, любопытное и опасное создание, завладевающее мужчиной и ведущее его по преступным путям, к бесчестию и смерти. В «Вешних водах» Марье Николаевне забавно обворожить Дмитрия Павловича Санина только потому, что она видит его полным действительной любви к другой. В «Дворянском гнезде» г-жа Лаврецкая, улыбающаяся прелюбодейка, притворная и счастливая. Но нигде романист так не определил этот характер кокетки, со всеми его треволнениями и противоречиями, как в «Дыме», в образе Ирины. Здесь это не только злая женщина: она искренне любит нравиться; ей необходимо быть любимой, хотя она сама не способна любить до окончательной и полной отдачи своего внутреннего я. Она искренна даже в своей лжи, потому что она первым долгом лжет самой себе. Она жаждет и вместе с тем страшится слишком чувствовать. Чего она хочет? Чего не хочет?.. Ирина знала Литвинова, будучи еще молодой девушкой, она любила его, потом вышла замуж за другого, являясь жертвой тоски по великосветской жизни, которой не может победить. Она встречается со своим старым другом и начинает за ним ухаживать. Да, это она, которая приближается к нему, вызывая признания, вызывая надежды, до того, что он жертвует девушкой, на которой должен жениться. Она у него в долгу теперь своей жизнью, и он просит ее бежать с ним. Но она не хочет принести эту высшую жертву. Что я говорю? Она не может. Темное влияет над ней и мешает ей идти до конца страсти, и ее желания останавливаются на полпути любви... Закрываем книгу, закрываем глаза и вот является очаровательное и опасное создание с улыбкой, обещающей любовь, с взглядом, раскрывающим необузданную душу, с бледностью, свидетельствующей об искреннем чувстве, — а между тем она не любит, не может любить. И встает вопрос, ответа на который романист не дает и не должен давать, потому что это существо само по себе загадка. Показывает ее такой, какая она есть, не исчерпывая ее совершенно, потому что она себя не знает и никогда знать не будет, — душа непостоянная и колеблющаяся, как вода, как она и волнующаяся, и неизмеримая для мечтателя, нагибающегося над ней и не знающего о присутствии мертвеца в этой бездне. Рядом с кокетками надо ставить мистических женщин. Они редко встречаются в романах у наших писателей и в избытке в произведениях Тургенева. Наиболее привлекают внимание Софья Владимировна в «Странной истории», Машури-
472
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ!
на в «Нови» и Клара Милич. Это религиозные души, для которых необходимо согласовать свою жизнь с идеалом, и они идут искать мир своему сердцу: первая — в безумном самопожертвовании на благо перекрестного пророка, наполовину дикого, наполовину юродивого; вторая в рискованных геройствах политического заговора; третья в самоубийстве. Никогда с большей силой не было написано о могуществе энтузиазма, создающего святых и мучениц, и об отчаянном заблуждении, сопровождающем его. «Мир сердцу твоему, бедное, загадочное существо», говорит писатель по поводу Софьи Владимировны. Неужели одним органическим недостатком можно объяснить эту непомерную жажду величественного? Разве нет в восторженной лихорадке этих жертв потребности сверхъестественного, чего-то более реального, чем наука, и более разумного, чем наш разум? — Есть непонятное также и в самых трогательных женщинах Тургенева, в этих Антигонах, и он, подобно Шелли, любил этот божественный образ жалости, смелости и чистоты. К типу Антигоны относится Марианна из «Нови», так просто и благородно последовавшая за Неждановым, а также Лиза из «Дворянского гнезда». Эти две девушки кажутся очаровательным символом всей искренности, вмещающейся в их нежных и хрупких сердцах. И всегда в глубине этих прелестных созданий романист показывает что-то невыразимое и недоступное. Распутна ли женщина, божественна ли или заблуждается она, для него она всегда — отдельно от нас стоящий мир, одинокая в своей сущности личность, недоступная нашему анализу, может быть и нашей любви, кроме редких минут, которых не следует даже желать, так как они долго не длятся. И как утешиться, познав и обретя счастье, чтобы потерять его потом навсегда?
Этот взгляд, свойственный Тургеневу, объясняется двумя причинами. Первая кроется в самой природе русской женщины, переданной романистом как нельзя лучше; все, ее знающие, сходятся в представлении о ней как о смущающем, загадочном существе, которое так же трудно определить, как и забыть. Вторую причину надо искать в душе писателя. Какой показывается нам эта душа великого художника через сделанный нами анализ? Чему она идет навстречу в окончательном развитии всех своих идей? — Беспредельности, неизмеримой бездне мечты. Эта любовь к мечте вдохновила реалиста написать «Призраки» и «Песнь торжествующей любви», своим мистицизмом напоминающих «Лигейю» и «Мореллу» Эдгара По. Эта сила мечты дала ему возможность увидеть даже в посредственных существованиях обособленность и поэзию. Эта сила мечты спасла его от иссушающей мизантропии пес-
473
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
симизма. Это она заставляет его остановиться перед женщиной с любовью, уважением и удивлением. Увы, мечта, так понятая, не имеет ничего общего с счастливыми мечтами отрока, которому они окрашивают жизнь в розовые тона. Это скорее трагическое и мучительное сознание человека, понявшего, что наша вселенная — продолжающееся чудо, что всякая реальность утопает в туманной ночи.
Если хотите, то это постоянный призрак того, что позитивисты называют непознаваемым и что считается источником и концом всего сущего. <...> В этом смысле можно сказать, что дух анализа противоположен мечте. Между тем у Тургенева эти два элемента встречаются и смешиваются, и случается, что один, не будучи достигнут, незаметно изменяет другой. Идеи очень могущественны сами по себе, но есть кое-что еще более могущественное, чем они: это ум, который их принимает, себе усваивает и обращает их в собственное содержание. Еще могущественнее ума народ, для которого ум только рабочий. Счастлив тот, кто, как Тургенев, может отдать себе справедливость, что он был хорошим служителем делу, над которым работает его народ!.. Особенно счастлив, если ему удалось увидеть результаты этого дела...
1	Глава 4-я из книги: Paul Bourget. Nouveaux essais de psychologic contemporaine.
2	Ошибка автора. Павел Петрович в конце романа не «кончает смертью»: «Он уехал из Москвы за границу... и остался на жительство в Дрездене», где ежедневно прогуливается «на Брюлевской террасе между двумя и четырьмя часами...»
БАТИСТ ФОРИ (1853-1938)
Среди мемуаристов имя генерала Батиста Фори стоит особняком.
Это единственные воспоминания военного человека, в ранней молодости узнавшего Тургенева и испытавшего его самое благотворное влияние.
«В окружении Виардо я был единственным военным», — вспоминает Фори.
