МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ
«СЕВЕРО-ОСЕТИНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ К. Л. ХЕТАГУРОВА»
Л. В. БЕЛОУС
ПОЭТИКА А. ЦАЛИКОВА
Владикавказ
2017

ЬБК 83.3
Б 44
Б 44 Белоус Л. В. Поэтика А. Цаликова: монография / под ред. канд. филол.
наук Д. К. Хетагуровой; Сев.-Осег. гос. ун-7. Владикавказ: ИПЦ СОГУ,
20*17.-142 с.
IЗВN 978-5-8336-0929-3
Научный редактор - канд. филол. наук, научный сотрудник
Владикавказского научною центра РАН
Хетагурова Д. К.
Рецензенты: канд. филол. наук, старший научный сотрудник
отдела фольклора Северо-Осетинского института
гуманитарных и социальных исследований
им. В.И. Абаева ВНЦ РАН и Правительства РСО-А
Сокаева Д. В.;
докт. филол. наук, старший научный сотрудник
отдела фольклора Северо-Осетинского института
гуманитарных и социальных исследований
им. В.И. Абаева ВНЦ РАН и Правительства РСО-А
Фидарова Р. Я.
В предлагаемой читателю монографии освещены основные особенности
поэтики мало изученного на настоящий момент творчества Ахмеда Цаликова. Автор
книги не претендует на полноту и исчерпанность исследования наследия
осетинского прозаика, поэта и публициста, однако основные тексты писателя,
опубликованные и доступные для ознакомления, проанализированы достаточно подробно.
Исследование выполнено при финансовой
поддержке РФФИ и Правительства РСО-А
в рамках научного проекта № 16-14-15001
Печатается по решению редакционно-издателъекого совета ФГБОУ ВО «СОГУ»
Иллюстрация на обложке: Хетагуров К. А. Лац. 1980. б., тушь, кисть.
ББК83.3
Т5ВЫ 978-5-8336-0929-3
© Издательско-иолиграфический центр
Северо-Осетинского государственного
университет имени К Л. Хе гаг урова, 2017

(,ми>-~сгняи<
ВВЕДЕНИЕ 5
ГЛАВА 1. ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ ТВОРЧЕСТВА АХМЕДА
УАЛИКОВА 8
ГЛАВА 2. ФОЛЬКЛОРНО-ЭТНОГРАФИЧЕСКАЯ ОСНОВА
РОМАНА «БРАТ НА БРАТА» 15
1. Бытовая сторона жизни осетин,
представленная в романе А. Уаликова «Брат на брата» 15
2. Осетинский фольклор в тексте романа... 24
3. Наииональные особенности характера 30
4. Обычай и нарушение обычая в романе
А. Уаликова 36
5. Религиозные составляющие этнической
самобытности осетин 46
6. Россия и ее влияние на культуру и быт
осетин 48
7. Система персонажей романа «Брат на
брата» 51
ГЛАВА 3. ПОЭТИКА УИКЛА МИНИАТЮР А. УАЛИКОВА
«ЧАША ЖИЗНИ» 60
1. Особенности миниатюры как
литературного жанра 60
3

2. Мир природы и его роль в цикле миниатюр
А. иаликова «Чаша жизни» 64
3. Фольклорные мотивы в миниатюрах
писателя 74
4. «Чаша жизни» - попытка создания
психологического портрета автора 80
ГЛАВА '4. СОДЕРЖАТЕЛЬНЫЕ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ
ОСОБЕННОСТИ БЫЛЕЙ, ОЧЕРКОВ И ЛЕГЕНД
СБОРНИКА «В ГОРАХ КАВКАЗА», РАССКАЗОВ И ПУ-
БЛИиИСТИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ А. УАЛИКОВА 102
1. Особенности мировосприятия гориев в
рассказах писателя 102
2. Основные темы и проблемы, затрагиваемые
в публицистических текстах А. иаликова 117
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 127
ЛИТЕРАТУРА 139
4

а^аасе
Ахмед Темболатович Цаликов - активный общественный
деятель, блестящий публицист, писатель незаурядного
художественного таланта, представитель русскоязычной литературы
Северной Осетии первой четверти двадцатого столетия.
«Ахмед (Ахмет, Ахмат) Тембулатович Цаликов - одна из
самых ярких фигур не только Осетии, Северного Кавказа, но
и России. Он выступил в печати в самом начале XX века. Его
блестящие публицистические и литературно-критические
статьи, стихотворения, рассказы систематически публиковались во
многих журналах и газетах Северного Кавказа, Москвы,
Петербурга, Тбилиси, Казани, в различных сборниках и альманахах.
Ахмед Цаликов был активным участником революционных
событий в России в начале XX века. Общественно-политическую
деятельность Ахмед Цаликов сочетал с литературной и
издательской работой: издание альманаха «Утро гор», газет
«Отклики Кавказа», «Северный Кавказ», «Знамя», «Вольный горец»,
«Ног цард» и другие.
Его книги «Чаша жизни. Миниатюры», «Кавказ и Поволжье.
Очерки инородческой политики и культурно-хозяйственного
быта», «В горах Кавказа. Быль, очерки, легенды» были изданы
в Москве и известны во всех уголках страны. В своих
произведениях Ахмед Цаликов писал не только о родной ему Осетии,
по и о жизни и судьбах других народов Северного Кавказа,
России» [27: 417].
5

Ахмед Цаликов был всегда горячо привязан к родной земле.
Происходя из многоуважаемой, интеллигентной мусульманской
семьи, он оставался верным и преданным сыном своего народа.
Ахмед Темболатович Цаликов родился в 1882 году в
селении Ногкау Алагирского района Северной Осетии в семье
узденя Тембулата Гурдзибековича Цаликова. Мать его, Гиго
Дзамболатовна, урожденная Церекова, была дочерью полного
кавалера Георгиевских крестов, жителя села Даллагкау Курта-
тинского ущелья. «С семи лет начал учиться в Ставропольской
классической гимназии. В годы учебы в гимназии Ахмед
показал себя не по годам смышленым и очень наблюдательным.
Гимназист Цаликов, учась отлично, особое пристрастие стал
проявлять к вопросам социальной несправедливости в
обществе. В 1889 году после окончания гимназии Ахмат
поступает на юридический факультет Московского государственного
университета, где сразу вливается в революционную
деятельность» [22: 6].
Цаликов А. Т. был высоконравственной, эрудированной
личностью. Будучи одним из самых ярких и значимых
общественных деятелей своего времени, он проявлял свой высокий
художественный талант в различных творческих амплуа, «Начало
творческого пути Ахмеда Цаликова связано с журналистикой
Кавказа. Как и Коста Хетагуров, он пристальное внимание
уделял общественному положению народов Северного Кавказа...»
[27: 418]. С 1902 по 1904 год он был постоянным сотрудником
газеты «Северный Кавказ», вел разделы «Областная жизнь»,
«Отклики», «Театр и музыка», писал статьи на разные темы.
В 1926 году в Праге был опубликован его роман «Брат на
брата». 3. Салагаева пишет: «В газете «Вольные горцы», № 1 за
1927 год на стр. 24 сообщалось, что готовится к изданию роман
из революционной жизни Кавказа (продолжение романа «Брат
на брата») Цалыккаты Ахмеда «Окровавленные горы». Однако
судьба этого романа не известна» [27: 493].
6

Роман А. Цаликова «Брат на брата» пронизан осуждением
гражданской войны, религиозной вражды (между
мусульманами и христианами), в романе есть романтическая линия
(любовь главного героя к дочери священника), подняты проблемы
социального характера, поэтому можно говорить об
историческом характере романа.
Роман А. Цаликова отражает фольклорные традиции
осетинского народа, в нем изобилуют осетинские пословицы,
поговорки, тосты, легенды, обычаи и обряды.
Невозможно обойти вниманием стилистические
особенности творчества А. Цаликова, роман которого создан в традициях
реализма, а миниатюры и рассказы свидетельствуют о
тяготении автора к символизму, к прозе, отличающейся высшей
степенью эмоциональности, склонной к мистическому восприятию
окружающего мира, притчеобразной по принципу осмысления
действительности, насыщенной эпитетами, повторами и
иными тропами, осложняющими восприятие, но превращающими
тексты в глубокие и яркие произведения, равных которым в
осетинской русскоязычной литературе не существует.
Широкой общественности Осетии имя А. Цаликова стало
известно только в конце XX века. Единственным серьезным
научным исследованием его жизненного пути остается обширная
статья 3. М. Салагаевой, помещенная в изданном в 2002 году
сборнике произведений писателя.
Фундаментальное изучение художественных особенностей
наследия Ахмеда Темболатовича до сих пор не
предпринималось, чем обусловлены актуальность и научная новизна
предлагаемого исследования. Осетинский автор может быть отнесен
к разряду «возвращенных», однако его возвращение до сих пор
не было сопровождено подробным литературоведческим
анализом созданных им текстов.
7

ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ ТВОРЧЕСТВА
АХМЕДА иАЛИКОВА
Впервые имя Ахмеда Цаликова стало известно читательской
аудитории в конце XX века. В 1988 году, в годы
«перестройки», в альманахе «Литературная Осетия», № 72, вышла
статья Ш. Ф. Джикаева «Жизнь - путь подвижничества и долга».
Ш. Ф. Джикаев обозначил основные темы публицистики
Цаликова: тяжелое положение трудового народа и необходимость
каждого здравомыслящего человека принести этим людям
свободу, равенство и братство. Автор статьи утверждал, что
современных читателей интересует не Цаликов-политик, а его
творческое наследие. Оно как явление культуры объективно играло
определенную роль в развитии общественной и эстетической
мысли в Осетии, а не замечать его - не лучший способ
постижения исторической действительности. В качестве
доказательства своей мысли Ш. Ф. Джикаев приводил слова Твардовского
о творчестве эмигранта И. Бунина. Александр Трифонович был
убежден, что в отношении к подлинным произведениям
искусства должно быть исключено какое-либо подобие мстительного
чувства к их авторам. Господствующим по отношению к
создателям глубоких, эстетически совершенных текстов должно
быть чувство благодарности, и только с этим чувством можно
их анализировать и трактовать.
8

Автор статьи высоко оценил литературно-критические
статьи Ахмеда Темболатовича, отмечая их глубину, широте
обобщения, высокий идейно-теоретический уровень. Идеалом
Ахмеда Цаликова. по мнению ученого, была свободная личность,
способная мыслить, творить, бороться. Особо выделена
Шамилем Джикаевым книга миниатюр «Чаша жизни». Миниатюры
Цаликова, как замечает Шамиль Федорович, - это
стихотворения в прозе. В них ярко и многообразно отразились
размышления поэта, взлеты и падения на пути познания тайн природы и
души, смысла и значения человеческого бытия.
Ш. Джикаев восхищается тем, что А. Цаликов чужое горе
воспринимает как свое, чужие страдания переживает как
собственные. Страдая, автор хминиатюр стремится к совершенству,
к идеалу, ищет полноту бытия. Его достоинство, его оружие -
это свободная мысль, которая делает человека мучеником,
борцом. титанОхМ. Для него жизнь - суровая борьба, путь
подвижничества и долга, любовь к обездоленному человечеству.
Шамиль Федорович подчеркивает, что в миниатюрах воспеваются
величие природы, любовь, возвышенная, таинственная и в то
же время земная. В них царит бунтарский дух. Но герою
миниатюр свойственны и сомнения, А. Цаликов глубоко раскрывает
психологическое состояние человека, когда он оказывается на
распутье между долгом и радостями жизни, и мы видим
высокий трагизм его судьбы. Ученому особенно импонирует лиризм
миниатюр А. Цаликова.
В статье Ш. Джикаева впервые была по достоинству
оценена многогранная личность писателя, определены основные
составляющие его необыкновенного дарования, преподан урок
топкого прочтения сложных для восприятия текстов.
Главный вывод, к которому приходит Шамиль Федорович,
состоит в том, что трагическая жизнь Ахмеда Цаликова не
обрывается на его физической смерти. Он как писатель
возвращается на родину вместе со своими стихами, романами, рассказа-
9

ми, очерками. И задача, стоящая перед читателями и
филологами Северной Осетии, по убеждению Шамиля Федоровича,
состоит в том, чтобы по достоинству оценить вклад А. Цаликова в
развитие осетинской русскоязычной литературы.
В газете «Владикавказ» (№ 71 (537) от 26 сентября 2007 г.)
была опубликована статья Э. Мецаева «Ахмат Цаликов.
Социалист и патриот», в которой автор определяет место Ахмеда
Цаликова в истории России не столько как писателя, сколько как
общественного деятеля. Автор статьи считает писателя
политиком, идеологом, основоположником мусульманского
социализма, писагелем незаурядного художественного таланта.
Бурная политическая деятельность Ахмеда Цаликова, его
взгляды на судьбу России в первой четверти двадцатого века;
второй съезд РСДРП в 1903 году, встреча с Лениным, личное
участие в работе Совета рабочих и солдатских депутатов, в
первом съезде мусульманского совета, встреча со Сталиным,
работа в качестве руководителя Парламента республики горских
народов Кавказа в Тифлисе, организация борьбы с Деникиным
позволяют Э. Мецаеву обоснованно называть А. Цаликова
видным общественным деятелем начала XX века.
Исследователь считает Ахмеда Темболатовича
высоконравственным и эрудированным марксистом, взгляды которого
были близки взглядам одного из русских теоретиков марксизма
Г. В. Плеханова, который полагал, что степень
социально-экономического развития России не позволяла в 1917 году
говорить о готовности страны к социалистической революции.
Э. Мецаев сообщает, что в 1899 году после окончания
гимназии семнадцатилетний А. Цаликов поступает на
юридический факультет Московского университета. Из-за
революционной деятельности студент третьего курса А. Цаликов был
исключен из университета и попал в тюрьму. Выйдя оттуда, он
стал заметной фигурой в политической жизни страны начала
XX века.
10

Статья Р. Я. Фидаровой озаглавлена «Художественный мир
А. Т. Цаликова». В ней Римма Японовна обращает внимание
на то, что А. Цаликов - писатель и мыслитель очень сложный,
противоречивый, один из талантливейших для своего времени
художников не только национального, но и общероссийского
масштаба. Анализируя «Чашу жизни», Римма Японовна
вскрыла общий философский смысл миниатюр: «Материя и дух
едины, нерасторжимы - вот основной принцип мировоззрения и
эстетики писателя» [33: 263]. Основу цаликовского гуманизма
Р. Фидарова видит в принципе «человек человеку - Бог».
Концептуальную, фундаментальную идею творчества
писателя Римма Японовна определяет как необходимость каждого
человека осознать свой долг на земле. Ученый настаивает на
том, что у А. Цаликова свобода - это критерий реальности: все
в мире происходит через нее и ради нее. Далее Р. Фидарова
отмечает, что в цаликовском творчестве суть человека - в его
способности понять себя, осознать себя глубоко и всесторонне.
Небольшая статья в журнале «Дарьял», посвященная
А. Т. Цаликову, принадлежит перу А. Мзокова. Автор пишет с
сожалением об огромном культурном богатстве, которого
лишилась осетинская литература в начале XX века. «Имена
Ахмеда Цаликова, Барасби Байтуганова могли бы украсить любую
национальную литературу и культуру», - констатирует А. Мзо-
ков[23:43].
Говоря об истории изучения вопроса, нельзя не сказать о
многостороннем и глубоком анализе творческой биографии
Ахмеда Темболатовича Зоей Мироновной Салагаевой. Наиболее
полный сборник текстов писателя с обширным послесловием
ученого - это результат ее многолетних поисков и собирания
произведений писателя, публиковавшихся во многих журналах
и газетах Северного Кавказа, Москвы, Санкт-Петербурга,
Тбилиси, Казани: скрупулезного, досконального изучения
архивных материалов; анализа жизненного и творческого пути этого
11

талантливого, образованного представителя осетинской
интеллигенции начала XX века; внимательного изучения
особенностей его поэтики и стилистики.
3. Салагаева уделяет пристальное внимание публицистике
А. Цаликова, к особенностям которой она относит внимание
писателя к внутреннему миру, к национальным чертам
характера того или иного народа. Зоя Мироновна отмечает, что как
человек образованный и хорошо знающий искусство Ахмед Тем-
болатович писал о постановках пьесы Шиллера «Разбойники»,
драмы Суворина «Царь Дмитрий Самозванец и царевна
Ксения», пьесы Горького «На дне», драмы Островского
«Василиса Мелентьева». В этих статьях Ахмед Темболатович выступил
как замечательный критик, глубокий и тонкий, понимающий
современность и необходимость вносить радикальные
изменения в эстетику театра.
С 1910 года Ахмед Темболатович становится постоянным
сотрудником газеты «Отклики Кавказа». Здесь печатались его
стихи, миниатюры и статьи. Подписывал он их и своей
фамилией, и псевдонимОхМ А. Горский. Под псевдонимами А. Т.
Булатов, А. Терек, А. Терский, А. Цаликов принимал участие в
журнале «Живое слово».
3. Салагаева неоднократно подчеркивает необычайную
образованность, широкую эрудицию А. Цаликова в области
истории, философии, литературы, его блестящее знание фольклора
народов Кавказа, их обычаев и традиций.
Уникальной считает ученый статью А. Цаликова «Школьные
реформы», в которой размышления автора о судьбах молодого
поколения России очень созвучны сегодняшнему дню.
«Юношество - это надежда страны. Это ее будущее. Это юношество
хможст быть буйным в своих порывах. Его могут манить
«идеалы», во имя которых много благородных сердец претерпели
тяжелые земные муки. Оно может давать «Аннибалову клятву»
12

в борьбе со злом и неправдой. Ах, это благородное юношество,
бескорыстное в своих порывах!.. [27: 472].
Зоя Мироновна цитирует также статью Ахмеда Цаликова
«Юность крылатая» («Живое слово», 1913, № 34. С. 10-12):
«Ах это невозвратное время юности! Благородный идеализм,
пламенная вера в будущее, неудержимое стремление служить
пароду сейчас, немедленно, так как каждый час дорог, каждый
час обязывает... Прочь трусость, малодушие, эгоизм! Честность
и прямота убеждений. Порывы молодого гнева, в котором
искры божественного огня. Хочется охватить сразу все, схватить
«быка за рога», осмыслить жизнь, ответить на «проклятые
вопросы», разрешить «загадку человеческой жизни», смысл
личного и общественного бытия. Какие тут могут быть преграды,
опасности... -«вперед, мой конь!..» [27: 473].
3. Салагаева считает невозможным не напомнить читателям
замечательное высказывание А. Цаликова о том, как плохо
человеку, у которого совершенно не было молодости. «Плохо,
когда человек идет к ограниченной, заранее определенной цели, и
широкие горизонты не кружат его головы. Плохо, когда человек
даже в эти годы не смотрит на мир влюбленными глазами.
Когда еще на гимназической скамье познал он все таинства порока
и даже женщина уже не покрыта для него никакими светлыми
покровами. Уже теперь он начинает читать книгу любви с
последней страницы. Плохо, когда человек преждевременно стар
и расчетлив. Что может быть отвратительней бескрылой
юности?!» [27: 473].
3. Салагаева отмечает глубокое и всестороннее знание А. Ца-
ликовым фольклора народов Северного Кавказа.
Итак, впервые имя А. Цаликова стало известно широкому
читателю в конце XX века, в период «перестройки». Автором,
который напомнил осетинским читателям об Ахмеде Цаликове,
13

был Ш. Джикаев, который опубликовал в 1988 году в альманахе
«Литературная Осетия» статью «Жизнь - путь подвижничества
и долга». В этой статье была по достоинству оценена
многогранная личность писателя, определены основные
составляющие его необыкновенного дарования, преподан урок тонкого
прочтения сложных для восприятия текстов.
Далее к личности и творчеству А. Цаликова в своих трудах
обращались Э. Мецаев, Р. Фидарова, А. Мзоков.
Наиболее весомый вклад в изучение жизни и творчества
А. Цаликова внесла Зоя Мироновна Салагаева. Максимально
полный сборник текстов писателя с обширным послесловием
ученого - это результат ее многолетних поисков и собирания
произведений писателя, публиковавшихся во многих журналах
и газетах Северного Кавказа, Москвы, Санкт-Петербурга,
Тбилиси, Казани; скрупулезного, досконального изучения
архивных материалов; анализа жизненного и творческого пути этого
талантливого, образованного представителя осетинской
интеллигенции начала XX века; внимательного изучения
особенностей его поэтики и стилистики.
14

ФОЛЬКЛОРНО-ЭТНОГРАФИЧЕСКАЯ ОСНОВА
РОМАНА «БРАТ НА БРАТА»
1. Бытовая сторона жизни осетин,
представленная в романе А. Шаликова
«Брат на брата»
А. Цаликов в романс «Брат на брата» показывает с огромной
любовью и приязнью как мелкие, так и важные детали
бытового повседневного существования горцев-осетин, национальные
особенности их мировоззрения, традиции и обряды.
Пища
А. Цаликов, возможно, с ностальгией, пытается передать
вкус той пищи, которую употребляли осетины. Угощение для
него напрямую связано с процессом приема пищи, окруженным
множеством ритуалов и даже легенд.
В основе осетинского питания - мясо, кукурузный чурек,
сыр. Именно эти продукты сопровождают героев Цаликова и в
повседневной жизни, и в дни особенно значимые, связанные с
празднованием чего-либо или прощанием с умершими. Очень
важно, чтобы застолье заканчивалось супом. В связи с этим в
романе приводится пространная легенда о том, как суп спас
человека от смерти. Традиционно для русской культуры супом на-
15

чинать застолье, суп называется первым блюдом. У осетин все
иначе.
Осетинское массовое застолье, не обходящееся без
традиционных пирогов, теперь уже известных всему миру, - это
воплощение народной мудрости. Прислуживает молодежь, что
вырабатывает уважение к старшим, некоторое смирение,
плохо сочетающееся с горячностью кавказских юношей, а потому
особенно им необходимое.
Младшие, прислуживая за столом или совершая иные тради-
. ционные действия, не должны показывать спины старшим, они
плавно и постепенно отодвигаются, не поворачиваясь для своего
удобства, а оставаясь лицом к старшим в знак почтения [42:333].
Стол ведет самый уважаемый, самый старший, самый
мудрый из присутствующих. Перед каждым тостом-молитвой он
«держит обеими руками рог, наполненный пивом, и, обратив
взоры к небу, высоко поднимает этот рог» [42: 351].
Пить араку или пиво можно только после произнесения тоста
и в определенном, веками проверенном порядке. Так,
употребление алкоголя из рядового распития, ведущего к опьянению,
одурманиванию, неадекватному поведению, превращается в
молитву богам, в желание передать небесным покровителям
свои просьбы, пожелания и благодарности за уже полученные
блага. Пьяных за осетинским столом в романах Цаликова нет, за
этим строго следят старшие. Вне застолья - есть, но пьянство
является для героев романа дополнительной негативной,
отрицательной чертой. Положительных героев этот порок минует, а
отрицательным героям добавляет повод для осуждения со
стороны соплеменников, односельчан и читателей.
Чаша, с которой старший произносит тост-молитву, «под
звуки песен в честь покровителя храбрых Уастырджи перебегает
из рук в руки и где-то в последних рядах кончает свой веселый
путь. Со звоном взлетает в воздух и, подхваченная младшим
виночерпием, возвращается в руки старшего» [42: 389].
16

Одежда
Одежда горцев неприхотлива, но удобна, практична и
многофункциональна.
Мужской костюм, созданный с учетом того, что кавказский
мужчина- всадник, обязательно сопровождается оружием, чаще
всего кинжалом примерно до колен. У пожилых людей кинжал
может дополняться посохом с загнутой вверх ручкой,
снабженным штыком, надетым внизу на конец. Штык делает посох
более устойчивым в качестве опоры и одновременно является еще
одним способом защититься от врага в случае возникновения
такой необходимости. На ручку посоха старики могут
опираться не только рукой, когда они стоят или передвигаются, но и
подбородком, если пожилой мужчина размышляет или беседует
сидя. Эта поза несколько раз описывается в романе.
Мужчины помоложе носят пистолет в сафьяновой кобуре и
шашку, отделанную серебром.
О воинственности кавказцев напоминают также газыри,
чаще всего изготовленные из белой кости.
На голове носили папаху, причем носили очень по-разному,
как показано в тексте. Этот головной убор в случае опасности
или холодной погоды нахлобучивали до ушей. Обычно же
папаха была откинута назад и открывала лоб. Голову мужчины
брили.
Папаха, как и оружие, могла быть предметом особой
гордости. Оружие обильно украшали драгоценными металлами
и камнями, помещали в мастерски расшитые чехлы, головные
уборы же отличались цветм и материалом. Особенно ценились
нежные темно-серые топа, а мех старались приобретать
бухарского происхождения и производства.
О бурке в романе сказано много проникновенных слов.
Автор признается ей в любви и отмечает незаменимость этого
кавказского предмета од^жпъггщ^гс^ог^^-у^б^юго, для-защиты от
ветра, дождя, холода] зноя, как ЙА^т^йЙЙ^потому что в жару
17

бурка дает прохладу. Ее можно было использовать в качестве
матраца и одеяла.
Тому, как делается бурка осетинскими женщинами, Цаликов
посвятил несколько страниц текста. Изготовление бурки
описано автором так, что можно по рецепту повторить этот процесс
[42: 321-322]. Демонстрируя то, как это происходило, писатель
акцентирует внимание не только на трудностях женской
работы, не только на кропотливости и длительности процесса, но и
на любви женщины к тому, кому бурка предназначалась, потому
что этот предмет гардероба изготавливался адресно: женская
часть семьи старалась для своих мужчин.
Одежда может восприниматься в цаликовском мире как
символ. В одном из эпизодов автор пишет: «Но дело в том, что
пришел однажды день, и я почувствовал, Валя, что мундир,
который я носил с такой гордостью, давит мне грудь. Мне
захотелось длиннополой черкески, стянутой в талии узким ремнем,
неслышной поступи ноги, обутой в мягкий сафьян, мохнатой
папахи на бритой голове. Мне захотелось смыть с себя белила
и румяна - грим русской школы и русской среды - быть снова
вольным сыном гор - простым и непосредственным» [42: 319].
В этом отрывке четко видно не только и не столько отношение
к одежде, сколько восприятие чужой и родной культур, своего и
«не-своего» типа поведения, ощущения себя в мире.
Цаликов показывает на примере одного из отрицательных
персонажей, каким образом новые веяния, идущие от России,
сказываются на внешнем облике осетин: мужчина фиксатурит
усы, надевает на них особый прибор, носит белые перчатки,
завивает игривый «лакейский» [42: 362] чуб, украшает костюм
побрякушками, бляшками, висюльками, использует шелковые
носовые платки, обильно пользуется духами. Все это
описывается автором романа с нескрываемой иронией, явно
неприязненно, поэтому Цаликов говорит в связи с обликом нового для
осетинского народа типа мужчины-пижона, что он олицетворял
18

собой «великолепие «образованного» человека» [42: 362].
Причем, слово «образованный» берется автором в кавычки.
Женский костюм представлен в романе в двух вариантах:
повседневном и праздничном.
Повседневное платье, как правило, темного цвета. Это
гораздо практичнее. На голове - платок, под которым спрятаны
волосы. Платок может быть завязан по-разному: это, видимо, дело
вкуса и фантазии его обладательницы.
Праздничное платье не носится без пояса, безусловно,
имеющего символический смысл. Пояса ценились очень высоко,
особенно если они были выполнены дагестанскими мастерами.
Цаликов, повествуя об истории изготовления серебряных
ювелирных изделий, подробно останавливается на том, что
Северный Кавказ позаимствовал это искусство у переселенцев-армян,
первоначально подобные изделия именовались ахалцихскими,
по дагестанские ученики превзошли своих учителей [42: 314].
Женское нарядное платье, как правило, светлое,
украшалось серебряными крючками, крепко охватывающими женскую
грудь. Эти крючки, в свою очередь, обильно украшались, в том
числе и золотом. Из-под каба виднелась юбка, полы каба были
расшиты золотыми нитями.
Костюм сопровождался нарядным платком,
предпочтительно персидских мастеров.
Жилье
Немаловажное значение для понимания, характера парода
имеет тип жилища, которое создают для себя осетинские семьи.
Цаликов, во-первых, подчеркивает, что бедному осетину
приходится проливать много пота и крови, чтобы обставить свое
жилище мебелью, обвесить коврами и оружием.
Осетинский дом аскетичен, пол земляной, помещение
обмазано снаружи желтой глиной, смешанной с навозом. Очень
высокий забор («как крепостная стена» [42: 285]).
19

Дом четко разделен на две половины: женскую и мужскую.
Женская часть именуется в романе хадзаром: «Хадзар -это
святыня в патриархальной семье осетина, здесь царство женщин.
Здесь сосредоточивается вся интимная жизнь семьи» [42: 368].
Главной принадлежностью хадзара. его украшением и святыней
является очаг, в котором всегда поддерживался огонь. Цаликов
отмечает, что в момент наивысшего горя осетинская женщина
восклицает: «Погас огонь в моем очаге!» [42: 368].
Мужская часть дома называется кунацкой. Она
предназначена (помимо повседневных мужских нужд) для встречи гостей,
поэтому в этой комнате много скамеек, украшенных шкурами
серн и оленей, рогами туров, которые использовали в качестве
вешалок для оружия, головных уборов, бурок.
В осетинском доме, чаще всего каменном и покрытом
черепицей и жестью, полутемно и сыровато.
Из мебели в жилище присутствуют скамьи, низенькие тахты,
покрытые коврами (особенно ценились кубинские шерстяные
ковры, которыми хозяйки гордились).
У любой осетинской девушки был заветный кованый
сундучок, обитый жестяными пластинами. В этом сундуке - царстве
девушки - хранились всякие ее мелочи: куски материй, отрезки
сафьяна, нитки, иголки, булавки, наперстки, гребни,
флакончики, коробочки и так далее [42: 309-310].
Природа
Кавказ —прежде всего кавказская природа, которая, по словам
А. Цаликова, была вынуждена нарушить свой вековой покой из-
за кровавых столкновений, в которых погрязли жители гор.
Горы - главное украшение Осетии. Для них писатель
подбирает удивительные сравнения и эпитеты:
1. Горы кажутся автору «стадом буйволов, легших на отдых
и упершихся рогами в небесный свод. Будто концы этих рогов
посеребрены» [42: 287].
20

