Василий
 МАКЛАКОВ
 ПЕРВАЯ
 ГОСУДАРСТВЕННАЯ
 ДУМА
 Воспоминания  современника
 27  апреля  —  8  июля
1906  года
 Москва
 116НТРП  ОЛИ  ГРАФ
2006

ББК  63.3(2)522
Ml  5
 Охраняется  Законом  РФ  об  авторском  праве.
Воспроизведение  всей  книги  или  любой  ее  части
воспрещается  без  письменного  разрешения  издателя.
Любые  попытки  нарушения  закона
будут  преследоваться  в  судебном  порядке.
 Текст  печатается  по  изданию:
 В  .А.  Маклаков.  Первая  Государапвенная  дума.
Парижу  1939
 Художественное  оформление
И.А.  Озерова
 Маклаков  В.А.
 Ml  5  Первая  Государственная  дума.  Воспоминания  современ¬
ника.  27  апреля  —  8  июля  1906  г.  —  М.:  ЗАО  Центр-
полиграф,  2006.  —  335  с.
 ISBN  5-9524-2264-0
 Член  ЦК  партии  кадетов,  депутат  Государственной  думы  2-го,  3-го
и  4-го  созывов  Василий  Алексеевич  Маклаков  (1869  —1957)  был
одним  из  самых  авторитетных  российских  политиков  начала  XX  века
и,  как  и  многие  в  то  время,  мечтал  о  революционном  обновлении
России.  Октябрьскую  революцию  он  встретил  в  Париже,  куда  Вре¬
менное  правительство  направило  его  в  качестве  посла  Российской  рес¬
публики.
 В  30-е  годы,  заново  переосмысливая  события,  приведшие  к  рево¬
люции,  и  роль  в  ней  различных  партий  и  политических  движений,
В.А.  Маклаков  написал  воспоминания  о  деятельности  Государственной
думы  1-го  и  2-го  созывов,  в  которых  поделился  с  читателями  горьки¬
ми  размышлениями  об  итогах  своей  революционной  борьбы.
 Книги  В.А.  Маклакова  никогда  не  издавались  в  России  и  публику¬
ются  впервые.
 ББК  63.3(2)522
 ISBN  5-9524-2264-0
 ©  Художественное  оформление,
ЗАО  «Центрполиграф»,  2006

ПЕРВАЯ
 ГОСУДАРСТВЕННАЯ
 ДУМА
 Воспоминания  современника
 27  апреля  —  8  июля
1906  года

ВСТУПЛЕНИЕ
 Настоящая  книга  является  непосредственным  продол¬
жением  предыдущей  —  «Власть  и  общественность  на  за¬
кате  старой  России».  Это  дает  мне  повод  сказать  и  о  той
первой  книге  несколько  пояснительных  слов.
 Когда  в  1918  году  «Современные  записки»  начали  печа¬
тать  мои  «Воспоминания»,  я  не  знал  сам,  что  из  них  выйдет:
автобиография,  публицистика  или  даже  попытка  «истории».
Отдельные  главы,  смотря  по  предмету,  носили  различный
характер.
 Когда  я  потом  обработал  их  в  книгу  и  она  отразила  по¬
литическое  понимание  автора,  оно,  естественно,  вызвало
различное  к  себе  отношение.  Многие  мои  противники  и
справа,  и  слева,  даже  не  соглашаясь  со  мной,  меня  понима¬
ли  и  отнеслись  ко  мне  без  предвзятости;  за  то  безусловное
осуждение  мне  высказал  мой  лидер  по  партии  П.Н.  Ми¬
люков1  .
 Полемизировать  с  ним  не  нужно.  Такое  его  отношение
совершенно  последовательно.  Я  слишком  во  многом  с  ним
расхожусь.  Но  воспользуюсь  случаем,  чтобы,  по  крайней
мере,  «недоразумения»  устранить.  Их  достаточно  много.
 П.  Милюков  нашел,  что  моя  книга  «вредна»,  что  я  «Ос¬
вободительное  Движение»  ненавижу,  с  идеями  «либерализ¬
ма»  борюсь  и,  таким  образом,  по-видимому,  просто  пе¬
решел  в  стан  прежних  идейных  противников.  Подобная
оценка  есть  подтасовка  понятий.  Идеи  либерализма  дей¬
ствительно  теперь  не  в  фаворе:  сейчас  отстаивают  не  «права
 1 	«Последние  новости»,  28  и  30  мая  1937  г.
 5

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 человека»,  а  «силу  государственной  власти».  Основания  для
такой  общей  смены  идейных  симпатий  лежат  вне  русско¬
го  прошлого.  Либеральные  идеи,  как  все  на  свете,  имели
оборотную  сторону;  «диктатуры»  выросли  там,  где  государ¬
ства  присущих  либерализму  недостатков  преодолеть  не  су¬
мели.  Но  я  все-таки  не  только  не  отрицал  этих  идей,  но
находил,  что  если  бы  даже  должно  было  признать,  что  эпо¬
ха  личной  свободы  в  мире  окончилась  и  вернулось  время
управления  сверху  или  что  прогресс  состоит  в  том,  чтобы
человеческое  общество  превратить  в  улей  или  муравейник,
в  чем  Муссолини,  Гитлер  и  Сталин  между  собой  солидар¬
ны,  то  и  в  том  случае  в  России  XX  века  для  таких  взглядов
не  было  почвы.  Нападки  на  либерализм,  как  таковой,  по¬
лучили  свой  raison  d’etre*  в  государствах,  где  личная  сво¬
бода  все  свои  результаты  дала  и  показала  свою  оборотную
сторону.  В  России  этого  не  было;  она  недаром  была  отста¬
лой  страной.  Ей  еще  было  нужно  именно  то,  в  чем  многие
уже  разочаровались  на  Западе;  была  нужна  самодеятель¬
ность  личности,  защита  личных  прав  человека,  ограждение
его  против  государства.  Прогресс  для  России  был  в  этом.
Для  него  не  существовало  тех  затруднений,  на  которые
после  войны  натолкнулись  государства  старой  культуры.
Либерализм  в  России  должен  был  победить,  ибо  боролся
за  то,  что  было  ей  нужно,  через  что  ей  необходимо  было
пройти.  Это  я  в  книге  своей  признавал.  Где  же  в  этом  мое
расхождение  с  либерализмом?
 Но  признавать  верность  идей  не  значит  одобрять  все
действия  тех,  кто  им  хочет  служить.  Идеи  были  и  правиль¬
ны,  и  своевременны,  но  представители  их  в  то  минувшее
время  им  служить  не  сумели.  Обвинять  тех,  кто  действия
их  критикует,  в  измене  самим  идеям,  —  значит  уподоб¬
ляться  ученому,  который  в  возражениях  себе  усмотрел  бы
неуважение  к  самой  науке.  Именно  потому,  что  идеи  ли¬
берализма  были  полезны  России,  что  конституция  для  нее
могла  быть  спасением,  и  было  возможным  поставить  во¬
прос:  почему  же  те,  на  долю  которых  выпала  эта  задача,
 *  Право  на  существование  (фр.).  (Здесь  и  далее  звездочкой*  отмечены
примеч.  ред.)
 6