Он представлял интерес для писателя как молодой офицер, участник франко-прусской войны 1870-1871 гг. В воспоминаниях Фори есть подробности, дополняющие наши представления об увлечениях Тургенева. Так, мемуарист замечает: «Изучив у Тьера все походы Наполеона, он знал их досконально и часто говорил со мной о них». Или такое его наблюдение: «Искусство для искусства было для него <Тургенева> формулой, лишенной смысла».
Воспоминания Батиста Фори были опубликованы в 1917 году
в парижском журнале «Mercure de France» (март). На русском языке в переводе Н.А. Леонтьевского впервые опубликованы в 1967 году, в 76-м томе «Литературного наследства».
Воспоминания о Тургеневе
В момент, когда Россия и Франция сражаются вместе за дело цивилизации, я хотел бы на этих страницах возродить благородный облик одного из самых знаменитых представителей русской литературы. Тургенев был истинным другом нашей страны, где он поселился тотчас по окончании войны 1870 года и где оставался до самой смерти, став, тем самым, на сторону побежденных. И я надеюсь, что читатели не без интереса прочтут эти неизданные воспоминания о великом писателе, который сохранил в нашей стране крепкие и верные привязанности и который, оставаясь русским до мозга костей, все же считал Францию своей второй родиной.
В 1872 году гостиная г-жи Виардо1 была, несомненно, одним из самых интересных музыкальных центров Парижа. Среди лиц, которых можно было там встретить, необходимо особенно отметить Ивана Тургенева, являвшегося, собственно говоря, членом семьи Виардо в течение тридцати лет. Я хорошо знал Тургенева: он проявлял ко мне большую симпатию, и за десять лет нашего знакомства я виделся с ним очень ча
475
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
сто. Мне хотелось бы охарактеризовать этого обаятельного и великого писателя.
Тургенев (Иван Сергеевич) родился в 1818 году в Орле. Его родители были богатые помещики: бонвиван отец, выведенный им в «Первой любви», и взбалмошная мать; у мальчика было невеселое детство, он переходил из рук французских или немецких учителей в руки фрейлин, мисс и мамзелей. Жизнь в деревне привила ему любовь к природе, которая всегда была необыкновенно живуча в нем. Пятнадцати лет он был отправлен в Московский университет, а затем — в Петербургский. Это было время безраздельной автократии в России, поэтому он, как только смог, сбежал в Берлин, где прожил три года. После этой первой отлучки на родине ему стало нечем дышать; с 1847 года он начал ту кочевую жизнь, которую вел до конца жизни, ежегодно возвращаясь в Россию лишь на несколько недель для устройства своих дел. В 1852 году, после издания «Записок охотника», имевших такое большое влияние на освобождение крестьян, у него возникла пагубная мысль вернуться в Россию; там он был арестован и затем выслан в свое поместье Спасское (Орловской губернии), где прожил два года. Этого предостережения ему было достаточно; с той поры он стал все больше и больше проникаться влияниями Запада, начались его скитания по Европе. Ему хотелось, говорил он, видеть людей и события, в особенности людей, и найти на Западе способы преобразовать свое отечество.
Война 1870 года заставила Тургенева покинуть Германию, и он переселился во Францию. Зиму он проводил в Париже, у своих друзей Виардо, в доме № 50 по улице Дуэ, где занимал третий этаж особняка; лето — в Буживале, где Виардо купили великолепную виллу «Les Frenes» («Ясени»). В примыкающем к этой вилле парке Тургенев выстроил себе комфортабельную дачу.
Гостиная Полины Виардо была центром блестящего музыкального общества. Можно сказать, что в Европе не было знаменитого артиста, который не знал бы г-жу Виардо и не посещал бы ее, будучи проездом в Париже. Почти все музыкальные знаменитости мира прошли у меня там перед глазами.
Познакомился я с Тургеневым в 1872 году; ему исполнилось тогда 54 года, но выглядел он гораздо старше. У него была внешность патриархального старца; длинные седые волосы и совершенно седая борода обрамляли его лицо, окрашенное легким румянцем. Из-под густых бровей на вас мягко смотрели глубоко посаженные ярко-голубые глаза. Во всей его
476
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ!
фигуре было что-то львиное. С первого взгляда он внушал почтение, но очень скоро его мягкость и очаровательная простота возвращали вам непринужденность. Все окружающие обожали его.
С того момента, как я был представлен Тургеневу, он выказал ко мне особую приветливость, относившуюся прежде всего к солдату, которым я в то время был. Известно, что он был очень любознателен. Я же только что вернулся тогда с войны 1870 года, где воевал в чине унтер-офицера, и еще находился под впечатлением страшных воспоминаний о событиях, свидетелем которых мне пришлось быть. Он часто наводил разговор на эту тему, а я, со своей стороны, охотно развивал ее и без его поощрений. Он внимательно слушал то, что я рассказывал: очевидно, для такого наблюдателя, как он, впечатления молодого человека, его стремления, его взгляды на будущее, — все было интересно. В окружении Виардо я был единственным военным; сам же он очень любил рассуждать на военные темы. Изучив у Тьера все походы Наполеона, он знал их досконально и часто говорил со мной о них. Таким образом, мы находили общий язык. С другой стороны, ему нравилась моя страсть к музыке, так же как и склонность к изучению живых языков. «Вам следовало бы изучить русский язык», — сказал он мне однажды. И, видя, что я смотрю на него, несколько испуганный перспективой взяться за изучение языка, считавшегося — и заслуженно — трудным, Тургенев настаивал: «Попробуйте, и вы безусловно справитесь. Наш язык мало известен, но он очень богат; поверьте, вы будете рады узнать его. Не забывайте, — добавил он в заключение, — что изучить новый язык — значит, обрести новую душу».
Следуя этим советам, я поступил в Школу живых восточных языков, где преподавателем русского языка был тогда Луи Леже — «человек, который, — по словам Тургенева, — знал лучше всех не только славянские языки, но и их диалекты». Я стал студентом и по окончании четырехлетнего курса получил аттестат переводчика. Тогда-то Тургенев и подарил мне большинство своих произведений, которые я получил возможность прочитать и оценить в оригинале.
Тургенева обычно представляют себе «исполненным добродушия и юмора, наивности и простоты». Что он был и прост и добродушен — в этом не может быть никакого сомнения; но он часто бывал насмешлив, и его истинная благожелательность не была лишена некоторой язвительности. Говорят, в юности он был очень вспыльчив; с возрастом он стал сдержаннее и утверждал, что вот уже много лет, как он ни разу не вспылил.