2. «Бледно-лиловые» [42: 289] горы выполняют для
осетинских аулов функцию часовых [42: 288].
3. Горы - «великаны, замороженные зимней стужей,
занесенные снегами» [42: 289].
4. Вершины хребтов напоминают писателю сгустки
расплавленного серебра [42: 355].
Гимном горам и всей природе Осетии звучит следующий
абзац: «Небо и горы сливаются на горизонте, разукрашенные
в синие, коричневые, красные и лиловые цвета рукой великого
чародея природы. Но я вижу только синь неба, опрокинутого на
мраморные колонны. Какой зодчий выстроил этот храм
величия и покоя! В мире могут кипеть страсти, бушевать бури,
колебать почву землетрясения... Все может подлежать изменению
и перестановке. Но только не под сводами этого храма. Здесь
тишина и покой» [42: 289].
Если добавить к этому великолепию звуки, запахи и
движения, то получится достаточно полная картина, А. Цаликов
показывает бесчисленных черепах, греющихся на солнце, миллионы
птиц, щебечущих в кронах деревьев, оленей, кабанов,
камышовых котов, шакалов. Удивительно и значимо, что, перечислив
множество обитателей кавказских лесов, Цаликов восклицает:
«Родина!..» [42: 291], тем самым включая всех этих существ
в объемное понятие «Родина», что встречается крайне редко:
обычно принято ограничиваться миром людей и так
называемой неживой природы.
Царем всего этого животного царства для писателя является
орел: «На верхушке этой скалы, вцепившись острыми когтями
в края тверди, сложив величественно могучие крылья и
приподняв гордо голову с изогнутым клювом, сидит орел.
Неподвижным взглядом обводит он даль своих бесконечных
владений. Может быть, этот утес, на котором сидит он теперь
тут, в царстве низин, тот самый, на котором он находил
приют там, в стране вечных облаков. Может быть, этот утес был
21

свидетелем его юности, его первых подвигов! И сгустки крови,
сбегая по камням, горели в лучах солнца, как рубины» [42: 385].
В приведенном описании, несмотря на его изысканную
красоту, чувствуется некоторая агрессивность, возможно, из-за
упомянутых капель крови. Но такая особенность -
использование агрессивной и даже воинской терминологии в описаниях
природы - может быть названа стилистической гранью текстов
Цаликова. Приведем наиболее яркий пример: «Темным
воинством подымается по обеим сторонам дороги уже начавшая ко-
чаииться кукуруза. Каждый раз, как легкий ветерок пробегает
по маисовому полю и колеблет верхушки стеблей, кажется,
будто гордые султаны на киверах неведомого воинства склоняются
пред нами» [42: 392].
Писатель, оглядываясь по сторонам, всматриваясь в
окружающий мир, не забывает поднять взор к небу.
Интересно, что даже созерцание звезд носит несколько
этнически окрашенный характер: «Прямо над нашей головой
Млечный путь - Арфаны фад. Отец мне говорил в детстве, что
какой-то Арфан украл из небесных чертогов солому и побежал,
но по дороге рассыпал ее, и след этой соломы остался на небе.
Направо созвездие Плеяды - шесть сестер, ищущих седьмую, а
оттуда, с угла неба, смотрят «Палки пастуха» - созвездие
Ориона» [42: 392].
Нельзя не отметить, что подобное высказывание о звездном
небе могло принадлежать только и исключительно осетину.
А. Цаликов не обходит стороной и Терек, который
собирается из ручейков (маленьких «сказок леса» [42: 396] и
превращается в тяжелую «свинцовую дугу» [42: 290]. Терек - предмет не
только восхищения автора. Он наделен личностными
качествами, писатель по нему скучает, как можно скучать по другу, по
близкому человеку: «Мне хочется шума Терека. Есть ли
музыка в мире, в которой было бы столько красоты, сколько в шуме
твоих волн, о Терек! Ты бешеными каскадами вырываешься из
22

Трусовского ущелья, прыгаешь по Дарьялу, «как львица»,
ворочаешь гигантские камни, попадающиеся тебе на пути,
выносишь из гор громадное количество валунов и выбрасываешь их
на плоскость в русла, которые ты меняешь ежегодно, как
прихотливая женщина меняет свой наряд» [42: 290].
Итак, описывая бытовую сторону жизни осетин, связанную
с пищей, А. Цаликов уделяет особое внимание застолью,
сопровождающемуся массой традиций и превращающемуся в
процесс обращения к высшим силам с просьбами или
благодарностями. Осетинское застолье связывается в романс с почитанием
старших и гостеприимством.
В мужском костюме осетина преобладают черты воина и
всадника, отсюда обязательность оружия, без которого костюм
не может считаться полноценным.
Писатель фиксирует изменения во внешнем облике осетина
в сторону «гламурности», которые воспринимаются им с
иронией и даже сарказмом.
По приведенным в романе описаниям жилища осетин можно
сделать вывод о его аскетичности и простоте. Главная
особенность осетинского дома - его четкое разделение на мужскую и
женскую половины.
Главным достоинством окружающей осетина природы
являются горы, которым А. Цаликов подбирает множество
эпитетов и сравнений. Из представителей животного мира писагелем
выделяется орел как максимально символическое существо,
воплощающее в себе черты кавказского пространства:
свободолюбие, гордость, воинственность, непокорность, смелость и
мужество.
В описаниях природы, рассыпанных по тексту романа, много
«агрессивной» лексики, воинской терминологии.
Взгляд автора и героев на небо также носит этнически
окрашенный характер.
23

2. Осетинский фольклор
в тексте романа
Пословицы
Ахмед Цаликов активно и умело, с нескрываемым восторгом
перед народной мудростью использует в тексте романа
осетинские пословицы. Писатель практически дословно переводит их
на русский язык, хотя мог бы подбирать аналогичные
высказывания из русского фольклора, тем более что это несложно и
более понятно русскохму читателю. Но цель А. Цаликова -
познакомить человека, имеющего весьма приблизительное
представление об осетинском фольклоре или не знающего осетинскую
народную культуру вовсе, с духовным, бытовым и ментальным
миром осетин, поэтому писатель избирает единственно
правильный в данной ситуации путь - максимально близкий к
оригиналу перевод.
Перечень осетинских пословиц, использованных в романе,
ниже приводится полностью:
Красивы снега наших гор, но только жгут они ступни ног
холодом [42: 289];
Веревки и во всю длину не хватало, так ее еще вдвое
сложили [42: 292];
Маленькая быстрая речушка не догоняет большой реки [42: 307];
Башня разваливается от собственного камня [42: 357];
Когда смерть приближается к муравью, то у него отрастают
крылья [42: 361];
Бедный родственник лучше богатого приятеля [42: 366];
Быка не спрашивают, когда нужно пахать, иначе и пахать
никогда не придется [42: 367];
Дождевой червь захотел сравняться со змеей, поднатужился
и разорвался на кольца [42: 371];
Тот, кто не может справиться с лошадью, бьет по седлу [42:
404];
24

Человек, бегущий вперед, должен сеять назад [42: 366].
К этому списку следует добавить наиболее часто
используемые осетинами проклятия, сохранившиеся до сих пор и весьма
распространенные в речи современных представителей
осетинского этноса:
Да будет поминальной пищей твоей смерти ослиная голова!..
[42: 406];
...Да съест тебя болезнь живота [42: 351].
Принцип подстрочного перевода А. Цаликов использует и в
том случае, когда вставляет в текст романа стихотворение Коста
Хетагурова «Вдова с детьми». Эго одно из самых популярных
произведений основоположника осетинской литературы,
ставшее неотъемлемой частью культуры народа и известное
современному читателю в поэтических вариантах перевода на
русский язык под названием «Мать сирот».
Безусловно, Цаликов мог бы перевести текст в стихотворной
форме, но тогда теряется больше смысла в угоду рифме, ритму
и другим формальным элементам. Писателю же гораздо важнее
была содержательная сторона, как в случае с пословицами.
Легенды
В тексте романа «Брат на брата» использовано несколько
осетинских легенд и притч. Приведем их целиком.
I. «Когда-то и где-то в Азии народ наш осетинский имел свое
царство. И царем был старик. А у старика был сын. И восстал
сын против отца. И началась между ними война. Долго они
воевали друг с другом. Перебили много народа. Разорили много
городов и сел. Наконец, отец победил сына. Сын вместе со
своими сторонниками бежал на Кавказ. Но отец, видя, сколько зла
наделал сын, проклял его вместе со всеми теми, кто бежал с
ним. И проклятие царя-старика было таково: «Да будет вечная
междоусобная брань в потомстве вашем, из рода в род! Да не
будет у вас никогда единого языка! Да восстанет брат на брата,
25

сын на отца!» И постигло нас это отцовское проклятье...
Постигло...» [42: 323].
2. «Вышел в поле дигорец косить траву. Ан и черт тут
поодаль. Смотрит, как дигорец косит. Сделал себе деревянную
косу и тоже косит. Тогда дигорец сорвал несколько лоз и крепко
перевязал себе ноги и продолжает косить. Смотрит - и черт
сорвал лозы и тоже перевязал себе ноги. Дигорец быстро
перерезает косой лозы, которыми связаны его ноги, и кидается к черту.
Черт пытается тоже перерезать свои лозы деревянной косой, но
ничего не выходит. Хочет бежать, но дигорец его ловит. И стал
черт батраком дигорца. Так если дигорцы черта надули, почему
же им не надуть осетинский народ?» [42: 341].
3. «Жил когда-то крепостной одной родовитой осетинской
семьи по имени Чермен, - рассказывает учитель. Храбрый был
человек Чермен, и обидели его. Однажды, во время его
отсутствия, члены его рода поделили между собой землю. Но о Чер-
мене забыли. Ни одного кусочка земли не выделили ему.
Возвращается Чермен домой и застает мать в слезах. Чермен
спрашивает мать, чего она плачет. Мать и говорит, что вот, мол,
разделили землю, а им ничего не дали. Как они теперь будут жить
без земли? Чермен успокаивает мать, просит не горевать, так
как землю он раздобудет. Наступает время пахоты. Члены рода
запахали землю. Каждый свой кусок. Пошел Чермен в поле,
облюбовал себе участок. Запряг в плуг волов и перепахал поперек
тот участок, который облюбовал. Вот и началась тут у Чермена
борьба за землю с его обидчиками. Ничего не могут сделать с
Черменом. Он убивает одного, другого, третьего. И члены рода
пускаются на хитрость. Мирятся с Черменом и ждут удобного
случая. Едут однажды вместе с Черменом в набег, в Кабарду.
Останавливаются. Предлагают Чермену взобраться на дерево и
обозревать местность. Оставляет Чермен оружие под деревом,
а сам лезет вверх. Тут и убивают его. Народ сложил песню в
память Чермена. Его именем и воспользовались несколько
молодых дигорцев и создали партию «Кермен» [42: 341-342].
26

4. «В чужом краю. Что им нужно? Разве не достаточно им
этой необъятной России. Есть ведь, где разгуляться вволю. Для
чего им наша земля и наш маленький народ? С ними и
несколько осетин... Керменисты... И мне вспоминается осетинский
народный сказ, слышанный в детстве. Собрались однажды
деревья в лесу и держат совет. Как им быть с врагом - железным
топором. Рубит он их да и рубит. Скоро уж от леса ничего не
останется. Машут ветвяхми деревья да изрыгают проклятья: «Этот
железный топор - убийца, да будь он проклят!..» И говорит им
дуб: «О, глупые... Зачем клянете вы железо топора... Ведь это
железо подымается и опускается потому только, что в нем есть
топорище. Л топорище-то ведь наш брат...» [42: 400-401].
Первая легенда связана с событиями, которые происходят
вокруг, когда главный герой возвращается из России: осетинский
народ, по легенде, был проклят и обречен на междоусобицу.
Вторая легенда повествует о хитрости дигорцев. Надо
сказать, что в фольклоре практически любого народа есть
подобные повествования, связанные с тем, как герой перехитрил
представителя нечистой силы, в данном случае - черта.
А вот две последние легенды напрямую связаны с
появлением новых для осетин общественно-политических
движений. Легенда о Чермене, популярном народном герое, связана
с объяснением того, почему керменисты выбрали именно его
имя для приобретения популярности у населения Осетии. А
легенда о топоре позволяет сказать, что А. Цаликов обвиняет во
всех бедах, случившихся с осетинами, не только русских и
Россию, но и своих соплеменников, которые позволили
использовать себя в политических и иных играх, не всегда идущих на
пользу родине.
Песни
Осетины красиво поют. Их героические песни уносят
человека от суеты сегодняшнего дня, и при звуках этих песен «серд-
27

це охватывает жажда подвига» [42: 334], смерть перестает быть
страшной.
В связи с песнями А. Цаликов выделяет жителей Куртатин-
ского ущелья, владеющих этим искусством лучше обитателей
других ущелий. А. Цаликов сравнивает пение куртатинцев
с морским прибоем, то поднимающимся, то опускающимся.
А тоненький фальцет запевалы напоминает автору стрелу,
пущенную из лука в небо сильной рукой воина [42: 333].
Танцы
Осетинский танец описан Цаликовым изнутри, от первого
лица. Это не оставляет сомнений в том, что сам писатель
владел искусством танца в совершенстве, иначе он не смог бы так
точно и умело описать ощущения кавказского мужчины,
захваченного волной ритмических движений. Цаликов показывает,
что танец делает человека максимально свободным, пылким, не
признающим преград, легко и смело глядящим в лицо смерти.
Звуки, которые издают страстно танцующие кавказские
мужчины, вырываются из их груди непроизвольно. О знаменитых
подвернутых носках Цаликов говорит, что они «вонзаются» в
землю. Руки же, как крылья, поднимают мужчину высоко над
поверхностью. Танец сравнивается с экстазом, с опьянением.
Во время этого действа от избытка чувств свидетели особенно
удачного и красивого танца палили из огнестрельного оружия,
чтобы поощрить танцующих. Кстати, этот обычай отражен в
графических работах М. Туганова.
Очень трудно описать словами то, что должно быть увидено,
но Цаликов использует свой талант писателя, чтобы адекватно
передать, к примеру, характерную для кавказского танца
особенность: статичность туловища при максимальной
подвижности ног: «Тонкая талия, охваченная ремнем, вытягивается, и
мне кажется, что туловище мое связано в талии с ногами только
нитью, которая вот-вот может оборваться, а ноги мои получают
28

особое самостоятельное бытие. Будто разум переселяется в
концы пальцев, и он-то их толкает в ослеплении счастья и порыва
на самые причудливые комбинации» [42: 315].
Новым для писателя танцем, удивляющим его и явно не очень
для него привычным, был танец религиозного типа,
соединенный с молитвой Аллаху. Этот танец, сопровождаемый
чтением священной книги, делает лица его участников бледными,
а хлаза наполняет фосфорическим фанатичным блеском. Тела
танцующих дрожат от напряжения, их головы писатель
называет «отуманенными дурманом». В том, как описывается танец,
чувствуется если не неприятие, то некоторое неодобрительное
удивление перед чем-то пугающим: «Но вот слова умолкают,
и люди, взявшись за свои носы, издают какие-то хриплые
звуки. Потом стоящие в кругу начинают выбивать дробь йогами и,
неистово взвизгивая, с ожесточением хлопают в ладоши в такт
какой-то лезгинке» [42: 381].
А. Цаликов, используя в романе осетинские пословицы,
поговорки, причитания, проклятия и так далее, не подбирает
максимально похожие соответствия в русском народном творчестве, а
дословно переводит на русский язык осетинские высказывания,
чтобы максимально точно и тактично зафиксировать
особенности взгляда на мир представителей своего родного этноса.
Текст романа, это совершенно очевидно, предназначен для
русскоязычного читателя, не знакомого с осетинской культурой
изнутри, отсюда постоянные пояснения, уточнения,
«расшифровки» А. Цаликова, призванные помочь читателю понять дух и
меиталыюсть чужого этноса.
Писатель пытается передать особенности осетинских песен
и танцев, хотя это практически невозможно сделать с помощью
слов, потому что эти явления человеческой жизни из разряда
тех, что лучше один раз увидеть или услышать самому, чем
воспринять через чьи-то рассказы.
29

3. Наииональные особенности характера
Для А. Цаликова коренные жители Северного Кавказа - не
одинаковые, мало отличающиеся друг от друга этносы. Он видит
разницу между народами как во внешних признаках, так и во
внутреннем мире их представителей.
Кабардинцы для него - серые, бесцветные, не очень хорошо
владеющие конем, что чрезвычайно важно для кавказца, они
медлительны и спокойны. Это удивляет писателя, потому что
кабардинцы испокон веков считались на Северном Кавказе
законодателями мод.
Речь кабардинцев наполнена шипящими и свистящими
звуками. Ахмед Цаликов описывает эту речь, используя
звукоподражание: «Будто Шелестит камыШ, ЧереЗ который
пробирается Змей, или ветер Шевелит ковыль Степной, или ЖурЧит по
камням Чуть Заметный руЧей» [42: 380].
Автор романа почему-то утверждает, что кабардинская речь
слишком женственна для воина.
Другие соседи осетин, ингуши, представляются Цаликову
более красочными и оригинальными людьми. Они проворны,
живы. Черты их лиц заострены, носы хищны. Речь же их
состоит из гортанных звуков, похожих на клекот орлов. И эти
странные звуки ингуши не произносят, а будто резко кидают друг
другу. Ингуши почти все худощавы, лица их будто высохли под
прямыми лучами солнца, движения развязны и нервны. Они
очень вспыльчивы, но легко и быстро успокаиваются.
Об осетинской речи подобных конкретных описаний в
романе нет. Но А. Цаликов говорит о том, что представители родного
для него этноса стали часто прибегать к исковерканному
русскому языку, уснащая осетинскую речь «заковыристыми русскими
словами» [42: 362]. На покосившейся вывеске в любимом ауле
писатель с горечью читает слова, «нацарапанные безграмотной
рукой: «Селеко правлении» [42: 300].
30

Интересно также, что Цадиков произносит запоминающийся
и заставляющий задуматься афоризм: «Нация - это язык» [42:
300]. Следовательно, потеря языка равноценна потере
национальной самоидентичности. Тем более горькими
представляются строки, в которых земляки названы писателем
бессловесными овцами: «С тех пор, как враг разрушил наши орлиные гнезда
и заставил нас, как бессловесных овец, скитаться по родной
земле, я у себя же на родине вот уже шестой десяток лет ищу
родину и, увы, найти ее не могу» [42: 296].
Движения осетин спокойны и степенны [42: 281], лица в
основном сумрачные, напряженные, что объясняется тяжелой
ситуацией, в которой застал свой народ Л. Цаликов. Взгляды
мужчин острые, «как концы кинжалов» [42: 281].
Осетины не позволяли себе ронять достоинство в суете или
поспешности. У края аула было принято сдерживать
нетерпеливый бег коней, даже если всадники очень торопились, и
въезжать в аул шагом, «как подобает благовоспитанным горцам»
[42: 390]*
А. Цаликов не считает осетинский народ однообразной
массой с общими этническими особенностями. Он видит, к
примеру, что достойной отдельного упоминания доблестью,
готовностью принести свои жизни и силы в жертву делу народного
служения отличаются представители Куртатинского ущелья:
«В них больше, чем в ком-либо другом, сохранился дух
горского рыцарства, преданности красивым обычаям старины,
выдержанности, дисциплинированности, молодечества. Их всегда
можно отличить в общей массе молодежи» [42: 333].
Совершенно иначе выделяются из общего конгломерата
осетинского народа дигорцы, выходцы из Дигорского ущелья.
О них говорят, что они обманули самого черта [42: 341].
Одной из основных особенностей мужского характера
осетина, роднящей его с представителями других кавказских
этносов, является воинственность, готовность взять в руки оружие
31

для защиты от врага: «Всякий, кто считает себя мужчиной, у
кого на голове папаха, а не платок женщины, в ком течет кровь
осетина, не прощающего обиду врагу, а отплачивающего ему
вдвое, должен поспешить на поле брани» [42: 284].
В основе женского характера (как показывает А. Цаликов,
именно характера, а не поведения, основанного на
определенных правилах) - покорность, отсюда молчаливость осетинки,
стыдливо опущенные глаза и мягкая, невесомая «грация дикой
козы» [42: 314], позволяющая горянке делать все быстро,
незаметно, для чего в осетинском языке есть специальное слово
(сырд), которое не поддается дословному переводу.
Особой чертой осетинского национального характера А.
Цаликов считает умение достойно, благородно стареть. В романе
много удивительных, мудрых и вызывающих искреннее
уважение старших, но особенно запоминающимся получился образ
Куцала, который после смертоносного выстрела в орла
произносит невероятную по уровню благородства и осознания своего
места в мире речь, поражающую умением в двух словах
передать самое важное, рассказать всю свою жизнь, предостеречь
молодых, помолиться: «Как бы я был счастлив, если бы великий
Аллах поменял меня судьбой с этим царем-орлом, останки
которого валяются у копыт наших коней. Царь облаков до конца
дней своих был верен себе. Не было силы, которая могла бы
хоть на миг поколебать в сердце его веру в себя. Даже сегодня, в
час его гибели, когда старый Хаджи нес ему смерть, он
оставался непоколебимым и умер с сознанием своей непобедимости.
Мой же удел другой... Смерть в познании полной негодности
ни к чему. Что мне прошлое? Что для меня те минуты далекой
прошлой жизни, когда я, Куцал, в рядах храбрых воинов имама
Шамиля был грозой для гяуров, когда одним ударом на скаку
рубил пополам барана, словно щепку, когда вчетверо сложенная
бурка под ударом моим разлеталась надвое, когда Аргун и Сун-
жа, населенные казаками, при одном имени Куцала приходили в
32

страх и трепет, а теперь... Куски дряхлых костей в изношенном
футляре кожи» [42: 386].
Среди осетин в описываемую эпоху стали появляться новые
типы характеров, о которых не без горечи повествует писатель.
Этим персонажам ничего не стоят украсть, смошенничать,
надуть самого близкого человека. Их А. Цаликов называет
«лермонтовскими азаматами» [42: 391], отсылая читателя к первой
половине XIX века, в далекое прошлое. Сходство с Азаматом
из «Героя нашего времени» подчеркнуто тем, что писатель
намеренно и осознанно копирует ситуацию лермонтовского
романа: обмен сестры на коня кабардинской породы, о котором,
кстати, создатель романа говорит с нескрываемым восторгом:
«На длинной шее небольшая породистая голова кабардинца с
горбинкой на носу, вытянутое туловище, покрытое лоснящейся
шерстью, с поджарым брюхом, будто талия горского щеголя,
густой длинный хвост - будто коса девушки, копыто, как
опрокинутый стакан. А бабки... Стройные, высокие...» [42: 394].
Причиной такого поведения многих молодых «шалопаев»
[42: 391] писатель считает жадность, конкретизируя это
понятие через деньги.
Осетины тщеславны. Это качество видит в себе и сам А.
Цаликов, почти не пытающийся спрятаться за спину своего
лирического героя: «Я улыбаюсь про себя, но проявление внимания
к моей особе щекочет мое самолюбие. Я думаю даже, что это
очень хорошо, так как, когда нужно будет действовать, я сумею
повести за собой сотню-другую, а это немаловажно» [42: 325].
Невозможно не обратить внимание на очень глубокое,
буквально пророческое высказывание А. Цаликова, которое уместно
привести целиком: «И мне кажется, что сердцевиной сердца
осетина является тщеславие. Да - тщеславие! Вывод печальный...
Понятие добра и зла осетин выражает словом «худинаг», что
значит: «то, что вызывает смех». Конечно, злой, осуждающий
смех. Все моральные основы осетина вращаются вокруг этого
33

понятия. Осетин боится не угрызений совести, а худинага -
будут смеяться, будет стыдно, срамно. Угрызения совести - этот
моральный момент чужд осетинской психике. Осетин боится
только обнаружения его неблаговидных поступков, потому что
будет худинаг. Если осетин совершает какой-нибудь
неблаговидный поступок, то о нем говорят, что «у него лица нет», т. е.
общественное осуждение не заставляет его краснеть. Осетин -
раб общественного мнения. Хорошо это или плохо? Хорошо,
если основы этого общественного мнения - высоки, плохо, если
они низки. Но, каковы бы они ни были, люди, которые высшим
критерием своего морального поведения ставят момент - «что
о них скажут» - это и есть люди тщеславия...
В этом отношении осетины напоминают Добчинского или
Бобчииского...
Обратная сторона тщеславия - жестокость. Худинаг
беспощаден. Проштрафившегося человека худинаг уж не пожалеет...
Однако каким могучим стимулом народного прогресса
может быть «худинаг», если он будет заряжен не пустышками и
глупышками, а настоящим элементом. И эту работу должна
выполнить интеллигенция. Создать здоровое общественное
мнение и заставить осетинское тщеславие согласоваться с ним.
Может быть, в этом и заключается истинная общественная работа.
А что же происходит сейчас в действительности? Из
осетинского обихода худинаг исчезает. Русская революция убивает
худинаг, т. е. моральный момент в жизни народа, когда, наоборот,
она должна была бы поднять этот момент на высшую ступень...
Как же быть? Я никак не могу найти выхода!.. [42: 405-407].
Л. Цаликов видит различия между этносами Северного
Кавказа, отхмечает эти особенности, но больше всего внимания он
уделяет осетинам.
Автор романа подчеркивает, что осетины теряют свой язык
под мощным воздействием русского языка.
34

Среди черт характера, присущих осетинам, А. Цаликов
выделяет прежде всего воинственность у мужчин и покорность,
молчаливость у женщин.
Отличает осетин умение достойно, благородно стареть.
Писатель с сожалением констатирует и описывает появление
новых типов характера у осетин, не отличающихся
благородством и гордостью.
Но главная черта соплеменников, «этнообразующая»
черта, - это тщеславие, о котором сказано в романе немало и с
которым писатель связывает важнейшую, по его мнению,
функцию интеллигенции - наполнить понятие «худинаг» нужными
народу благородными смыслами.
Строки о тщеславии можно назвать философской
кульминацией романа, завещанием автора осетинской интеллигенции,
криком его души.
Но помимо прочего, здесь нельзя не отметить, что понятие
«совесть», связанное с самообвинением, самоанализом,
самооценкой; понятие, являющееся уникальной христианской
категорией, по мнению А. Цаликова, чуждо осетинскому менталитету,
оно не является для осетинского общества регулятором
социального поведения. А вот слово «худинаг», лучшим аналогом
которого в русском языке является слово «стыд», для осетинского этноса
чрезвычайно весомо, а это понятие не несет в себе необходимости
самоуглубления, характерной для религиозного восприятия мира.
Оно, скорее, говорит о том, что осетин, совершая тот или иной
поступок, смотрит по сторонам, ожидая от окружающих оценки,
но не согласует свои действия с внутренним пониманием
правильного и неправильного, доброго и злого, хорошего и плохого.
Именно поэтому писатель обращается к интеллигенции,
способной и обязанной помочь своему народу, спасти его,
наполнив важное для горцев понятие духовным содержанием.
А. Цаликов, рассуждая о «худинаге», остается внутри своего
этноса, опирается на то, что этому этносу знакомо и дорого, но
35

он пытается посмотреть на осетин со стороны, чтобы увидеть
путь к спасению, к сохранению самобытности, то есть своего
лица. Он дает вполне конкретный совет современникам и
потомкам, страстно желает быть услышанным и пишет свой
роман во многом именно ради этих строк о «худинаге».
4. Обычай и нарушение обычая
в романе А. иаликова
Обычай рассматривается в романе как бы с двух сторон. Во-
первых, из прошлого. То есть писатель показывает, как должно
быть, если строго следовать порядкам и правилам, завещанным
осетинам их предками. С этой стороны в авторской позиции
преобладает любование, восхищение мудростью и простотой обычая.
Вторая сторона - настоящее. То есть Цаликов, часто с
искренним сожалением, демонстрирует современное состояние
обычая, его разрушение, исчезновение или его трансформацию.
Многие обычаи не просто описываются А. Цаликовым, но
и объясняются им. Либо автор уточняет логику и причину
действий соплехменников, либо совершает исторический экскурс,
демонстрируя, что обычай возник не на пустом месте, что в нем
сосредоточена мудрость народа, накопленная столетиями.
Почтение к старшим
Почтение к старшим, не показное, а истинное,
просматривается практически во всех ритуальных действиях и
поведенческих формулах осетинского этноса.
В одном из эпизодов старший подзывает младшего глазами
[42: 309], что говорит о том, что младшие буквально неотрывно
смотрели на старших в ожидании приказов, пожеланий, просьб.
А. Цаликов показывает, как первый кусочек пирога и первый
глоток араки старший дает отведать самому юному из присут-
36

ствующих, тот покорно принимает подношение и скромно
отходит в сторону [42: 309].
Когда передвигается группа мужчин, то в центре едет
старший, слева второй старший, а справа младший. Раньше
перемещения людей были связаны с серьезной опасностью, угрозой
для жизни, поэтому первым навстречу врагу должен был
броситься самый молодой. Он обнажал правый бок старшего, но
справа старший мог сам защититься.
Если трое едут цепочкой, друг за другом, то впереди
шествует младший, а старший остается в центре, будучи защищенным
с двух сторон. Потому что мудрость и опыт старших ценились
в осетинском обществе больше, чем лихая удаль молодых [42:
320-321].
Гостеприимство
По обычаю в дом могли пригласить совершенно незнакомого
человека, путника, особенно если его внешний вид
свидетельствовал о том, что ему необходимы помощь и отдых [42: 302].
Услужить гостю - счастье для молодого человека, поэтому
наказание за оплошность в приеме гостей воспринимается
спокойно и мужественно: «Помню, однажды поливал из кувшина
гостю и зазевался. Гость дернул руками к лицу, и конец тонкого
горлышка кувшина угодил ему в бровь, показалась кровь.
Отец тут же огрел меня плетью два раза. Я мужественно
перенес удары» [42: 362].
Старшие и гости - одинаково почетные категории в
осетинском обществе, поэтому вопрос о том, кто займет самое почетное
место в доме, часто вызывал споры. Спорили не за то, чтобы
занять место, а за то, чтобы уступить его своему визави, тем самым
добровольно признавая превосходство другого человека над
собой и выказывая ему максимально возможное уважение [42: 364].
Гостя принято кормить. У него предварительно не
спрашивают; хочет ли он есть, просто перед ним ставят накрытый стол на
37