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 этого  не  достигли?  Они  защищали  правое  дело,  были  «моз¬
гом  страны»,  против  них,  по  их  понятиям,  был  «сгнив¬
ший»,  «обреченный  на  гибель»  режим,  а  побеждены  оказа¬
лись  они.  Они  теперь  винят  победителей;  но  не  напоминает
ли  это  австрийский  Hof-Kriegs-Rath,  за  свои  поражения
обвинявший  неуча  Наполеона,  который  вел  войну  не  по
«правилам»?  Искусство  «политика»  оценивается  по  резуль¬
татам,  а  не  по  верности  политической  «грамматике».  Если
защитники  либерализма  допускали  ошибки,  то  почему  мо¬
жет  быть  вредно  их  показать?
 Эта  проблема  наших  «ошибок»  и  стояла  перед  моими
глазами,  когда  я  думал  о  прошлом.  Я  готов  согласиться,  что
во  время  самой  войны  непозволительно  критиковать  ни
войска,  ни  вождей.  Веру  в  них  нельзя  подрывать.  Есть  ус¬
ловная  ложь,  которой  все  во  время  войны  подчиняются.
Войска  всегда  непобедимы,  начальники,  покуда  их  не  сме¬
нять,  непогрешимы,  поражения  изображаются  как  побе¬
доносные  «отступления  на  позиции  заранее  приготовлен¬
ные».  То  же  самое  происходило  в  «политике».  Сколько  раз
после  очередной  кадетской  «оплошности»  в  Думе  партий¬
ные  журналисты  нас  укоряли,  что  мы  их  не  жалеем!  Как
им  восхвалять  эту  оплошность?  И  все-таки  восхваляли.  Но
сейчас  другие  условия.  Мы  никакой  войны  не  ведем.  Нет
больше  вождей;  ореол  непогрешимости  их  ни  на  что  не
нужен.  Свое  время  мы  пропустили;  для  нас  оно  не  вернет¬
ся.  Наше  дело  доделывать  будут  другие.  Мы  стали  «про¬
шлым».  Смешно  же  наши  старые  «военные  бюллетени»
выдавать  за  историю.  Кому  это  нужно?
 Здесь  мы  и  подходим  к  центру  вопроса,  к  источнику
возмущения  Милюкова.
 Он  находит,  что  «главным  подсудимым»  я  «выбрал  ка¬
детскую  партию»,  а  «главную  ответственность  за  поведение
этой  партии»  возложил  на  него  —  Милюкова.  Добавляет,
что  относительно  него  я  держался  агрессивного,  неспокойно¬
го  тона,  что  у  меня  против  него  слышатся  личные  ноты  и  т.  п.
 Здесь  смешаны  два  различных  вопроса.  Во-первых,  лич¬
но  о  нем.  Я  жалел  бы,  если  бы  описанное  им  впечатление
могло  создаться  у  беспристрастного  человека.  Возражаю  про¬
 7

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 тив  самой  постановки  вопроса.  Слова  «подсудимый»,  «ви¬
новный»  —  понятия  других  категорий;  «судить»  и  «обви¬
нять»  можно  за  нарушение  долга,  а  не  за  ошибку  или  неуме¬
лость.  Я  не  осуждаю,  а  только  ищу  причин  и  последствий.
Затем  —  и  это  самое  главное  —  я  ни  одним  намеком  не  ука¬
зывал,  что  считаю  Милюкова  главным  виновником,  что  вину
всех  нас  хочу  переложить  на  него.  Этот  свой  личный  вопрос
он  вносит  в  дело  сам,  и  совершенно  напрасно.
 Но  раз  Милюков  об  этом  заговорил,  я  не  могу  не  отве¬
тить.  Здесь  очевидное  недоразумение.  Я  не  мог  выставлять
Милюкова  главным  ответственным  за  поведение  партии  уже
потому,  что  если  он  и  был  ее  лидером,  то  принадлежал  к  той
разновидности  их,  про  которых  сказано  меткое  слово:  je  suis
leur  chef,  done  je  les  suis*.  Бывают  люди,  которые  других  ве¬
дут  за  собой;  для  этого  нужны  какие-то  особые  свойства,
которые  даются  не  всем.  Милюков  не  был  вождем  этого
типа*  1;  он  старался  влиять  на  партийное  настроение,  но  по¬
том  большинству  подчинялся  и,  подчинившись,  тактику  его
защищал.  Я  об  этом  жалею.  Он  был  выше  многих  по  знани¬
ям  и  дарованиям.  Но  он  боялся  от  своих  оторваться  и  усту¬
пал.  Некоторые  считают2,  что  в  этом  существо  демократии;
но  в  этом  еще  более  ее  слабость.  Ведь  и  то  партийное  боль¬
шинство,  которому  лидеры  подчиняются,  часто  большин¬
ство  не  партии,  а  только  официальных  ее  представителей,  а
иногда  и  маленького  избранного  кружка  единомышленни¬
ков.  «Звездные  палаты»  существуют  не  только  в  монархиях3.
 *Я  их  начальник,  значит,  я  следую  за  ними  (фр.).
 1 	16  июня  1939  года  в  «Последних  новостях»  напечатана  речь  самого
П.Н.  Милюкова  по  поводу  пятнадцатилетия  Р.  Д.  О.  Он  говорит  про  себя:
«Диктатором,  вождем  в  специфическом  смысле  слова  я  не  был;  мы  совмест¬
но  вырабатывали  положения,  которые  считали  верными».  Это  говорилось  про
Р.  Д.  О.;  но  человек  везде  остается  собой.
 2 	Так  думал  и  говорил  С.А.  Муромцев.
 3 	Про  кадетскую  «Звездную  палату»  я  упомянул  по  воспоминаниям  о
позднейшей  думской  жизни.  Но  Милюков  говорил  о  том  же  при  1-й  Думе.
(«Русские  записки»,  июнь,  с.  113).  «Хотя  Петрункевич,  как  патриарх,  сто¬
ял  над  нами  всеми  и  пользовался  глубоким  уважением»,  он  «не  мог  нести
страшно  утомительной  ежедневной  думской  работы».  «На  роль  ответствен¬
ных  лиц,  естественно,  выделились  вчерашние  партийные  руководители  —  Ко-
кошкин,  Винавер  и  я».  И  дальше  об  отношениях  с  крестьянами.  «Их  лидера¬
ми  оказались  трое  левых  —  Аладьин,  Аникин,  Жилкин.  Они  и  вели  сноше¬
ния  с  нами  тремя:  Кокошкин,  Винавер  и  я».
 8

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Коллективы  вообще  на  роль  руководителей  не  годятся.  Раз¬
нородность  их  состава  на  их  решениях  отражается.  На  при¬
мирение  внутренних  разногласий  этого  коллектива  уходило
все  влияние  Милюкова.  В  этих  условиях  я  не  мог  бы  на  него
возлагать  главной  ответственности.
 Если  же  я  часто  о  нем  говорю  и,  по  его  выражению,
«склоняю  его  имя  во  всех  падежах»,  то  не  потому,  чтобы
он  партию  вел.  Но  он  наиболее  ярко  ее  представлял  со
всеми  качествами  ее  и  недостатками.  Он  был  не  партий¬
ным  вождем,  а  знаменосцем.  А  как  публицист,  он  в  защи¬
ту  ее  написал  больше,  чем  все  кадеты,  взятые  вместе.  Его
статьи  остались  и  теперь  как  живой  комментарий  к  дей¬
ствиям  партии.  Потому-то  они  для  меня  гораздо  интерес¬
нее,  чем  те  его  «книги»,  в  равнодушии  к  которым  он  меня
упрекнул.  Говоря  о  том,  что  я  считаю  ошибками  партии,
я  с  его  статьями  не  могу  не  считаться;  буду  и  дальше  о  них
говорить1.
 Прибавлю  последнее  слово.  Милюков  всю  жизнь  остал¬
ся  верен  себе,  без  устали  своему  делу  служил;  его  нельзя
было  ни  подкупить,  ни  запугать.  Это  дает  ему  право  на
уважение  даже  тех,  кто  с  ним  не  согласен.  Многие  напад¬
ки  на  него  по  несправедливости  меня  возмущают.  Но  зато
 1  Милюков  меня  упрекнул  («Последние  новости»,  16  июля  1939  г.),  что
и  после  его  воспоминаний  я  «не  исправил  своего  прежнего  взгляда  на  его,
Милюкова,  личную  роль».  Я  не  понимаю,  что  должен  был  я  «исправлять»?
Он  мне  раньше  ставил  в  вину,  будто  я  считаю  его,  лично,  «главным  ответ¬
ственным»  за  действия  партии.  Он  и  теперь  повторяет,  будто  моя  критика
партии  «сводится  к  порицанию  личностей».  Это  недоразумение  с  его  сторо¬
ны;  главным  «ответственным»  я  его  не  считаю.  Партии  за  собой  он  не  вел.
Но  в  конце  той  же  самой  статьи  он  свое  обвинение  формулирует  иначе;  и
мне,  и  проф.  Персу  он  ставит  в  вину,  что  мы  «смешали  Милюкова  с  парти¬
ей».  Но  как  же  он  хочет,  чтобы  мы  их  различали?  Милюков  никогда  не
позволял  себе  «уклонов»  от  «генеральной  линии»  партии.  Даже  когда  он
бывал  с  ней  не  согласен,  он,  по  обязанности  лидера,  действия  партии  вос¬
хвалял.  В  этом  была  его  сила  в  партии;  он  был  всегда  ее  представителем.  Как
же  может  он  претендовать  на  то,  что  его  с  партией  «смешивают»?  Чтобы
этого  смешения  не  было,  он  должен  бы  был,  по  крайней  мере,  теперь  ука¬
зать,  в  чем  именно  он  с  партией  был  не  согласен  и  что  считает  ее  «ошибка¬
ми».  Но  тогда  он  делал  бы  то  самое,  за  что  сейчас  меня  осуждает;  да  еще  с
той  разницей,  что  я  говорю  об  общих  партийных  ошибках,  не  исключая  себя.
А  он  должен  бы  был  самого  себя  выгораживать.  Не  только  лидеры,  но  и
рядовые  члены  партии  не  могут  сердиться,  что  они  за  свою  партию  отвеча¬
ют.  Это  оборотная  сторона  того,  что  они  от  партии  получили.
 9