477
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Благодаря своему высокому положению в мире литературы Тургенев поддерживал отношения с большей частью крупных французских писателей. Вспоминаю, как он однажды исключительно сурово высказался о Викторе Гюго. Это было в Англии, в Сикс-Майл-Боттом, около Кембриджа, где мы с ним встретились у общих друзей. Хозяин дома г-н Холл, большой франкофил, в 1870 году основал во Франции лазарет и с такой преданностью заботился о раненых французах, что Тьер наградил его орденом. Именно к нему-то Тургенев приехал охотиться, в то время когда там был и я. После обеда, когда дамы по английскому обычаю удалились, Тургенев услаждал нас своими воспоминаниями. Не помню, каким образом речь зашла о Викторе Гюго, о котором он был очень нелестного мнения. Он осуждал его не только за безрассудное высокомерие (что, пожалуй, вполне понятно), но и за крайнее невежество, за незнание иностранных языков, хотя этот пробел не мешал Гюго выносить безапелляционные и категорические суждения. Когда Гюго в присутствии Тургенева дал ошибочную оценку Гёте, Тургенев заметил ему, что произведение, о котором идет речь, написал не Гёте, а Шиллер. На это Гюго ответил, что не читал ни того, ни другого, но тем не менее прекрасно знает их обоих. Тургеневу оставалось только развести руками.
Среди постоянных гостей Виардо изредка появлялся Флобер, которого Тургенев очень любил, хотя они были как нельзя более непохожи друг на друга: один — сдержанный, мягкий, тонкий, изысканный; другой — простоватого облика, с речью часто грубоватой, с зычным голосом, раздававшимся «из-под его усов галльского воина», как говорил Мопассан. Однажды, во время музыкального вечера, Флобер особенно раздражал меня: играли (я помню это совершенно точно) чудесный квинтет Шумана. Во все время исполнения квинтета Флобер кружил вокруг накрытого стола и потаскивал с тарелочек приготовленное к чаю печенье. В ту пору я был убежден, что люди, не любящие музыки, — бесчувственные люди. Смолоду наши суждения так резки! Для меня это равнодушие Флобера к чудесной музыке доказывало полное отсутствие сердца. Нет нужды добавлять, что жизненный опыт заставил меня изменить это мнение. В самом деле, я встречал людей, лишенных какой-либо чувствительности и в то же время восприимчивых к музыке, — и наоборот. Мое тогдашнее суждение имело приблизительно ту же ценность, что и слова, сказанные кем-то из великих поэтов: «Я без разбора называю канальями всех, кто не любит стихов». Нужно волей-неволей признать, что если Флобер (подобно Гюго, Ламартину, Золя
478
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
и многим другим литераторам) и не любил музыки, он тем не менее остается великим писателем. Именно Флобер организовал знаменитые литературные обеды у Маньи, о которых нам подробно рассказали дневники Гонкуров, обеды, на которых с Флобером и Тургеневым встречались Золя, Гонкур и Доде.
Эта близость Тургенева и Флобера объяснялась, я полагаю, не столько сходством их литературных вкусов, сколько общим культом поэзии, присущим им обоим отвращением к мещанству и презрением к расчетливости молодых.
Тургенев был также очень близок с Доде. Он часто говорил мне о нем с восхищением. Впервые он прочитал Доде в России и вот при каких обстоятельствах: он остановился на железнодорожной станции, где ему нужно было сделать пересадку. Продавщица газет на вокзале, узнав Тургенева, предложила ему томик Доде с портретом автора на обложке, восхитившим ее своей тонкостью и интеллигентностью. Тургенев купил книжку (кажется, это был «Малыш») и пришел в восторг. По приезде в Париж он познакомился с Доде у Флобера и затем постоянно встречался с ним на обедах у Маньи; позднее он был принят в семье Доде как свой, а во время отъездов писал ему самые сердечные письма.
Поэтому, когда после смерти Тургенева появились мемуары одного из его секретарей2, я был немало удивлен, — зная, как он ценил Доде, — недоброжелательностью приписываемых ему отзывов. Доде был очень огорчен ими и горько сетовал на них в конце своей книги «Тридцать лет парижской жизни». Мне трудно верить в существование этих высказываний Тургенева. Как! Принятый в интимный круг семьи Доде, где к нему относились как к другу, он, за спиной, мог поносить Доде, называя его «хитрым южанином, фальшивым добряком, ничтожеством»! Все это противоречит чрезвычайно благожелательным суждениям, которые я сам не раз слышал от него в отношении Доде. По-моему, эти толки (их, впрочем, многие оспаривали) не следовало делать достоянием гласности. Во всяком случае, это недоброжелательство, это двуличие совершенно противоречат всему тому, что известно о характере Тургенева, который скорее был склонен к чрезмерной снисходительности.
Порой я встречал в доме Виардо Ренана, больше дружившего, как мне кажется, с самим Виардо, чем с Тургеневым. На музыкальных вечерах он появлялся редко. Кто бы мог заподозрить при виде этого небрежно одетого толстяка с грязными ногтями, с крупной, склоненной к плечу головой, с небольшими, искрящимися умом глазами, — что видит перед собой
479
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
одного из крупнейших писателей, которым гордится французская литература? <...>
Однажды, когда Тургенев лежал с приступом подагры, я пошел его навестить; я застал у него Эмиля Ожье, которого знал раньше, нередко встречаясь с ним в Круасси, у его племянника Поля Деруледа. Внешностью Ожье, с его широкими плечами и бурбонским носом, был удивительно похож на Франциска I. Беседа его была обворожительна, полна воодушевления, блистала остроумием. В вопросах музыки Ожье не сходился с Тургеневым. «Я, — говорил он, — без ума от музыки Оффенбаха. Такая ясность, такая веселость, все такое французское! Мое понимание музыки дальше его не идет».
В тот день, когда я у Тургенева встретил Ожье, он рассказал нам, что у него был спор со скульптором, высекавшим его бюст (кажется, это был Шёневерк); художник хотел во что бы то ни стало сохранить в мраморе большую бородавку, которая была у Ожье возле глаза, у самого носа. «А что мне сходство, — возражал Ожье своим резким голосом, удивительно напоминавшим голос его друга Го, — я хочу, чтобы он сделал меня красивее!» И Ожье сыпал самыми тонкими своими остротами в адрес художников, желавших подражать природе вместо того, чтобы ее истолковывать.
«Взгляните, — говорил он нам, — на бюст Ротру в фойе Комеди Франсез. Когда его заказали знаменитому Каффиери, почти через сто лет после смерти Ротру, тот не располагал никакими данными о Ротру. Что же он сделал? Он встретил на улице великолепного грузчика, договорился с ним, тот ему позировал; и с этой-то модели был высечен бюст, являющийся шедевром. Признайтесь, — прибавил Ожье в виде заключения, — что если Ротру и не был похож на этот бюст, что вполне вероятно, ну что ж! тем хуже для Ротру!»