трех ножках (фынг). На столе - три пирога, «пузатый граненый
графин, наполненный жидкостью зеленоватого цвета» [42: 308].
Плохо встретить гостя -это стыдно, позорно. Поэтому А. Ца-
ликов описывает ситуацию, когда главный герой, разозлившись
на тех, кто не умеет достойно принять гостей, не имея
возможности громко высказать свое недовольство, щелкает плетью,
пугая находящихся неподалеку коней [42: 287].
Даже Уастырджи, покровитель путников, сердится, если его
подопечные нарушают адат гостеприимства. В легенде о супе за
такую провинность покровитель мужчин превращает пастуха в
камень [42: 353].
Приветствие
Безусловно, приветствия могут быть ритуальными,
связанными с необходимостью их произносить. Но гораздо чаще они
совершенно искренние, идущие от сердца, однако набор слов и
образов, используемых произносящим, может много рассказать
о менталитете народа, способе восприятия его
представителями окружающей действительности. Приведем ряд характерных
для осетин приветствий:
- «Цветок души моей, свет очей моих, очаг мой, солнышко мое
маленькое... иди... иди ко мне, дай я обниму тебя!..» [42: 304];
- «Да будет над ним всегда благословение золотого
покровителя мужчин» [42: 305] (Интересно, что эту фразу в романе
произносит женщина, которая по обычаю не имеет права вслух
называть по имени главное мужское божество, поэтому она
вынуждена находить описательные формы его именования);
Приветствие мужчины сопровождается жестом руки.
Писатель показывает это так: «Для этого он сгибает правую руку в
локте, слегка сжав кисть в кулак, потом медленно поднимает
кисть вверх приблизительно до газырей, в то время как локоть
остается на месте у пояса. Опустив руку, делает еще шаг
вперед» [42: 282].
38

Благословение
Благословение - еще одна ритуальная словесная форма,
часто звучащая в речи. Особенно много используют подобные
речевые штампы старшие по отношению к своим младшим: «Да
будут бессильны над ним чары дурного глаза, да будет сердце
его всегда радостно, да не омрачит он заката дней своей матери
и живет на счастье свое и на счастье своих близких, пусть идут
дни его жизни согласно желания тех, кто больше всего его
любит» [42: 305].
Клятва
На одном из многочисленных собраний, описанных А. Ца-
ликовым в романе, старик клянется, что сделает все возможное
для того, чтобы осетин не убивал осетина. Происходит это так:
«Старик берется руками за оба конца гурды - гордости его
собственной и всего его рода - подносит ее к губам, благоговейно
целует, а потом быстро опускает руки. Стукает шашку
серединой по колену. Шашка, издав тяжелый стон, ломается на два
куска» [42: 297].
Обычаи, связанные с созданием семьи
За невесту было принято платить калым, о чем в романе
упоминается только один раз [42: 307].
Зато обычай умыкания невесты показан достаточно
подробно с самой неприглядной и трагической своей стороны.
Ситуация с умыканием невесты уподобляется описанному
Лермонтовым похищению понравившейся Печорину
дикарки Бэлы. Эта параллель самим А. Цаликовьш неоднократно
подчеркивается упоминанием Азамата. Тем удивительнее
поведение главной героини эпизода, Фаризет, которая не может
смириться с ситуацией и бросается в обрыв. Поступок
Фаризет, являясь репликой в диалоге А. Цаликова с М.
Лермонтовым, с одной стороны, плохо сочетается с покорностью горян-
39

ки и с распространенностью обычая похищения девушки, что
должно было бы сделать его не таким жутким, трагичным. Но
здесь есть несколько нюансов. Во-первых, Фаризет сватали, и
ее семья сказала твердое «нет» потенциальному жениху, то есть
девушка своим ужасающим поступком демонстрирует
покорность решению старших своего рода, в данном случае это
решение совпадает с ее собственным желанием.
Во-вторых, осетинские девушки были достаточно свободны
в выборе женихов, что в романе вскользь показано.
В-третьих, поступок Фаризет лишний раз подчеркивает
нетрадиционный характер религиозности осетин, о чем подробнее
говорится в рассуждениях об осетинском понятии «худинаг».
Обычаи, связанные с оплакиванием и погребением умершего
Поведение на похоронах продиктовано не только обычаем,
но и личным восприятием происходящего: «Звуки рыдания
несутся из глубины груди молодежи правильным ритмом, как
велит обычай, но неправильно текут слезы из глаз одна за другой,
плачет сердце...» [42: 399].
Самые близкие умершего, согласно адату, не должны были
на людях проронить ни одной слезинки, не позволяли себе ни
крика, ни жестов отчаяния. Они обязаны были надеть траурные
черные одежды и хранить величавое спокойствие. Но о хмощи
горя, переживаемого, например, матерью, потерявшей своего
ребенка, говорит тот факт, что в первую ночь после похорон
дочери героиня умирает от разрыва сердца [42: 40] ].
К усопшим чинно и размеренно подходили по очереди все
родственники и односельчане: «Вынув кинжалы и оставив их у
ворот, каждая партия людей чинно выстраивается против
членов фамилии, и обе группы стоят несколько мгновений молча
друг против друга» [42: 402].
Похоронный обряд сопровождался причитаниями и
проклятиями в том случае, когда в смерти можно было винить кого-то
40

конкретного. Некоторые из них в дословном переводе
зафиксированы в романе А. Цаликовым:
- «О, зачем эти сосцы вскормили вас!.. О, зачем не отрезала
я их ножницами, когда они питали вас малых и беспомощных,
прижимавшихся к моей груди!.. Де-де-дей!» [42: 303].
- «Прежде чем взойдет солнце, да захлебнутся они в крови
друг друга! - несется проклятие. - Да будет едой их мертвым
предкам ослиная голова! Да будут их жечь огни ада!.. Да не
найдут они благополучия в этой жизни, и вечное проклятие Бога
преследует их из рода в род! Да высохнет молоко в груди их
женщин, и бесплодны будут их чрева... Да истребит их Алар-
ды!.. Де-дей... де-де-дей...» [42: 391].
Умершего оплакивают женщины, причем происходит это
страшно: «Выглядывает из дверей заплаканная Дзги с царапинами
на лице, с каплями крови, с клочьями волос, выбившихся из-под
платка, и тотчас скрывается» [42: 390]. Плач женщин
сопровождается хором рыданий. Входя в азарт, родственницы, соседки и
знакомые умершего рвут на себе волосы, отрывают куски платья,
царапают себя, бьют кулаками по голове, груди и коленям [42: 391].
В честь умерших устраивались хисты, пиры. Считалось, что
чем больше живые съедят и выпьют на хисте, тем лучше будет
обитателям загробного мира.
А. Цаликов рассказывает, что каждый осетин на хисте
добровольно наедался, а дома требовал, чтобы ему снова дали
покушать, потому что во время хиста еда не шла впрок, она была
предназначена для умерших.
Согласно тексту романа, осетины-мусульмане сооружали
надгробия в форме прямоугольников из простого гладко
обтесанного камня. Памятник ставился в головах мертвецов и
украшался надписями и изображениями. На мужских надгробиях
вырезали или рисовали газыри, на женских - ножницы, иголки,
наперстки или нагрудные застежки нарядного женского платья.
«Украшенные цветными надписями, причудливыми силуэтами
41

маячат эти камни, будто странное воинство, расположившееся
в поле, искалеченное в борьбе...» [42: 298].
Обычаи, имеющие воинскую подоплеку
Многие традиционные действия осетин носили воинскую
подоплеку. Уже говорилось о способах передвижения
группами, когда младшие мужчины защищали своих старших.
Из разряда подобных явлений, идущих от времен вечных
войн, сигнализация, используемая осетинами. На
определенном расстоянии друг от друга устанавливались длинные шесты
с пучками соломы наверху. Солома поджигалась в случае
опасности, сообщая соседям сигнал тревоги [42: 322].
Джигитовка - это особая традиция. Это возможность для
молодежи продемонстрировать свои умения, похвастаться своими
успехами и достижениями в воинских искусствах. Слава
наездника, стрелка очень достойна, она распространяется не только
по всей Осетии, но и по соседним регионам. Что
происходило во время джигитовки? А. Цаликов показывает, как молодые
мужчины на скаку поднимают с земли различные предметы, в
том числе монеты, стреляют в цель, перекидываются с одного
бока лошади на другой, проползают на скаку под брюхом
своих скакунов, «выделывают разные фортели, щеголяя друг перед
другом удалью» [42: 386].
Кровная месть
Обычай кровной мести упоминается дважды, одно из
упоминаний - пересказ легенды о необходимости заканчивать
трапезу супом. В этом эпизоде А. Цаликов показывает ощущения
человека, увидевшего своих кровников. Называет он основное
чувство, испытываемое героем, ужасом, но через описание его
движений («мечется пастух на горе» [42: 353]) и через
инверсию, которая поднимает градус повествования, писатель
передает это ощущение читателю.
42

Второе упоминание о кровной мести связано с реальностью,
окружавшей главного героя после его возвращения из России.
А. Цаликов мельком описывает ситуацию убийства старика Дзамр-
жа, четыре сына которого тут же поскакали в ту сторону, куда
скрылись преступники, с жаждой мести за кровь отца [42: 376].
Осетии А. Цаликов искренне и честно описывает свои
внутренние переживания по поводу мести. Выше уже говорилось о
том, что лирический герой хмало отличается от автора. «Я» в
романе - это сам Цаликов, судя по всему. Тем интереснее его
размышления о мести, о ее необходимости или о возможности ее
каким-то образом избежать, чтобы остановить кровопролитие.
Главный герой теряет свою опозоренную сестру и думает:
«Вот передо мной умирающая сестра и беспомощный враг, и
сверкает в моем мозгу, как молния, мысль: что же правда жизни,
милосердие или древняя мораль - око за око, зуб за зуб? И
жалкой, ничтожной, непригодной для жизни кажется мне
обманчивая философия милосердия. Нет, око за око, зуб за зуб - вот
правда жизни!..» [42: 398]. То есть даже много лет проведя в
России, став просвещенным и образованным человеком, герой
не готов отказаться от жестокою и кровавого обычая предков,
справедливость его решения у читателей, которые не могут не
сочувствовать герою, не вызывает сомнения.
Возможно, А. Цаликов хотел подчеркнуть, что обычай
кровной мести - крайне спорное явление. С одной стороны, он
жесток, утомителен и вреден для малочисленного народа, а с
другой стороны, бывают ситуации, когда только утоленная месть
может хоть как-то успокоить сходящего с ума от горя
представителя осетинского этноса, как и других горских народов,
потому что этот обычай - из разряда общекавказских.
Внутрисемейный уклад
В осетинской семье традиционно было немного ласки.
Мальчики рано вырывались из материнских объятий, а ее ла-
43

ска казалась им препятствием на пути становления мужчины
[42: 370].
Покровителем осетинского дома был Сафа, именно его
женщины молили о помощи, дотрагиваясь во время молитвы ему
до надочажной цепи. Ему приносили жертву - долю от любого
кушанья.
Отправляясь в долгий путь, мужчины должны были снять
папаху и с благоговением поцеловать «холодное железо» цепи
[42: 370].
Разрушение обычая
С нескрываемым сожалением А. Цаликов видит вокруг себя
повсеместное бестактное поведение молодых людей, открыто и
нагло нарушающих обычаи предков, что воспринимается
писателем как катастрофа.
Примеров множество:
1. Молодежь теряет всякие сдерживающие начала, пьет на
глазах у старших, не оказывая должного уважения убеленным
сединами мудрецам [42: 286].
2. Осетинский народ, забыв об этнической общности,
поделился на мусульман и христиан и пошел войной брат на брата.
Это А. Цаликов комментирует так: «Осетинский народ сошел с
ума» [42: 294].
3. В некоторых аулах приезд гостей не замечается: ни
одной попытки встать и поприветствовать людей, совершивших
долгий путь. Новый тип осетина, ленящегося принять гостя по
обычаю, автор описывает следующим образом: «Я
присматриваюсь к этому новому для меня типу осетина. Движения и
жестикуляция лишены степенности горца - в них чувствуется уже
суета торгаша, полурусского-полутуземца» [42: 294].
4. В осетинском доме тоже все меняется не в лучшую
сторону. Появилась, например, «уродливая» русская печь с плитой,
надочажная цепь пылится в углу, всеми забытая: «Не оттого ли
44

все несчастья сваливаются на осетинские дома, что забыли
осетины старого Сафа, не пекут ему пирогов, не пьют, как прежде,
в его честь араки, не берутся рукой за цепь, прося его
милости?!» [42: 370].
5. Все, что описано выше, приводит А. Цаликова к
печальному, даже трагическому выводу: «Все рушится: религия,
нравственность, скромность и послушание молодежи,
гостеприимство, уважение к старости. Да, так и есть. Все, на чем держалась
наша жизнь. Что мы берегли, как глаз, и считали для себя
дороже золота, то теперь не имеет ценности и сломанной иголки.
Светопреставление» [42: 324].
А. Цаликов создает свой текст, в том числе с расчетом на
читателя, не осведомленного в осетинских реалиях, поэтому
главное, что связано с обычаем в романе, - это постоянные
попытки автора подробно объяснить подоплеку тех или иных
традиционных действий осетин, продемонстрировать смысл
происходящего и описать подобающие обычаю слова, жесты, стиль
поведения.
А. Цаликов кратко охватывает практически все стороны
жизни осетин, обходя стороной свадьбу и рождение ребенка и
сосредоточив свое внимание на похоронном обряде. Возможно, это
связано с общим трагическим ощущением жизни писателем и с
ужасом, окружающим его героя и напрямую подчиненным
процессу разрушения обычая в современной А. Цаликову Осетии.
Писатель рассуждает о том, что существование осетина,
жившего натуральным хозяйством, всегда было нормировано
обычаем, традицией, контролировавшими каждый шаг горца с
рождения до смерти. «Процесс жизни был прост, и сама жизнь
была трафаретом» [42: 408]. По убеждению А. Цаликова,
трафарет стал портиться от соприкосновения горского аула с русским
городом. Влияние русских усиливалось день ото дня, так как
русский народ обладал более развитой системой хозяйствова-
45

ния. В спокойном течении жизни осетинского общества стало
появляться все больше моментов, не предусмотренных
обычаем-трафаретом. «Обычай перестал поспевать за жизнью» [42:
408]. И это, по убеждению А. Цаликова, - начало конца
осетинской национальной ментальное™, самобытности осетинского
этноса.
5. Религиозные составляющие этнической
самобытности осетин
Одно из главных высказываний о религиозности осетин А. Ца-
ликов завершает таким образом: «Мы ведь, осетины, и не
мусульмане и не христиане, мы скорей уастырджисты или даже
язычники, с культом заповедных рощ, вековых деревьев, духов,
которыми мы наполняем поля и леса, воды и горы, дома и
пещеры. Наша молитва - чинок араки или чаша пива в одной руке,
круглый пирог с сыром в другой...» [42: 319].
Это положение иллюстрируется одной из самых
распространенных среди осетин молитв: «Да будет угодна тебе наша
молитва, святой Уастырджи, покровитель воинов, да пошлешь ты
удачу нашим джигитам, которые будут проходить мимо тебя на
бой, да будешь ты у них всегда по правой стороне...
Уацилла, пребывающий на недоступной вершине Тбау,
пошли нам обилие плодов, дабы труд наш всегда был сладок» [42:
309].
Один из героев А. Цаликова произносит такой монолог:
«Я просто - ирон магур лаг, моя религия - завещанный нам
дедами и отцами священный адат, мой же Бог - мое чистое лицо»
[42: 292]. Это и есть основная черта в восприятии религиозных
положений народом Осетии: здесь нет конкретных
предпочтений, есть только то, что составляет суть взаимоотношений с
миром, определяемых адатом и стыдом, желанием не опозориться,
46

сохранить «чистое лицо», «не ударить лицом в грязь», как
определил бы это носитель русского языка.
В тексте романа множество упоминаний о том, что осетины
не поддаются разделению по религиозным принципам, потому
что у них есть единый осетинский Бог (или Боги). Когда они
садятся за один стол и берут в руку рюмку, то ни о христианских,
ни о мусульманских традициях никто не вспоминает [42: 351].
В осетинской молитве удивительным образом
сочетаются Аллах (или Иисус Христос) и многочисленные персонажи
осетинского пантеона, к примеру, духи дома [42: 313], которых
герои просят о благополучии, о сохранении огня в очаге и о
сбережении основного камня в фундаменте дома.
Однако если говорить о молитве, то А. Цаликов однозначно
предпочитает способ обращения к Богу мусульман: «Но самая
торжественная христианская молитва в храме с ослепительно
сверкающим золотым убранством, с пением херувимским,
кажется мне сейчас кощунственной и жалкой в сравнении с
бесхитростной молитвой мусульманина в поле, под открытым
небом» [42: 355].
Импонируют писателю именно простота, бесхитростность,
отсутствие торжественности в мусульманской молитве. Ему
представляется, что обращающиеся к Аллаху люди «послушны,
как дети» [42: 354-355], они верны, честны, даже в какой-то
степени жалки и унижены. В молитве мусульманина, в отличие от
христианской, «я» забыто, индивидуальность подавлена. А.
Цаликов удивляется: «Однообразная форма молитвы, но какой это
гениальный прием ловли сердец человеческих. Заставить сотни
миллионов людей обернуться в одну и ту же сторону, стать в
одни и те же позы, делать одни и те же движения и произносить
одни и те же слова молитвы...» [42: 355].
Восторг налицо, но налицо и тот факт, что в искренность
создателей ислама, тех, кто стоял у истоков возникновения
мусульманских ритуалов, А. Цаликов не верит, иначе он не говорил бы
47

о «ловле сердец». Для него религия и связанные с ней действия
людей не имеют божественного происхождения, а созданы
человеком с определенными целями, о благородстве которых
писатель предпочитает умолчать, а вот об эффективности
отзывается с нескрываемым восхищением.
А. Цаликов смотрит на религию с эстетических или
философских позиций, но он находится не внутри религиозного
сообщества, а вне его, что позволяет писателю быть объективньш
или, по крайней мере, к этому стремиться.
Автору романа совершенно очевидно, что старой Осетии,
единой и верной адатам, больше не существует, а есть Осетия,
раздираемая на мусульманскую и христианскую части [42: 292].
6. Россия и ее влияние
на культуру и быт осетин
В романе очень много внимания уделяется России и русским.
Превалирует в этих рассуждениях определение «страшная» по
отношению к России [42: 289]. Но здесь надо иметь в виду
следующее: в романе «Брат на брата» речь идет о революционной
России, то есть о ненормальном, кризисном состоянии народа, к
которому писатель относится с глубоким уважением, особенно
к его культуре.
Революция же Цаликова пугает, ее суть автор выражает в
нескольких фразах, четко и ясно формулирующих позицию
писателя по отношению к описываемому политическому
событию: «Да, в России революция, но в своеобразной русской
форме - пугачевщина и разиновщина с вспарыванием беременным
женщинам животов, с разбоем, разгулом, грабежом и насилием
черни. С этой революцией демократия не оказалась в состоянии
совладать. Только группа наиболее жестоких и бесцеремонных
48

людей воспользовалась этой стихией, чтобы захватить
центральную власть в свои руки. У этой группы единственная
задача - сохранить эту власть путем каких угодно компромиссов,
ухищрений, насилий, террора и т. п., так как они хорошо знают,
что вместе с властью они потеряют и головы. Они декламируют
на прекрасные темы о царстве социализма, но этим они только
прикрывают грязную сущность своего пресмыкания перед
зверем, проснувшимся в груди русского человека» [42: 346].
Главным фактором недовольства русской политикой является
то, что большой народ осуществляет насилие по отношению к
малому и при этом лицемерно именует эту свою
непозволительную деятельность «осуществлением цивилизаторской миссии».
Но ведь каждый народ, в чем не просто убежден А. Цаликов, а в
чем он страстно желает убедить читателей, имеет полное право
самостоятельно решать собственную судьбу.
Аргументы, используемые Цаликовым, до такой степени
весомы, что даже сторонника насильственной политики первых
лет советской власти по отношению к национальным
меньшинствам заставят усомниться в правильности и допустимости
подобной политики.
Первый аргумент таков: древнеафинская республика была в
четыре раза меньше, чем Персия, но ее вклад в мировую
культуру неизмеримо выше и весомее. С этим поспорить невозможно.
Второй аргумент. Русская культура считалась более
развитой, разносторонней, богатой, нежели осетинская. Но, как
пишет Цаликов, у осетинского этноса не было возможности и
шансов свободно и независимо развивать свое национальное
творчество, а у «народа-раба культура не может развиваться».
И если осетинам дать возможность исправить это положение,
то результат может оказаться удивительным [42: 359].
Третий аргумент. Новая российская власть была властью
рабочих и крестьян. Цаликов с возмущением говорит о том, что
«русские мужики», ставшие вдруг господами, возомнили, что
49

могут дать, навязать что-то другому народу. Но писатель
спрашивает: «Что они могут дать нам?! Ничего, кроме грязи, в
которой они сами валяются» [42: 382].
Четвертый аргумент. Новый стиль жизни, новая идеология
насаждаются насильственно, кровавыми методами. Погибают люди.
Цаликов несколько цинично, по справедливо, по сути, замечает:
«Если стомиллионный русский народ потеряет десять миллионов,
то у него еще останется девяносто - цифра не маленькая. А мы при
потере тысячи - уже истекаем кровью...» [42: 408].
Пятый аргумент. Горцы не сочетаются с коммунистической
идеологией, это, как образно выражает свою мысль автор
романа, огонь и вода. Более того, попытку соединить горцев с
коммунистической идеологией писатель именует «химерой в
воспаленном мозгу сумасшедшего», «сумасбродством» [42: 408].
Это, безусловно, крайне жесткая оценка, но время доказало
правомерность сомнений А. Цаликова, и сегодня приходится
сожалеть о том, что к нему и к его единомышленникам не
прислушались в свое время те люди, которые могли бы повлиять на
ситуацию. Этого не произошло.
Влияние России на Осетию А. Цаликов считает негативным.
Его позиция подкреплена весомыми и трудно поддающимися
оспариванию аргументами. Но нельзя не учитывагь тот факт,
что речь идет о революционной России, и ключевым моментом
в восприятии русских становится именно определение
«революционная», его А. Цаликов не понимает и не хочет понимать.
«Нет, у народа есть душа. Это его святая святых. Это его
понятия о добре и зле, не те понятия, которые привносятся
извне, а те, которые вырабатываются в результате тысячелетней
страдальческой жизни на земной коре... Есть душа народа. Она
, может трепетать от восторга и испуганно биться, как птичка в
клетке. Душа гордая и душа униженная. Душа цельная и душа
раздвоенная. Какова же душа моего народа? [42: 356]» - пишет
50

А. Цаликов. Именно ответу на этот вопрос он посвятил свое
творчество в целом и роман «Брат на брата», в частности. Он
ищет душу народа в жилище, одежде, утвари своих
соплеменников, в их пословицах и легендах, в их характере и поведении,
конечно, в обычаях, прошедших проверку временем. Поэтому
важно внимательно изучить эти писательские поиски и
сформулировать те особенные черты, которые составляют суть
мировоззрения осетина, его самоидентификации.
Ахмед Цаликов является очень неравнодушным свидетелем
начавшегося процесса разрушения осетинской этнической
самобытности под влиянием социально-политических
потрясений, прежде всего, революции 1917 года; под напором
насильственной, как не без оснований считал А. Цаликов, русификации
горских народов, а также в силу ставших очевидными и
ощутимыми межконфессиональных разногласий внутри осетинского
этнического единства, вдруг оказавшегося весьма зыбким.
7. Система персонажей романа
«Брат на брата»
Система образов романа «Брат на брата» выстроена достаточно
четко: старшие и младшие - главная линия разделения.
Жестко разграничены положительные и отрицательные персонажи,
причем отрицательные всегда максимально далеко отступают
от обычаев предков, то есть несоблюдение завещанного теми,
кто жил на земле раньше и накопил очень важный опыт,
передаваемый из поколения в поколение, - это одно из важнейших
негативных качеств человека для А. Цаликова.
Соответственно, умение следовать обычаю воспринимается автором как
несомненное достоинство. В центре системы образов — «Я»,
лирический герой романа «Брат на брата», Алибек. От его имени
ведется повествование.
51

Он служил в русской армии, потом перестал быть там нужен
и вернулся на родину, в Осетию, где застал боевые
столкновения осетин с ингушами по этническим разногласиям и осетин с
осетинами лее по религиозным моментам.
Алибек очень горяч и вспыльчив, легко приходит в
бешенство.
Он патриот Кавказа и Оссши, причем истинный патриот. Из
тех, кто не пожалеет своей жизни, если она понадобится его
родине. То, что происходит в Осетии, глубоко трогает его. «Сердце
сочится от обид» [42: 290], - говорит Алибек. Это обиды за не
оцененную Россией преданность, за пролитую в боях кровь, за
«изрешеченное пулями» [42: 290] тело. Обида порождает злобу
на страну, «отвергнувшую тебя, унизившую, надсмеявшуюся»
[42: 290]. Отсюда множество высказываний об ошибочности
российской политики на Северном Кавказе.
Родине же Алибек посвящает самые вдохновенные строки:
«Как блудный сын я припадаю к твоим стопам. Я целую прах
твой. Ведь там, на необъятной русской равнине; там, в грохоте
и тревогах боевой страды, я никогда по-настоящему не думал о
тебе. Ты никогда не захватывала моих помыслов, не проникала в
глубину моего сердца. И тогда, когда воспоминание обращалось
к тебе, мысль скользила холодно, как скользит лунная тень по
синеватым полям ледников. Прости мне! Теперь я нашел тебя.
Теперь тебе только хочу отдать все свои силы. Энергию.
Отвагу. Самопожертвование. Кипучее сердце. Силу мышц. Думы.
Радость. Горе. Любовь. Ненависть. Кровь. Тело» [42: 306-307].
Герой мечтает о простой здоровой ежедневной работе горца,
о загаре, о мозолях, о незатейливых радостях, обыкновенных
огорчениях, но люди вокруг него сходят с ума, коверкая и
буквально уничтожая свои и чужие жизни.
В своей любви к родному краю Алибек даже сентиментален.
В письме к Вале он вспоминает, как заплакал в столичном
госпитале, услышав блеяние овцы, напомнившее ему об Осетии.
52

Алибек - мусульманин. В одном из эпизодов, восхищаясь
молитвой старших, он признается, что даже самая
торжественная христианская молитва в сверкающем золотым убранством
храме кажется ему жалкой по сравнению с бесхитростной
молитвой мусульманина под открытым небом [42: 355].
Хаос политической жизни и любовь к Вале заставили
главного героя переключиться с развлекательного чтения на
серьезные книги. И он стал читать взахлеб, «до боли», чтобы придти
когда-то к любимой женщине и сказать уверенно, с пониманием
происходящего: «Идем вместе, со мной! Я знаю, чего я хочу, и
знаю, куда я иду!» [42: 318].
Герой все подвергает тщательному анализу, даже такие
нерациональные чувства, как любовь. Стремление к Вале, нежность
по отношению к ней Алибек связывает с тяготением
мусульманства и христианства к единению: «Мы - это символ
единства. А это единство - наше спасение» [42: 319].
Главный герой романа - человек рассудочный. Он очень
много думает о самых серьезных философских проблемах, в том
числе о жизни и смерти. Он ярко выраженный пессимист,
человек мрачный, склонный к депрессивным состояниям. В этом
смысле достаточно символично и показательно, что
заканчивается роман сценой на кладбище. Все-таки место упокоения
мертвых плохо сочетается с понятиями «надежда» и
«перспектива».
То, что происходит в окружающем мире и в его собственной
жизни, никак не способствует жизнерадостным настроениям и
размышлениям: «И как суета мышей, так же пуста и
бесцельна их суета. Ведь таАм, наверху, где-то кот. Исполинский. Удар
лапой, и пропало мышиное царство. Его воля. Воля владыки
мира. Воля... Что?... Что такое?... Бог и бессмертие... Человек
и смерть. Смерть!.. Если существует смерть, то что за
бессмыслица человеческая жизнь. А если есть бессмертие, то что это
за уродство - эта жизнь. Мышка подымает носик кверху. Ждет
53

удара по носику... Вспоминается глухонемой Омар. У него нет
слов - он мычит. Сжимает кулак. Грозит. Кому? Ветру, который
неизвестно откуда налетает и неизвестно куда улетает. Солнцу,
которое восходит для того, чтоб зайти. Луне? Звездам? Небу?
Кому? Дням и ночам, которые так аккуратно сменяют друг
друга. Кому? Что я знаю?» [42: 400].
Главным делом своей жизни Алибек считает необходимость
понять свой народ. Для этого он углубляется не в то, что
разделяет осетинский этнос, а пытается вычислить общие черты
народной психики. «Сердцевиной сердца» абстрактного
среднего осетина А. Цаликов, как уже говорилось выше, называет
тщеславие. Это основа поведения осетина, его мотивация. По
утверждению Алибека, бедняк-осетин стремится выдать дочь
замуж за богатого человека из тщеславия; крестьянин-осетин
защищает своих быков от абреков, рискуя жизнью, из
тщеславия; хозяин-осетин угощает гостя, ничего не жалея для него,
тоже из тщеславия: «В этом отношении осетины напоминают
Добчинских и Бобчинских, занятых вопросом, что кто-то где-то
вспомнит о том, что вот живет некий Добчинский или Бобчин-
ский, Тотраз или Сосланбек...» [42: 405].
Тщеславие помогает осетину преодолевать в бою трусость,
не бросать в беде товарища, но оно же вынуждает осетина
резать последнюю скотину для угощения, превращаясь в нищего.
Алибек тоже тщеславен, часто сам ловит себя на этом. Его
подвиги превращены соплеменниками в легенды, и он сам себе
признается, что ему это не только приятно, но он может этим
воспользоваться и повести за собой сотню-другую
вооруженных горцев.
Не очень подробно, но с огромной любовью в романе
показана семья Алибека, точнее, женская часть семьи.
Как все мамы, мать главного героя обожает своих детей. Когда
она увидела сына, то сразу сказала, что теперь ей можно умирагь.
54