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 некоторые  свойства  его,  как  политика  и  особенно  как  по¬
лемиста,  вызывают  во  мне  инстинктивный  протест  не  лич¬
но  против  него,  но  против  этого  сорта  «политики»;  этот
протест  он  ошибочно  принял  за  «личную  ноту».  Это  воп¬
рос  совершенно  другой.
 Совсем  иное  —  мое  отношение  к  партии.  Я  действи¬
тельно  думаю,  что  хотя  она  и  стремилась  к  введению  в  Рос¬
сии  конституционного  строя,  но  ее  злополучная  «тактика»
была  главной  причиной  ее  неудачи.  Я  не  хочу  преувеличи¬
вать  вообще  значения  партий.  Но  в  известный  момент  ка¬
детская  партия  воплотила  почти  все  образованное  и  либе¬
ральное  общество.  Она  была  такой  общественной  силой,
что  ее  ошибки  безнаказанно  пройти  не  могли;  от  нее  за¬
висело  поведение  1-й  Государственной  думы.
 Поучительно,  что  вначале  на  первенствующую  роль  она
не  претендовала.  На  ее  учредительном  съезде  Милюков  при¬
равнял  ее  к  тем  «интеллигентским  западным  группам,  ко¬
торые  известны  под  названием  социальных  реформаторов».
В  этом  много  правды;  это  и  предопределяло  ее  скромную
роль.  Такие  партии  немногочисленны.  Они  «элита»,  партии
«избранных»,  иногда  «генералы  без  армии».  Им  далеко  до
руководства  страной.  Среди  отсталого  и  потому  в  общем
консервативного  населения,  каким  был  русский  народ,  ка¬
деты  были  передовой  интеллигентской  группой,  немного¬
численными  проповедниками  незнакомого  России  европей¬
ского  идеала.  Такой  интеллигентской  партии  было  к  лицу
составить  программу  из  «последних  слов»  европейской  те¬
оретической  мысли.  Она  была  бы  в  своей  роли  их  пропо¬
ведуя.  Но  события  придали  партии  другой  характер.  Стра¬
на  оказалась  не  такой,  какой  ее  предполагали.  Попутный
политический  ветер  надул  паруса  партии,  сделал  ее  «народ¬
ной».  Помню  стремительное  проникновение  в  нее  таких
элементов,  которые  не  только  программы  ее  понять  не  мо¬
гли,  но  не  умели  произнести  ее  имени.  Этот  успех  застиг
кадетов  врасплох.  Если  они  догадались  переменить  свое  имя
на  более  для  народа  понятное  слово,  «партия  народной  сво¬
боды»,  то  не  подумали  свои  действия  приспособить  к  сво¬
ей  новой  роли  и  к  пониманию  своих  избирателей.  Отре¬
 10

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 каться  от  кадетского  идеала  для  этого  им  было  не  нужно.
Он  мог  оставаться  путеводной  звездой.  Но  темп,  которым
к  этому  идеалу  было  должно  идти,  те  приемы,  которые
именуются  тактикой,  должны  были  соответствовать  не  раз¬
витию  интеллигентных  вожаков,  а  уровню  тех,  для  кото¬
рых  партия  действовала.  Страна  ведь  выбрала  партию  своей
защитницей,  но  от  этого  сама  кадетской  не  стала.  Милю¬
ков  на  апрельском  съезде  сказал,  что  «следовать  партий¬
ной  программе  еще  не  значит  оправдывать  доверие  изби¬
рателей».  Эти  мудрые  слова  расходились  с  упрощенным
пониманием  большинства;  и  Милюков  уступил.  Так,  став
представителями  широкого  народного  фронта,  глашатаями
«воли  народа»,  кадеты  в  противоречии  с  этим  не  отступи¬
ли  от  своей  чисто  интеллигентской,  сектантской  програм¬
мы  и  тактики.
 Партия  была  вправе  предпочесть  верность  радикальной
«программе»  доверию  тех,  кого  она  представляла.  Но  нуж¬
но  было  тогда  быть  последовательным.  Выбрав  такой  путь,
партия  не  могла  претендовать  Россией  по-своему  управ¬
лять,  а  должна  была  оставить  за  собой  роль  «партии  буду¬
щего»  и  ждать,  когда  придет  ее  час.  Первенствующая  роль
в  настоящем  должна  была  тогда  принадлежать  тем,  кто  не
брезгал  сообразоваться  со  степенью  подготовленности  на¬
селения.  Ведь  руководители  кадетов  не  могли  себе  делать
иллюзий.  Они  ушли  далеко  вперед  от  среднего  уровня.
Страна  не  могла  равняться  по  ним.  Потому  образование
менее  требовательных  партий  было  кадетам  так  же  полез¬
но,  как  социалистам  Франции  полезно  существование  «ра¬
дикалов».  Эти  более  умеренные  конституционные  партии
кадетам  надо  было  поддерживать;  у  них  с  кадетами  было
общее  дело  —  насаждение  конституции  и  правового  поряд¬
ка.  Но  кадеты  старались  сохранять  за  собой  монополию
«либерализма»;  одних  себя  они  считали  либеральной  парти¬
ей.  Когда  в  1905  году  Витте  обратился  не  к  ним,  а  к  зем¬
ской  среде,  они  от  нее  подставили  ему  только  своих  пред¬
ставителей;  это  было  символом  дальнейшей  их  тактики.
Партии,  которые  возникали  направо  от  них,  хотя  в  них
участвовали  такие  испытанные  либеральные  люди,  как
 11