Надо полагать, что Ожье так и не убедил своего скульптора и спора не выиграл, так как пресловутая бородавка существует, и она очень заметна на бюсте, воздвигнутом ему перед Одеоном.
Я говорил о том, что в беседе Тургенев был бесконечно пленителен, хотя и не обладал остроумием Ожье. При крупной атлетической фигуре у него был мягкий голос с легким пришепетыванием. «Тургенев — кроткий великан, — говорил о нем Гонкур, — любезный варвар с седой шевелюрой, ниспадающей на глаза, с глубокой складкой, прорезавшей лоб от одного виска до другого, подобно борозде от плуга; он, с его детской болтовней, с самого начала чарует и, как выражаются русские, обольщает нас соединением наивности и лукавства — в этом все обаяние славянской расы, у Тургенева осо
480
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ]
бенно неотразимое благодаря оригинальности его ума и обширности его космополитических познаний».
Когда Тургенев что-нибудь рассказывал, он начинал запинаясь, затем речь его мало-помалу крепла, становилась свободной, прояснялась, как после рассеявшегося тумана, и это было просто прелестно. Я горячо сожалею о том, что не сохранил следа всех наших бесед. Как-то вечером он рассказал нам в кругу семьи Виардо, что однажды в России он был на охоте, и ему случилось найти приют в заброшенном сарае. Расположившись с самоваром на берегу реки, он подкрепился молоком, хлебом, картофелем, испеченным в золе, а затем забрался по лестнице на огромный стог сена; он рассказал нам об испытанном им тогда упоении: лежа на спине под усеянным звездами небом, он почувствовал, как его охватывает сладкая и таинственная теплота. О, как бы мне хотелось передать ту поэтичность, с какой Тургенев передавал нам такую простую историю!3 Это было восхитительно. Другой его рассказ был записан мною тогда же. Вот он в нескольких словах — вы увидите, как очарователен и остроумен его сюжет:
«Однажды у Господа Бога явилась мысль устроить большой пир на небесах. Все добродетели были приглашены — явились и большие, и маленькие. Можно представить себе, как очарователен был этот вечер, раз сами ангелы исполняли чудеснейшую музыку. Господь Бог был в восторге, видя, как веселятся его гости. Вдруг он заметил в углу две большие Добродетели, которые смотрели друг на друга, как лица совершенно незнакомые. Господь Бог сразу понял. Он подошел к этим Добродетелям и, взяв каждую за руку, представил их друг другу: “Благодарность”, — назвал он одну; “Благодетельность”, — прибавил он о другой. Обе эти большие Добродетели раскланялись, удивленно глядя друг на друга. Впервые с тех пор, как мир существует — а существует он давно, — встретились Благодетельность и Благодарность; и то для этого потребовалось, чтобы у Господа Бога явилась мысль созвать их в небесах на большой пир». Не очаровательна ли в самом деле эта притча?4
У Тургенева никогда не было своей семьи. Сожалел ли он об этом? Не думаю. Я слышал, что у него была внебрачная дочь от крепостной, с которой он сблизился в России, но я ее никогда не видел, и ее мало кто знал5. В сущности, он обрел домашний очаг в семье Виардо, где все — муж, жена, дети — обожали его. Писатель и любитель живописи, Тургенев нашел в своем старом друге Виардо собрата по литературе и тонкого художественного критика; большой любитель музыки, он и мечтать не мог о более интересной среде, по
481
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
скольку все члены семьи были артистами, и артистами выдающимися.
«В семье Виардо, — писал он, — во мне видят не писателя, а человека... Тут я живу покойно и уютно».
По-видимому, нет сомнений, что он был там счастлив, насколько это возможно. Он жил в комфорте и был окружен всеобщим вниманием. Одно из чудеснейших моих воспоминаний относится к дню, проведенному с ним в «Ясенях». Мы заговорились в гостиной его дома. Мало-помалу спустилась ночь. Тургенев попросил г-жу Виардо сесть за рояль, и она охотно согласилась. Мы сидели в сумерках, а окна, выходившие в огромный парк, залитый ярким лунным светом, были открыты. Не зная устали, великая артистка играла нам ноктюрны, этюды Шопена, а затем дивную «Лунную сонату» Бетховена, — все это исполнялось с прелестной поэтичностью. Мы были поистине очарованы. Незабываемые часы. Можно полагать, что в такой среде Тургенев не жалел о том, что живет во Франции, хотя изредка и выражал сожаление, что находится вдали от России (так же как Тейне сожалел, что живет вдали от Германии). Во Франции он привлекал широкую публику своей внешностью богатыря и русским происхождением, а людей просвещенных — своими произведениями и знанием нашего языка, которым он владел безукоризненно; наконец, после 1870 года ему были благодарны зато, что он стал на нашу сторону, тогда как его соотечественники, особенно русское правительство, приветствовали немецкие победы.
Таков был Тургенев: человек тончайшей души, чувствительнейшего сердца, в глубине души меланхолик и вечный мечтатель, а в общем, — один из самых пленительных людей, с какими я только встречался.
А теперь мне хотелось бы сказать несколько слов о Тургеневе-писателе.
Да, я возьму на себя эту смелость, я, недостойный, вынесу свое суждение о Тургеневе как о литераторе. По крайней мере, хочу попытаться.
Я уже сказал, что Тургенев побудил меня изучить русский язык, и это позволило мне прочесть в подлиннике часть его произведений: «Вешние воды, «Дым», «Отцы и дети»; некоторые я читал в переводах: «Первую любовь», «Дворянское гнездо», «Записки охотника», «Новь».
Думаю, что знаю приблизительно все, что он написал, поэтому, мне кажется, не будет дерзостью с моей стороны рискнуть высказать о моем великом друге суждение, которое при недостатке компетентности будет, по крайней мере, обладать преимуществом искренности. Что прежде всего пора
482
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
жает в таком великом писателе, как Тургенев, — это простота, подкупающая простота; ни следа аффектации; и это качество присуще всем его сочинениям. С другой стороны, если ему недостает мощи Толстого или глубины Достоевского, он зато обладает совершенно замечательной способностью наблюдения и психологического анализа; конечно, образы его влюбленных девушек и юношей, помещиков и мужиков, интеллигентов и революционеров очень схожи между собой, и, все же, поскольку они созданы большим художником, они никогда не надоедают читателю.