«Моя мать высока ростом. Суха. Движения ее спокойны,
размеренны» [42: 305].
Мать предостерегает сына от двух вещей. Первая - не
полюбить русскую женщину и не жениться на ней. Вторая, что
показательно для характеристики настроения внутри осетинского
этноса, - не взять в жены осетинку неблагородных кровей или
осетинку-христианку. «Позором покроешь седины матери», -
настаивает она. Понимая, что сыну неприятны эти ее речи,
героиня произносит молитву многочисленным богам,
сопровождающим любого представителя осетинского этноса. Сыну
эта «гордая старуха с выцветшим от времени лицом, никогда не
сгибавшая голову под ударами судьбы» [42: 313] кажется
жалкой и беспомощной.
Старшая сестра Алибека - Фаризет. Конечно, она прежде
всего красавица: шатенка с черными глазами, кожа мраморная,
губы цвета спелой вишни [42: 305].
Фаризет кокетлива, как большинство девушек, она любит
«дуфи» [42: 310], следит за своей внешностью. Она
рукодельница, как все осетинские девушки. Умеет вышивать золотыми
нитями, печь пироги, готовить араку, шить предметы мужского
и женского гардероба.
Младшая сесгра - Дзигида, Дзги. Она блондинка с
васильковыми глазами, очень шустрая, подвижная и живая. Она
смешлива, жизненной энергии в ней - с избытком. Дзги порывиста,
весела, игрива, в ней еще много детского, но она уже все делает по
дому, многое умеет и вполне справляется с тем, что ей поручают.
Голос Дзги брат сравнивает со звоном колокольчика [42: 367].
Еще один женский персонаж, лишь слегка намеченный в
романе А. Цаликова, - любимая девушка Алибека, Валя. Она
тонка и изящна. Хорошо танцует, причем, осетинские танцы.
Она дочь священника. Любовная линия Алибека и Вали резко
обрывается автором. Видимо, отъезд героя из Осетии стал одно-
врехменно концом взаимоотношений.
55

Любого осетина в жизни тесно сопровождают не только
родственники, но и соседи. Среди них выделяются несколько
героев, по преимуществу отрицательных.
Муса - «жених» Фаризет. О нем сказано, что он лакейской
породы. Красив, смекалист, ловок. После начала революции он
успел удрать из дома графини, у которой служил, причем,
прихватив то, что ему подарили, и то, чего ему не хотели отдавать.
У Алибека он вызывает омерзение. Ему противны забота
Мусы о своих «нафиксатурениых» усах, его манера
произносить слово «образование» как «обраЖование», его сахмонад-
еянность, его белые перчатки и лакейский чуб. Муса пугает
односельчан штучками, побрякушками, бляшками, шелковыми
носовыми платками, запахом духов и другими не нужными в
горской жизни излишествами.
Еще один образ аульного шалопая - Келемет, которому
украсть и смошенничать ничего не стоит, только бы денег
добыть. Кстати, А. Цаликов уверен, что таких шалопаев в
благородных фамилиях больше, чем у простого народа.
История со сватовством к Фаризет и с ее похищением
говорит о том, что, помимо религиозного раздрая, осетинский
этнос еще очень сильно страдал от разделения по уровню
благородства крови (именно по уровню благородства крови, а не
по богатству). Даже не от самого разделения, а от того, что в
начале XX века привычные нормы и в этой сфере жизни были
безнадежно нарушены, уничтожены, что серьезно сказалось на
внутриэтнических взаимоотношениях.
Как уже говорилось, главным качеством, разделяющим
персонажей романа на две группы, является возраст.
Осетинские старшие перестали быть нужными, поэтому
глаза их тусклы, слова вялы и нерешительны. Жизнь проходит
мимо них, поэтому «они подобны выкинутым на берег моря ко-
черявым пням, гниющим на солнце» [42: 286].
56

Старик Темболат, к примеру, так ошеломлен тем, что в
Осетии брат пошел на брата, что ломает об колено свою фамильную
шашку: пусть она никогда не будет использована осетином
против осетина.
Старших, как правило, отличает мудрость. К примеру,
древний Бимболат, горец, сельский житель, по поводу жизни страны
без царя рассуждает так: «Ярмо-то с нашей шеи сняли, правда,
но мы боимся, как бы не надели на нас снова, но только
наизнанку. Кожа-то у нас на шее, где было старое ярмо, мятая,
привычная, а вот как наденут не так, как надо, то и станет больно,
вот чего мы боимся» [42: 363].
О том, что все в мире перевернулось, что теперь безродные
жители села позволяют себе претендовать на невест
благородных фамилий, старик Бимболат рассказывает: «А он
предсказывал, что будет время, когда чувяк из сыромятной кожи заспорит
с сафьяновым чувяком, кто из них взберется на дерево... Чувяк
из сыромятной кожи опередит сафьяновый» [42: 371].
Старшие очень церемонны. Похоже, что автор считает их даже
излишне церемонными. Любой разговор начинается с
бесконечных вопросов о здоровье участников беседы, их близких
родственников, йотом дальних, соседей и общих знакомых. Следующая
популярная тема - урожай. И только после этого издалека старики
переходят к тому, о чем реально намеревались поговорить. И даже
тут не всегда все произносится прямо, открыто, часто мудрые
старцы прибегают к помощи притч, пословиц, намеков и других
«помощников» в насыщении речи метафорическими,
завуалированными высказываниями. Все эти уловки показаны А. Цалико-
вым с доброй иронией, с пониманием и приятием. Такой подход
свидетельствует о том, что церемонии воспринимаются как
нечто устаревшее, молодежью уже не используются.
Старики, убеленные сединами, по свидетельству А. Цалико-
ва, успешно участвуют в джигитовке. Один, по имени Хаджи,
единственным выстрелом убивает сидящего на скале орла; вто-
57

рой, соперничая в удали с товарищем, на лету ударом шашки
рассекает тело «гордого царя птичьего мира» [42: 385] надвое.
Еще пара представителей группы старших подскакивают к
рассеченному орлу и, не замедляя аллюра, каждый достает по
половине убитого животного и поднимает высоко над головой.
Осетинская молодежь. Эта обобщающая категория жителей
Кавказа просто поражает воображение Цаликова. Он даже
сомневается, чго это осетины, потому что хмолодые люди
полупьяны, во-первых, потеряли всякие сдерживающие начала, во-
вторых, совершенно не замечают старших, в-третьих [42: 286].
Молодежь, конечно, отличается щегольством и склонностью
к форсу. Но в большинстве случаев все-таки выпендреж
горячих юношей друг перед другом основан на воинских умениях и
доблести: они соревнуются в стрельбе, в умении владеть конем,
в силе и ловкости.
Старшие и младшие сходятся в нежелании продлевать
братоубийственную войну. А. Цаликов воспроизводит письмо
жителей села Шишкау, у которых «нет пуль и острых шашек против
горцев-братьев» [42: 358].
Алибек считает такое мудрое поведение шишкауской
молодежи своей заслугой: он много рассказывал односельчанам об
историческом прошлом осетинского народа, которое он долго и
внимательно изучал.
Описывая своих героев, Цаликов использует самые разные
приемы. Один из них можно было бы назвать кинематографич-
ностью взгляда автора на мир, если бы читатели XXI века могли
быть уверены в том, что Ахмед Цаликов был знаком с кино и
приемами этого вида искусства.
Но способ описания к примеру, толпы беженцев из
христианского осетинского села, вынужденных пройти по улицам
мусульманского аула, жителям которого измученные горцы не
доверяют, очень похож на то, что можно было бы сделать с
помощью кинокамеры.
58

Сначала читатель видит сошедшую с ума девушку,
проклинающую небеса. Потом дряхлого старца, еле передвигающего
ноги. Дальше идут дети, явно недавно осиротевшие. «Девочка
ступает по дороге босыми ногами, оставляя на земле от сбитых
пальцев кровавый след» [42: 302]. Следом шествуют женщины
в трауре, не перестающие оплакивать своих «птенцов». И так
далее.
Сделано все так, что трудно не представить, не увидеть эту
красочную и трагическую толпу, передвигающуюся по узким
улицам аула под сочувствующими взглядами соплеменников.
59

поэтика ииклд
МИНИАТЮР А. УАЛИКОВА «ЧАША ЖИЗНИ»
1. Особенности миниатюры
как литературного жанра
«Чаша жизни». Миниатюры» - так А. Т. Цаликов назвал свой
первый сборник и так определил жанр текстов, в связи с чем
перед читателем встает несколько вопросов, на которые
предстоит ответить:
- Каковы особенности жанра миниатюры?
- Почему свои произведения писатель отнес именно к этому
жанру?
- Наконец, почему цикл получил название «Чаша жизни»?
Следует сказать, что в современном литературоведении нет
единого мнения относительно определения жанра миниатюры
и его особенностей.
Во многих словарях понятие «миниатюра» вообще не
встречается (например, в Большой литературной энциклопедии).
Какие же черты являются жанрообразующими для миниатюры?
Во-первых, миниатюра - это всегда небольшое по объему
произведение.
Во-вторых, миниатюра - жанр преимущественно эпический
или драматический. Однако существует и лирическое иаправле-
60

ние в жанре миниатюры. Представителями такого направления
являются В. М. Гаршин, Н. Ф. Анненский, В. Г. Короленко.
В-третьих, в миниатюре обязателен сюжет. Ее предметом,
но мнению специалистов, является внешний, воспринимаемый
мир, а не мир внутренний, воспринимающий. Хотя это
утверждение достаточно спорно.
В-четвертых, по объему своих образов или идей миниатюра
может охватывать такой же широкий спектр проблем, который
охватывает крупное литературное произведение. Поэтому для
миниатюры характерна особенная тщательность отделки. Здесь
возможно провести полную аналогию с миниатюрной
живописью, которая требует острого глаза и уверенной руки.
Многие специалисты отождествляют жанр миниатюры и
жанр стихотворения в прозе.
Существующее многообразие мнений о жанре
стихотворения в прозе можно свести к трем точкам зрения: одни
исследователи относят его к лирическому роду; другие - к эпическому;
третьи рассматривают его как промежуточное явление между
лирикой и эпосом.
Мнения большинства ученых склоняются к тому, что
стихотворения в прозе - это все-таки промежуточный жанр или жанр,
сочетающий в себе различные начала. От эпоса стихотворение в
прозе наследует обстоятельность, реалистически-очерковое
начало, часто притчевую аллегорию; от лирики - ослабленность
сюжета, размытость композиционных черт, иногда
ритмизированную речь, лиричность.
Нам представляется возможным не различать жанр
миниатюры и стихотворения в прозе, считая упомянутые определения
просто разными именованиями одною и того же литературного
явления. В случае с А. Цаликовым это особенно оправданно,
так как его тексты, им самим названные миниатюрами,
отличаются глубокой и многогранной образностью, поэтичностью и
61

символичностью языка, лиричностью, что позволяет
воспринимать их как стихотворения в прозе без натяжек и оговорок.
Особое место в ряду писателей, апробировавших свои
художественные замыслы на стыке стиха и прозы, занимает
И. С. Тургенев. Его стихотворения в прозе являются новым
этапом в освоении и утверждении жанра миниатюры. Тексты
писателя, выполненные им в данном жанре, основаны, прежде
всего, на слиянии лирики и эпоса, на установке на
автобиографичность, предполагающей некоторую философскую
направленность текста, на ярко выраженном ритмическом начале и,
разумеется, на предельной краткости. Синтез лирического и
эпического обеспечивает этой жанровой форме
неограниченную свободу самовыражения, поскольку доминирует в
тургеневских миниатюрах авторское «я».
«Чаша жизни» - это сборник миниатюр, созданных по тем
же правилам и принципам. Можно сказать, что это цикл
психологических этюдов, передающих переживания автора, раздумья
его о жизни, о времени, об окружающем мире. «Ахмед Цаликов
остается верным этому жанру в течение всей своей жизни» [27:
449].
А. Цаликов предпочел объединить несколько миниатюр и
цикл, представляющий собой единое художественное целое.
Цикл, как известно, - это открытое множество при наличии
общей идеи. Если обобщить то, что говорится в учебниках по
теории литературы, то обязательными признаками цикла являются:
- наличие совокупности произведений, объединенных
целостным взглядом на мир;
- авторское заглавие;
- устойчивость входящих в цикл произведений, т.е.
целостность цикла;
- принадлежность произведений к одному жанру;
- внутренние связи составных частей цикла или их
намеренное отсутствие;
62

- сохранение общих индивидуальных особенностей стиля
писателя во всех произведениях цикла.
Все перечисленные условия абсолютно соблюдены в «Чаше
жизни».
А. Цаликов мог опираться на художественные находки
М. Лермонтова, создавшего несколько миниатюр, самая
известная из которых-«Синие горы Кавказа», позднее использованная
поэтом в кавказских поэмах «Измаил-бей» и «Аул Бастунджи».
И. Андронников в комментарии к этому произведению пишет,
что это ритмическая проза, переходящая в стих (дактиль).
Высказывалось предположение, что это черновая запись,
заготовка, конспект для будущего стихотворного текста [17: 584]. Все
три строфы лермонтовской миниатюры пронизаны единой
идеей, отсутствует сюжет, повествовательное начало ослаблено, а
выразительность, образность, эмоциональность повышена.
Налицо лирический пафос, основанный на единении героя с
природой. Все эти признаки лермонтовской миниатюры активно
использовал А. Цаликов, создавая свои произведения.
Итак, нам представляется возможным не различать жанры
миниатюры и стихотворения в прозе, считая упомянутые
определения просто разными именованиями одного и того же
литературного явления. В случае с А. Цаликовым это особенно
оправданно, так как его тексты, им самим названные миниатюрами,
отличаются глубокой и многогранной образностью,
поэтичностью и символичностью языка, лиричностью, что позволяет
воспринимать их как стихотворения в прозе без натяжек и оговорок.
«Чаша жизни» - это именно цикл произведений, а не
сборник, состав которого относительно случаен. Отсюда общая для
всего цикла композиция, наличие единого лирического героя,
перекрестные ссылки от одного текста к другому, но главное -
уникальный стиль А. Цаликова, который распространяется на
все произведения цикла.
63

2. Мир природы и его роль в иикле миниатюр
А. Уаликова «Чаша жизни»
Фольклорно-этнографическая составляющая миниатюр А. Ца-
ликова выражается в использовании картин родной природы,
фольклорных мотивов и образов, этнографических деталей,
описаний обрядов, в понимании темы родины.
Большое место в произведениях А. Цаликова занимает тема
родины. «Родина-это ты! Моя маленькая, прекрасная, дорогая
родина!.. Только тебе я хочу отдать все свои силы. Энергию.
Отвагу. Самопожертвование. Кипучее сердце. Силу мышц. Думы.
Радость. Горе. Любовь. Ненависть. Кровь. Тело» [42: 306].
Трудно найти в осетинской литературе более проникновенные
и трогательные строки о родине.
Нельзя сказать, что в миниатюрах А. Цаликова описания
родной природы носят этнографический характер, они, напротив,
обобщены и романтизированы, отдалены от реальной природы
на максимально возможное расстояние. И все-таки некоторые
элементы национального природного колорита проглядывают в
текстах. Это, к примеру, горные пейзажи. Пейзажные картины в
миниатюрах больше связаны не с этническими, а с этическими,
религиозными, психологическими реалиями жизни героев.
Рассмотреть пейзаж в целом как важную составляющую ца-
ликовских миниатюр нам представляется необходимым.
В миниатюрах природе отведено особое место. У осетинского
писателя, как у любого другого талантливого художника, свой,
только ему присущий, набор пейзажных зарисовок, деталей,
красок, тропов. Земля, небо, звезды, горы, тропинки, деревья
играют в жизни героев, в их поступках, настроении важную роль.
Формы присутствия природы у Ахмеда Цаликова
разнообразны.
Наиболее показательной для понимания значения различных
стихий природы для жизни человека (в восприятии А. Цаликова,
64

безусловно) является миниатюра «Путь звездный», герой
которой поочередно обращается то к морю, то к горам, то к пустыне.
Море, водная стихия в целом
Водная стихия - неотъемлемая составляющая произведений
Цаликова, в том числе и миниатюр. Самой любимой и родной
рекой является для него Терек.
Состояние моря почти всегда соответствует внутренним
переживаниям лирического героя, оно не приносит человеку
успокоение. Море гневно, безбрежно, грозно [42: 10]. Океан
сердит, холоден, сер, темен, мрачен. Он вызывает в сердце
человека «мрачную радость».
Но волны могут унести с собой человеческую тайну [42: 26],
тем самым сняв с человека бремя, которое оказывается для него
непосильным.
В миниатюре, озаглавленной автором «Во мраке», природа
(в основном речь идет именно об океане) носит мрачный,
таинственный, гнетущий характер, полностью соответствующий
страданиям лирического героя. А. Цаликов активно использует
оксюморон («мрачная радость, темная радость»), негативные
эпитеты («холодный, сердитый океан»), настойчиво повторяет
слово «мрак», чтобы усилить гнетущее впечатление от текста и
тем самым создать ощущение безысходности, бессилия: «Тучи
сгустились надо мной, а у ног моих раскинулся океан, сердитый,
холодный океан. Волны лизали серые камни, разбросанные по
берегу, и подымались все выше и выше. Ветер свистал, и
соленые брызги пронизывали мое тело. И темнело вдали, и темнели
волны, и мрак подымался столбами к самому небу. И темнело
сердце мое и радовалось темной, мрачной радостью... Вот он
предвечный мрак, предвечный хаос, царство свободной,
безграничной души... Единое свободное царство» [42: 14].
Водная стихия, как правило, соответствует всему мрачному
и трагичному в человеке. Хотя в одной из миниатюр человече-
65

ское счастье сравнивается с озером, но из всех водных объектов
озеро - наиболее спокойный и безопасный в человеческом
восприятии водный элемент природы.
В народном сознании и в истории искусства вода обладает
множеством сакральных смыслов:
- она символизирует очищение, перерождение, обновление
(яркий пример - баня в различных обрядах) и тела, и души;
- течение воды — это своего рода аллегория времени, вода
неизбежно утекает, как утекают дни, годы, века. В этом смысле
вода - это не просто судьба, это рок, то есть то, от чего нельзя
уйти [4: 54-60]. Такую функцию в мифологическом сознании
выполняет чаще всего речная вода.
Именно такое понимание символики водной стихии
особенно близко А. Цаликову.
Для него шум воды - это шум жизни, «непрерывно текущей
и исчезающей в бесконечности» [42: 26]. Последний грустный
итог герой цикла миниатюр подводит именно под плеск
серебристой волны и шепот деревьев.
Море и океан связаны еще и с образами вечности.
Упоминание этих явлений природы вводит в миниатюры антитезу:
скоротечность человеческой жизни противопоставляется вечности
и постоянству природных стихий.
Горы
Не получив необходимой гармонии от воды, герой А. Цали-
кова обращается к горам. Но и горы не могут указать путнику
дороги.
Горы - каменные великаны, они молчаливы и
величественны [42: 10]. Горы — место, куда «стремится сдавленный тисками
дух человека» [42: 22].
66

Пустыня
Герой приходит к пустыне, где его ждет очередное
разочарование, ибо зыбучие пески пустыни не дают ему пройти дальше.
Пустыня нескончаема, однообразна, в ней невозможно не
увязнуть [42: 10].
В народном сознании земля - мать. Она добра к своим детям:
она всех кормит, всех поит, всех одевает, всех согревает своим
теплом; она любит и жалеет человека, плачет о нем во время
великих бедствий. Земля представлялась источником сил и
здоровья человека. Она не только чистая, но и святая стихия. Ее не
следует осквернять или оскорблять, ей не следует, как живому
существу, причинять боль. У Цаликова земля враждебна
героям, возможно, это связано с тем, что человек слишком много зла
несет с собой в этот мир.
Если земля - мать всего сущего, то небо, по представлениям
осетин, - отец. Небо - место пребывания божеств. Небесные
тела: солнце, луна, звезды - созданы Богом. В древности люди
считали звезды очами неба.
Возможно, стихия воды, водного потока для А. Цаликова
является символом гнева, холода, ненависти, царящих в душе
героя; горы олицетворяют гордость, неприступность, равнодушие
характера мужчины; пустыня (земля) выражает
неопределенность, неустойчивость душевного состояния, шаткость попыток
человека искать опору в себе, а не в окружающем пространстве.
Но главное - в другом. Как нет дороги герою в реальном мире,
так же не находит он спокойствия в своей душе. И только тогда
взгляд героя устремляется ввысь, в небо. Герой понимает, что
лишь освободившись от оков, которые, как море, леденят душу;
которые, как горы, давят на человека; которые, как пустыня,
иссушают его, человек может обрести желанное спокойствие,
гармонию в душе. И только чистота, глубина, синева звездного
неба над головой может даровать понимание того, какие
ценности являются истинными, указать верный путь. Стремление
67

ввысь, к небесам, к Богу; к высшим духовным радостям
позволяет герою обрести согласие с самим собой и с природой вне
себя.
Герой миниатюры «Поздно», посвятивший себя исполнению
долга, пребывает в глубокой дисгармонии с окружающим
миром, потому что природа жива, а он превратился в бездушного
робота, хотя и отдавшего себя служению народу, выполнению
своего гражданского долга. И этому герою тоже помогает взгляд
вверх, в небо.
Каково цаликовское небо?
Надо отметить, что ни одна из цаликовских картин природы
не обходится без описания неба: чистого, синего, усыпанного
«мириадами блестящих звезд». И часто Цаликов использует
одни и те же эпитеты по отношению к небу и звездам. Небо
почти всегда «темно-синее», чистота его сравнивается с зеркалом
или со стеклом. Оно, как правило, ночное, звездное. Млечный
путь похож на рассыпанный сахарный песок [42: 17]. Небо -
скрытый, далекий и манящий мир. Он важен для любого
человека, но он особенно желанен для узника, смотрящего на него
через тюремные решетки, когда «лучи луны играют с железом»
[42: 17].
В миниатюре, названной «Звезда счастья», герой вспоминает
день, когда ему суждено было потерять безвозвратно и
навсегда свое счастье, свою любовь, воплощенную автором в образе
«бледно-серебристой звезды». Как ни старается герой
преодолеть ступени башни, чтобы хоть раз еще увидеть звезду, она
скрывается за снеговой вершиной, не оставляя герою ни
надежды, ни веры. В отличие от других миниатюр, в которых небо
для героя играет роль спасительной силы, в миниатюре «Звезда
счастья» небеса становятся ненавидящими и ненавистными. Но
и здесь небо названо не только холодным, бездушным, но и
«розовеющим от сладких поцелуев восходящего солнца» [42: 24],
то есть небо обладает даже определенной долей эротизма.
68

Небесные светила присутствуют практически во всех
текстах цикла.
В ряде миниатюр природа напоминает героям о духовной
стороне жизни прямой аналогией земной жизни и жизни
небесных светил, пусть не вечной, но не сопоставимой по долготе
с мигом пребывания на этом свете, который дарован природой
человеку. Такова миниатюра «Путь звездный». Уже в названии
текста подразумевается, что небесные светила олицетворяют
собой дорогу человека, его жизненный путь.
Солнце в мире А. Цаликова появляется в моменты хорошего,
радостного, светлого настроения героев. Им приятно смотреть,
как «лучи солнца, пробираясь сквозь листву дерев, светлыми
пятнышками играют на полу» [42: 5]. Без солнца невозможны
счастье и радость [42: 18]. Солнце ласково и талантливо: оно
красит пурпуром вечерний небосклон [42: 25]. Солнце своими
«сладкими поцелуями» будит не только розовые облака, но и
готовых быть согретыми людей [42: 23].
Луна (месяц) может купать ночной мир в серебре [42: 6].
Именно ночное светило сравнивается писателем с сиянием
любви, далеким, неуловимым, как серебристые лучи ночной
небожительницы [42: 7].
Луна может скрасить одиночество человека, но это
обманчиво, потому что ее причастность к человеческому
существованию иллюзорна. Луна непостоянна и бесприютна, она не умеет
быть верной и преданной: в самую ответственную минуту она
предательски исчезает из жизни цаликовских героев [42: 20].
Ласка Луны - холодная.
Звезды всегда непременно «яркие, блестящие», светлые, они
как бы освещают с высоты путь человеку, заставляя его
задуматься, осознать, что может быть главным в жизни и как
человеку не потерять себя. Они будто пробуждают героев А. Цаликова
от слепого следования своим принципам, принося в земную
человеческую жизнь понимание необходимости любви.
69

Звезды мерцают, как «глаза любви» [42: 27]. Звезда может
быть звездой счастья. Но звезда - еще и символ правды, что
крайне необычно [42: 19].
Мир цветов, растений напрямую связан в миниатюрах с
миром женщин.
Когда появляется девушка, то с ней в мужское пространство
врывается целый океан отгенков и запахов, океан, в котором
цветут цветы «яркой неописуемой красоты» [42: 8].
Особенно много внимания цветку уделено в миниатюре
«Однажды», полноценной героиней которой является роза с
«пышно налитой, золотистой чашечкой» [42: 8]. Сорванная роза
сравнивается А. Цаликовым с больным, умирающим существом [42:
9]. Роза напоминает герою обо «всех радостях, всех победах
гордого сердца, всех ослеплениях, о шуме и блеске жизни, о
восторге земных наслаждений» [42: 10]. Но она, как и все
перечисленное, как сама жизнь, недолговечна. Она умирает, унося с
собой свою тайну.
Это один из наиболее сложных случаев взаимоотношений
человека с природными явлениями в миниатюрах писателя;
случай, требующий специальных исследований не только
литературоведов, но и религиоведов.
В изображении розы угадывается мифическое понимание
природных сил. Роза воплощает живительную силу природы,
которая дает энергию человеку, но сама при этом обрекает себя
на гибель. Интересно и то, что Цаликов награждает свою розу
эпитетом «золотая». Золото - символ богатства, красоты,
долговечности, соотносимый с представлениями о верхнем мире,
сфере божественного, с высшими ценностями. В христианском
сознании признаком «золотой» наделяется все чудесное,
сверхценное. «Золото и золотой как атрибут и признак имеют
непосредственное отношение к Богу, Богородице, ангелам и святым.
Богородица накрывает людей золотой ризою...» [29] Эпитет
70

«золотой» усиливает магическую, потустороннюю силу,
спасительное и живительное дыхание, заключенные в цветке.
Интересны писателю и другие представители растительного
мира-деревья.
Весной деревья похожи на невест, одетых в белоснежные
наряды [41: 13]. Они слушают человека, смотрят на него, будто
зачарованные. Весна - самое радостное время года для
писателя. С ней связано веселое оживление и ощущение «опьяняющей
ласки», разлитое по земле [42: 13]. Листья деревьев шепчут,
нарушая тишину окружающего мира, «и чудится в этом
однообразном шепоте что-то грустное и укоризненное» [42: 15].
Шелест листьев может приласкать душу героя «грустными,
томительно-грустными думами» [42: 22].
Деревья и цветы - источники запахов, особенно липа, от
аромата которой слезы набегают на глаза, «что-то теснится в мозгу
и рвется наружу к яркому свету сознания» [42: 18].
Дуб - одно из почитаемых деревьев у многих народов. У
осетин, в частности, он символизирует мужское начало, мощь, силу,
твердость. В «Беседе трех святителей» дуб изображается как
мировое дерево: он был посажен в начале сотворения мира,
стоит на силе Божьей и держит на своих ветвях остальной мир [28].
Как ни странно, дуб у Цаликова повержен наземь, бессильно
распростерт и «протягивает в глубину ночи с ужасом, с
проклятием свои сухие, костлявые ветви» [42: 28].
Природа в миниатюрах А. Цаликова представляется всегда
одухотворенной. Как в судьбе человека бывают светлые дни,
когда ему кажется, что повсюду разлито тепло солнечного
света, так и в природе яркие летние цвета свидетельствуют о
радости и счастье. По случаются у людей дни тревог, беспокойств и
мрака, сопоставимые со зловещими тучами, громами и
молниями в мире природы.
Природа в миниатюрах А. Цаликова вступает с человеком в
общение, она существует не отдельно от человека, хотя, безус-
71

ловно, она от него не зависит нисколько. Миниатюра «Тайна
«Я» начинается и заканчивается описанием окружающего героя
пространства: «Тени ночи сгустились. Огни потухли. Сад уж
давно опустел. Было тихо. И только листья больших
развесистых дерев, то усиливавшимся, то замирающим шепотом
нарушали тишину, и чудилось в этом однообразном шепоте что-то
грустное и укоризненное» [42: 15]. Герою, занятому своими
размышлениями, природа дарит шепот листьев, нарушающий
тишину ночи. Символичеп и образ сада, в котором будто
остановилась жизнь, темнота и тишина наполняли его. На фоне этого
сада еще острее ощущается одиночество героя, это одиночество
носит творческий характер, потому что, как показывает автор,
человек сам, один, решает, кто он, что должен делать, чему
следовать, чего опасаться и во что верить. И эти судьбоносные
решения приходят к герою на фоне ночи. Только она
сопровождает его. А. Цаликов подчеркивает, что «люди спали». А вот
природа была тем молчаливым собеседником, который может
помочь сделать самый главный в жизни выбор.
На примере миниатюры «Итог», завершающей цикл, видно,
что в самые важные, ответственные минуты жизни героя
возникает неподдельная и очень тесная связь внутреннего мира
человека и мира, его окружающего. Мы снова слышим волну,
«шепот листьев», видим звезды и синее небо. И во всем
пространстве вокруг героя существуют «неразгаданные, вечные
тайны» бытия.
Человек, загоняющий себя в рамки общественного долга,
заковывающий себя в его цепи, кандалы, совершает тяжкий грех
перед природой, не терпящей никаких рамок, заборов,
ограничений [42: 20].
Миниатюра «Поздно» показывает, что происходит с
человеком, когда он противоборствует не только окружающей его
природе, но и природе человеческих чувств, своим внутренним
эмоциям. Природа у А. Цалнкова символизирует истину, отсут-
72