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Шипов,  Стахович,  Гучков  и  гр.  Гейден,  они  травили  как
«реакционеров».  На  выборах  в  1-ю  Думу  они  принципи¬
ально  отвергали  соглашение  с  ними.  А  между  тем  кадеты
должны  были  сделать  выбор.  Или  соблюдать  неприкосно¬
венность  своей  кадетской  программы  и  тогда  помириться
с  тем,  что  они  «меньшинство»,  и  довольствоваться  ролью
«поддужных»,  которые  подгоняют  других.  Или  согласить¬
ся  представлять  всю  Россию  и  тогда  без  интеллигентского
высокомерия  сообразовать  свою  тактику  с  уровнем,  пони¬
манием  и  подготовленностью  массы  народа.  Кадеты  же,
как  во  всем,  хотели  одновременно  и  того  и  другого.
 Кадеты  были,  конечно,  либеральной  партией;  но  либе¬
рализм  понятие  очень  широкое.  В  вечной  антиномии  «го¬
сударства»  и  «личности»  либерализм  на  первом  месте  от¬
стаивал  права  личности,  но  не  жертвовал  и  государством.
Вопрос,  где  линия,  на  которой  возможно  было  эту  анти¬
номию  разрешить,  вопрос  не  доктрины,  а  факта;  на  него
не  может  быть  ни  единого,  ни  неизменного  ответа.  Все
зависит  от  обстановки,  времени,  степени  и  свойства  куль¬
туры  данной  страны.  Борьба  за  либерализм  никогда  не  пре¬
кращалась  в  России;  но  содержание  либеральных  желаний
и  форма  борьбы  за  них  в  течение  времени  бывали  совер¬
шенно  различны.  И  надо  себе  дать  отчет,  в  чем  они  были
в  1905  —  1906  годах.
 Момент  был  исключительный.  Самодержавие,  долго
бывшее  для  России  «просвещенным  абсолютизмом»,  ее
угнетало,  но  оно  же  ее  и  создало.  На  нем  когда-то  покои¬
лось  единство  и  могущество  государства.  Они  были  куп¬
лены  ценой  бесправия  общества,  неравенства  сословий  и
классов,  систематического  пренебрежения  к  либеральным
принципам.  Одно  шло  рядом  с  другим.  Недаром  эпоха  Ни¬
колая  I  —  апогей  великодержавия  —  была  и  эпохой  наибо¬
лее  беспощадного  угнетения  общества.  Можно  было  боять¬
ся,  что,  когда  сдерживавшая  Россию  извне  сила  исчезнет,
Россия  развалится  от  центробежных  течений,  от  недове¬
рия  масс  ко  всякому  подобию  власти,  от  бунтарской  озлоб¬
ленности  низов  против  социальных  верхов,  от  равнодушия
масс  к  целости  и  величию  государства,  даже  к  культуре,
 12

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 которая  была  все-таки  достоянием  одного  меньшинства.
Перед  «либерализмом»  стало  главной  задачей  преобразо¬
вать  Россию  на  либеральных  началах,  не  допустив  торже¬
ства  Революции.
 Было  ли  это  возможно?  Опыт  либерального  преобразо¬
вания  был  еще  недавно  в  60-х  годах  сделан  успешно.  Ког¬
да  либеральные  реформы  были  тогда  начаты,  крупнейшие
деятели  их  находили,  что  для  их  успеха  Самодержавие  бы¬
ло  нужно.  Без  него  нельзя  было  провести  мирно  кресть¬
янской  реформы.  Через  40  лет  вопрос  ставился  иначе.  За
эти  годы  Самодержавие  себя  не  оправдало:  начатых  реформ
не  завершило,  пошло  даже  вспять.  Деятели  90—900-х  го¬
дов  пришли  к  заключению,  что  для  того,  чтобы  вернуть
Россию  на  путь  неоконченных  реформ,  надо  сначала  Само¬
державие  уничтожить.  Можно  ли  было  достигнуть  и  этого
без  революции?  Это  казалось  сомнительно,  но  либералы
не  остановились  перед  такой  опасностью;  они  против  Са¬
модержавия  вошли  в  союз  с  революционными  партиями.
Почему  либерализм  решился  вступить  на  эту  дорогу,  где
ему  грозила  опасность  быть  раздавленным  между  молотом
и  наковальней,  —  разбирать  я  не  стану.  Победителей  не
судят,  а  они  победили.  Монархия  согласилась  дать  «консти¬
туцию».  Либеральное  преобразование  России  стало  с  этих
пор  возможно  без  революции.  Но  оно  уже  не  могло  быть
сделано  силами  одной  только  власти;  ей  в  этой  реформе
стало  необходимо  содействие  общества.  Соглашение  обще¬
ственности  с  исторической  властью  для  либеральных  ре¬
форм  и  стало  в  это  время  конкретной  задачей  либерализ¬
ма  и  прежде  всего  той  партии,  которая  представляла  собой
почти  все  либеральное  общество.
 Успех  ее  в  этой  задаче  был  бы  победой  либерализма;  но
партия  не  победила.  Общими  силами  Россию  столкнули
в  бездну  революционного  хаоса.  Почему  же  это  так  кон¬
чилось?
 В  конечном  счете  Россию  в  революцию  столкнула  вой¬
на.  Без  нее  революции  не  было  бы.  Но  если  после  8  лет
(1906—1914)  «конституции»  Россия  смогла  воевать  целых
три  года,  то  будет  ли  смело  предположить,  что,  если  бы  эти
 13

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 8  лет  протекали  иначе,  Россия  смогла  бы  в  войне  достоять
до  конца?  В  совместной  конституционной  работе  с  обще¬
ственностью  здоровые  элементы  исторической  власти  по¬
лучили  бы  такую  опору,  что  они  смогли  бы  преодолеть  оси¬
лившие  их  микробы  разложения  власти  и  государства  в
форме  распутинства.  Война  тогда  пошла  бы  иначе  и  могла
бы  иначе  окончиться.  Конечно,  во  время  войны  обществен¬
ность  свой  долг  исполняла;  но  тогда  было  поздно.  Она  уже
несла  прямые  последствия  ошибок  1905—1906  годов;  эти
последствия  так  неисчислимо  громадны,  что  их  размер  себе
страшно  представить.
 Сейчас  ищут  запоздалого  утешения  в  мысли,  будто  кон¬
ституционный  строй  в  России  все  равно  укрепиться  не  мог.
Население  будто  бы  было  способно  на  две  только  крайно¬
сти:  «на  беспрекословное  повиновение»  и  на  «беспощадный
и  бессмысленный  бунт».  Доля  правды  здесь  есть;  в  этом
действительно  была  большая  опасность.  Потому-то  партия,
которая  стояла  за  конституцию,  должна  была  с  этими  обо¬
ими  врагами  бороться.  Борьба  с  ними  не  была  безнадеж¬
на.  Правда,  Самодержавие  не  подготовляло  русское  обще¬
ство  к  конституции,  к  уважению  к  закону  и  к  власти.  Но
здоровых  сил  в  стране  было  много.  Если  бы  в  России  были
только  «бунтари»  и  «угодники»,  ни  о  какой  конституции
не  могло  быть  и  речи.  Но  и  без  мистической  веры  в  «ате
slave»,  в  соборность,  общинность  и  другие  якобы  коренные
свойства  русского  духа,  мы  все-таки  видели,  что  русский
человек  в  тех  сферах  жизни,  где  власть  ему  не  мешала,  где
он  был  хозяином,  умел  и  созидать,  и  управлять.  Не  толь¬
ко  как  отдельные  лица,  но  как  целое  общество;  задатки  к
самоуправлению  у  него  были  большие.  И  это  с  глубокой
древности  до  позднейшего  времени.
 Правда,  эти  «деятели»  не  поднимались  до  высоких  и
общих  вопросов;  защищали  только  свои  маленькие  инте¬
ресы.  За  это  интеллигенция  клеймила  их  презрительной
кличкой  «обывателей».  Но  на  таких  «обывателях»  стоит
государство  и  держится  власть.  Судьба  Самодержавия  была
решена  не  банкетной  кампанией  прогрессивной  интелли¬
генции,  а  тем,  что  обыватели  потеряли  веру  в  Самодержа¬
 14