Чтобы судить о Тургеневе, нужно помнить, что большинство его романов имело в своей основе социальную или нравственную идею; через них он хотел проникнуть в душу русских людей. Нет сомнения, что, живя за границей, он смог, казалось бы, писать намного свободней, но для того чтобы его произведения были допущены и читались в России ему приходилось прибегать ко всяким предосторожностям. Пример его собратьев принуждал к осмотрительности и не мог служить поощрением — приходится в этом сознаться: Радищев, первый писатель, бичевавший ужасы крепостного права, был сослан в Сибирь; Пушкин — убит; Герцен, Салтыков, Кропоткин — высланы; Достоевский — приговорен к каторге!
Тургенев смолоду тоже узнал тюрьму; он подвергся высылке в свое поместье и был отдан под надзор полиции. Если он не подвергался дальнейшим преследованиям, то только потому, что предпочел жить за границей. В сущности, он никогда не мог примириться с тем, что вынужден оставаться вдали от отечества: это сожаление он мне много раз высказывал, хотя, как мы видели, в семье Виардо он обрел очаг столь же уютный, сколь интересный. Он ежегодно уезжал на несколько недель в свое поместье Спасское в Орловской губернии (он часто звал меня с собой, но, несмотря на мое горячее желание, я не мог осуществить это намерение).
Тургенев-писатель расценивается многими соотечественниками как наиболее тонкий стилист, как первый классик русской прозы, «вместе с Пушкиным лучше всех знавший возможности и богатства русского языка». Он строит и ведет свое повествование с безукоризненным чувством меры; несколькими штрихами он рисует характер, создает образ. Я убежден, что он оказал большое влияние на Мопассана. Некоторыми чертами — строгостью, простотой — он напоминает нашего Мериме, но без его суховатости, ибо Тургенев обладает даром чувства и в своем творчестве владеет одновременно и рисунком, и колоритом.
483
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
Есть одна черта, которую он настойчиво подчеркивает в своих романах: это недостаток энергии, безволие. «Ничего» — это одно из тех слов, к которым русский человек чаще всего прибегает. Известно, что Тургенев создал в лице Базарова тип нигилиста («Отцы и дети»). Я достаточно общался с Тургеневым, чтобы иметь право утверждать, что как в политике, так и в религии он был глубоким пессимистом или, лучше сказать, законченным фаталистом. Он это испытал еще в юности. «В Спасском, — писал он, — совсем ребенком, я был свидетелем схватки ужа и жабы, что заставило меня впервые усомниться в благости провидения».
Но если все, что писал Тургенев, носит на себе след разочарованного фатализма, то к нему всюду примешиваются нежность и сочувствие, придающие его романам большое очарование. Добавим, что он чувствует и описывает природу как настоящий влюбленный. Читая некоторые из его описаний, невольно вспоминаешь Фромантена, чьим обаянием и поэтичностью он обладает. «Я романтик реализма», — говаривал Тургенев.
В заключение можно, мне кажется, охарактеризовать деятельность Тургенева, сказав, что он нанес крепостному праву решительный удар; кроме того, он во многих отношениях пробудил сознание соотечественников, которых он считал чересчур равнодушными. «Искусство ради искусства» было для него формулой, лишенной смысла. Он писал не только ради творчества, но и для того, чтобы заинтересовать, взволновать, главным же образом, чтобы исправлять; это было его постоянной заботой. Но если он требовал реформ, то хотел, чтобы они проводились разумно. В «Дворянском гнезде» блестящий и поверхностный чиновник Паншин жонглирует проблемами, как фокусник своими кольцами. Рецепт его прост: «Подражать Европе, заимствовать ее законы; если же они не подходят народу, он все равно подчинится — это вопрос времени, указов и ежовых рукавиц». На что его соперник Лаврецкий, указывая на опасность новшеств, отвечает: «Мы не должны порывать с национальными традициями; склонимся перед ними, будем уважать их». Без этого акта смирения невозможны смелые действия, направленные даже против лжи. В «Дыме» Литвинов излагает те же мысли, очевидно, принадлежавшие Тургеневу. Было это после Крымской войны, когда общественное мнение настойчиво требовало реформ. Озабоченность этим вопросом встречается в большинстве его романов, и именно потому некоторые из них являются ценным свидетельством эпохи.
484
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ!
Как воспринимали Тургенева во Франции и в России? У нас, в сущности, он никогда не был по-настоящему популярен, да это и понятно: его обаяние частично заключается в его стиле, а оценить это можно, лишь читая по-русски.
Все же в литературных кругах о нем были очень высокого мнения. «Что за человечище, этот скиф!» — писал Флобер Жорж Санд. Гизо, Мериме, Санд, Тэн восхищались им. Тэн писал о Тургеневе Брандесу: «Можно всех немцев в ступе истолочь, и все равно не добудешь капли его дарования».
Короче говоря, во Франции Тургенев был более известен, чем читаем, по крайней мере в широкой публике.
В России его сочинения вызывали сильный отголосок благодаря не только таланту писателя, но и избираемым им темам. Было бы очень сложно — хотя и очень интересно — изучить причины его влияния. Кажется, некоторые русские находили, что хотя Тургенев и наносил крепкие удары, но порой невпопад. Я как иностранец могу только воздержаться от суждения в этом вопросе. Русская душа так сложна! Читая Тургенева, я часто задавался вопросом, каким образом в России такая нищета и такие противоречия могли сочетаться с подобным величием.
В действительности у Тургенева среди соотечественников было много почитателей, но также и много врагов. Он чувствовал себя в некоторых отношениях непонятым и страдал от этого. Его роман «Отцы и дети» поссорил его и с отцами, и с детьми; его упрекали в том, что он оказал услугу ретроградам. Революционер Герцен был почти единственным, кто защищал его, разъясняя характер нигилиста Базарова. Русская молодежь упрекала Тургенева в том, что он изображал ее одновременно и дикой, и развращенной. Как бы то ни было, никогда не бывало, чтобы, съездив в Россию, он не вернулся оттуда опечаленным. Даже родной дом больше не привлекал его. Однажды, по его возвращении, я заметил ему, что все мужики, должно быть, рады его видеть каждый раз, когда он приезжает в Спасское. «Надеюсь, — грустно ответил он мне. — Во всяком случае, они этим пользуются, чтобы выуживать из меня деньги до последнего гроша. В предотъездные дни дом мой бывает наводнен калеками, нищими, лентяями со всей округи. Настоящий “Двор чудес”»6. Но однажды — это было в 1881 году7 — Тургенев возвратился очень утешенным: он ездил на открытие памятника Пушкину и стал там предметом бесконечных оваций, особенно со стороны молодежи, с которой долгое время был в ссоре. Однако почти тотчас же он испытал неприятности, когда открыл в России подписку на памятник, который собирались воздвигнуть Флоберу в Руа
485
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
не. Его упрекали за то, что он не подумал о Гоголе, памятника которому тогда еще не было. Его поносили в газетах, и это очень его огорчало8.