ствие притворства, она непосредственна и правильна с точки
зрения законов Бога и мироздания. И если человек отвергает
законы природы, ее исцеляющий дар, то его ждут мучения и
терзания души, которые автор пытается заключить в одном
единственном слове - «поздно».
Описания природы часто составляют психологический,
эмоциональный фон развития сюжета. В миниатюре «Кто ты?»
сопоставляюгся две ситуации: старая женщина, играющая на
рояле и вспоминающая свою молодость, и жизнерадостная
картина весеннего дня: «В комнату через открытое окно врываются
радостные звуки весеннего оживления. Природа вновь
разливает по земле опьяняющую ласку» [42: 13]. Дисгармония
природного и человеческого начала порождает гнетущее, тяжелое
чувство. Человек- частица Вселенной, он связан с ней
невидимой, но прочной нитью. Но природа чаще всего равнодушна к
человеку, не видит его, не замечает, что рождает совсем не
светлые чувства. Красота весны, изображенная в миниатюре, как бы
подталкивает героя и читателя к осознанию своей тленности,
несущественности, напоминая о необходимости духовной
работы, выражающейся в умении или желании уметь прощагь и
любить.
Нельзя сказать, что в миниатюрах А. Цаликова описания
природы носят этнографический характер, они, напротив,
обобщены и романтизированы, отдалены от реальной природы
па максимально возможное расстояние. И все-таки некоторые
элементы национального природного колорита проглядывают в
текстах. Это, к примеру, горные пейзажи. Пейзажные картины в
миниатюрах больше связаны не с этническими, а с этическими,
религиозными, психологическими реалиями жизни героев.
Стихия воды, водного потока для автора является символом
гнева, холода, ненависти, царящих в душе человека; горы
олицетворяют гордость, неприступность, равнодушие характера
73

мужчины; пустыня выражает неопределенность,
неустойчивость душевного состояния, тщетность человеческих попыток
найти опору в себе, а не во Вселенной. Но только чистота,
глубина, синева звездного неба над головой может даровать герою
понимание того, какие ценности являются истинными, указать
верный путь. Стремление ввысь, к небесам, к Богу, к высшим
духовным радостям позволяет герою обрести согласие с самим
собой и с природой вне себя.
Природа в миниатюрах А. Цаликова представляется всегда
одухотворенной. Она вступает с людьми в общение, она
существует не отдельно от человека, хотя, безусловно, она от него не
зависит нисколько.
Природа у А. Цаликова символизирует истину, отсутствие
притворства, она непосредственна и правильна с точки зрения
законов Бога и мироздания. И если человек отвергает законы
природы, ее исцеляющий дар, то его ждут мучения и терзания
души.
3. Фольклорные мотивы
в миниатюрах писателя
А. Цаликов в совершенстве владел родным языком. Блестяще
знал нартовский эпос, предания и легенды, осетинские
героические песни, пословицы и поговорки, переводил их и вводил в
свои многожанровые публицистические статьи, в
художественные произведения. Эпические и эстетические идеалы народа,
отраженные в фольклоре, вошли в ткань его миниатюр,
определили вкусы и пристрастия художника.
Все творчество Цаликова пронизывает мотив одиночества.
В осетинском фольклоре, как ни удивительно, значительное
место занимают произведения о судьбе Одинокого, о его доле.
Достаточно вспомнить вариант «Сказания об Одиноком», за-
74

писанный народным художником М. Тугановым в 1901 году.
Представление о доле Одинокого передано через судьбу
одинокого дерева: «Среди равнины одинокое дерево - и оно бедное!
И солнце его непомерно греет, и зноем палит, и река от него
подальше течет...» [15: 127]. Природа: луч солнца, листок клена,
журавли - выдают убийцу Одинокого. Окружающий мир
одухотворен и, как живой, выполняет предсмертную волю
Одинокого отомстить за него.
Конечно, с некоторой натяжкой, но можно говорить о том, что
даже сугубо романтический мотив одиночества мог иметь некую
фольклорно-этническую составляющую для А. Цаликова.
Мотив Одинокого именно с этнической и эпической его
сторон полно разработан уже в наше время А.Черчесовым в
романе «Реквием по живущему».
Использует А. Цаликов представления осетин о сакральных
предметах, в частности, о мече. Известен культ бога-меча у
скифов. В коротком мече (акинаке) отразилось почитание древнего
божества, функционально тождественного индоевропейским и
индоиранским божествам грозы, бури и ветра. Данные
осетинской этнографии дают массу примеров древних представлений
о мече. Поклонение мечу в прошлом отмечалось у некоторых
осетинских семей уже давно и неоднократно. Известно
святилище «Цыргьы дзуар» - святилище острия, ножа, клинка.
Национальная символика, связанная с мечом, активно
используется А. Цаликовым в миниатюре «Последний отдых»:
«Мой меч... Тяжелый меч бойца - сломан... И шлем, мой
крепкий шлем - разбит... Там, где поле битвы усеяно костьми
павших в неравном бою, - лежит труп моего коня... Еле живой, в
крови я приполз к башне... И здесь мой последний приют...
И здесь мой последний отдых...» [42: 26].
Меч, конь, башня всегда имели сакральное, символическое
значение, аланская национальная культура немыслима без этих
предметов. В нартовском эпосе мы встречаем поражающее во-
75

ображение современного читателя сказание о том, как появился
первый конь: «Все это время мать Хамыца и Урузмага
оставалась в склепе без присмотра. Воспользовавшись этим, Уастыр-
джы отомстил ей. Пока Хамыц и Урузмаг искали себе жен, в
одну из ночей он вошел в склеп и вначале сам побыл с матерью
Хамыца и Урузмага, а потом пустил своего трехногого коня и
борзую. Мертвая женщина забеременела и через десять
месяцев у нее родились девочка, жеребенок и щенок» [24: 11].
Сказания нартовского эпоса подтверждают важную роль,
которую играл конь в повседневном быту древних, обладая при
этом целым рядом сказочных, сверхъестественных свойств.
В. И. Абаев в книге «Нартовский эпос осетин» отмечает, что
для мифологических представлений совершенно обычно и в
порядке вещей, что первый земной конь произошел от небесного
коня.
Историю появления меча мы также находим в эпосе:
«.. .Быценаги охотились, а тут вдруг на небе раскрылись ворота,
и упал оттуда обломок небесной руды прямо на голову
старшего из Быценагов и пробил ее насквозь. Быценаги унесли этот
обломок небесной руды к себе под воду. Нашли они обломок
небесной руды, спрятанный Быценагом, и отнесли небесному
кузнецу Курдалагону. Из этого обломка сделал себе Ахсар
обоюдоострый меч - такой, что от удара его любой камень, любой
металл пополам распадались, а сам меч не тупился. Появился
один из Донбеттыров и шепнул Ахсару:
- Смажь лезвие своего меча авадз-мазью - и сразу осилишь
врага.
Ахсар мгновенно смазал лезвие своего меча авадз-мазыо.
И когда Карамаг занес над ним свой меч, Ахсар отбил удар,
и меч Карамага разлетелся на мельчайшие, мельче гвоздика,
осколки. Молва о мече Ахсара разнеслась среди нартов. Все они
собирались подивиться на этот грозный меч. И с тех пор, когда
у нартов наступало тяжелое время, Ахсар со своим мечом шел
76

впереди на врага. За непобедимую твердость меч Ахсара
получил имя: его и по сей день называют Ахсаргард, что значит «меч
Ахсара».
После смерти Ахсара меч его унаследовал старший сын.
С тех пор так и повелось у мартов: старший сын наследует меч,
младший - коня» [Осетины. Нартский эпос. Меч Ахсара //ч/у/ж.
ЫЫю1ека.ш].
Интересен один факт из жизни А. Цаликова, напрямую
связанный с образом меча.
В осетинском фольклоре сохранились повествования о со-
6е>1тиях XVIII века, в частности, о посольстве осетин к
русскому царю. Мужество возвращающихся домой куртатинцев и
вероломное нападение на них кабардинцев описано в десятках
фольклорных произведений. Певцы называли имена, фамилии
послов, селения, откуда они родом, подробно описывали, как
они действовали в бою. Далекий предок А. Цаликова - Дзадже
Цаликов получил задание вступить в бой, так как у него был
меч, сделанный из небесного камня. Этому герою посвящены
отдельные сказания. «Кузнец выковал для Дзадже меч из того
камня, что упал с неба, и слава об этом мече, который резал
железо как тонкий волосок, распространилась далеко за пределы
Куртатинскою ущелья. Кабардинский князь готов был отдать
за него табун коней с табунщиком и выдать дочь замуж за сына
Дзадже. Но Цаликов ничем не соблазнился. А в день битвы с
кабардинцами меч сослужил ему верную службу. Не хотел Дзадже
оставлять его врагам и сунул в ось колеса, чтобы сломать, но
это не удалось сделать, и он бросил его далеко в бурьян. Но
кабардинцы подожгли бурьян и нашли меч... Один из певцов
утверждает, что позже он нашел этот меч у кабардинца Татарка-
на Дохчукина и сумел передать Цаликовым их фамильную
реликвию» [35: 135-137].
В исторической песне описано мужество одного из
предков писателя А. Цаликова: «Ой, будь в раю. Цаликов отважный
77

Дзадже, твоя шашка рассекала кабардинских богатеев
знатных». В другом сказании Дзадже Цаликов вынул из ножен свой
чудесный меч со словами: «Если на острие его появится кровь,
то, значит, приближаются к нам недруги, если же оно останется
чистым, то приближаются друзья». На острие появились
багряные капли, знаменующие появление врагов» [35: 138]. В одном
из вариантов Дзадже Цаликова и Ацамаза Колманова называют
«ма цэеугае хох, ма лазугае масыг (моя идущая гора, моя стоящая
на месте крепость (башня), т. е. опора)» [25: 138].
Использованные А. Цаликовым в миниатюре «Последний
отдых» этнические образы (труп коня, сломанный меч)
свидетельствуют о гибели самых ценных в жизни осетин атрибутов,
и сам герой «еле живой, в крови...» приползает к башне, к
«последнему приюту» своему. Именно башня - это то, без чего не
мыслилась ни одна осетинская фамилия. Башня для предков
осетин - прежде всего оборонительное сооружение, но это еще
и дом, крепость. Башни - это свидетельства уникальной
материальной культуры осетинского народа. О последовательном
уничтожении осетинских башен упоминает Коста Хетагуров
в этнографическом очерке «Особа». Он пишет, что в Нарской
котловине, да и во всей Осетии, нет ни одной сохранившейся
в целости башни; все они были разрушены по распоряжению
русского правительства.
На родине, где находится фамильная башня, для героя
миниатюры «Последний отдых» и небо чистое, родное, и звезды
большие, манящие, и лес вдали задумчив, и откуда-то
доносится шум потока. Это дом, где все родное и близкое. Возвращаясь
на землю своих предков, герой находит свой последний приют,
последний отдых.
Миниатюру «Последний отдых» можно назвать одной из са-
,мьтх национальных. Текст насыщен национальной (аланской)
символикой: меч бойца, без которого не мыслится культура
осетин; труп коня, что сопровождает своего хозяина даже в загроб-
78

ной жизни (достаточно вспомнить обряд посвящения коня
покойнику), и, конечно, башня, под которой понимается
фамильная башня осетин. Для лирического героя башня - это оплот
всего ценного в жизни, здесь его «последний отдых»,
«последний приют». И только на родной земле он находит успокоение.
Герой обессилен, он «еле живой, весь в крови» приползает к
башне, и ему слышится «шум реки», символизирующий время
на разных его этапах: сначала оно «светлое, манящее», затем
оно «задумчиво-прекрасное», но в обеих фазах оно остается для
лирического героя «недоступным и неразгаданным».
Башня встречается и в миниатюре «Звезда счастья». Здесь
она тянет героя вверх, к небу, она служит ему лестницей к
мечте, к недосягаемому [42: 24].
А. Цаликов в совершенстве владел родным языком. Блестяще
знал нартовский эпос, предания и легенды, осетинские
героические песни, пословицы и поговорки, переводил их и вводил в
свои многожанровые публицистические статьи, в
художественные произведения. Эпические и эстетические идеалы народа,
отраженные в фольклоре, вошли в ткань его миниатюр,
определили вкусы и пристрастия художника.
Использованные А. Цаликовым этнические образы
свидетельствуют о гибели самых ценных в жизни осетин атрибутов.
Миниатюру «Последний отдых» можно назвать одной из
самых национальных. Текст насыщен национальной (аланской)
символикой: меч бойца, без которого не мыслится культура
осетин; труп коня, что сопровождает своего хозяина даже в
загробной жизни, и, конечно, башня, под которой понимается
фамильная башня осетин, оплот осетинской семьи, крепость и опора в
жизни, «последний приют» лирического героя А. Цаликова.
79

4. «Чаша жизни» - попытка
создания психологического портрета автора
А. Цаликов включил в цикл «Чаша жизни» девятнадцать
миниатюр: «Танец жизни», «В пыли земной», «На бархате
травы», «Помнишь, мы молчали», «Спутница», «Брат», «Мечта»,
«Однажды», «Путь звездный», «Чаша жизни», «Кто ты?», «Во
мраке», «Тайна "Я"», «Поздно», «Я не знаю», «Звезда счастья»,
«Жить надо... жить...», «Последний отдых», «Итог», которые
публиковались в основном в номерах газеты «Отклики
Кавказа» на протяжении 1910 года, а в 1912 году они были изданы
отдельной книгой в Москве.
3. Салагаева писала о влиянии М. Ю. Лермонтова на
творчество и мировоззрение А. Т. Цаликова. Очевидно, что большую
роль сыграла философская лирика поэта. «По-видимому,
Ахмед Цаликов и сборник свой назвал под влиянием
стихотворения Лермонтова «Чаша жизни», в котором содержатся раздумья
Михаила Юрьевича о смысле жизни, о ее пустоте, об
обманчивости мечты» [27; 454].
Мы пьем из чаши бытия
С закрытыми очами,
Златые омочив края
Своими же слезами;
Когда же перед смертью с глаз
Завязка упадает,
И все, что обольщало нас,
С завязкой исчезает;
Тогда мы видим, что пуста
Была златая чаша,
Что в ней напиток был - мечта,
И что она-не наша! [17: 79].
В этом стихотворении фактически намечена одна из главных
тем раздумий А. Цаликова в своих миниатюрах: тема двоеми-
80

рия, основанная на расхождении желаемого и действительного,
мечты и реальности. Именно это порождает пессимизм
лирического героя миниатюр, его неудовлетворенность миром и собой,
его тоску и уныние.
Открывает сборник А. Цаликова «Чаша жизни» миниатюра,
озаглавленная автором «Танец жизни». Она является одной из
сахмых интересных, символичных и знаменательных, в ней
можно найти ответы на важные вопросы, она является
своеобразным ключом к разгадке всего цикла.
3. Салагаева пишет: «Уже в первой миниатюре «Танец жизни»,
во многом автобиографической, рассказывается о пробуждении
поэзии в душе молодого героя под влиянием стихотворения
Лермонтова «Ангел» [17: 454]. Приведем стихотворение полностью:
По небу полуночи ангел летел,
И тихую песню он пел;
И месяц, и звезды, [1 тучи толпой
Внимали той песне святой.
Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов,
О боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была.
Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез;
И звук его песни в душе молодой
Остался - без слов, но живой.
И долго на свете томилась она
Желанием чудным полна:
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли [17: 374].
В примечаниях к этому стихотворению читаем: «Написано
стихотворение в 1831 году. Замысел ^го возник в связи с
воспоминанием о песне, которую певала Лермонтову покойная мать:
«Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал...,
81

ее певала мне покойная мать» [17: 578]. Это единственное из
юношеских произведений, которое Лермонтов опубликовал при
жизни с подписью своего имени, на момент создания текста
поэту было всего 17 лет [17: 578].
Ахмед Цаликов публикует свою миниатюру «Танец жизни»
в 1910 году (ему было 28 лет), хотя написана она могла быть
непосредственно после окончания Ставропольской гимназии в
1899 году, когда ему, как и Лермонтову, было примерно 17 лет.
И если для Лермонтова песня его матери стала источником
вдохновения для его стихотворения «Ангел», то для Цаликова
лермонтовский «Ангел» - поэтический источник его
миниатюры. В рассказе Ахмеда Цаликова «Память о мертвых»,
опубликованном в журнале «Горцы Кавказа» (1933 г.. № 44), автор-
повествователь, вспоминая свою юность, пишет: «...Я только
что окончил гимназию, где в четырех стенах пансиона провел
лучшие отроческие годы, выезжая домой, в родной аул, лишь на
кратковременные летние каникулы. Как ни старалась гимназия
привить мне добродетели, которыми должен обладать всякий
благонамеренный российский обыватель, - моя душа не
поддавалась переработке - она была полна романтических грез и
порывов. Недаром моим любимым поэтом был Лермонтов. Его
поэму «Мцыри» я знал наизусть...
Жить в мире тревог и опасностей казалось мне
единственным счастьем, достойным мужчины... Человеческая личность,
не укладывающаяся в рамки обыденности, - вот что
непреодолимо влекло меня к себе», - пишет Цаликов [42: 274]. Сама
личность Лермонтова, основные мотивы его творчества всегда
были для осетинского писателя источником вдохновения.
В связи с вопросом о том, кем бы он хотел быть в жизни,
лирический герой посмотрел на портрет, который висел на стене.
, На этом портрете был изображен статный мужчина в военной
форме с желтыми эполетами на плечах. И герой ответил: «Ах,
как бы я хотел быть генералом...» [42: 5]. 3. М. Салагаева не-
82

однократно указывала на автобиографичность произведений
Ахмеда Цаликова. Миниатюра «Танец жизни» исключением
не является. Не случайно на картине, привлекшей внимание
героя, был изображен военный человек, генерал. В родословной
Ахмеда Цаликова было много имен людей, принадлежавших к
военному сословию, заслуженных и талантливых, служивших
верой и правдой русскому государству. Брат Ахмеда Темболато-
вича - Амзор - был поручиком царского конвоя, дядя А.
Цаликова - Дапильбек Цаликов - имел множество заслуг и
принадлежал не только к высшему сословию куртатинского общества,
но был блестящим представителем генералитета царской
армии: имел звание генерал-майора, окончил Константиновский
кадетский корпус; в Русско-турецкой войне 1877-1878 гг. он,
командуя гвардейским полком, провел ряд блестящих операций
на Дунае и под Шипкой. Генералы Столетов и Скобелев
отдавали должное таланту Цаликова и поручали ему самые трудные
операции. Отмеченный многими наградами, включая
Георгиевские кресты, Ордена Святых Владимира, Анны и Станислава,
по воле императора Данильбек получил в награду имение в
Житомирской области, которое он передал в дар своим
односельчанам (500 рублей находились в администрации с. Ногкау и шли
на уплату повинностей за беднейших членов этих обществ), па
его средства была построена сельская школа. Данильбек
приложил много усилий и средств, помогая получить образование
многим родственникам и односельчанам [7: 125-126].
Возможно, в миниатюре «Танец жизни» речь идет о
портрете Данильбека Цаликова. человека, вызывавшего всеобщее
поклонение и уважение. Но это не так важно, военный человек на
портрете - обобщающий образ, символизирующий возможное
будущее лирического героя.
Кульминационным моментом миниатюры, на наш взгляд,
является оказавшаяся в момент выбора в руках юноши книга,
которую «он, вздохнув, машинально развернул и прочитал:
83

По небу полуночи ангел летел,
И тихую песню он пел...
И, встревоженный, с загоревшимися глазами, открытой
своей душой молодой человек моментально уловил, услышал ту
ангельскую песню, увидел близкое ему звездное небо, узнал
строки любимого поэта. Вопрос о выборе жизненного пути был
решен в категорической форме. Однозначно и без сомнений: он
решил, что станет поэтом.
С этого момента и на всю свою жизнь символом и эталоном
для него становится Лермонтов, книгу которого он держал в
руках. Юношеские строки любимого поэта из стихотворения
«Ангел» определили истинное призвание героя Ахмеда Цали-
кова. Тихая, святая песня ангела, вестника Бога, по народным
поверьям, сопровождает каждого человека с момента его
рождения и до конца его жизни, она предназначена Богом для
помощи человеку в добрых делах. Но сказать, что ангел привел
цалнковского героя к счастью, было бы неверным.
В миниатюре природа, вечная спутница героя,
благосклонно откликается на его выбор: «Он смотрел, как лучи солнца,
пробираясь сквозь листву дерев, светлыми пятнами играли на
полу. И ему казалось, что существует иная, ему еще не ведомая
жизнь, которую смутно улавливает его душа...» [42: 5].
Заканчивается произведение строкой: «.. .С тех пор меж двух берегов
начался танец его жизни». Два берега - военная карьера и
поэзия. Два фактора - стихи Лермонтова и природа,
преображенная в восприятии героя через поэзию. Все это убеждает героя в
существовании другой, лучшей реальности. Две реальности -
два берега, отсюда и заключительная фраза рассказа, в которой
говорится, что танец жизни героя начинается и продолжается
меж двух берегов. Два берега - это еще и рождение со смертью,
так что образ, избранный А. Цаликовым, многогранен и
допускает массу толкований.
84

Приведем другое мнение по поводу сути анализируемой
миниатюры (оно принадлежит кандидату филологических наук
С. 3. Габисовой и было высказано в устой беседе). Известно,
что в обрядах «перехода» (в данном случае для нашего героя он
совпал с порой совершеннолетия, социальной зрелости) и при
путешествиях из одного состояния в другое движение обычно
мыслится как переправа с одного берега реки на другой, как
обретение нового статуса, как вступление в новую полосу жизни,
как символ очищения, исцеления, просветления. Для героя
миниатюры, возможно, описанная ситуация выбора - это отсчет,
граница, переход к новому.
Выражение «танец жизни» - устойчивое метафорическое
сочетание. Оно ставит перед читателями вопрос о необходимости
обращения к этнографической литературе и выяснения
символических смыслов этого синкретического вида национального
искусства. Танец у народов Кавказа, как и у представителей
всех стран и народов, играет огромную роль. Древние
сравнивали движение Вселенной с танцем. Свое представление о
мире народ выражал в танце. У народов Кавказа танец
отличается темпераментом, энергичностью, величавостью. В романе
Л. Цаликова «Брат на брата» описан танец по случаю
годовщины рождения мальчика. Из этого описания явствует, как топко
и профессионально Цаликов передает смысловые нюансы всех
движений [42: 314-315]. Танец для любого народа ~~ носитель
национальных ценностей. «В народном мировоззрении образ
удачливого героя связан с тем, что он умелый танцор», - пишет
А. Хадикова [34: 169]. В. Уарзиати. А. Хадикова и другие
исследователи помогают нам узнать глубинные истоки осетинских
танцев и иметь возможность понять и раскрыть
метафоричность многих танцевальных движений, а также приблизиться к
пониманию и истолкованию названия миниатюры. В. Уарзиати
считает, что осетинский танец «порожден представлениями об
окружающем мире и отражает мировоззрение древних; танец
85

синкретически с помощью движения рук, ног, корпуса, поз и
жестов создавал образные картины бытия и был наполнен
символами, имеющими утилитарные и культовые функции» [32:
180]. Различным танцевальным позам придавалось магическое
значение: одни из них символизировали женское начало, другие
символизировали астральные знаки. В пластике женской
хореографии выражено притяжение к земле, а в мужской - вес
движения направлены вверх и вперед. «Данное наблюдение, - по
мнению В. Уарзиати, - связано с универсальными
представлениями о взаимосвязи Матери-земли и Отца-неба, двух великих
родителей, как они называются в древнеиндийском эпосе «Риг-
веда» [32: 180].
Описанный Цаликовым танец сохраняет многие позиции
осетинского парного танца, показывает его красоту и
изящество, тонко передает ощущение юноши, всецело отдавшегося
танцу. Так почему же миниатюра названа «Танец жизни»?
Возможно, потому, что произведение написано молодым человеком,
воспринимающим жизнь как подарок судьбы, не признающим
никаких преград, идущим до конца, готовым испить «чашу
жизни» до дна. Эту миниатюру можно рассматривать как эпиграф
ко всему циклу, каждая миниатюра которого - это танцевальное
па, передающее ту или иную жизненную ситуацию с
собственной семантикой и образной структурой.
На идее двойственности основан один из самых любимых
художественных приемов Цаликова - прием
противопоставления, антитезы, который особенно ярко проявился в миниатюре
«Поздно». Герой в этом тексте — человек, чей «жизненный путь
был путем долга». Он отказывается от радостей бытия, от
веселья и красок жизни.
Герой отвергает любовь женщины, потому что долг зовет
его: «И пока море страданий не исчерпано, великий
нравственный долг, живущий в душе человека, повелевает отдать все свои
помыслы, все свои желания, силы и энергию тем серым, гру-
86

бым, диким, невежественным массам, которые бредут во тьме,
оглашая воздух стонами, проклятиями, скрежетом. Пока не
осушена последняя слеза и не подслушан последний стон, и пока
небесная лазурь не заиграет радостными бликами во взорах
всех людей, не может быть покоя и счастья душе человека...
Человека-брата» [42: 18].
3. М. Салагаева пишет, что Цаликов «...в молодые годы
вычитал у И. Канта важную мысль, ставшую его путеводной
звездой на всю жизнь и предопределившую его нелегкую судьбу:
«Две вещи наполняют душу удивлением и трепетом, причем
тем сильнее, чем чаще и продолжительнее останавливается на
них мысль. Звездное небо, простирающееся надо мной, и
моральный закон во мне»... [42: 18] Цитата эта служит опорой
писателю в раскрытии метафоры о двойственности мира.
Миниатюра «Поздно» сюжетна и состоит из трех частей,
каждая из которых соответствует трем жизненным ситуациям.
Сначала герой показан в маленькой тюремной клетке (вполне
возможно, что истолкован факт из личной биографии Ахмеда
Цаликова: в период обучения в Московском университете за
участие в политическом студенческом движении он был отчислен
и арестован). Для умонастроения героя характерно состояние
гордости собою: «...Ему казалось, что ею мысль вылетела из
маленькой клетушки, в которой запрятано его тело, и что она
несется с быстротою солнечного луча в мировом пространстве...
Яркая, гордая мысль...
Мысль - величие.
Мысль - титан.
Мысль - победительница.
Мысль, делающая носителя своего человеческого «Я»
полубогом...» [42: 17].
Удивительно удачная анафора, краткая, емкая, четкая, в
сочетании с синтаксическим параллелизмом образует практически
афористичное высказывание.
87

Запах цветущей липы, ее тонкий аромат, который «он
жадно пил всеми фибрами своей души...», вернул героя к
действительности. Теперь он с высоты упал на землю и начал корчиться
от боли, страданий, слез. Заглушённый звон кандалов на ногах
показался ему в невозмутимой тишине ночи «глухим звоном
скованной земли» [42: 17].
Повествование ведется от третьего лица и приобретает
характер исповеди во второй части миниатюры. Герой вспоминает о
юности, о моральном законе, который он выбрал для себя.
Кульминацией второй части являются, на наш взгляд, размышления
героя в тюремной камере: «В долгие однообразные дни
оттаивал лед, сковавший его сердце, капля за каплей, пока он не
почувствовал, что подо льдом бьется пульс скрытой от него доселе
жизни... И когда лед одиночества растаял, он увидел, что там,
глубоко в сердце, был заморожен нежный цветок юности. И когда
цветок стал распускаться, он следил за ним ревнивым взглядом
влюбленного... Утерянный, забытый мир был найден» [42: 19].
Самоанализ, внутренний монолог характерен и для третьей
части миниатюры, тема которой - любовь. А. Цаликов
использует предпочтительную для него поэтическую конструкцию -
синтаксический параллелизм, являющийся особенностью его
индивидуального стиля:
«Он не знал, что пройдут годы, и откроется рана...
Он не знал, что настанет время, и он захочет вернуть эту
навеки умчавшуюся ночь, вернуть высокомерные слова
ослепленного безумца...
Он не знал, что пройдет время, и он будет искать жадно, но
безнадежно крохи счастья, отвергнутого им...» [42: 19].
Мысль о потерянном счастье закрепляется пословицей:
«Песня прозвучавшая не повторится, радость упущенная не
вернется» [42: 19].
Рефреном звучит слово «поздно». Автор убежден, что
нужно жить в гармонии со своей душой, ибо, окутывая свою душу
88

железными цепями долга, выбирая не свой путь, человек не
может ощущать себя истинно живым, любящим, нужным, как не
сможет поделиться найденным и достигнутым ни с кем другим.
Нельзя не сказать о женских образах, созданных Цаликовым.
Портреты женщин в цикле миниатюр многогранны,
противоречивы и во многом символичны. В миниатюре «В пыли
земной» перед нами вырисовывается образ холодной, уверенной,
спокойной женщины. Женщина-судьба, женщина-рок, которая
не знала ни жалости, ни порывов. Люди падали пред нею ниц.
Иной, более земной, грешной, даже бесстыдной предстает
женщина в хминиатюре «На бархате травы». Тело ее дарило
ласки, никто не мог пройти мимо него, «ему отдавали все, без
размышления, без раскаяния...» [42: 6] Слава, богатство, власть -
все было отдано белоснежному телу, помещенному писателем
на бархат травы (Это словосочетание дважды повторяется в
тексте миниатюры, исключая тем самым фактор
использования слова «бархат», несущего в себе оттенок смысла,
связанного с роскошью и дорогим комфортом, случайно или просто
для придания красоты и изысканности фразе. Даже в название
миниатюры слово «бархат» выносится с осознанной
настойчивостью).
«Помнишь, мы молчали» - миниатюра, тоже напрямую
связанная с тайной женщины. Здесь перед читателем появляется
еще один тип представительницы традиционно считающегося
слабым пола: нежная, трогательная, ласковая женщина,
«дарящая счастье», но счастье мимолетное, непостоянное. «Ты,
дарящая счастье, - говорит герой, - мимолетное счастье, и гнетущая
душу тоской, безграничной, безысходной тоской...» [42: 7].
«...Я видел, как по мрамору твоих щек скользили
серебристые лучи». «Кто ты?..» «Откуда?..» «Не знаю...» [42: 7], - так
начинается миниатюра под названием «Спутница». Очень
интересен образ этой самой спутницы: кто она - мы не знаем,
может, мечта или любимая женщина. Но автор говорит о том, что
89