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 вие  и  перешли  на  сторону  непонятной  для  них  «конститу¬
ции»;  что  миновало  то  время,  когда  они  сами  вязали  рево¬
люционерам  лопатки  и  смотрели  на  интеллигенцию,  как  на
врагов.  Защиту  своих  интересов  обыватели  вручали  теперь
интеллигентам;  они  могли  стать  опорой  либерализма,  если
бы  либерализм  пошел  тем  путем,  который  был  им  поня¬
тен.  Они  сами  не  хотели  ни  революции,  ни  беспорядков,
ни  разложения  государства.  Поэтому  они  поддержали  на
выборах  кадетскую  партию.  В  опоре  мирного  населения
была  ее  главная  сила;  нужно  было  только  уметь  ею  пользо¬
ваться.
 Не  неподготовленность  народа  к  конституционному
строю  стала  препятствием  к  его  проведению  в  жизнь,
а  тактика  интеллигентских  руководителей,  которые  само¬
уверенно  претендовали  представлять  собой  весь  «народ».
Пока  была  война  с  Самодержавием,  либерализм  мог  идти
с  революционными  партиями;  но  когда  конституция  была
октроирована*,  Дума  выбрана  и  кадетская  партия  Думой
руководила,  ее  задачей  должно  было  быть  примирение  с
властью  и  защита  России  от  революции.
 Так  соглашение  с  властью  должно  было  стать  главной  за¬
дачей  либерализма  этой  эпохи.  Это  соглашение  было  нужно
и  власти,  и  ему  самому.  Без  содействия  либеральной  обще¬
ственности  власть  не  могла  страну  успокоить;  она  не  нашла
бы  доверия  в  обществе.  Она  и  для  либеральных  реформ
встретила  бы  в  нем  противодействие,  ибо  timeo  Danaos
et  dona  ferentes**.  А  против  предвзятости  либерализма  она
стала  бы  прибегать  к  прежним  мерам  репрессий,  от  чего  со¬
скользнула  бы  незаметно  в  колею  старых  порядков.  Потому
для  тех  элементов  в  правящем  классе,  которые  поняли,  что
конституция  необходима,  соглашение  с  либерализмом  было
очередной  задачей.  Уже  18  октября  1905  года  Витте  имен¬
но  для  такого  соглашения  к  себе  вызвал  Шипова.
 Но  соглашение  еще  больше  было  необходимо  для  либе¬
рализма.  Монархия  была  еще  громадной  силой,  и  материаль-
 *  Пожалована  (от  фр.  octroi).
 **  Боюсь  данайцев  и  дары  приносящих  (лат.).
 15

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ной,  и  моральной.  Сохранение  ее  было  нужно,  чтобы  спас¬
ти  Россию  от  того  распада  и  разложения,  которые  принес¬
ла  бы  с  собой  революция.  Конституционную  монархию  надо
было  оберегать,  не  унижать.  Ведь  даже  в  1917  году,  когда
Монархия  была  уже  дискредитирована,  Милюков  все-таки
убеждал  Михаила  для  спасения  России  не  отрекаться,  при¬
нять  престол,  уехать  на  фронт  и  во  главе  верных  войск  дать
бой  революционному  Петербургу.  Тогда  этот  совет  уже
опоздал.  Но  почему  было  отклонено  соглашение  с  властью  в
1906  году,  когда  таких  экстренных  мероприятий  и  не  тре¬
бовалось,  когда  нужно  было  только  принять  в  принципе  со¬
глашение?  Не  власть  его  отвергла,  а  наша  общественность;
она  не  подумала,  что  она  этим  теряла.  Население  могло  бы
немедленно  почувствовать  выгоды  новых  порядков;  либера¬
лизм  освободился  бы  от  угождения  своим  прежним  союзни¬
кам;  конституционная  монархия  сделалась  бы  окончатель¬
ной  формой  правления,  а  не  переходным  мостом  к  револю¬
ции;  началась  бы  эра  назревших  реформ.
 Соглашение  общественности  с  исторической  властью
вовсе  не  означало  капитуляции  перед  ней.  Если  бы  власть
захотела  тогда  пойти  по  ложной  дороге,  общественность  в
лице  Думы  имела  бы  возможность  этому  воспротивиться.
В  этом  было  самое  несомненное  из  завоеванных  общест¬
вом  прав.  Но  если  в  существе  и  направлении  реформ  обе
стороны  были  согласны,  то  подробности,  темп,  которым
можно  было  идти,  способы  обходить  затруднения  —  мог¬
ли  быть  предметом  уступок  и  соглашения.  Так  как  власть
и  общественность  были  полезны  друг  другу,  то  они  друг
другу  могли  уступать.  Общественность  не  обязана  была  ка¬
питулировать  перед  властью,  но  и  не  могла  требовать  ее  ка¬
питуляции  перед  собой.  Соглашение  всегда  компромисс,
т.  е.  взаимность  уступок.  Вопрос,  до  какой  черты  в  уступ¬
ках  можно  идти,  вопрос  не  принципа,  а  факта  и  такта.  Ли¬
беральная  общественность  должна  была  только  признать,
что  с  объявлением  конституции  прежнее  ее  непримиримое
отношение  к  власти  потеряло  свой  raison  d’etre*,  что  со-
 Разумное  основание,  смысл  (фр.).
 16

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 глашение  стало  возможно  и  нужно  и  что  его  надо  было
честно  попробовать  на  основе  полученной  конституции.
 Но  либерализм,  поскольку  его  представляли  кадеты,  по¬
ставил  себе  иную  задачу.  Сговора  с  властью  он  не  захотел.
Он  добивался  немедленной  и  полной  победы  над  ней,  тре¬
бовал  капитуляции  перед  собой  и  добился  того,  что  власть
приняла  его  вызов,  перешла  в  наступление  и  кадетский  ли¬
берализм  победила.  Об  этом  я  говорил  и  в  своей  первой
книге.  Я  видел  объяснение  этой  тактики  в  том,  что  кадет¬
ская  партия  родилась  в  обстановке  «Освободительного  Дви¬
жения»,  что  благодаря  этому  в  нее  вошли  одинаково  люди
либеральные  и  революционно  настроенные,  конституцио¬
налисты  из  земства  и  теоретики  «Союза  Союзов».  Борьба
с  Самодержавием  объединила  их  в  единую  партию.  Но  эта
борьба  окончилась  17  октября.  Для  серьезного  изменения
тактики  эта  партия  должна  была  расколоться.  Ведь  если
различия  между  флангами  существуют  в  каждой  политичес¬
кой  партии,  то  обыкновенно  это  только  различие  в  «сте¬
пени».  У  кадетов  между  флангами  было  принципиальное
разномыслие.  Если  бы  у  партии  был  настоящий  лидер,  он
бы  не  убоялся  раскола.  Раскол  всем  был  бы  только  полезен.
Как  две  разные  партии,  бывшие  половины  кадетов  могли
бы  даже  сотрудничать.  Но  лидером  кадетов  был  коллек¬
тив,  в  котором  оба  направления  намеренно  были  представ¬
лены.  Этот  коллектив  ставил  себе  главной  целью  не  дать
партии  расколоться  и  обманчивое  единство  ее  охранять.
Деятельность  же  номинального  «лидера»  сводилась  к  изоб¬
ретению  двусмысленных  формул,  за  которыми  партийные
разногласия  прятали.  Противоположные  течения  парализо¬
вали  друг  друга.  Тактика  партии  приобрела  специальный
характер,  бывающий  у  правительств,  которые  ставят  зада¬
чей  любой  ценой  оставаться  у  власти.  Это  нехитрый  мо¬
тив;  он  всем  доступен,  но  обрекает  правительство  на  бес¬
плодие,  как  обрекается  на  него  всякая  жизнь,  посвященная
одному  самосохранению.  Такой  в  конце  концов  оказалась
и  кадетская  тактика.
 Подобного  объяснения  Милюков,  конечно,  не  может
принять.  В  своей  тактике  Милюков  и  теперь  видит  глубо¬
 17