Хотя Тургенев выглядел колоссом, здоровье его было слабо. Он был подвержен частым приступам подагры, причинявшим ему тяжкие страдания. Кроме того, с 1880 года у него появились острые боли в спине. «Доктора, — говорил он мне, — ничего не понимают в этом». Установили диагноз: грудная жаба. Он все же продолжал работать, когда болезнь давала ему передышку. Именно в эту мучительную пору Тургенев писал со своего смертного одра Толстому, заклиная его не отказываться от литературы. Муки его (вызванные раком спинного мозга) стали так невыносимы, что он хотел повеситься или выброситься из окна. Последние месяцы его жизни были сплошной пыткой. 3 сентября 1883 года он, наконец, скончался: ему было 65 лет. Смерть была для него настоящим избавлением. Прах Тургенева был перевезен на Северный вокзал, где Абу и Ренан от имени Франции и ее писателей произнесли прощальные речи. В Петербурге его похороны были торжественными.
Соотечественники воздвигли ему памятник; я уверен, что если бы его самого спросили, он присоединился бы к мысли Абу, который предлагал установить Тургеневу простую стелу, увенчанную разорванной цепью, в память участия, которое он принял в деле освобождения крестьян своими сочинениями. «Все, что я хотел бы пожелать для своей могилы, — говорил он, — это чтобы на ней были выгравированы слова о том, что моя книга («Записки охотника») послужила делу освобождения крестьян».
Рассказывают, что, освобождая крепостных, Александр II просил передать Тургеневу: «Записки охотника» сыграли большую роль в моем решении. Эти слова должны были глубоко тронуть его.
Так, вероятно, оценят и потомки его творчество, его значение и его влияние.
Дорогой Тургенев! Среди тех, кого я встречал на своем пути, никто не оставил по себе воспоминания столь обаятельного и столь глубокого. Вы были одновременно и великим и добрым; ум и сердце были в вас равны. И так как подобное сочетание встречается бесконечно редко, я с волнением, благодарностью и глубоким уважением отдаю дань вашей памяти.
486
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
1	Известно, что г-жа Виардо (Полина Гарсия) была сестрой Мали-бран. На первый парижский концерт Виардо в 1838 году восторженно откликнулся Мюссе. Она стала женой выдающегося художественного критика Луи Виардо. Ее артистическая карьера была необычайно яркой, она создала «Пророка», Сафо и с огромным успехом воскресила Орфея и Альцеста. Она свободно говорила на шести языках, восхитительно рисовала и сочиняла очаровательную музыку; ученица Листа и Шопена, она изумительно играла на рояле. Это была во всех отношениях гениальная артистка. (Примеч. автора).
2	«Souvenirs sur Tourgueneff» par Isaak Pavlovsky (Paris, 1887). И.Я. Павловский никогда не был секретарем Тургенева. См. раздел, посвященный А. Доде.
3	См. также письмо Тургенева к Флоберу от 14 (26) июня 1872 г. — отклик на письмо Флобера от 5 июня.
4	Фори передает содержание будущего стихотворения в прозе «Пир у Верховного существа».
5	Полина Брюэр, урожд. Тургенева (1842-1919) — внебрачная дочь Тургенева и Авдотьи Ермолаевны Ивановой, вольнонаемной белошвейки, служившей у Варвары Петровны, его матери. В восьмилетием возрасте была отправлена Тургеневым в Париж, где сначала жила в семье Виардо, потом была помещена в пансион (1854-1859). В 1857 г. получила фамилию Тургенева, т.е. была признана и узаконена отцом — но лишь во Франции. Половина известных писем Тургенева к дочери (173 из 342) опубликованы, местонахождение остальных неизвестно. Письма написаны на французском языке.
6	Отсылка к роману В. Гюго «Собор Парижской Богоматери». («Злополучный поэт <...> очутился в том страшном Дворе чудес, <...> в клоаке, откуда каждое утро вырывался <...> гниющий поток пороков, нищенства и бродяжничества — кн. 4, гл. VI).
7	Торжества по случаю открытия памятника Пушкину состоялись в 1880 г.
8	См. разделы писем Тургенева к Золя, Мопассану, Э. 1онкуру.
ПРОЩАНИЕ С ТУРГЕНЕВЫМ91
ЭДМОН АБУ (1828-1885)
Романист, драматург и новеллист, автор вызвавших мощный резонанс антиклерикальных памфлетов «Римский вопрос» (1859) и «Современный Рим» (1860), писатель, которому его остроумие снискало почетный титул «Сына Вольтера», с Тургеневым был связан благодаря своей журналистско-издательской деятельности: в качестве редактора газеты «Le XIX-e Siecle».
Иван Сергеевич, вы перестали страдать, но вы не умерли вполне. Теплая и живительная кровь течет еще в ваших книгах; добро, какое вы делали, выбито на металле, более несокрушимом, чем медь, — на признательности честных людей. Вот почему мы не плачем, следуя за вашим гробом; бессмертных не оплакивают! Но мы сопровождаем вас с благоговением, как гостя любезного и любимого, который отправляется теперь в свое последнее странствие. Именно здесь, на пороге Парижа, перед этой широкой дверью, открытой на Север, уезжающие и остающиеся обмениваются прощальным поцелуем. Дорогой путник, нам нет нужды вызывать ваш образ, чтобы увидеть вас снова таким же, каким вы были вчера: ваш благородный образ запечатлен у всех нас. Мы видим эту могучую голову, покоящуюся на дюжих плечах, эту бороду и волосы, поседевшие преждевременно от труда и страдания, эти необыкновенно ласковые глаза, эти олимпийские брови, улыбающиеся и в то же время меланхолические уста, эту физиономию, запечатленную таким же изяществом и добротою, как и ваш гений. Вы провели среди нас двадцать лет, почти треть своей жизни. Наши искусства, наша литература, наши утонченные развлечения сделали для вас потребностью эту парижскую дачу. Вы не просто любили Францию: но вы ее любили изящно, именно такой любовью, какой она вправе требовать для себя! Она с гордостью усыновила бы вас, если бы вы того пожелали, но вы всегда оставались верным России, и хорошо поступали, ибо тот, кто не любит своего отечества всецело, слепо, до глупости (betement), навсегда останется только наполовину человеком. Вы не были бы столь популярным в стране, где вас ждут теперь, если бы не были хорошим патриотом. Я прочел в газетах, что некто из самой многочислен
488
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ!