она его спутница и очень близка ему, она родилась в его душе.
Спутница загадочна и противоречива. Автор пишет: «Когда я
смеюсь, и весельем звучит мой голос... - ты рыдаешь... Когда
пелена окутывает мой взор... ты смеешься...» [42: 7]. То есть
она герою противостоит, она оппозиционна, но все равно она
очень близка в том числе и потому, что она - женщина.
Женский облик имеет человеческая мечта. О далекой,
утерянной мечте юности рассказано в миниатюре «Мечта».
Пожалуй, это самое светлое, полное красоты и мира произведение
Цаликова. Герой не раз повторяет, умоляя, заклиная: «Вернись,
царица... Ты - мечта моя...» [42: 8].
Здесь мы в очередной раз встречаемся с двоемирием и с
желанием героя соединить противоположные реальности: герой
ощущает и чувствует, находясь рядом со своей мечтой,
присутствие другого мира: волшебного, фантастического,
счастливого, противоположного миру героя, связанному с убогой
коморкой и долгими холодными зимними вечерами. Понимая
невозможность соединения этих миров, герой все же отчаянно
восклицает в адрес своей мечты: «Вернись!» Но чем дальше
мы вникаем в текст миниатюры, тем больше мы соглашаемся
с мнением автора о невозможности возврата, повторения.
Примечательно в данном случае, что мечта - это женщина,
любимая и любящая, понимаемая и понимающая, земная, утерянная,
но не забытая.
Наряду с то чарующими, то отталкивающими образами
женщин в цикле цаликовских миниатюр возникает образ мужчины.
И образ этого мужчины однозначен. Он близок и понятен миру,
в нем безошибочно определяется кавказский менталитет и
темперамент. В этом отношении показательна миниатюра «Брат».
Автор так описывает своего героя: «.. .Твое лицо мрачно,
закоптелое лицо угольщика, и твои глаза злы... злы... В них -
ненависть. .. Ты горд!.. Я вижу, ты горд, и высоко подымается голова
твоя... Твоя спина гибка, как спина пантеры... Ты стянул му-
90

скулы для прыжка... Ты готов!.. Ты гордый, злой...
ненавидящий...» [42: 7-8].
В мрачном и закоптелом лице героя угадывается простой
человек цаликовского времени, который не принимает
окружающую &го действительность. Он не остается равнодушным, ибо
он готов к «прыжку», готов к борьбе во имя светлых идеалов,
юрой горд, потому что он не может примириться с пошлостью
и ложью этого мира. Он - человек действия, сильный,
отважный. Автор называет его своим братом и говорит ему об этом:
«И я люблю тебя... Ты брат мой!.. Брат!..» [42: 8].
Миниатюра Цаликова «Однажды» - едва ли не самая
загадочная и метафоричная. Начало ее интригует: «Однажды я
умирал, а на мое изголовье кто-то положил розу с пышно налитой
золотистой чашечкой» [42: 8]. Героя очаровывает эта роза,
которая таяла в волшебном эфире, «которую обвевали сладостные
мелодии, едва доносившиеся из неведомых прозрачно-чистых
глубин вселенной» [42: 9]. Маленькая земная жизнь казалось
ему далекой (ненужной, отталкивающей, грубой), душа была
прозрачна, как хрусталь, легка, как уносящийся вдаль призрак.
Душа искала последнее пристанище.
Тайна, символически воплощенная художником в образе
золотой розы, затрагивает все потаенные струны души человека,
сю жажду познаний. Герою хочется прикоснуться к этой розе,
но он возвращается к жизни: «Здоровый, сильный, дерзкий,
хожу я по земле...» [42: 9]. А роза золотистой чашечкой
«умерла и унесла с собой безмерную, глубокую тайну...» [42: 10].
Нужно сказать, что. пожалуй, ист ни одной миниатюры
у А. Цаликова, в которой бы он не возвращался к теме души,
«страданиями облитой». Только в миниатюре «Однажды» слово
«душа» встречается тринадцать раз.
Душа в произведениях Цаликова выполняет разные
функции: судит поступки своего «владельца», одни одобряет, другие
91

осуждает; помогает в трудных ситуациях, дарит счастье, хранит
память, умеет любить, скорбеть.
Симпатичен ли читателю герой миниатюры «Однажды»?
И симпатичен ли он сам себе? «Хищник», - так безжалостно
характеризует он себя, в своей жизни он может припомнить
только одно светлое пятно: розу с золотистой чашечкой.
Возможно, следует иметь в виду, что в христианской
мифологической иконографии роза - цветок, связанный главным
образом с Девой Марией, которую называют «розой без шипов»,
т. е. безгрешной. Ранние легенды рассказывают, что пока не
произошло грехопадение человека, роза росла без шипов. Роза
была священным цветком для Венеры в античную эпоху из-за
красоты и аромата, а колючие ее шипы сравнивали с
любовными ранами [38]. Такие качества этого удивительного цветка,
безусловно, могут символизировать мир мечты, недосягаемый
и безгрешный.
Миниатюра «Путь звездный» очень сходна по трактовке
проблемы двоемирия с миниатюрой «Поздно...»; герой предстает в
тот момент жизни, когда уже поздно что-либо начинать заново.
Он приходит к берегу моря и перед ним предстает картина
бушующей, негодующей стихии. Во втором эпизоде герой
приходит к горам, но и здесь он не находит дороги. В третьем эпизоде
герой приходит к пустыне, но и она не оказала ему помощи.
Показательно, кстати, что именно трижды герой обращается к
разным стихиям.
Три картины - это три этапа жизни героя, которые он
пытался пройти, три тропы. Но оказалось, что не теми дорогами
хотело идти его сердце. Герой не справился, не смог преодолеть
жизненные препятствия.
, Взглянув ввысь, туда, где распростерло свои объятья небо,
герой, наконец, понимает, что вот его путь — «путь звезд».
Миниатюра рассказывает о поисках смысла жизни, о необходимо-
92

сти бороться, о человеческом одиночестве и стремлении души
к небу.
Величие, красота и мощь природы, изображенной в этой
миниатюре, свидетельствуют о таланте Цаликова-пейзажиста. Мы
ощущаем страх человека перед могуществом природы и
восхищаемся силой человеческого духа, способного преодолевать
встречающиеся на жизненном пути трудности и препятствия.
«Путь звезд» - путь чистоты, путь горения, путь идеалов,
стремление к ним. Это для героя и есть смысл жизни, к пониманию
которого он приходит [27: 450].
«Чаша жизни» — миниатюра, занимающая центральное место
в сборнике автора. Философия этой миниатюры очень глубока
и допускает разные толкования. Лирический герой миниатюры
предстает перед нами юношей с непокрытой головой, сжатыми
устами, бледным, истомленным лицом, и глазами, сияющими,
как звезды. Он «шел, не зная отдыха. Шел и нес в руках чашу,
полную крови. И он встретил девушку, светлую, как заря утра»
[42:11].
Девушка, признаваясь герою в любви, обещала облегчить
все его страдания, боль его сердца, выразила готовность
сопровождать его в трудном пути: «Хочешь? Нежным, бархатным
мхом расстелюсь я у ног твоих. Хочешь? - змейками обовьются
вокруг твоей шеи мои руки, и моя грудь прильнет к твоей
груди? И на мгновение забудешь ты боль сердца, и рассеется на
мгновение скорбь твоя» [42: 11].
Огонь страданий и лед одиночества души героя - слишком
тяжелое испытание для девушки, поэтому она не может
разделить с ним его участь. 3. М. Салагаева считает, что по своей
мрачной тональности «Чаша жизни» местами соприкасается с
мотивами мировой скорби. Об этом свидетельствует хотя бы то,
что перед каждым обращением героя к девушке настойчиво
повторяется одно и то же гнетущее сравнение (шесть раз повторя-
93

ется эта фраза) - «звук голоса его был так же глух, как глух удар
по крышке пустого гроба» [42: 11-12].
Несколько раз воспроизводится в тексте описание героя:
непокрытая голова, бледное лицо и глаза его, «сияющие, как
звезды». Он не только не противится своей судьбе. Он черпает силы
в своей обреченности на вечное одиночество, он находит
вдохновение в желании идти, «не зная отдыха».
Еще об одном философскОхМ пласте миниатюры пишет
3. М. Салагаева: «Чаша жизни» Цаликова основана на
библейском мифе о чаше, которая часто использовалась в религиозных
обрядах. В Библии она называется еще «Чашей Господней»,
потому что Христос заповедовал пить из нее для напоминания о
страданиях и смерти, которые он претерпел ради нашего
спасения. Слово «чаша» в Библии употребляется в иносказательном
значении. С чашей сравнивали судьбу человека... Как отец
семейства наполняет чашу, так и Господь Бог определяет судьбу
человека, даруя свою милость праведным... Для «Чаши жизни»
А. Цаликова характерна многозначность. Она символизирует
трагизм человеческой души, те страдания и невзгоды, болезни,
которые выпадают на долю человека» [27: 452].
3. М. Салагаева усматривает в «Чаше жизни» традиции
русской поэзии. «Еще А. С. Пушкин в стихотворении «Кривцову»
(1817 г.) упоминает «жизни чашу»:
Пусть остылой жизни чашу
Тянет медленно другой;
Мы ж утратим юность нашу
Вместе с жизнью дорогой... [26: 50].
О сложности жизни, в которой радостного меньше, чем
печального, говорится в стихотворении С. П. Шевырева «Две
чаши» (1826):
Две чаши, други, нам дано:
Из них-то жизни Гений
Нам льет кипящее вино
Скорбей и наслаждений [27].
94

И, конечно, особая нить связывает Цаликова с
лермонтовской «Чашей жизни», о которой мы писали ранее.
Миниатюра «Кто ты?» состоит из двух частей. В первой ее
части рассказывается о любви женщины, чувство которой
оборачивается предательством, но, несмотря на разочарование, она
заклинает влюбленных: «Любите,... любите друг друга...» [42:
13]. По мнению автора, женщина может оставаться нежной,
верной и преданной чувству любви. Герой второй части -
мужчина. Он гневен и разъярен, потому что понимает, что никогда
не сможет сдержать клятву в вечной любви.
«Во хмраке» - так называется одноименная миниатюра
Цаликова, которая поражает своей откровенностью, мастерством
изображения внутреннего мира героя, его душевных
переживаний: «Тучи сгустились надо мною. Волны лизали серые камни,
разбросанные по берегу... И мрак подымался столбами к
самому небу, и темнело сердце мое, и радовалось темной, мрачной
радостью...» [42: 14].
В этой миниатюре автор показывает, как к морю приходит
женщина, повязанная платком. Она приносит с собой вязанку
дров, разжигает костер, становится на колени и молится со
слезами на глазах.
А. Цаликов фиксирует наше внимание на таких деталях, как
платок на голове женщины, грустные глаза, слезы, разведенный
женщиной костер, ее желание кого-то приманить к берегу, ее
отчаянную молитву... Возможно, что речь идет о поминальном
огне, который она пришла развести у моря, где, по всей
вероятности, утонул кто-то из близких ей людей.
Вспомним стихи К. Хетагурова:
.. .Не смерти боюсь я,
Но кто над могилой
Костер поминальный зажжет?.. («Без доли») [37: 79].
95

Герой миниатюры «Тайна «Я» пытается разгадать загадку
собственного «Я», понять себя, свои скрытые порывы и
желания. «Я» может быть гордым и равнодушным, но может быть
сочувствующим и сострадающим. «Личность должна быть
выпрямлена, человеческая личность», - повторяет автор [42: 15].
И опять знакомая тема - место человеческой личности в
обществе. Два типа морали, две манеры поведения, два отношения
к человеческим ценностям - это то, о чем размышляет герой.
Первый тип морали - мораль гордой и честной личности,
ищущей полноты бытия; второй тип - мораль тупых мещан,
рабов и трусов. Мораль первого вида приводит человека к
необходимости собрать слезы, стоны, вздохи, горе миллионов
незаметных, маленьких людей, сохранить их в душе и вернуть
обратно, обогрев «огнем мысли, пламенем любви». Результатом
такого поведения человеческой личности может стать «голубое
озеро человеческого счастья» [42: 16].
Мораль второго вида делает человека чувственным, жадным,
ненасытным, эгоистичным, сладострастным и ненавидящим людей.
Герой миниатюры пытается разгадать тайну своего сердца,
тайну своего бытия, тайну «Я» и через эту разгадку очиститься,
стать лучше.
Когда в открытое окно смотрит густой туман и шелест
листьев ласкает душу, герой миниатюры «Я не знаю» говорит
себе: «Я не знаю, что родилось в моей груди сейчас, когда в
открытое окно смотрит густой, таинственный сад, и шелест
листьев ласкает душу грустными, томительно-грустными
думами...» [42: 22]. Эта миниатюра, как и многие другие, состоит
из двух частей, повествующих о прошлом и настоящем. Состав
участников описываемых событий - один и тот же. Прошлое
дается через призму воспоминаний юного героя.
В сходном, назовем его минорным, стиле написана
миниатюра с мажорным названием «Звезда счастья». Она обрамлена
96

яркими и романтичными картинами природы: «...Я помню,
веяло предутренней прохладой. Загорался над глухим ущельем
новый, светлый день. Розовые облака от сладких поцелуев еще
где-то далеко скрывавшегося солнца. Гасли одна за другой
звезды... И осталась только одна бледно-серебристая, едва
мерцавшая... Последняя Звезда...» [42: 23-24].
Основная часть миниатюры посвящена описанию попыток
I ероя успеть, взобравшись на вершину башни, увидеть еще раз
бледно-серебристую, едва мерцавшую звезду. Излюбленный
поэтический прием — анафора - дает автору возможность
передать те душевные муки, которые он испытывает от осознания
того, что не успеет добежать на вершину башни, где ждало его
«счастье несказанное, экстаз забвения, блаженный огонь мук
крестных, последняя звезда, готовая исчезнуть за снеговой
вершиной, потухнуть навеки, там, где была радость, последнее
убежище» [42:24]. Но звезда скрылась. Это была «Звезда Счастья».
«Жить надо... жить!». Эти слова, вынесенные в заглавие
одной из миниатюр, заключают в себе много любви, энергии и
оптимизма. Именно эти три слова звучат как спасительное «Я
люблю тебя» для героев текста. Но звучат они совсем не в
оптимистическом ключе. Герой просит возлюбленную: «...Уйдем
от жизни... Уйдем вдвоем... Туда... Там хорошо... Там вечный
покой... Хочешь, сейчас... Уйдем...» [42: 25]. Но девушка лишь
усмехнулась и ответила: «Жить надо... жить!..» [42: 25]. Когда
же героиня просит героя уйти вместе с ней от жизни, ее
возлюбленный повторяет слова, сказанные ему девушкой.
Нам представляется, что автор миниатюры убежден в том,
что только любящие люди могут удержать друг друга на краю
пропасти, спасти от мучительных дум и обжигающей сердце
ненависти.
97

Пролог и эпилог миниатюры «Последний отдых» звучат у
автора одинаково и говорят о возвратившемся на родную
землю герое. В тексте использованы символы, без которых не
мыслится осетинский рыцарь: меч, шлем, конь и родовая башня.
О судьбе человека, потерявшего все эти национальные
атрибуты, знающего и понимающего их высокую нравственную
ценность, рассказывает нам А. Цаликов. Названные символы,
которые в жизни осетина испокон веков играли важную роль,
воспринимались в народе как дары богов. Они воспеты в
песнях, в нартовском эпосе. «История человечества - это история
меча», - читаем мы в монографии Шамиля Джикаева [15: 66].
В нартовском эпосе сохранена древняя заповедь: «Без
надобности меч никогда не вынимай, с позором - не вкладывай».
Смыслом жизни для нартов были походы, путешествия и пиры,
а символами славы - меч, конь и мужество. Рыцарь особенно
ревностно берег не только своего коня и его доспехи, но -
прежде всего - свой меч.
К родовой башне, забытой и полуразвалившейся, герой
приползает еле живой, весь в крови. Это его последний отдых, его
последний приют. Башня для него, как и для его предков, была
спасительницей, символом отваги и красоты [15: 230].
КостаХетагуров в стихотворении «Салам» («Привет») пишет:
Ты благостен, и мудр, и смел ты.
Ста жизням жизнь твоя равна.
Все на земле успел свершить ты,
Ты строил - башня создана.
(Заеххыл дын нал баззад каенинаг, -
Дае магсыг амайын фаедае») [15: 230].
Но в трагической по тональности миниатюре для героя есть
исцеляющее начало: «...Небо надо мною... чистое, родное
небо... И на нем звезды, большие, яркие, манящие звезды...
И лес вдали... Черный задумчивый лес. И откуда-то доносится
до меня шум потока... И мне кажется, что это шум жизни, не-
98

прерывно текущей и исчезающей в бесконечности... И я, один,
забытый... Затерянный... Тихо гасну вдали!.. Вдали от жизни...
Что жизнь?..» [15: 230].
Жизнь показана в восприятии героя в разные периоды: в
юности она была манящим призраком, а он был полным сил,
смелым рыцарем со сверкающим мечом в руках; в годы
возмужания жизнь ассоциировалась с любимой женщиной, с муками
неразделенной любви; последние годы жизни связаны с тем,
что меч сломан, крепкий шлем разбит, на поле битвы остался
труп коня.
Миниатюра раскрывает внутренний мир художника через
близкие ему национальные символы. Здесь, на родине, его
последний приют, последний отдых.
Замыкает цикл «Чаша жизни» небольшая по объему
миниатюра «Итог», близкая предыдущей по тематике, по
тональности, по художественному исполнению. Идеализированное
прошлое врывается в душу героя произведения. Перед читателем
предстает личность, умеющая анализировать прожитое, богатое
фактами, наполненное, окрашенное чувствами, настроением,
впечатлениями внутреннего мира.
Если собрать все мысли А. Т. Цаликова о жизни,
разбросанные по его миниатюрам, то мы тоже сможем подвести итог и
попытаться вывести идеальную для писателя формулу жизни.
Жизнь для автора цикла миниатюр - это мгновение в мире
вечности. А под вечностью А. Цаликов понимает синее, чистое,
родное небо; звезды; черный задумчивый лес; таинственный
сад; шелест листьев, то есть природу в целом, Вселенную.
И именно ей человек должен хранить верность, нарушение ее
законов даже в пользу законов общества приносит с собой
мучения и страхи, несчастье и разочарование.
Миниатюры А. Цаликова отличаются филигранностью
стилевой работы мастера. Стиль большинства миниатюр трудно
99

уложить в рамки традиционных литературных жанров: в них
преобладает поток чувств, это нескончаемые цепи впечатлений,
воспоминаний, душевных движений, кажущиеся хаотичными,
но таковыми при ближайшем рассмотрении не являющиеся.
Итак, в ряде стихотворений М. Лермонтова, от которых
отталкивается А. Цаликов как создатель цикла миниатюр,
фактически намечена одна из главных тем раздумий осетинского
писателя: тема двоемирия, основанная на расхождении желаемого
и действительного, мечты и реальности. Именно это порождает
пессимизм лирического героя миниатюр, его
неудовлетворенность миром и собой, его тоску и уныние.
Чрезвычайную важность для А. Цаликова имеет мысль
Канта: «Две вещи наполняют душу удивлением и трепетом, причем
тем сильнее, чем чаще и продолжительнее останавливается на
них мысль: звездное небо, простирающееся надо мной, и
моральный закон во мне»... [42: 18] Цитата эта служит опорой
писателю в раскрытии метафоры о двойственности мира.
Автор убежден, что нужно жить в гармонии со своей душой,
ибо, окутывая ее цепями долга, выбирая не свой путь, человек
не может ощущать себя истинно живым, любящим, нужным,
как не сможет поделиться найденным и достигнутым ни с кем
другим.
Нужно сказать, что нет ни одной миниатюры у А.
Цаликова, в которой бы он не возвращался к теме души, «страданиями
облитой». Душа в его произведениях выполняет разные
функции: судит поступки своего «владельца», одни одобряет, другие
осуждает: помогает в трудных ситуациях, дарит счастье, хранит
память, умеет любить, скорбеть.
Если собрать все мысли А. Т. Цаликова о жизни,
разбросанные по его миниатюрам, то мы сможем попытаться
вывести идеальную для писателя формулу жизни. Жизнь для автора
цикла миниатюр — это мгновение в мире вечности. А под вечно-
100

стью А. Цаликов понимает синее, чистое, родное небо, звезды,
черный задумчивый лес, таинственный сад, шелест листьев,
то есть природу в целом. И именно ей человек должен хранить
верность, нарушение ее законов приносит с собой мучения и
страхи, несчастье и разочарование.
Миниатюры А. Цаликова отличаются филигранностью
стилевой работы мастера. Стиль большинства миниатюр трудно
уложить в рамки традиционных литературных жанров: в них
преобладает поток чувств, это нескончаемые цепи впечатлений,
воспоминаний, душевных движений, кажущиеся хаотичными,
но таковыми при ближайшем рассмотрении не являющиеся.
Мастерство А. Цаликова проявляется в оригинальности
сравнений и метафор, в умении их соединять, применять, сплетать.
А. Цаликов широко использует прием замедленного
повествования; неоднократно повторяющиеся символические образы;
создает собственные поэтические формулы.
101

СОДЕРЖАТЕЛЬНЫЕ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ
ОСОБЕННОСТИ БЫЛЕЙ, ОЧЕРКОВ И ЛЕГЕНД
СБОРНИКА «В ГОРАХ КАВКАЗА», РАССКАЗОВ
И ПУБЛИиИСТИЧЕСКИХ ТЕКСТОВ А. УАЛИКОВА
1. Особенности мировосприятия гориев
в рассказах писателя
Многие рассказы А. Цаликова являются фактически
иллюстрацией к его публицистическим работам. В них затрагиваются
те же проблемы и описываются те же явления, меняется лишь
форма подачи материала.
Сборник былей, очерков и легенд «В горах Кавказа» А. Ца-
ликов открывает легендой «Песнь ашука», имеющей для него
чрезвычайную значимость, так как в ней автор показывает роль
искусства, в данном конкретном случае фольклорного, в жизни
человека вообще и жителя Кавказа, в частности.
Эпичность достигается А. Цаликовым несколькими способами.
Во-первых, наличием зачина: «Есть край. Гордо подымаются
там к небу снеговые вершины...» [42: 31].
Во-вторых, наличием концовки, которая по форме
представляет собой молитву, обращение к Господу: «О, Всемогущий!..
Как мучительно сжимается грудь и тянутся простертые руки...
Где ты, забытая песня ашуга?!.. [42: 35].
Концовка интересна еще и тем, что, по мнению писателя,
песня ашуга (в произведении встречается как написание «ашуг»,
102

так и написание «ашук») может быть ответом небес на молитвы
людей, обращенные к Всевышнему. Искусство, таким образом,
носит божественное происхождение и посылается людям в
ответ на их просьбы о счастье, мире и покое. Именно так высока
роль фольклора как одной из разновидностей искусства.
В-третьих, писатель использует повторы. Автор охотно и
уместно иногда дословно, иногда с некоторыми изменениями
новюряет описания, эпизоды, сцены:
- эпизод дикой пляски призраков в белых саванах, в том
числе и бледной тени ашуга с серебряным чуигури в руках;
- философское лирическое отступление, резюмирующее
наблюдения автора за реальными событиями на Кавказе: «Но кто
знает волю Всемогущего?
Кто читал заповедные книги судеб и мог постигнуть
глубокий разум Рока?
Кто знает, когда будет найдено потерянное и когда то, что
казалось неотъемлемым, заберет неведомая человеку сила Судьбы?
Во тьме бредет человек и не знает, что завтрашний день
сулит ему: радость или горе...» [42: 33].
И, конечно, инверсия, то есть построение фраз таким
образом, что сказуемое предшествует подлежащему: «ходил он из
аула в аул»; «рос мальчик, и росла его песня»; «тянулись руки
мальчика к чуигури» и так далее. Звуки чуигури, кстати,
сравниваются с природным явлением (рокотом горного ручья) и с
явлением из жизни человека (нежные ласки матери и вздохи
любви).
Автор задается вопросом: «Из чего родилась песня?» Он
приходит к выводу, что в основе песни - два составляющих
элемента: чистый горный воздух, где полно свободы; а также
скорбь народа, горечь его унижений и страданий.
Не менее интересен вопрос о том, для чего нужны
легенды. Легенда позволяет понять угрюмую прелесть обнаженных
скал; оценить любовь горцев к родным диким ущельям; увидеть
103

сквозь «рубища рваной одежды, сквозь грубый облик нравов и
обычаев мир, полный красоты» [42: 31]; подслушать «биение
души затерянного в горах народа» [42: 31].
Кавказский пейзаж в изображении А. Цаликова не просто
величественный, но и бесконечно чистый, непорочный. Небо -
цвета бирюзы. Горные ручьи чисты, как хрусталь или серебро
[42: 31]. Горные вершины, укутанные снегом, белы и
неприкосновенны.
В годы бедствий «ласку бирюзового неба» застилает
«кровавый туман» [42: 33]. Пейзаж теряет свою чистоту.
Ощущения, вызываемые горным пейзажем в человеке,
А. Цаликов именует радостью. Однако он не забывает
подчеркивать агрессивный характер кавказской природы и тех чувств,
которые она порождает в душах своих жителей: «Хочется
буйной воли, буйных порывов, свиста пуль, бешеных схваток...»
[42:31].
На фоне гор, ручьев, ущелий особенно остро заметен
угрюмый характер кавказцев: «Я видел там угрюмых людей в
больших мохнатых шапках, угрюмых, как скалы их родины» [42: 31].
Кавказцы - нищие и голодные, часто единственным их
достоянием является кинжал, но в их гордой осанке А. Цаликов
чувствует что-то величественное.
Еще одним определением, характеризующим горцев,
является слово «первобытные». Так писатель подчеркивает грубость и
простоту нравов и обычаев кавказцев.
Некоторые прозаические отрывки А. Цаликова несут в себе
несомненное влияние поэзии Лермонтова: «Белые, легкие, как
пух горной серны, плавают вокруг утеса облака.
Изредка они прилегают к его груди, как бы находя
временный приют в вечном странствовании» [42: 32].
Эти два предложения не могут не напомнить внимательному
читателю сразу два стихотворения Михаила Юрьевича: «Тучи»
и «Утес».
104

Об обычаях кавказцев можно судить по некоторым
косвенным признакам. Когда на горцев нападает ВЕЛИкий поВЕЛИ-
тель (усиление явно не носит случайного характера) Ирана,
царь царей (еще одно усиление) Надир-шах, то происходят
страшные вещи, в том числе то, что выходит за рамки обычая:
- брат забывает о брате;
- дети бросают на произвол судьбы престарелых родителей;
- мужчины забывают о женщинах.
Песня ашуга имеет такую силу, что народ, прослушав ее,
бурлит, шевелится, клокочет, чтобы сбросить гнет рабства.
Когда начинается битва, то певец идет впереди своего
народа, держа в руках не меч, но чунгури. А. Цаликов подчеркивает,
что «не красавицу, возлюбленную души, бледную лилию
Дагестана воспевал певец, пел он страдания порабощенной родины»
[42: 34].
Интересно, что в финале произведения А. Цаликова все
помнят о великом ашуге, но никто не может вспомнить его песню:
«Умерла, навеки умерла старая песня» [42: 35]. Но в природе,
в космосе, в мировом пространстве песня эта продолжает
звучать: «Тихая молитва обреченных на подвиг и смерть душ
сменяется рокотом стихии, пламенем свечи, стонами и
проклятиями пораженных врагов, радостным кличем победы и последним
братским «прости» погибшим борцам...!» [42: 35].
Нельзя в связи с этой идеей осетинского автора не
вспомнить знаменитую булгаковскую мысль о том, что рукописи не
горят. Ведь не в рукописях дело, а в том, что они содержат.
Искусство не исчезает, о чем еще раз свидетельствует
заключительный вопрос цаликовского текста: «Где ты, забытая песня
ашуга?..» [42: 35].
Когда говорят о поэзии, то обязательно возникает вопрос
о месте темы творчества или поэта и поэзии. Об этом
посвященный Георгию Цаголову рассказ «Песнь пастуха». Он
повествует о юноше, который нежно любил свой горный край, но не
105

мог наслаждаться жизнью, видя страдания народа и его горе.
Он написал об этом песню. «Слабая песня. Как слабо вообще
слово человеческое...» [42: 89]. А потом он, пошел скитаться
по чужим краям, пошел искать знания и возможности, пошел
за любовью женщин и суетливыми наслаждениями городов...
А когда он через много лет вернулся на родину, то услышал из
уст юного пастуха ту самую песню. «На сирых камнях у края
тропы лежал он и рыдал, усталый путник». Автор не говорит
о причинах рыданий, но совершенно очевидно, что среди этих
причин и такая: сложенные для народа песни народом не могут
быть забыты. Народ помнит их с благодарностью.
Во многих рассказах А. Цаликов просто пересказывает
горские легенды и героические песни. Целью создания подобных
текстов, видимо, было приобщение представителей этносов,
плохо знакомых с кавказскими культурами, к тем ценностям и
особенностям мировоззрения, которые этим культурам
свойственны.
Но попутно писатель, конечно, демонстрирует владение
словом, умение описать происходившие события в эпическом
стиле, с повторами, с неторопливыми обращениями к прошлому, с
удивительными по красоте сравнениями: воин быстрей ястреба,
отважней голодного барса, смелей усталого и голодного волка;
горы, как «расположившиеся станом на отдых богатыри в
белоснежных папахах на гордых головах» [42: 55].
В «Песне об абреке Хамзате» перед смертью Хамзат
вдохновляет своих воинов, обреченных на гибель: «Там, высоко в
небе, гурии рая смотрят на нас. Каждая хочет выбрать себе
лучшего мужа. Они ссорятся из-за нас...» [42: 57]. Это звучит не
только по-мусульмански, но и очень по-мужски. В этой фразе
и горечь от предстоящего, пусть и героического, но гибельного
поражения, и желание подбодрить молодых воинов, придать им
сил, и юмор, всегда несущий в себе жизнеутверждающую
составляющую.
106