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 кий  политический  смысл;  он  состоит  в  сочетании  либера¬
лизма  и  революции.  Его  теперешние  «Воспоминания»  ста¬
раются  доказать  это  каждой  главой.  И  Милюков  ставит
мне  в  вину  непонимание  этого  смысла.
 «Старый  восьмидесятник  остался  верен  себе,  —  пишет
он  про  меня  30  мая  1937  года  в  «Последних  новостях»,  —
устранив  из  толкований  событий  «веру»  и  энтузиазм,  ко¬
торые  составляли  динамизм  не  только  революционной,  но
и  парламентской  борьбы.  В  непонимании  того,  что  роль
«руководителей»  партии  кадетов  именно  и  состояла  в  ряде
попыток  ввести  первую  в  рамки  последней,  не  угашая  духа
обеих  (курсив  мой.  —  В.  М.)у  и  заключается  источник  всех
неправильных  возражений  Маклакова  против  «тактики»
партии,  неизбежной  при  сохранении  ее  программы».
 Я  сделал  дословную  выписку,  чтобы  не  исказить  ее
смысла.  Я  плохо  его  понимаю.  Что  либерализму  надо  было
стараться  своих  революционных  союзников  превратить  в
парламентариев  —  ясно.  Но  зачем  понадобилось  «не  уга¬
шать  у  них  революционного  духа»?  Кому  этот  дух  был
нужен?  В  результате  и  вышло,  что  кадеты  свой  собствен¬
ный  дух  потушили.
 В  то  время  как  либеральная  партия  шла  прежним  пу¬
тем  по  инерции,  своей  теоретической  схемой  Милюков  ее
ошибку  оправдывал.  Ее  знаменитая  тактика  стала  соответ¬
ствовать  и  двойственности  партийного  состава,  и  двой¬
ственности  «теоретической  схемы».  Она  не  хотела  делать
выбора  из  двух  противоположных  путей  —  конституци¬
онного  и  революционного;  хотела  сохранить  обе  возмож¬
ности,  сразу  идти  по  обеим,  и  ей  пришлось  сидеть  на  двух
стульях.
 Милюков  говорит  в  «Воспоминаниях»:  «На  политической
арене  в  этот  промежуток  времени  шла  обострившаяся  борь¬
ба  между  двумя  соперниками,  которые  оба  были  сильнее
нарождавшегося  конституционного  движения.  Между  Са¬
модержавием  и  «смутой»,  принявшей  как  раз  после  17  ок¬
тября  формы  открытой  революции,  партия  кадетов  не  мог¬
ла  стать  ни  на  ту,  ни  на  другую  сторону.  Да  ни  та,  ни  другая
не  только  в  ней  не  нуждались,  но,  поскольку  партия  остава¬
 18

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 лась  сама  собой,  она  только  стояла  на  дороге  и  самодержа¬
вию,  и  революции»1.
 Не  могу  себе  представить  более  неверного  изображения
обстановки.  Самодержавие  кончилось  в  1905  году.  Поэто¬
му  революция  1906  года  боролась  не  против  него  и  не  за
конституцию,  а  за  свои  революционные  цели.  Никто  не
приглашал  кадетов  стоять  за  Самодержавие.  Но  против  ре¬
волюции  они  должны  были  стоять  на  одной  стороне  с  кон¬
ституционной  монархией.  Этого  они  не  захотели.  Им  надо
было  сделать  выбор  между  двумя  «реальными»  силами  —
между  исторической  властью  и  революцией.  Они  предпоч¬
ли  оставаться  одни,  само  собой.  Они  и  оказались  пустым
местом,  так  как,  кроме  одного  самомнения,  собственной
силы  у  них  не  было  никакой.
 Отсюда  и  вышло,  что  партия,  которая  могла  быть  опас¬
нейшим  врагом  реакции  и  революции,  только  им  и  оказа¬
лась  полезна;  тому,  в  чем  было  ее  назначение,  т.  е.  мирному
превращению  Самодержавия  в  конституционную  монар¬
хию  она  в  решительный  момент  помешала.  Историческо¬
го  призвания  своего  исполнить  не  сумела.
 Иллюстрацию  этого  можно  видеть  на  истории  1-й  Госу¬
дарственной  думы;  она  составляет  содержание  этой  книги.
 Ввиду  проблем,  которые  жизнь  ставит  сейчас  перед  ми¬
ром,  можно  удивиться  желанию  тратить  время  на  воспо¬
минания  из  далекого  прошлого.  Но  история  не  теряет  сво¬
его  интереса;  никогда  не  грешно  сохранять  для  нее  мате¬
риал.  А  у  людей  моего  поколения  на  это  есть  особое  пра¬
во,  а  может  быть,  долг.  Будущее  принадлежит  уже  не  нам,
как  бы  на  это  мы  ни  надеялись.  Зато  мы  последние  живые
свидетели  минувшей  интересной  эпохи;  скоро  нас  совсем
не  останется.  Для  историка  мы  можем  оказаться  полезны.
Теперешние  свидетельства  наши  самые  ценные.  В  них  мо¬
гут  быть  ошибки  и  даже  невольные  пристрастия:  но  одно¬
му  в  них  больше  не  должно  быть  места:  условной  лжи  тех
политических  «военных  реляций»,  которые  были  нами  же
созданы.
 1  «Русские  записки»,  март  1939  г.,  с.  102.
 19

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Для  воспоминаний  есть  еще  одно  оправдание.  История
не  повторяется,  но  законы  жизни  не  меняются  вовсе.  Мы
присутствуем  при  одном  общем  явлении,  которое  в  гро¬
мадных  масштабах  совершается  на  наших  глазах:  мы  ви¬
дим,  как  и  почему  победители  свою  победу  проигрывают.
Победители  Великой  Войны  проиграли  1918  год.  Проиг¬
рал  свою  победу  во  Франции  торжествовавший  наступле¬
ние  новой  эпохи  Front  Populaire*.  Проиграют  ее  и  возом¬
нившие  сейчас  тоталитарные  государства.  В  своей  книге  я
вспоминаю  эпизод  того  же  порядка;  вспоминаю,  как  по¬
бедивший  в  1906  году  русский  либерализм  проиграл  свое
дело.  И  мои  воспоминания  против  моей  собственной  воли
не  вполне  чужды  современности.
 Народный  фронт  (фр.).

Глава  I
 ОТНОШЕНИЕ  ВЛАСТИ
К  1-й  ГОСУДАРСТВЕННОЙ  ДУМЕ
 Исключительный  интерес  1-й  Думы  заключается  в  том,
что  именно  тогда  либеральная  общественность  для  достиже¬
ния  своих  целей  получила  такое  выигрышное  положение,
которого  у  нее  не  бывало  еще  никогда.  Что  могли  раньше
делать  «либеральные  деятели»?  Стараться  проводить  свои
взгляды  в  рамках  даже  не  закона,  а  усмотрения  губерна¬
торов,  высказываться  в  печати  со  всеми  условностями  эзо¬
повского  языка,  зависеть  во  всех  начинаниях  от  капризов  и
местных,  и  центральных  властей.  Это  не  было  вовсе  бесплод¬
ной,  но  во  всяком  случае  тяжелой,  гнетущей  работой.  По¬
зднее,  в  эпоху  «Освободительного  Движения»,  они  получи¬
ли  новые  возможности;  но  все-таки  в  чем  они  фактически
заключались?  Собирать  совещания,  которые  по-прежнему
иногда  разгонялись  полицией,  подавать  министрам  и  Госу¬
дарю  адреса,  за  которые  получали  и  выговоры,  как  за  черни¬
говский  адрес;  составлять  серьезные  проекты  переустройст¬
ва  России  и  направлять  их  под  сукно  Совета  министров;  да
еще,  наконец,  говорить  громкие  речи  на  многолюдных  бан¬
кетах.  Словом,  в  отличие  от  прежнего  вынужденного  молча¬
ния  они  получили  право  шуметь,  пока  им  не  скажут:  доволь¬
но!  Естественно,  что  в  этих  условиях  либералы  стали  искать
соглашения  с  революционными  партиями,  у  которых  в  рас¬
поряжении  были  более  сильные  и  страшные  средства,  хотя
бы  очень  обоюдоострые  и  с  понятием  правового  порядка
 21