ной и самой сильной касты, из касты глупцов, сказал: «Я не знаю Тургенева, это — европеец, а я — русский купец». Этот простак поместил вас в чересчур тесные пределы Европы. Ваше сердце принадлежало всему человечеству. Но Россия занимала первое место в ваших привязанностях. Именно ей вы служили прежде всего и преимущественно. Я не знаю, какое место вы занимали в общественной иерархии, родились ли вы богачом или бедняком, занимали ли вы какие-либо должности, получали ли какие-либо отличия? Это не имеет большого значения, как в глазах современников, так и в глазах потомства, вы были и всегда будете только автором повестей. Повести... в этом, по-видимому, нет ничего серьезного: ничтожнейший из педантов немецких университетов смотрит свысока на этот вздор, достойный разве того, чтобы заполнить досуг женщин. Но когда рассказчик живой и приятный становится классическим писателем, проницательным наблюдателем, глубоким мыслителем, с сердцем апостола, иногда ему удается, вопреки педантам, завоевать себе место среди великих людей века и благодетелей рода человеческого. Почему русский народ заранее готовит вам почести, о каких не осмелился бы и мечтать кто-либо из великих политиков или генералов-победителей? Прежде всего потому, что расы охотно воплощаются в индивидуумы, которые являются представителями их типа в совершеннейшем виде, а вы — славянин из славян, один из красивейших отпрысков этой семьи, ласковой и гордой, смелой и сантиментальной, которая не сказала еще своего последнего слова и которая едва лишь в последнее столетие выступила на театре истории. Вы открыли ей самой Россию, которая не знала себя. Жизнь русского крестьянина, его бедность, его неведение, его самоотречение, его доброта впервые стали доступны интересу и состраданию всех, по вашим «Запискам охотника». Великая душа Александра II вдохновлялась этой небольшой книжкой, когда она решалась уничтожить рабство и одним росчерком пера сокрушала несправедливость, столь старую, как мир. Никогда еще сильные мира сего не утверждали столь достославно царства разума на земле. Итак, вы опять увидите эту великую страну, которую мы несколько знаем, благодаря вам. Вы проследуете скромным триумфатором по этим степям без границ и по лесам, благоухающим смолою сосен, где витает тетерев. Крестьяне устремятся к вам навстречу, как к старинному другу. Они пройдут много верст пешком, чтобы приветствовать вас при вашем проезде. Они будут оспаривать друг у друга горькую радость нести ваш гроб. Они возвратятся к своим деревянным
489
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
домам, и перед иконой упадут на колени и станут молиться св. Деве и святым за вашу добрую душу. Мне приятно вообразить, как первый зимний снег посеребрит могилу, в которой вы пожелали найти успокоение бок о бок с вашим другом Белинским. Вы так жаждали снега, и никто не живописал его с такой нежностью, как вы. Какой памятник воздвигнет вам отчизна в своей глубокой признательности? Великие государственные люди, ваши соседи на западных границах знают, что их ожидает после смерти. У них будут железные статуи, поддерживаемые военнопленными, побежденными, захваченными, несчастными, закованными в цепи. Кусочек разбитой цепи на белой мраморной плите всего лучше шел бы к вашей славе и удовлетворил бы, я уверен в том, ваше скромное самолюбие.
Иван Сергеевич, вы, кто нас познакомил со своими согражданами и дал нам возможность оценить их, увенчайте дело вашей жизни, внушив и им желание оценить Францию. Скажите им, что опыт неприязни нас исправил и сделал более рассудительными, что мы уже не легкомысленны, что мы никогда не были неблагодарными, что мы умеем любить тех, кто нас любит, служить тому, кто нам оказывает услугу, и мешать потоки нашей крови с кровью друзей народов.
ЭРНЕСТ РЕНАН (1823-1892)
Писатель и путешественник, философ-религиовед и филолог. Автор
8-томного труда «История происхождения Христианства» (1863-1883).
После выхода первого тома «Жизнь Иисуса» был, по настоянию клерикалов, лишен кафедры в Коллеж де Франс. Прочитав том шестой, «L’Eglise chretienne» (1879), Тургенев писал: «...не знаю, чем мне восхищаться больше — тонкостью или верностью вашего <...> психологического анализа тех способов, какими была организована Церковь». (6(18) ноября 1879 г.).
Мы не отпустим без прощального слова этот гроб, возвращающий отчизне гениального гостя, которого мы знали и любили в течение долгих лет. Тот, кто умеет ценить произведения ума, откроет вам тайну его чудных творений, очаровавших наше поколение. Тургенев был не только знаменитым писателем: он был и великим человеком. Я буду говорить лишь о его чудной душе, которая открылась мне в тихом уединении, где он жил среди нас.
490
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВ)
Тургеневу дан был таинственным предопределением, управляющим человеческими призваниями, высокий, благородный дар: он был рожден, так сказать, отрешенным отличных вкусов. Душа его не была душой отдельной личности, более или менее богато одаренной природой, то была, некоторым образом, совесть целого народа. Прежде чем родиться на свет, он уже жил в продолжении тысячелетий: бесконечный ряд поэтических образов сосредоточивался в глубине его сердца. Ни один человек не воплощал в себе так полно целой нации. В нем жил целый мир, говоривший его устами; целые поколения предков, безмолвные, затерянные в забвении веков, обрели через него жизнь и слово.
Безмолвный гений коллективных масс — источник всего великого. Но у массы нет голоса. Она умеет лишь чувствовать и лепетать. Ей нужен выразитель, пророк, который говорил бы за нее. Кто будет этим пророком? Кто выразит ее страдания, отрицаемые теми, которым выгодно не видеть этих тайных стремлений, нарушающих блаженный оптимизм сытых и довольных? Их выразит великий человек, если он в то же время человек гениальный и человек с сердцем. Вот почему великий человек наименее свободный из людей. Он делает и говорит не то, что хочет. Его устами глаголет Бог; десять веков страданий и надежд тяготеют над ним и руководят им. Иной раз с ним случается то же, что с библейским пророком: призванный проклинать, он благословляет, его язык повинуется духу свыше.
Честь и слава великой славянской расе, появление которой на авансцене истории — есть самый поразительный феномен нашего века; честь и слава ей, что она так рано нашла выразителя в таком несравненном художнике. Никогда тайны народного сознания, еще темного и полного противоречий, не были раскрыты с такой удивительной проницательностью. Тургенев чувствовал и творил непосредственно и в то же время осознавал себя; он был и народом, и избранником народа. Он чувствителен, как женщина, и невозмутим, как анатом; чужд предрассудков, как философ, и нежен, как ребенок. Счастлива та нация, которая на первых порах своей сознательной жизни могла быть представлена в таких образах, в одно и то же время наивных и глубоких, реальных и мистических. Когда будущее покажет нам критерий для оценки того, что дал нам этот удивительный славянский гений, с его пылкой верой, с его глубоким чутьем, с его особыми воззрениями на жизнь и смерть, с его потребностью мученичества, с его жаждой идеала — тогда картины Тургенева станут бесценными документами, чем-то вроде портрета гениального челове
491
С ТУРГЕНЕВЫМ ВО ФРАНЦИИ
ка в его детстве. Тургенев сознавал трудность этой роли — выразителя одной из великих семей человечества. Он чувствовал, что на нем лежит ответственность за много душ, и, как честный человек, он взвешивал каждое свое слово, он отвечал за все, что говорил и чего не говорил.