Для нескольких текстов из цикла «В горах Кавказа»
характерна концовка, где описано, как старый сказитель молодым
людям повествует о событии, описанном в тексте цаликовско-
го произведения. Но только после «Песни об абреке Хамзате»
А. Цаликов с горечью говорит: «И где те люди, которые хотели
бы понять народ, его тяжелые думы, его буйную душу, его
порывы?..» [42: 58]. Автор сам, конечно, принадлежит именно к
этим людям, которые могли и хотели бы понять, но он осознает
свое бессилие в попытках донести свое понимание до
читателей, хотя цель его цикла во многом состоит именно в том, чтобы
приоткрыть уникальную душу кавказских горских народов для
тех, кто ничего о ней не слышал.
Притча «Ларса и Хуха» начинается с описания башни,
которая, с одной стороны, именуется автором «угрюмым призраком
невозвратного прошлого» [42: 35], с другой - она является
молчаливым, таинственным, полным затаенных дум, немым
стражем глухого ущелья. Соседствует с ней разговорчивый горный
ручей, который «хочет рассеять угрюмую задумчивость
молчаливой, гордой соседки» [42: 36]. Башню никто не посещает,
кроме ветра, которому тоже с ней неуютно: он «жалобно
завывает и точно просит выпустить его на простор» [42: 36].
А. Цаликов всегда понимает, что его рассказы могут стагь
объектом интереса читателей, которые не очень хорошо
знакомы или вовсе не знакомы с обычаями и традициями кавказских
народов. Именно поэтому автор подробно объясняет и
описывает бытовую сторону жизни осетин. Примером может послужить
рассказ о таком важном явлении, как тост: «Медленно снимает
он порыжелую папаху, осторожно берет в одну руку круг
пирога, в другую чинок араки и благоговейно произносит слова
посвящения... Старик кончает молитву и проливает немного
влаги на землю в знак посвящения...» [42: 36-37].
Очень экзотично для непосвященного и тем более интересно
выглядит описание взаимоотношений невестки и представите-
107

ля семьи мужа: «Навстречу ему подошла невестка. В одной руке
она несла круглый пласт хлеба, в другой - ковш густой браги.
Понял тут Хуха, что предстоит ему важное дело. МОЛЧА
взял он из рук невестки хлеб и брагу и, задумавшись минуту,
сказал:
- Хвала тебе, ты свято чтишь заветы отцов, но я РАЗРЕШАЮ
ТЕБЕ ГОВОРИТЬ, какая беда стряслась над нашим домом» [42: 39].
Очень жестокими выглядят некоторые горские традиции,
связанные с кровной местью. А. Цаликов показывает, как
отомстивший за смерть близкого человека отрубает кинжалом
правую руку врага по локоть.
Притча о двух братьях, один из которых погиб, отомстив за
смерть второго, как ни удивительно, перекликается с историей
об ашуге. В финале притчи читатель будто слышит потерянную
песнь ашуга, которая вдохновляет горца на рискованные,
отчаянные поступки: «И когда проезжает он по глухому ущелью
родного края и затягивает дедовскую песню и из сдавленной
груди раздаются тягучие звуки о былой вольной жизни, то
загорается взор его жаждой подвигов, рвется душа к борьбе и
опасностям, с диким криком щелкает он плетью, стремительно
отбрасывается в сторону, к краю дороги, где зияет пропасть, и
на всем скаку сдерживает у самого края вздыбленного коня...»
[42: 39-40].
Кровная хместь, главный принцип которой: «кровь за кровь» -
вынесен в название рассказа «Туг тугай азхсад у». Обычай
«кровной мести» - это еще и один из путей попадания в абреки.
Скрываясь от мстителей, люди уходили в разбойники,
скитались по горам и лесам, прятались от дневного света. Но часто и
это не помогало: кровники их находили, как нашли они смелого
и хмужественного героя Али. Его убили уже старикОхМ, и он не
жалел о том, как прожил свою жизнь.
Говоря о смерти Али, А. Цаликов прибегает к одному из
излюбленных приемов: к противопоставлению вечности и каж-
108

додневной суеты: «Тьма кругом, непроглядная тьма поглощала
все. И прошлое, и настоящее, и будущее... И не было этой тьме
ни начала, ни конца.
Все тонуло в ней - и радость, и горе, и отчаяние, и надежда.
И эта тьма обступила теперь тело старого Али, и никто и
ничто не в состоянии было больше вырвать его из этой страшной,
всепоглощающей бездны...» [42: 76].
Рассказы об абреках у А. Цаликова неизменно полны
восхищения благородством и красотой этих смелых, отважных людей
и болью за их судьбу, судьбу «затравленных», гонимых всеми
«волков лесов» [42: 70], трупы которых, обглоданные волками
же, потом находят горцы на дне ущелий. Между тем эти люди
способны на благородство, па серьезные чувства, они, как и все,
хотят счастья семейного очага, любви и спокойствия.
В рассказе «В абреки» А. Цаликов показывает типичный
случай, который мог сделать вполне мирного и благородного,
но темпераментного и самолюбивого кавказского мужчину
разбойником, абреком.
Ссора двух друзей из-за коня, что тоже типично для Кавказа
(конь - очень большая ценность) привела к потасовке и к
гибели одного из юношей. Второму остается только одна дорога - в
абречество.
Интересно, что природа в этом тексте, в отличие от многих
других, где она помогает людям хорошим и мешает
негодяям, остается совершенно равнодушной к человеческой судьбе:
«Поднял голову к небу, родному небу, которое сверкало
миллионами ярких звезд, но оно было немо и безучастно...» [42: 64].
Некоторые цаликовские тексты повествуют об умении
горцев любить и дружить по-настоящему. Таков рассказ
«Дорожные товарищи».
Ради «черных глаз, окаймленных бархатными ресницами» и
«алых, как лепестки роз, губ» [42: 45] Камиллы юноша Кургоко
пустился в набег за ногайскими лошадьми, чтобы продать их в
109

Кабарде и заплатить калым за девушку, «Светлоокий» Уастыр-
джи помог ему со спутником: товарищем на «огненном» коне.
Все складывалось хороню, коней продали, но на обратном
пути Кургоко попал в водоворот. Понимая, что ему не
выбраться, он попросил друга ехать к Камилле, жениться на ней, а ему
поставить у дороги могильный камень. Но названный брат не
послушал совета и бросился спасать товарища. Погибли оба.
Цаликов не дает оценок, но в описании Камиллы, которая
смотрела часами на дорогу в ожидании возлюбленного, столько
тоски и горя, что читатель не может не начать сомневаться в
обоснованности поступка друзей: кто-то из них мог остагься в
живых и утешить красавицу, так и не дождавшуюся своего
Кургоко. Но тогда он не был бы настоящим другом.
В рассказе «Ингушка Лэля» главной темой является
искренняя, бескорыстная и преданная любовь горянки, способной с
оружием в руках отомстить за смерть любимого.
Попутно А. Цаликов говорит о борьбе русских со
«свободолюбивыми племенами полудиких горцев», когда «кровь
орошала каждую пядь» [42: 47] кавказской земли.
Писатель показывает ситуацию, которая привела к
необходимости кровной мести: «И в груди каждого росло грозное,
беспощадное чувство... Оно вырывалось теперь наружу, оно
сверкало в глазах, оно кривило и заостряло и без того острые и
хищные черты лица» [42: 48].
Отец героини, Тсмбот, потерявший сразу трех сыновей,
отомстить не мог: он был стар и немощен. Планы мести он
связывал с замужеством дочери.
Говоря о Лэле, А. Цаликов подчеркивает не только ее
красоту, стройность, но и умение показать свою страстность и
смелость в танце: «И когда кто-либо, выхватив пистолет с дулом,
блестевшим от чеканного серебра, возбужденный подскакивал
и стрелял у самых ног Лэли, окутывая ее облаком порохового
дыма, - ни один мускул не изменял красавице, и она продол-
110

жала свой стремительный танец, все так же непоколебимая, все
так же гордая [42: 50].
Эти свои качества: непоколебимость, гордость, но еще и
преданность — Лэля подтвердила, когда ее выдали замуж за того,
кто якобы отомстил за смерть ее братьев.
В эпизоде убийства пастуха Ибрагима удивляет открыто
показанное автором сочувствие природы главному герою.
Сначала лес весел, он «смотрит своими тысячами таинственных
глаз, широко и мощно раскинувшись во все стороны», потом
он становится угрюмым, а деревья «уродливо протягивают свои
ветви» и грозят кому-то, а после убийства старый лес
встревожился, деревья шатаются, скрипят, стонут, машут огромными
ветвями. «Ломаются вековые стволы, отрываются ветви, и
листья кружатся в бешеном танце. Кажется, что несутся
проклятия вдогонку убийце» [42: 53].
Конечно, сцена мести Лэли убийце жениха, ставшему ее
мужем, романтизирована до предела: тут и месяц, который с
холодным любопытством следит за действиями молодого
человека, тут и изорванное платье невесты, тут и холодная, как
мрамор, кожа девушки, тут и спрятанный под девичьей
подушкой клинок, тут, наконец, и стекающая по «прекрасному
белому телу алыми лентами» кровь [42: 55].
Глубокое благородство горцев воспето в рассказе А. Цалико-
ва «Из-за брата». Старший в семье, Аусби не отличался ни
добрым нравом, ни умением быть ласковым. Он привык к
суровости в отношениях и приучил к тому же младшего брата. Но
когда он узнал о любви брата к своей невесте, то он без колебаний
пожертвовал своим семейным счастьем, своей любовью ради
счастья и любви брата Пшемахо. Он исчез, уступил. А вернулся
под родной кров только тогда, когда пришла пора умирать.
А. Цаликов, обращаясь к героическому прошлому,
акцентирует внимание на сопоставлении вечности и времени. Вечность
символизирует в текстах писателя безмолвная природа, время —
111

шум воды, который, «как рокот проходящих лет, будит
воспоминания» [42: 58].
Истории случаются, происходят, иногда становятся
легендами, потом вспоминаются, рассказываются устами старших
младшим, иногда забываются вовсе, а однообразный шум
горной воды так и несется по ущельям.
Многие воспроизведенные А. Цаликовым истории носят
исключительно поучительный характер, потому что подобные
случаи, в которых долг и страсть противостоят друг другу, не
сможет исчерпать ни один этнос в мире. Так и легенда о любви
красавца княжеского сына Аизора и дочери самого бедного в
ауле чувячника Аминат (рассказ «Кара Аллаха»), которые
вопреки воле старших сбежали вдвоем, чтобы стать счастливыми.
Их покарал Аллах, а старый сказитель Каурбек не прехминул
напомнить своим юным слушателям: «Чтите отцов своих. Велик
Аллах!» [42: 61].
Для человека горы - это приобщение к вечности. На их фоне,
рядом с ними человеку хочется уйти в себя, «быть
неподвижным, как эти глыбы, и не нарушать величавого покоя природы
ни звуком, ни движением» [42: 82].
На фоне этого величия происходит не только рассказ
легенды о любви и предательстве, но и невесомое, едва различимое
чувство, которое герой подавляет («У ледника»). Это чувство -
мгновение в сравнении с вечностью гор. И все равно герой
проносит его через всю свою жизнь. И когда бы он ни оказался на
лоне природы наедине с собой, кто-то или что-то непременно
прикасается к его душе мягко и трепетно. Ледник гасит
нежность своей суровостью: «И что-то исчезает, что могло жить, что
могло засиять тысячами ярких, ослепительных огней» [42: 87].
Ряд текстов имитирует легенды и притчи, причем очень
разнообразные.
По стилю рассказ «Лэкумэ Хакима» похож на сказку или на
притчу: пойманная сетью рыбака девушка, царь со скипетром,
112

усыпанным камнями самоцветными, необъяснимое молчание
морской красавицы...
И вдруг в это почти детски наивное повествование
врывается жестокость. Неожиданность ее появления делает ее еще
более страшной: «Приказал царь пытать девушку. И вбивали ей в
ноги гвозди кривые...» [42: 40].
А дальше идет текст, очень похожий на знаменитый апокриф
о загадочном существе, поучавшем библейского царя Давида и
именовавшемся в древнерусских текстах Китоврасом.
Суть истории состоит в том, что девушка, как Китоврас,
дарит своему спасителю мировую мудрость, о которой тоже
немало написано, начиная с легенд о чаше Грааля.
В тексте есть детали, похожие на «Сказку о рыбаке и рыбке»,
есть моменты, напоминающие пушкинского «Пророка»: «Дай
мне твоих лэкумэ! Чтобы открылись мои глаза. Дай мне твоих
лэкумэ! Чтоб открылись мои уши. Дай мне твоих лэкумэ!
Чтобы загорался мой разум светильником» [42: 42].
Казалось бы, почти постмодернистский подход:
использование массы предшествующих текстов для создания нового
произведения, но А. Цаликов достигает высокого уровня трагизма,
переводя все описанное на свою собственную жизнь, явно не
очень счастливую («Скорбная песня - радость моя» [42: 42]),
если не сказать, что трагическую: «Слепой и глухой, ищу я тебя
много, много лет. Нет ничего у меня. Ни табунов лошадей, ни
тучных рогатых с гад, ни гуртов баранов, ни угодий, ни лесов, ни
пастбищ степных. Одно только сердце - богатство мое» [42: 42].
Трагизм еще более усиливается тем фактом, что и автор, и
читатель понимают: сказка остается сказкой и имеет мало
общего с реальностью. Она не сбудется, фея не придет, значит,
глаза и уши не откроются, разум не загорится, а писателю не
суждено ни понять шепот растений, плеск волн, рев зверя, ни
осознать назначение живых и мертвых вещей, ни постичь разум
природы.
113

Рассказ страшен своей подчеркнутой безнадежностью, не
имеющей никаких шансов на преодоление ее человеком.
Рассказ «Шашка Задже» - имитация топонимической
легенды о происхождении в степи кургана от богатырской шашки,
которую так высоко метнули в небо, что она упала и ушла в
землю так глубоко, как представить невозможно.
Здесь налицо многие элементы легенды: инверсия, кольцевая
композиция (ветром, свободным, как «душа джигита» [42: 42],
все начинается, ветром и заканчивается), сказочные сюжетные
элементы: дары царицы, нападение коварных врагов, наличие
волшебных предметов, обладающих чудесными свойствами.
Есть здесь и эпитеты, типичные для фольклорного
повествования: «искромечущий» Задже, одинокий курган, удалой джигит,
широкая степь, свободный ветер и так далее.
Но, в отличие от эпических текстов, повествование носит
ярко выраженный минорный оттенок, больше свойственный
авторским произведениям.
Не лишенную иронии легенду о великом завоевателе Тимуре
(«Тамерлан и зеркало») А. Цаликов поместил в цикл «В горах
Кавказа», но она явно выбивается из общей стилистики
сборника, потому что о Кавказе в ней ничего не сказано. Единство
стиля принесено в жертву красоте и поучительности ситуации,
когда Тимур разрыдался от обиды, увидев себя в зеркале, а его
слуга плакал еще горше, объясняя это тем, что вынужден
постоянно лицезреть перед собой уродство своего повелителя.
В христианстве одной из самых известных историй является
история сотворения Евы из части тела Адама, женщины из того,
что составляет мужчину. А. Цаликов пересказывает
мусульманский апокриф о происхождении собаки из изуродованного
дьяволом Иблисом человеческого тела (рассказ «Друг человека»).
Есть в арсенале А. Цаликова тексты, которые описывают
обычаи.
114

Не все обычаи предков оцениваются писателем позитивно.
Некоторые из них безжалостно корежат судьбы героев. Ряд
кавказских понятий, например, черная, то есть недостойная,
недостаточно благородная кровь, могут стать препятствием
к счастью и даже причиной гибели джигита. Любовь не
знает преград, в том числе связанных с происхождением, но перед
человеком может остро встать выбор: любимая (любимый) или
свой род, своя фамилия. Кстати, предпочтение любимой тоже
часто становилось толчком к кровной мести, потому что
воспринималось в качестве оскорбления семьи и рода. О подобном
горестном эпизоде рассказывает А. Цаликов в произведении
«Черная кровь».
Представляют интерес и рассказы реалистического плана,
например, «Последний из убыхов». Убых Хатажук, поверив
обещаниям о счастливой жизни в Турции, исходивших со
стороны русских властей на Кавказе, едет к берегу моря, по пути
одного за другим теряя близких, умиравших от голода, холода
и лишений. Все это убых перенес тяжело, но стойко, однако его
ждало еще одно испытание: расставание с конем. И это
испытание джигит Хатажук пройти не смог: «Едва заметным
движением колена повернул Хатажук коня к молу. Тихо, спокойным
шагом поехал. Доехал почти до конца мола. Взмахнул плетью.
Вороной красавец изогнулся, бросился в море и поплыл...
поплыл вместе с всадником туда, где на свободе ходили волны.
Плыл... а потом скрылся навеки в пучине морской» [42: 67].
На наш взгляд, вершиной новеллистической деятельности
А. Цаликова является цикл из двух текстов «За тюремной
решеткой».
Первый рассказ, «Молитва», повествует о том, как мрачная
картина тюремного содержания вдруг неожиданно
озаряется тоненьким фальцетом имама. «И нестрашными показались
115

двойные решетки, кованные железом двери, толстые стены
темницы» [42: 257]. Появились свет и надежда.
Но тут же прозвучали слова тюремщика: «Эй вы, звери, чего
распелись!.. Гише, татарва! - и обыденная русская, площадная
брань повисла в воздухе» [42: 258].
Есть ощущение, что тюрьма, переполненная
представителями горских народов, - это и есть Россия, подавляющая, по
мнению А. Цаликова, о чем он не раз писал, как религиозную, так и
этническую самобытность горцев.
Второй текст назван автором «В больнице».
А. Цадиков - писатель минорный. У него практически не г
радостных, счастливых текстов. В рассказе «В больнице» он
объясняет это тем, что видел когда-то, как юноша-чеченец
пытался освободиться из железных оков, пытался снять их с себя,
сломать и уничтожить. И как только радостное событие
становится реальностью в жизни писателя, сразу он вспоминает
рыдания молодого чеченца в ночной мгле тюремной больницы.
И «унылый мрак окутывает мою душу» [42: 260].
Рассказы А. Цаликова максимально разнообразны по
тематике и поэтике, однако в большинстве из них просматриваются
две особенности. Первая - желание донести до тех, кто далек
от кавказских культур, прелесть и мудрость древних обычаев,
фольклора народов Кавказа, благородство и красоту его
жителей. Вторая - необходимость с помощью художественных
текстов проиллюстрировать то, что содержится в
публицистике писателя, то есть весь корпус его мировоззренческих идей,
взглядов и воззрений.
116

2. Основные темы и проблемы, затрагиваемые
в публшистических текстах А. иаликова
Цикл статей «Кавказ и Поволжье» А. Цаликов предваряет
небольшим посланием, где говорит о наличии у России народов-
сынов и народов-пасынков. К последним писатель относит,
безусловно, кавказские этносы и считает своей целью остановить
внимание русского читателя на тяжелой судьбе этих
«пасынков» [42: 91].
Прежде всего, Ахмеда Темболатовича интересует русская
политика на Кавказе, которая не кажется ему ни справедливой,
ни правомерной.
Автор осуждает попытки русских управлять горцами, ссоря
их между собой по горизонтали (настраивая один этнос против
другого) и по вертикали (разжигая вражду между отдельными
классами одного народа, то есть, поддерживая, к примеру,
высшее сословие и ущемляя права и без того бесправных
бедняков). Именно этими способами русские наместники на Кавказе
пытались ослабить горские племена. Какое-то время опасность
заставляла горцев сопротивляться и объединять свои силы, но
натиск был слишком велик.
Еще одним позорным в изображении А. Цаликова элементом
русской политики на Кавказе было требование к горцам
переселиться на равнину и подчиниться русскому правительству или
выселиться в Турцию, где были обещаны приемлемые условия,
которых, конечно, не оказалось.
И на равнине, и, особенно, в Турции обещанное выполнено
не было, и горцы, поверившие представителям русских властей,
были обречены на полуголодное существование.
А. Цаликов отмечает, что переселение в Турцию никак не
было связано с религиозным фанатизмом кавказских этносов, о
чем писали некоторые историки: «Если бы религиозный
фанатизм играл ту роль, какую ему стараются приписать, то массо-
117

вое выселение горцев имело бы место прежде всего в
Дагестане, где религиозное начало пустило более глубокие корни, где
шариат победил адат, тогда как у черкесов шариат никогда не
мог сломить адата» [42: 99].
То, что русские власти при распределении земельных
участков на равнинных территориях Кавказа отдавали предпочтение
казакам, а не туземцам, вызывало у А. Цаликова бурю гнева:
«Проезжаю часто по лесу и, возмущаясь казачьей системой
хозяйства, я как-то в порыве искреннего чувства воскликнул:
- Господи! Если хочешь испакостить свое творение -
природу, отдай ее русскому человеку, а уж он ее «произведет».
Нужен, допустим, ствол дуба длиною один аршин, на дрань,
он валит столетний великан, отпиливая нужный ему аршин,
остальное бросает» [42: 109].
Систематическая экспроприация земель горцев в пользу
казаков - еще одна системная ошибка политики России на Кавказе.
Помимо выселения горцев, поддержки высших сословий,
отобрания земель в пользу казаков, горцев унижали постоями
русских солдат, насильственным обезоруживанием и обысками,
ограничивали в праве жительства и приобретения
недвижимости в городах их родины, расхищали собранные ими капиталы,
отбирали леса в пользу казны.
Мало того, «русские пользуются осетинами в качестве
незаменимого боевого материма при покорении Кавказа. И как же
исполняются обещания, вознаграждаются все их заслуги?» [42: 139].
При этом новая власть не заботилась ни об образовании, ни о
здоровье, ни о культурном уровне кавказского населения.
Удивительно, что при всей своей занятости А. Цаликов
обращал внимание на проблемы, которые могут показаться не столь
важными и объемными. К примеру, в статье «Отклики горской
жизни» писатель говорит о моментах, связанных с
необразованностью горцев и с попытками разного рода педагогов и
религиозных деятелей этим воспользоваться.
118

Сельское духовенство, в большинстве своем, по мнению
автора, отличается крайним невежеством и является серьезным
тормозом культурного развития горцев [42: 201].
Школьные учителя и руководство учебных заведений
преследуют цели ассимиляции и русификации, не принимают во
внимание этнографические и бытовые особенности населения,
но самое главное, о чем с негодованием пишет А. Цаликов, -
эхо восприятие русскими педагогами туземных детей как
представителей низшей расы, «татарвы» [42: 205], унижения,
избиения детей, приобщение их к алкоголю и другие изощренные
издевательства.
А. Цаликов с нескрываемой горечью говорит о том, как в мир
натурального хозяйства, привычный горцам, врываются черты
товарно-менового типа экономики, уничтожая первобытную
систему жизни и патриархально-родовую идеологию горских
этносов.
Даже внешний вид горцев меняется: черкеска и кинжал
перестают быть непременными атрибутами костюма. Торговля
становится уважаемым занятием.
Боль А. Цаликова прорывается наружу: «Вместе с ломкой
натурального хозяйства гибнет весь общинно-родовой быт
горца, все его верования, обычаи, традиции разлетаются
прахом, все его старинные понятия о чести, о человеческом
достоинстве, весь освященный веками семейно-родовой уклад - все
это исчезает, и горца можно встретить теперь на всех
перекрестках жизни ищущим каких-нибудь занятий, готовым
поступить на какую угодно должность, как бы она не казалась
позорной его односельчанам, еще не порвавшим с заветами
старины» [42: 128].
Меняется характер кавказца: он теряет внутреннюю
гармонию, лишается самообладания и уверенного спокойствия.
А. Цаликов пишет, что горцам нужно прийти на помощь. «Но
кто придет к ним? Кто укажем им путь спасения?» [42: 130].
119

Какое-то время А. Цаликов явно увлекался идеями Карла
Маркса. У него появилась надежда, что марксисты - это
именно те люди, которые смогут спасти народы Кавказа от
угнетения. Статья «Памяти великого борца» посвящена Карлу Марксу,
«Архимеду нового времени», по определению А. Цаликова [42:
211]. Такое сравнение связано со знаменитой фразой о рычаге,
который позволит перевернуть Землю. Маркс дал
интеллигенции рычаг, чтобы навсегда решить вопрос голодных и раздетых
людей, вне которого нет ничего, о чем бы «стоило заботиться,
размышлять и хлопотать» [42: 211]. Об этом же А. Цаликов
много рассуждает в романе «Брат на брата».
У Ахмеда Темболатовича сложилось впечатление, что
туземное население Кавказа русские власти хотят просто-напросто
истребить. Иначе были бы созданы равные условия
экономической и гражданско-правовой жизни для туземцев и казаков.
Выход писатель видит в самодеятельности общества, в
попытках поднять творческие силы кавказских этносов, в
передаче целого перечня полномочий в руки самих кавказцев.
Особая тема для А. Цаликова - кавказские разбойники,
абреки. Разбойников со звериной психологией, как считает автор,
на Кавказе нет. Это люди, которые идут в абречество поневоле.
Они являются жертвами темперамента, обычаев кровной мести
и уплаты калыма за невесту, социальной или административной
несправедливости. Они хотят, но в силу обстоятельств не могут
вернуться к мирной жизни. Характеры кавказских разбойников
резко отличаются, по убеждению Ахмеда Техмболатовича, от
типов убийц и воров российских каторжных тюрем. Не без
определенного любования автор описывает благородные поступки и
слова кавказских разбойников.
Русских чиновников на Кавказе А. Цаликов обвиняет в том,
что они воспринимают свое назначение как «временную
гастроль для достижения дальнейших степеней
административной лестницы» [42: 147]. Поэтому туземное население не верит
120

в силу русского закона, не ждет от него справедливости и
стремится самостоятельно восстанавливать нарушенные права, что
л становится главной причиной разбоя.
Благородство горцев-абреков А. Цаликов называет
«первобытным» [42: 180] и удивляется тому, что русское влияние,
точнее, влияние русских властных структур на Кавказе, его
практически не испортило.
Писатель выступает против разоружения мирных горцев, так
как им никто не может гарантировать личную и
имущественную безопасность.
Знание горских обычаев вынуждает страстного журналиста
А. Цаликова возмущаться поощрением шпионажа и доносов
среди туземцев. Это ведет не только к развращению народа, но
и к кровной мести «доказчикам» со стороны тех, кто стал их
жертвой.
А. Цаликов говорит в своих статьях не только об осетинах,
но о горцах вообще. Он объединяет судьбы северокавказских
этносов в одну и борется за то, чтобы судьба эта не была столь
горькой.
Публицистические статьи и художественная проза писателя
нацелены на улучшение условий жизни горских народов. В
основе - боль и одновременно гордость за свой народ.
Поводом к написанию статьи «Борьба за волю гор Кавказа»
стало 50-летие последнего восстания горцев на Кавказе. А.
Цаликов уверен, что русское завоевание помешало только что
зародившимся или даже зарождающимся образованиям горских
народов окрепнуть и получить развитие. Оно остановило также
национально-культурное развитие горских народов Северного
Кавказа, так как насильственно и варварски насаждало идею
русификации.
Восстание горцев Кавказа в 1877 году писатель называет
поединком Голиафа и Давида и пишет, что «у народа,
способного на такой поединок, есть будущее. Такой народ можно ис-
121

требить, но такой народ нельзя поработить, нельзя сломить его
духа» [42:251],
А. Цаликов считает, что нужно бороться за конфедерацию
кавказских народов, за единство Кавказа.
В статье «Обзор горской литературы» речь идет о журнале
«Мусульманин», издающемся в Париже.
Привлекают здесь два момента. Первый - гордость за своих
соплеменников. «Кавказские горцы при известных
благоприятных условиях исторической жизни с честью могут вступить в
семью культурных народов», - пишет автор [42: 201]. И чуть
ниже он говорит, что горцы неизбежно будут выбрасываться за
пределы своей родины и останавливать их от поездок в Россию
не следует, но надо «сделать их более устойчивыми в
жизненной борьбе, давать им здесь, на родине, такой запас
нравственной энергии, который дал бы им возможность проходить
жизненную арену с меньшим падением на дно грязного житейского
болота» [42: 210].
Второй момент связан с подробным освещением А. Цалико-
вым роли художника в жизни человека. Он по пунктам
указывает, что приносит или должен приносить с собой в мир художник:
- «он дает вам свои орлиные очи и волшебным ключом
открывает перед вами бесконечные сокровища» [42: 207];
- «он замечает далекий манящий просвет среди тьмы и
создает бодрящий мощный гимн жизни» [42: 207];
- «он видит тень пошлости на кумирах толпы и раскаленным
железом негодования клеймит гнилых божков» [42: 208];
- «он мучит и терзает нашу совесть и от повседневных
мелочей зовет душу «в края святой мечты» [42: 208];
- «он манит красотой и делает ритм нашей жизни
разнообразней и приятней» [42: 208];
- «он дает нам возможность в наиболее короткий срок
проглотить возможно более образов, идей, пережить возможно
больше ощущений» [42: 208].
122