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 несовместимые.  Так,  либеральная  общественность  была  вы¬
нуждена  идти  с  революцией  и  без  этого,  вероятно,  и  «Осво¬
бодительного  Движения»  не  было  бы.
 Теперь  же  все  изменилось.  Запретная  «конституция»  ста¬
ла  реальностью;  можно  было  быть  ею  недовольным,  наста¬
ивать  на  ее  изменениях;  но  прежнего  Самодержавия  более
не  было.  Либерализм  не  должен  был  прятаться  и  надевать
чужие  одежды;  он  стал  открытой  всероссийской  организа¬
цией,  которая  ни  взглядов,  ни  деятельности  своей  не  долж¬
на  была  более  скрывать.  А  главное  —  представители  либе¬
рального  общества  для  влияния  на  ход  государственных  дел
не  должны  были  искать  каких-то  обходных  путей;  они  ста¬
ли  частью  государственной  власти.  Они  властвовали  в  выс¬
шем  законодательном  установлении  —  Думе.  Такой  обста¬
новки  для  деятельности  либерализма  в  России  еще  никто  не
видал.
 Но  как  ни  могущественны  были  по  сравнению  с  про¬
шлым  новые  пути  для  либеральной  деятельности,  самая  за¬
дача  оставалась  очень  сложна.  Превратить  громадную  Са¬
модержавную  Россию  в  конституционную  монархию  —  на
бумаге  было  легко;  для  этого  было  достаточно  Манифеста.
Провести  это  превращение  в  жизнь  было  бесконечно  труд¬
нее.  Опасность  грозила  двоякая.  Государственный  аппарат
издавна  и  прочно  был  построен  и  воспитан  на  Самодержа¬
вии,  на  подчинении  всех  не  закону,  а  усмотрению  и  воле
начальства.  В  государственном  аппарате  были  и  по  необхо¬
димости  оставались  люди,  которые  иных  порядков  понимать
не  умели.  Надо  было  много  усилий  и  стараний,  чтобы  их
переделать,  не  разрушив  на  первых  же  порах  всего  аппара¬
та.  Но  еще  большая  трудность  была  в  том,  что  весь  народ,
само  интеллигентное  общество  было  воспитано  на  том  же
Самодержавии  и,  хотя  с  ним  боролось,  усвоило  главные  его
недостатки.  У  него  тоже  не  было  уважения  к  закону  и  пра¬
ву;  свою  победу  над  старым  порядком  оно  поняло  так,  что
оно  само  стало  теперь  так  же  выше  закона,  как  раньше  было
Самодержавие;  беспрекословно  подчиняясь  раньше  «воле»
Монарха,  оно  думало  теперь,  что  непосредственной  «воле
народа»  ничто  не  может  противиться.
 22

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Задачей  момента  было  вовсе  не  заменить  одну  самодер¬
жавную  «волю»  другой,  а  ввести  господство  «права»  и,  по
живописному  выражению  С.Е.  Крыжановского,  перебро¬
сить  для  этого  мост  между  старой  и  новой  Россией,  меж¬
ду  властью  и  народом.  Эта  историческая  задача  выпала  на
долю  либеральной,  интеллигентной  общественности,  кото¬
рая  едва  ли  не  одна  понимала  в  России,  каких  правовых
принципов  требует  конституция  и  с  какими  предубежде¬
ниями  и  инстинктами  против  нее  и  сверху,  и  снизу  при¬
дется  бороться.  Кадеты  —  как  самая  интеллигентная  пар¬
тия,  впитавшая  в  себе  теорию  «права»,  могла  бы  быть  этим
мостом  и  объединить  на  этой  задаче  все  здоровые  элемен¬
ты  и  власти,  и  общества.  Именно  это  было  ее  ответствен¬
ным  и  почетным  призванием,  достойным  надежд,  которые
на  нее  возлагались.
 Трудности  этой  задачи  кадеты,  однако,  не  поняли.  Они
сочли  себя  не  мостом  между  народом  и  старой  властью,  а
самым  народом.  Свои  успехи  на  выборах,  восторги  перед
ними  толпы,  фимиамы,  которые  курила  им  своя  же  пресса,
они  приняли  за  выражение  «воли  народа»,  как  наш  Госу¬
дарь  видел  доверие  и  покорность  народа  в  приветственных
криках:  ура!  Потому  задача,  как  они  ее  понимали,  показа¬
лась  им  очень  простой;  за  ними,  по  их  мнению,  стоял  весь
народ,  а  против  них  только  уже  сознавшая  свое  бессилие
власть.  Странно  видеть  теперь  легкомыслие,  с  которым  они
пошли  на  пролом,  точно  так  же,  как  когда  в  1914  году  во¬
енные  партии  толкнули  страны  на  европейскую  бойню.  Ви-
навер  рассказывает  («Недавнее»,  с.  81),  как  в  вечер  27  апре¬
ля  у  него  собрались  «упоенные  счастьем»  несколько  депута¬
тов  для  решения  неотложных  вопросов.  Он  же  в  биографии
Кулишера1  вспоминает  «буйные  дни  восторга  в  первый  пе¬
риод  Февральской  революции».  Упоение  счастьем,  востор¬
ги!  Я  понимаю,  что  можно  было  прийти  в  восторг  от  Мани¬
феста,  в  котором  была  объявлена  конституция,  когда  впер¬
вые  победил  теоретический  принцип.  Но  когда  депутаты  со¬
шлись  для  великой  и  трудной  черной  работы,  когда  речь  шла
 1  Еинабер.  Недавнее.  С.  262.
 23

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 о  судьбе  самой  России,  когда  опасность  грозила  со  всех  сто¬
рон  и  все  могло  рухнуть  от  неосторожного  шага,  тогда  «упо¬
ение  счастьем»  —  совсем  неподходящее  настроение.  Каде¬
ты  и  принялись  за  работу  «с  легким  сердцем»,  с  решимостью
«не  уступать».  В  результате  через  2  месяца  выигрышное  по¬
ложение  наших  первоизбранников  превратилось  в  полное  и
заслуженное  поражение.
 Любопытно,  что  в  этом  поражении  либеральная  пресса  и
общественность  винили  не  Луму.  Ни  одной  Думе  не  было
после  ее  неудачи  посвящено  столько  восторженных  воспо¬
минаний.  Какие  только  названия  ей  не  давали!  «Дума  народ¬
ных  надежд»,  «Дума  народного  гнева».  Один  нестеснявший-
ся  автор  предложил  даже  назвать  ее  «Думой  великих  дел».
На  Выборгском  процессе  О.Я.  Пергамент  закончил  защити¬
тельную  речь  такой  тирадой:  «Венок  их  славы  так  пышен,
что  даже  незаслуженное  страдание  не  вплетет  в  него  лиш¬
него  листика».  На  последующие  Думы  перводумцы  смотре¬
ли  с  высокомерным  презрением.  Винавер  насмешливо  срав¬
нивал  свою  Думу  «полную  вдохновенного  полета  великой
эпохи,  блеснувшую  мужеством  и  талантами»  с  «серенькой  и
безглавой»  Думой  2-го  созыва.  День  1-й  Думы  делали  празд¬
ником  русской  общественности.  Критиковать  1-ю  Думу  зна¬
чило  стать  ренегатом.
 Теперь  позволительно  быть  справедливее.  Незаслужен¬
ная  канонизация  1-й  Думы  была  естественна;  именно  так
общество  заступается  за  побежденных  и  мстит  победите¬
лям.  За  неудачу  Думы  стали  «обвинять»  только  ее  победи¬
телей.  Им  стали  приписывать  предвзятый  умысел  взорвать
конституцию  и  мешать  Думе  работать.
 Такая  позиция  с  их  стороны  обвинителям  казалась  ес¬
тественной.  Ведь  не  могло  же  в  самом  деле  Самодержавие
помириться  с  ограничением  своей  власти?  При  первой  воз¬
можности  оно,  конечно,  должно  было  начать  подготовлять
«реставрацию».  Многие  выводили  даже  из  этого  поучение,
будто  введение  конституции  непременно  должно  сопро¬
вождаться  сменой  если  не  династии,  то,  по  крайней  мере,
монарха.  Конституция  будто  бы  погибла  от  того,  что  этого
вовремя  не  было  сделано.
 24