Его миссия была вполне умиротворяющей. Он был, как Бог в книге Иова, «творящий мир на высях». То, что у других производило разлад, у него становилось основой гармонии. В его широкой груди примирялись противоречия; проклятия и ненависть обезоруживались волшебным обаянием его искусства.
Вот почему он — общая слава и гордость всех партий, между которыми господствует рознь. Эта великая раса, разъединенная именно потому, что она так велика, находит в нем снова свое единство. Братья враги, разделяемые столь различным пониманием идеала, придите все к его могиле! Вы все имеете право любить его, ибо он принадлежал всем, всех вас он вмещал в своем сердце! Чудное преимущество гения! Отталкивающие стороны вещей не существуют для него. В нем все примиряется: партии самые враждебные сходятся, чтобы сообща восхвалять его и восхищаться им. В той области, куда он переносит нас, слова, раздражительные для обыденного мира, теряют свой яд. Гений в один день совершает то, над чем трудятся целые века. Он создает атмосферу высшего мира, где и те, кто были противниками, в конце концов находят, что они были лишь сотрудниками; он открывает эру великого всепрощения, где враждовавшие между собою на арене прогресса успокаиваются рядом, подав друг другу руки.
И действительно, выше племени стоит человечество, или, если хотите, разум. Тургенев принадлежал одному племени по чувству и по творчеству; но он принадлежит всему человечеству силою высшей философии, смотрящей ясным взором на человеческую жизнь и старающейся без предвзятой мысли познать действительность. Эта философия соединялась в нем с кротостью, с любовью к жизни, с состраданием к живым существам, в особенности к жертвам несчастий. Он горячо любил это бедное человечество, часто слепое, конечно, но и так часто обманываемое своими вождями. Он сочувствовал его стремлению к добру и к истине. Он не преследовал его иллюзий, не сетовал на его жалобы. Железная политика, издевающаяся над страждущими, не была его политикой. Никакое разочарование не останавливало его. Подобно вселенной, он готов был тысячу раз снова начинать неудавшееся дело; он знал, что справедливость может ждать: в конце концов всегда обратятся к ней. Он поистине обладал
492
ФРАНЦУЗЫ - ТУРГЕНЕВУ И О ТУРГЕНЕВЕ
словом вечной жизни, словом мира, справедливости, любви и свободы.
Прости же, великий и дорогой друг! Удалится от нас лишь один прах твой. Но то, что было в тебе бессмертного, твой духовный образ останется с нами. Да будет гроб твой для тех, кто придет целовать его, — залогом единения в одной и той же вере в свободный прогресс! И когда ты будешь покоиться в твоем отечестве, пусть все, кто придет поклониться твоей могиле, вспомнят с симпатией о той далекой земле, где ты находил столько сердец, умевших понимать и любить тебя!
1 Эдмон Абу и Эрнест Ренан принимали участие в церемонии прощания, происходившей 1 октября н.ст. на Северном вокзале в Париже, где была сооружена «торжественная храмина»
ИСТОЧНИКИ5
При подготовке текстов и составлении примечаний использованы следующие издания:
И.С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем: В 2 т. М.; Л., 1960-1967.
И.С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. М.; Л., 1978-2016.
Иностранная критика о Тургеневе. Изд. 2-е. СПб., б.г.
И.С. Тургенев в воспоминаниях современников. М., 1988. (В. Г. Фридлянд).
Проспер Мериме. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 5, 6. М., 1963. (АД. Михайлов).
Проспер Мериме. Статьи о русской литературе. Издание подготовил А.Д. Михайлов. М., 2003.
Ги де Мопассан. Полное собрание сочинений: В 12 т. Т. 10, 11. М., 1958. (Ю.И. Данилин).
Эдмон и Жюль де Гонкур. Дневник: Записки о литературной жизни. В 2 т. М., 1964. (С. Лейбович).
Гюстав Флобер. О литературе, искусстве, писательском труде: Письма; Статьи: В 2 т. М., 1984. Т. 2. (С. Кратова, В.А. Милъ-чина).
Литературное наследство. Т. 31/32: Русская культура и Франция. М., 1937. (М.К. Клеман).
Неизданные письма иностранных писателей XVIII-XIX веков из ленинградских рукописных собраний. М.; Л., 1960. (Т.П. Ден).
И.Д. Гальперин-Каминский. Письма И.С. Тургенева к г-же Полине Виардо и его французским друзьям. М., 1900.
Курсивом в скобках выделены имена авторов комментариев.
Литературно-художественное издание 12+
С Тургеневым во Франции
Литературноэпистолярная антология
Письма. Статьи.
Художественный редактор В.В. Гусейнов
Оператор компьютерной верстки текста Л.Г. Иванова
Оператор компьютерной верстки переплета и иллюстраций В.М. Драновский
Технолог М.С. Кырбаш
ООО «Центр книги Рудомино» 109189, Москва, ул. Николоямская, д. 1 Отдел реализации издательства: (495) 915-31-00 e-mail: synkova@libfl.ru, amin@libfl.ru http://www.facebook.com/CentreBook
Допечатная подготовка ООО «Бослен» (499) 270-09-59, (495) 971-894)9
http://www.boslen.ru
Подписано в печать 21.12.2018
Формат 60x100/16
Тираж 1000 экз.
Заказ 12455.
Отпечатано с готовых файлов заказчика в АО «Первая Образцовая типография», филиал «Ульяновский Дом печати» 432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, д. 14
Atexizonrdv
ISBN 978-5-00087-149-2
На прощанье позволь тебе сообщить несколько афоризмов, которые созрели во мне в теченье уже довольно долгой жизни: а) Никогда ничего неожиданного не случается -ибо даже глупости имеют свою логику.
Н к. Ь) Предчувствия никогда не сбываются. \ с) Сообщенные за вернейшие известия всегда ложны.
- - 1 d) Следует:
ОВЕС
размышлять о прошедшем, удовлетворять требованиям настоящего и никогда не думать о будущем.
I И, наконец, самый главный афоризм: Человек, желающий жить спокойно! Никогда ничего не предпринимай, ничего не предполагай, ничему не доверяйся и ничего не опасайся!!
Из письма И. С. Тургенева к Я.П. Полянскому 6(18) сентября 1882 г, Буживалъ