В статье, посвященной памяти поэта и друга В. К. Егорьева,
д. Цаликов задает вопрос, который не может не волновать
любого думающего человека: «Почему с открытой душой,
радостным, сияющим лицом нельзя любить лазурь небес, радоваться
лучам солнца, слушать шелест листьев в старых заросших
парках, вдыхать аромат полевых цветов?!
Вместо этого духота пыльных городов, борьба за
существование, жестокая, нудная борьба, проклятия и скрежет, горе и
страдания...» [42: 212].
По убеждению А. Цаликова, жизнь требует суровых бойцов,
а поэты с их нежными душами легко ломаются и сдаются.
«Любить родину и тосковать по ней - участь поэтов. Для
гражданина любить родину - это значит действовать. А для нас,
горцев-граждан и патриотов «по ту и по эту сторону», действие
сейчас может быть только в одном смысле: сбросить иго и
зажить в свободных демократических условиях вольных сынов
гор», -таков основной пафос статьи «О родине и воле» [42:255].
Несколько статей Ахмед Темболатович посвятил
мусульманам Северного Кавказа и Поволжья, которые, по его мнению,
испытывали трудности при получении основанного на
исповедуемой ими религии образования, при общении с
представителями духовенства, часто не отличавшимися ни
образованностью, ни высокими хморальными качествами.
Первая статья цикла называется «Школьная политика среди
мусульман Поволжья». В ней писатель утверждает, что ничто
не наносило и не наносит такого вреда идее
государственного единства, как «политика насильственной и искусственной
русификации инородцев, в частности, мусульман» [43: 166].
А. Цаликов уверен, что продолжение такой политики приведет
к всплеску национально-культурной борьбы «в невиданных до
сего размерах» [43: 166].
Публицист демонстрирует глубокие знания в области
педагогики и заверяет читателей, что не сомневается в важности
123

знания общегосударственного языка, то есть языка русского, но
он считает невозможным для себя не предупредить, что
«искусственно прививаемое знание, нося в себе элемент репрессивной
меры, дает в большинстве случаев только одни отрицательные
результаты» [43: 172]. Между тем, Ахмеду Темболатовичу
приходилось ежедневно наблюдать, как в национальных окраинах,
особенно мусульманских, учащимся начальной школы
преподавали родной язык по остаточному принципу, отводя ему
служебное место, «допускаемое как необходимое зло» [43: 172].
Ахмед Цаликов как публицист отличается тем, что никогда
не ограничивается критикой, он всегда, неизменно
предлагает конкретную позитивную программу, иногда детально
разработанную и продуманную. В данном случае он говорит, что
чисто конфессиональные школы, которые занимаются
религиозно-нравственным воспитанием детей, должны быть «изъяты
из ведения министерства народного просвещения» [43: 179], а
контроль за подобными учебными заведениями должен быть
возложен на избранных населением представителей органов
духовного управления.
Общественный деятель А. Цаликов настаивает, что языком
преподавания в национальных школах должен быть родной
язык, а русский может быть одним из предметов, который
усваивается «через посредство родного языка» [43: 181].
Вторая статья названа автором «О мусульманских духовных
учреждениях». В ней писатель приводит вопиюще
несправедливую цитату из письма Николая Ивановича Ильминского к
обер-прокурору Священного синода К. И. Победоносцеву от
29 апреля 1885 г. (С. 117): «Для нас вот что подходяще (Ильмин-
ский указывает, какими достоинствами должен обладать
желательный для русской власти муфтий) было бы: чтобы в русском
разговоре он путался бы и краснел, и писал бы по-русски с
порядочным количеством ошибок трусил бы не только
губернатора, но и всякого столоначальника» [43: 165]. Эта фраза не могла
124

не возмутить Ахмеда Темболатовича, и он, отталкиваясь от нее,
подводит читателя к выводу, что держать лиц, имеющих
отношение к духовным мусульманским учреждениям на местах, в
«черном теле» - это крайне недальновидно и даже преступно,
но именно такая политика продолжает проводиться
российскими властями.
Третья статья, наиболее объемная и пространная, именуется
«Религиозно-культурные нужды горцев».
Ее А. Цаликов начинает с рассуждений, что чем ниже стоит
народ на ступенях культурною развития, тем большее
значение имеет для него духовенство: «Здесь духовенство - могучая
сила» [43: 147]. Именно поэтому задача поднять культурный
уровень духовных вождей народа - одна из важнейших для
государства, которое хочет быть спокойным и процветающим.
На деле же большинство мектебе (мусульманские учебные
заведения первой ступени) на Северном Кавказе являются
«мастерскими человеческого искусства притупления детских
способностей» [43: 147]. Главным признаком, характеризующим
низкий уровень духовного образования, для писателя является
тот факт, что в мектебе практикуются телесные наказания.
Ахмед Темболатович настаивает, что в основе преподавания
должен лежать фактор заинтересованности ученика в предмете.
Но учителей соответствующей категории, конечно, не хватает.
А те, что есть в наличии, только калечат детей: «Эти «духовные
пастыри» являются серьезнейшим тормозом на пути
культурного развития туземного населения. Они не только не могут быть
союзниками в борьбе с невежеством и суевериями, но сами
являются той темной силой, которая всеми средствами старается
не допустить в среду горцев свет истинного знания» [43: 153].
Для исправления ситуации автор статьи со свойственной
ему скрупулезностью и практичностью предлагает превратить
мусульманское духовенство на Северном Кавказе из «орудия
реакции и застоя» [43: 155] в орудие дальнейшего культурного
125

движения горских народов, А для этого жизненно необходимо
проводить регулярные съезды мусульманских народов
Северного Кавказа разного уровня, на которых следует обсуждать
меры по улучшению правового, морального и материального
положения мусульманского духовенства на Кавказе;
организацию учреждений для управления делами мусульманской веры;
организацию конфессионального мусульманского образования
на максимально высоком уровне [43: 156].
Основные идеи публицистических текстов А. Цаликова
можно свести к восхищению благородством кавказских горцев, к
защите их прав, свобод и восстановлению в их отношении
социальной справедливости, к попытке создать комфортные условия
для мусульман Северного Кавказа, к критике политики русских
властей на Северном Кавказе.
126

кьшн&сиеу
Одно из убеждений Ахмеда Цаликова состояло в том, что
личность должна быть выпрямлена. «Выпрямленность», желание
быть справедливым и объективным — главные качества его как
писателя. Ахмеда Цаликова трудно назвать известным и
признанным автором, его литературная судьба сложилась крайне
тяжело. Однако многие его тексты заслуживают пристального
внимания специалистов и любителей литературы, потому что
он является одним из мудрейших представителей осетинской
интеллигенции.
В его единственном романе «Брат на брата» изображена
целостная картина жизни осетин в пору гражданской войны
со всеми ее проблемами, когда «для души в этом мире
длинная ночь лучше несчастного дня», когда теряется надежда на
объединение братского народа, когда гибнут идеалы великого
прошлого.
Неповторимое авторское восприятие основных жизненных
ценностей своего народа, словесная выразительность,
многообразие художественных приемов, эмоциональность,
психологическое мастерство, афористичность - составили суть стиля
Ахмеда Цаликова.
Главный герой романа глубоко реалистичен, даже
автобиографичен. Он одинок, не укладывается в рамки привычных
представлений о кавказском горце. Это герой своего
трагического времени. Любовь его к родной земле проявилась в
необыкновенном восторге перед собственным народом, в
верности и самопожертвовании. Речь его полна экспрессии, что вы-
127

ражается в наборе слов, в синтаксических конструкциях,
иносказаниях, ритмическом построении текста. В романе больше
минорных нот, больше печали, чем радости. А. Цаликов -
мастер метафорических афоризмов, словосочетаний.
Невозможно не обратить внимание на стиль романа, в
котором отражена внутренняя, психологическая сторона творчества
А. Цаликова. И, прежде всего, душевная жизнь самого автора,
поскольку искусство не может не отражать то, что человек
носит в себе: как впечатления внешнего мира, так и внутренние
душевные движения. Художник творит для себя, воплощая в
образы мучающие его мысли, чувства, настроения, - он тем
самым освобождается от них; произведение становится
моделью души создателя. Все особенности произведения выводятся
из особенностей личности художника. Но где бы ни находился
А. Цаликов, куда бы ни заносила его участь изгнанника, он
верно и достойно нес в своей жизни понятия о чести и
достоинстве, характерные для осетинского народа.
В романе Цаликова очевидно объективное авторское
восприятие происходящего вокруг. Оно трагично, и потому состояние
души его неспокойное, мятущееся. Он постоянно ищет,
мучительно и отчаянно. В тексте это проявляется в наличии
многочисленных риторических вопросов, восклицательных предложений,
многоточий, конструкций, выражающих сомнение разной степени.
Читая роман «Брат на брата», видишь, с какой болью и
надеждой был он написан; понимаешь, насколько храбр и одарен
был его автор.
А. Цаликов - прекрасный психолог и знаток человеческой
натуры. В каждом его произведении удивительно гармонично
сочетаются, переплетаются русские и осетинские мотивы.
В романе нашли отражение этнические особенности жизни
осетин.
Описывая бытовую сторону жизни своего народа, связанную
с пищей, А. Цаликов уделяет особое внимание застолью, сопро-
128

вождающемуся массой традиций и превращающемуся в
процесс обращения к высшим силам с просьбами или
благодарностями. Осетинское застолье связывается в романе с почитанием
старших и гостеприимством.
Писатель фиксирует изменения во внешнем облике осетина
в сторону «гламурности», которые воспринимаются им с
иронией и даже сарказмом.
По приведенным в романе описаниям жилища осетин можно
сделать вывод о его аскетичности и простоте.
Среди особенностей поведения, присущих осетинам, А. Ца-
ликов выделяет прежде всего воинственность у мужчин и
покорность, молчаливость у женщин.
Отличает осетин умение достойно, благородно стареть.
Главным достоинством окружающей кавказцев природы
являются горы, которым А. Цаликов подбирает множество
эпитетов и сравнений. Из представителей животного мира писателем
выделяется орел как максимально символическое существо,
воплощающее в себе черты кавказского мира: свободолюбие,
гордость, воинственность, непокорность, смелость и мужество.
В описаниях природы, рассыпанных по тексту романа, много
«агрессивной» лексики, воинской терминологии.
Взгляд героев на небо также носит этнически окрашенный
харакгер.
В романе широко представлены народные пословицы и
поговорки, отражающие мудрость народа, реакцию осетин на
социально-политические конфликты и межконфессиональные
разногласия внутри осетинского этноса.
А. Цаликов, используя в романе осетинские устойчивые
выражения, причитания, проклятия и так далее, не подбирает
максимально похожие соответствия в русском народном творчестве,
а дословно переводит на русский язык осетинские
высказывания, чтобы максимально точно и тактично зафиксировать
особенности взгляда на мир представителей своего родного этноса.
129

Текст романа, это совершенно очевидно, предназначен для
русскоязычного читателя, не знакомого с осетинской культурой
изнутри, отсюда постоянные пояснения, уточнения,
«расшифровки» А. Цаликова, призванные помочь читателю понять дух и
ментальность чужого этноса.
Писатель пытается передать особенности осетинской песни
и танца, хотя это практически невозможно сделать с помощью
слов, потому что эти явления человеческой жизни из разряда
тех, что лучше один раз увидеть или услышать самому, чем
воспринять через чьи-то рассказы.
А. Цаликов видиг различия между этносами Северного
Кавказа, отмечает эти особенности, но больше всего внимания он
уделяет осетинам.
Автор романа подчеркивает, что осетины теряют свой язык
под мощным воздействием русского языка.
Писатель с сожалением констатирует и описывает появление
новых типов характера у осетин, не отличающихся
благородством и гордостью.
Но главная черта соплеменников, «этнообразующая» черта -
это тщеславие, о котором сказано в романе немало и с которым
писатель связывает важнейшую, по его мнению, функцию
интеллигенции - наполнить понятие «худинаг» нужными народу
благородньши смыслами.
Строки о тщеславии можно назвать философской
кульминацией романа, завещанием автора осетинской интеллигенции,
криком его души.
Но помимо прочет, здесь нельзя не вспомнить о том, что
понятие «совесть», связанное с самообвинением, самоанализом,
самооценкой; понятие, являющееся уникальной христианской
категорией, по мнению А. Цаликова, чуждо осетинскому
менталитету, оно не является для осетинского общества
регулятором социального поведения. А вот слово «худинаг», лучшим
аналогом которого в русском языке является слово «стыд», для
130

осетинского этноса чрезвычайно весомо, а это понятие не
несет в себе необходимости самоуглубления, характерной для
религиозного восприятия мира. Оно, скорее, говорит о том, что
осетин, совершая тот или иной поступок, смотрит по сторонам,
ожидая от окружающих оценки, но не согласует свои действия с
внутренним пониманием правильного и неправильного,
доброго и злого, хорошего и плохого.
Именно поэтому писатель обращается к интеллигенции,
способной и обязанной помочь своему народу, спасти его,
наполнив важное для народа понятие духовным содержанием.
А. Цаликов, рассуждая о «худинаге» остается внутри своего
этноса, опирается на то, что этому этносу знакомо и дорого, но
он пытается посмотреть на осетин со стороны, чтобы увидеть
путь к спасению, к сохранению самобытности, то есть своего
лица. Он дает вполне конкретный совет современникам и
потомкам, страстно желает быть услышанным и пишет свой
роман во многом именно ради строк о «худинаге».
А. Цаликов создает свой текст с расчетом на читателя, не
осведомленного в осетинских реалиях, поэтому главное, что
связано с обычаем в романе, - это постоянные попытки
автора подробно объяснить подоплеку тех или иных традиционных
действий осетин, продемонстрировать смысл происходящего и
описать подобающие обычаю слова, жесты, стиль поведения.
А. Цаликов кратко охватывает практически все стороны
жизни осетин, обходя стороной свадьбу и рождение ребенка и
сосредоточив свое внимание на похоронном обряде. Возможно, это
связано с общим трагическим ощущением жизни писателем и с
ужасом, окружающим его героя и напрямую подчиненным
процессу разрушения обычая в современной А. Цаликову Осетии.
Писатель рассуждает о том, что существование осетина,
жившего натуральным хозяйством, всегда было нормировано
обычаем, традицией, контролировавшим каждый шаг горца с
рождения до смерти. «Процесс жизни был прост, и сама жизнь
131

была трафаретом» [42:408]. По убеждению А. Цаликова,
трафарет стал портиться от соприкосновения горского аула с русским
городом. Влияние русских усиливалось день ото дня, так как
русский народ обладал более развитой системой
хозяйствования. В спокойном течении жизни осетинского общества стало
появляться все больше моментов, не предусмотренных
обычаем-трафаретом. «Обычай перестал поспевать за жизнью» [42:
408]. И это, по убеждению А. Цаликова, начало конца
осетинской национальной ментальное™, самобытности осетинского
этноса.
Влияние России на Осетию А. Цаликов
аргументированно считает негативным. Его позиция подкреплена весомыми
и трудно поддающимися оспариванию доказательствами. Но
нельзя не учитывать тот факт, что речь идет о революционной
России, и ключевым моментом в восприятии русских
становится именно определение «революционная», его А. Цаликов не
понимает и не хочет понимать.
Прозаик, поэт и журналист смотрит на религию и с
эстетических, и с философских позиций, но он находится не внутри
религиозного сообщества, а вне его, что позволяет писателю быть
объективным или, по крайней мере, к этому стремиться.
Ахмеду Темболатовичу совершенно очевидно, что старой
Осетии, единой и верной адатам, больше не существует, а есть
Осетия, раздираемая на мусульманскую и христианскую части.
«Нет, у народа есть душа. Это его святая святых. Это его
понятия о добре и зле, не те понятия, которые привносятся
извне, а те, которые вырабатываются в результате тысячелетней
страдальческой жизни на земной коре... Есть душа народа. Она
может трепетать от восторга и испуганно биться, как птичка в
клетке. Душа гордая и душа униженная. Душа цельная и душа
раздвоенная. Какова же душа моего народа?» [42: 356] -
вопрошает А. Цаликов. Именно ответу на этот вопрос он посвятил
свое творчество в целом и роман «Брат на брата», в частности.
132

Он ищет душу народа в жилище, одежде, утвари своих
соплеменников, в их пословицах и легендах, в их характере и
поведении, конечно, в обычаях, прошедших проверку временем.
Поэтому следует внимательно изучить эти писательские поиски и
сформулировать те особенные черты, которые составляют суть
мировоззрения осетина, его самоидентификации.
Ахмед Цаликов является очень важным свидетелем
начавшегося процесса разрушения осетинской этнической
самобытности под влиянием социально-политических потрясений,
прежде всего, революции 1917 года; под напором насильственной,
как не без оснований считал А. Цаликов, русификации горских
народов, а также в силу ставших очевидными и ощутимыми
межконфессиональных разногласий внутри осетинского
этнического единства, вдруг оказавшегося весьма зыбким.
В романе подробно показан съезд осетин-мусульман,
созванный в связи с многочисленными нападениями на мусульман в
населенных пунктах, где обитали осетины-христиане. В связи с
этим Алибек пытается выяснить у старших, почему брат пошел
на брата. Вариантов ответа два. Первый - все, что случилось, то
есть резкое обострение религиозной вражды, - это проклятие
осетинского этноса, идущее из глубин веков.
Второе объяснение не менее мистично: противостояние -
свидетельство конца света, то есть светопреставление.
Осетины по-разному относились к способам выхода из
кризиса: одни выступали за мир во что бы то ни стало, другие были
настроены воинственно и настаивали на ответе ударом на удар.
Более того, мусульманская часть Осетии была готова
обратиться за помощью к соседним народам, исповедующим ислам, к
своим единоверцам.
Один из хорошо образованных осетин, Магомет, говорит о
том, что в основе противостояния осетин-христиан и осетин-
мусульман - не экономические, а идеологические факторы.
Осетин-христиан религия толкает к сближению с казаками, осе-
133

тин-мусульман - с ингушами и кабардинцами. Но и то, и другое
сближения - измена этнической общности народа.
Стремление объединиться по религиозным мотивам
доходило в Осетии до «туркофильства», то есть до желания пригласить
для помощи турок, чтобы те заместили «русских босяков». Али-
беку то есть и самому А. Цаликову тоже, эта идея была глубоко
чужда: «Что могут дать нам турки, идущие на поводу у немцев
и сами во всем нуждающиеся? Приход турок - это укрепление
фанатизма и усиления религиозной распри в крае.
Окончательный раскол и гибель Осетии» [42: 382].
В эти притягивающие и отталкивающие тенденции
вмешалась еще и политика в образе революции. Так что ситуация в
Осетии была крайне сложной и запутанной. Раздрай мог
реально погубить маленькие горские народы.
А. Цаликов приводит в романе подлинный документ -
решение съезда осетин. В нем происходящее названо «тяжелыми
днями позора, когда брат пошел на брата» [42: 383].
Документ требует прекратить войну но все, кто принимал
участие в его создании, понимали, что «камнем преткновения»
может стать обычай кровной мести. И тогда было решено за
каждого убитого взыскать по пять тысяч рублей, оседланную
лошадь, винтовку, шашку и кинжал [42: 383].
А. Цаликов глубоко сомневается в том, что эти и другие меры
приведут к единению. Его убеждение состоит в том, что для
забвения взаимных обид нужен общий враг, «вот тогда в
борьбе против общего врага и могло бы родиться братское чувство»
[42: 388].
Еще одной очень волнующей А. Цаликова проблемой
является возникновение в Осетии политической партии, причем
партии большевиков («керменистов», как их называли осетины)
Ахмед Темболатович изумляется тому, что у народа, не
имеющего и никогда не имевшего рабочего класса, зарождается партия,
призванная защищать интересы именно этой группы населения.
134

По убеждению А. Цаликова, партия керменистов наполнена
«бывшими городскими жуликами, спекулянтами и тому
подобной сволочью» [42: 343]: «Горцы и коммунистическая
идеология - да это просто огонь и вода, химера в воспаленном мозгу
сумасшедшего» [42: 409].
Показательно, что в партию керменистов вступали, по
преимуществу, хитрые дигорцы. А руководил ими человек по
фамилии Кименов, портрет которого в романе «Брат на брата» вы-
1 лядит так: «Огромный верзила в неопределенного цвета
френче, кудлатый, скуластый, с приплюснутым носом, держит двумя
пальцами ноздри и дышит изнутри в нос. Видимо, у него нос
заложен, и он старается его прочистить. Фыркает раз, другой,
потом разглаживает широкою ладонью подстриженную
мочалистую бороду. Засовывает указательный палец левой руки в
отверстие уха и ковыряет там.
Уже все эти вульгарные движения вызывают у меня
недоброжелательное отношение к этому человеку» [42: 344].
«Чаша жизни» - авторский цикл миниатюр, то есть это
группа произведений, составленных и объединенных самим
автором и представляющих собой художественное целое.
В миниатюрах А. Цаликова нет изображения целостной
картины жизни со всеми ее проблемами, автор чаще всего строит
свои сюжеты на двух важных жизненных ситуациях: это
воспоминание о каком-то событии из прошлого («когда-то»), чаще
всего рождающее положительные эмоции, и крушение надежд,
крах смысла жизни, гибель идеала («сейчас»).
Неповторимое авторское восприятие главных жизненных
ценностей, мастерство словесной игры, многообразие
поэтических приемов, выразительность, эмоциональность,
психологическая тонкость, афористичность составили суть стиля
миниатюр Ахмеда Цаликова.
135

Основные мотивы его текстов - долг, подвиг, жизнь, дорога
(путь), душа, время, земля, одиночество, любовь, природа.
Герои «Чаши жизни» глубоко романтичны, одиноки, они не
укладываются в рамки обыденности. Это герои своего
трагического времени. Речь их исполнена экспрессии, что выражается в
специфическом подборе слов, в синтаксических конструкциях,
в иносказаниях, в тропах, в ритмическом построении текста, в
инверсии и во многих других элементах художественности
текстов. Больше звучит в миниатюрах минорных нот, нежели
радостных, больше пессимизма, нежели оптимизма.
А. Цаликов - мастер метафорических афоризмов, он широко
использует различные виды повторов: анафора, лейтмотив,
песенное строение текста (наличие отличающихся друг от друга
«куплетов» и повторяющихся «припевов»). В этом смысле
миниатюры А. Цаликова исключительно музыкальны. В них
отражена внутренняя, психологическая сторона жизни А. Цаликова,
в них ощутимо его особое видение мира, его специфический
способ размышления о явлениях окружающей
действительности и о тех процессах, которые происходят во внутреннем мире
думающего, страдающего, рефлексирующего человека. Отсюда
наличие в текстах писателя многочисленных риторических
вопросов, восклицательных предложений, многоточий и т. д.
Сборник «Чаша жизни» очаровывает филигранным
мастерством в работе с русским языком, блестящим умением строить
фразы, совершенным знанием того, как следует использовать
поэтические художественные средства.
А. Цаликов - прекрасный психолог и знаток человеческой
натуры, он стал создателем и единственным мастером жанра
миниатюры в русскоязычной осетинской литературе. В каждой
его миниатюре удивительно гармонично сочетаются,
переплетаются традиции русского классического искусства и фоль-
клорно-этнографические особенности мироощущения
осетинского народа.
136

В изящных миниатюрах А. Цаликова связь текста с фоль-
клорно-этнографическими реалиями осетинского быта и
культуры не так явственна и прозрачна, как в романе «Брат на
брата», но она, безусловно, существует. Проявляется эта связь
прежде всего через символику, непосредственно основанную на
осетинском менталитете (меч и шлем как атрибуты воина; конь
как величайшая ценность для кавказского мужчины; родовая
башня как атрибут родины, дома, семьи).
Очень ярко, необычно и величественно представлена в
миниатюрах кавказская природа, с которой автор неоднократно
ассоциирует восприятие вечности и покоя.
Можно также говорить об органичном соответствии
представленной в миниатюрах романтической традиции в
восприятии героев типам кавказских горцев, как мужчин, так и женщин,
хорошо знакомых писателю и вызывающих его неизменное
восхищение.
Публицистические работы Ахмеда Темболатовича
отличаются особой страстностью, оригинальным восприятием целого
ряда проблем, которые поднимаются в статьях и очерках,
направленных на защиту прав, свобод и национальных особенностей
кавказских горцев, на восстановление в их отношении
справедливости, на критику политики русских властей революционною
и послереволюционного периода на Северном Кавказе.
Как журналист Ахмед Цаликов полон восторга перед своим
народом и природой, его окружающей. Его патриотизм ярок и
эмоционален, он готов бороться за то, чтобы сохранить
этнические, религиозные особенности осетин, развить культуру своих
соплеменников, улучшить качество жизни кавказцев; он очень
яростно реагирует на любую несправедливость в отношении
горцев.
Стихи А. Цаликова явно не являются сильной стороной его
творческого наследия. Практически все они созданы в жанре
песни и имеют ярко выраженные куплеты и припевы. Почти все
137

они - о ностальгии по Кавказу, и их общий пафос может быть
сведен к следующему двустишию:
О, если б еще хоть раз
Мне увидать тебя, Кавказ! [42: 269].
138

^иипг^лм^тЫ/
1. Абаев В, Мартовский эпос осетин // ЫЬНо.<Запа1-опНпе.ш/
1ех1/АЬаеу-У__1/1Л(1ех.ги8.зЬ1:т1
2. Айдын-Туран М. Цаликов Ахмед // Мах дуг. 1997. № 4.
3. Академические школы в русском литературоведении. М.:
Наука, 1975. Гл. 4. С. 300-400.
4. Берегова О. Символы славян. М.-СПб.: Диля, 2007.
5. Введение в литературоведение / под ред. Л. Чернец. М.:
Высшая школа, 2004.
6. Газданова В. Золотой дождь: Исследование по
традиционной культуре осетин. Владикавказ: РИО СОИГСИ, 2007.
Т.Гутпов Ф. Века и люди. Владикавказ: Ир. 2004. С. 125-126.
8. Джикаев Ш. Жизнь - путь подвижничества и долга //
Литературная Осетия. 1988. № 72. С. 72-74.
9.ДлсикаевШ. Осетинские сказания // Литературная Осетия.
1989. №3. С. 482-483.
15. Джикаев Ш. Древний быт и мировоззрения осетинского
народа. Миф. Фольклор. Ритуал. Владикавказ: СОГУ, 2009.
16. История русской литературы: в 4 т. М.-Л.: Наука, 1981.
Т. 2, гл. 18. С. 410-470.
17. Лермонтов М. Собрание сочинений: в 4 т. М.:
Художественная литература, 1975. Т. I. С. 374; Т. 4. С. 578
(комментарии к стихотворению «Ангел»).
18. Литературный энциклопедический словарь / под ред.
В. Кожевникова и П. Николаева. М.: Советская энциклопедия,
1987. С. 312-313.
139

19. Литературная энциклопедия: Словарь
литературоведческих терминов / под ред. Н. Бродского. М.-Л.: Изд-во
Л. Д. Френкель, 1925. Т. 2.
20. Лосев А., Тахо-Годы М Эстетика природы. М: Наука,
2006.
21. Майкапар А. Новый Завет в искусстве: очерки
иконографии западного искусства. М.: Крой-Пресс, 1998.
22. Мецаев Э. Ахмат Цаликов. Социалист и патриот //
Владикавказ. № 71 (537) от 26 сентября 2007 г. С. 6.
23. Мзоков А. Ахмед Цалыккаты // Дарьял. 1995. № 4. С. 43-
44.
24. Нарты. Осетинский героический эпос: в 3 кн. М: Наука,
1989. Кн. 2.
25. Православие: Словарь атеиста. М.: Изд-во политической
литературы, 1988.
26. Пушкин А, Собрание сочинений: в 10 т. М:
Художественная литература, 1974, Т. 1. С. 50.
27. Саяагаева 3. Ахмед Цаликов // А. Цаликов. Избранное.
Владикавказ: Ир, 2002. С. 417-502.
28. Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М.:
ЭллоисЛак, 1995.
29. Интернет-ресурс ЬШААТКА.ОКО
30. Толковый словарь русского языка / под ред. проф. Д.
Ушакова. М., 1940. Т. 4. С. 1242-1243.
31. Тургенев И. Стихотворения в прозе. Собрание сочинений:
в 12 т. М.: Художественная литература, 1956. Т. 8.
32. Уарзиатн В. Избранные труды. Этнология.
Культурология. Семиотика. Владикавказ: Проект-пресс, 2007. С. 180.
33. Фндарова Р. Художественный мир Цаликова // Вестник
СОГУ. 2011. № 3. С. 262-265.
34. Хадикова П. Традиционный этикет осетин. СПб.: Изд-во
Санкт-Петербургского университета, 2003.
140

35. Хамицаева Т. Историко-песенный фольклор осетин.
Орджоникидзе: Ир, 1973.
36. Хетагуров К. Особа. Владикавказ: Издательско-полигра-
фическое предприятие им. В. Гасиева, 2012.
37. Хетагуров К. Полное собрание сочинений: в 5 т.
Владикавказ: Издательско-полиграфическое предприятие им. В.
Гасиева, 1999. Т. 3.
38. Холл Джеймс. Словарь сюжетов и символов в искусстве.
М: Конгресс, 1997.
39. Цагараев В. Золотая яблоня нартов. История, мифология,
искусство, семантика. Владикавказ:
Издательско-полиграфическое предприятие им. В. Гасиева, 2000.
40. Цагараев В. Формула гармонии, или Вечный танец
Сослана// Осетия. XX век. Владикавказ, 1998. Вып. 3. С. 201-215.
41. \\лу\у.ЫЪ1ю1;ека.ги. Осетины. Нартский эпос. Меч Ахсара.
42. ЦаликовА. Избранное. Владикавказ: Ир, 2002.
43. ЦаликовА. Кавказ и Поволжье. М.: Издание М. Мухтаро-
ва, 1913.
44. ЦаликовА. Чаша жизни. М, 1912.
45. Чеджемов С. Ученый. Просветитель. Гуманист. К
125-летию со дня рождения Л. Т. Цаликова // Северная Осетия. 2007.
26 сентября.
46. ЧыбыровЛ. Традиционная культура осетин. Владикавказ:
Ир, 2008.
141

Научное издание
Людмила Владимировна Белоус
ПОЭТИКА А. ЦАЛИКОВА
Редактор Л. X. Тургиева
Компьютерная верстка Е. В. Осипова
Подписано в печать 25.05.2017. Лицензия ЛР № 020218.
Формаг бумаги 60*8'-1 !/16. Бум. офс. Гарншура шрифта «Тнпез».
Печать на ризографе. Усл.п.л. 8,87. Уч.-изд.л. 8,25.
Тираж 100 экз. Заказ № 14. С 8.
Издательско-полиграфичсский центр ФГБОУ ВО «СОГУ»
362025, г. Владикавказ, ул. Ватутина, 46.