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 В  крушении  России  «выгораживать»  власть  бесполезно.
Ее  вина  несомненна.  Но  не  должно  из-за  этого  закрывать
глаза  на  грехи  и  нашей  общественности.  За  11  лет  консти¬
туции  (1906  —1917)  были  периоды,  когда  была  виновата
именно  власть,  так  же  как  она  больше  всех  была  виновата
за  отдаленное  прошлое.  Это  не  мешает  признать,  что  в  те
моменты,  когда  общественность  побеждала,  виноватой  в
конечном  своей  неудаче  оказывалась  уже  она.  О  самом  кра¬
сочном  из  этих  моментов  я  и  вспоминаю.
 Верна  ли  легенда,  будто  Государь  с  самого  начала  хотел
уничтожить  ту  конституцию,  которую  он  обнародовал,  буд¬
то  он  с  1-й  Думой  «играл»  ?  В  1905  году  на  одном  собрании
в  присутствии  Стэда  Родичев  говорил  про  отношение  обще¬
ственности  к  булыгинской  Думе.  Она  на  нее  так  смотрела.
«Мы  идем  в  Государственную  думу,  как  в  засаду,  приготов¬
ленную  нам  нашим  врагом»,  —  сказал  он.  Были  ли  такие
слова  оправданы  и  по  отношению  к  конституционной,  зако¬
нодательной  Думе?
 A  priori*  предполагать  это  было  можно.  Всякому  само¬
держцу,  конечно,  трудно  примириться  с  умалением  своей
власти.  А  личное  прошлое  Государя,  благоговение  перед  па¬
мятью  и  политикой  Александра  III,  его  первый  политичес¬
кий  шаг,  —  «бессмысленные  мечтания»,  —  упорная  борьба
с  «Освободительным  Движением»,  неприязнь  к  слову  «кон¬
ституция»,  загадочные  фразы  вроде  «мое  самодержавие  ос¬
талось,  как  встарь»,  которую  он  сказал  депутации  правых
уже  после  Манифеста,  пристрастие  к  черносотенцам,  сто¬
ронникам.  «реставрации»,  наконец,  замысел  отменить  кон¬
ституцию  в  1917  году  накануне  революционного  взрыва  —
позволяли  это  мнение  защищать.  Но  это  лишь  одна  сторо¬
на.  Есть  и  другая.
 Государь  не  сам  хотел  ввести  конституцию,  боролся  про¬
тив  нее  и  дал  ее  против  желания.  По  натуре  он  реформа¬
тором  не  был.  Все  это  правда.  Но  зато  он  умел  уступать,
даже  более,  чем  нужно.  Так,  в  1917  году  он  от  престола
отрекся,  не  исчерпав  всех  средств  сопротивления;  а  отрек-
 Букв.:  из  предшествующего  (лат.).
 25

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 шись,  со  своим  отречением  примирился  и  никаких  попы¬
ток  вернуть  себе  трон  он  не  делал.  Он  не  сделался  цент¬
ром  и  вдохновителем  реставрационных  интриг.  Надзор  за
ним  не  был  достаточно  строг,  чтобы  этому  помешать.  Его
заговорщической  деятельности  одни  так  же  напрасно  боя¬
лись,  как  другие  на  нее  напрасно  рассчитывали.  К  сменив¬
шей  его  новой  власти  Государь  был  совершенно  лоялен.  Это
доказывают  его  дневники.  То  же  можно  было  наблюдать
и  в  1905  году.  Самодержавие  было  для  него  непосильной
тяжестью;  но  он  считал  своей  обязанностью  его  охранять.
Когда  же  обстоятельства  так  сложились,  что  защита  Само¬
державия  показалась  вредна  для  России,  когда  те,  кому  он
верил,  советовали  ему  уступить,  он  уступил.  А  уступив,  со
своим  новым  положением  он  примирился  полнее  многих
других.  Не  он  первый  напал  на  конституцию,  а  новоизб¬
ранная  Дума.  Не  он  повел  с  ней  борьбу,  а  она,  не  доверяя
ему,  сразу  начала  грозить  ему  революцией.  Если  между  Го¬
сударем  и  либерализмом  возобновилась  война,  то  в  этой
войне  не  он  был  агрессором;  он  лишь  стал  защищаться.
А  те,  кто  сами  вызвали  эту  войну,  потом  стали  говорить:
«Мы  были  правы»  —  и  гордиться  своей  «дальновидно¬
стью».  Быть  таким  пророком  вовсе  не  трудно.
 Либеральный  канон,  вопреки  очевидности,  это  все  отри¬
цал.  Он  утверждал,  что  Государь  не  признавал  конституции.
Но  доказательства  его  не  сильны.  Прежде  всего  придира¬
лись  к  «слову».  Почему  Государь  после  Манифеста  продол¬
жал  называть  себя  «Самодержцем»  ?  Почему  он  ни  разу  не
произнес  слова  «конституция»  и  своему  правительству  это¬
го  не  позволял?  Когда  в  ноябре  1905  года  Милюков  давал
Витте  «ультимативный»  совет:  «произнести  слово  «конс¬
титуция»,  Витте  ответил:  «Я  о  конституции  говорить  не
могу  потому,  что  царь  этого  не  хочет»1.  Но  ведь  несмотря
на  несомненную  ненависть  к  «слову»,  конституция  была
все-таки  Государем  сначала  обещана,  а  через  полгода  и  дей¬
ствительно  «октроирована».  Зачем  же  кадетам  было  на¬
стаивать  на  «произнесении  слова»,  когда  существо  консти¬
 1  Милюков.  Три  попытки.  С.  25.
 26

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 туции  они  получили  и  оно  у  них  не  оспаривалось?  Разве
это  настаивание  было  достойно  «реальных  политиков»?1
 Оправдание  Государя  в  его  предвзятом  нерасположении
к  слову  можно  найти  в  аналогичном  и  гораздо  менее  по¬
нятном  отношении  самой  «либеральной  общественности»
к  другому  слову,  уже  для  нее  ненавистному,  т.  е.  к  слову
«Самодержавие».  Она  требовала,  чтобы  этого  слова  более
не  употреблялось.  Но  почему?  «Основные  законы»  его  со¬
хранили,  как  исторический  титул,  лишив  одиозного  содер¬
жания;  более  того:  сами  кадеты  заявили  печатно,  что  оно
не  противоречит  понятию  «конституция»,  и  потому  реши¬
ли  подписать  без  оговорок  депутатское  обещание  в  вер¬
ности  «Самодержцу».  И  все-таки  этого  ими  самими  под¬
писанного  и  законами  «обезвреженного»  титула  они  не  до¬
пускали.  Когда  в  3-й  Думе  в  заголовке  адреса  к  Государю
было  предложено  поместить  этот  титул,  кадеты  восстали  и
в  этом  увлекли  за  собой  октябристов.  Что  это  слово  могло
изменить?  А  ведь  непризнание  законного  титула  за  Мо¬
нархом  всегда  считается  оскорбительным.  Сколько  было
испорчено  крови  из-за  «Императора  Абиссинии»!  И  адрес
3-й  Думы  из-за  этого  самочинного  «отказа  в  титуле»  вос¬
становил  Государя  против  нее.
 Надо  признать,  что  этого  термина  «конституция»  и  во¬
обще  не  понимали  в  самом  окружении  Государя.  В  фев¬
рале  1917  года,  когда  революция  уже  началась,  великий
князь  Павел  Александрович  ходил  убеждать  Государя  дать
наконец  «конституцию».  В  дни  «отречения»  Императри¬
ца  опасалась,  чтобы  Государя  по  его  слабости  не  заставили
подписать  «конституцию».  Что  же  разумели  под  ней  в  это
время  ?
 1  Что  Государь  не  любил  «произносить  слова  конституция»  бесспорно  и
объяснимо.  Но  также  несомненно  то,  что  он  хорошо  понимал,  что  17  ок¬
тября  им  была  обеьцана  именно  конституция.  19  апреля  в  письме  к  матери
он  не  убоялся  даже  самого  этого  слова.  «Передо  мной  был,  —  пишет  он,  —
и  другой  путь:  дарование  гражданских  прав  населению,  свобода  слова,  печа¬
ти,  собраний  и  союзов,  неприкосновенность  личности  и,  кроме  того,  обя¬
занность  получать  для  новых  законов  согласия  Государственной  думы,  т.  е.  в
конце  концов  «конституция».  Из  того,  что  он  сказал  это  матери,  не  следует,
что  он  должен  был  и  публично  употреблять  это  же  слово.
 27

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Но  допустим,  что  там,  при  дворе,  были  слишком  неве¬
жественны,  чтобы  понимать  истинный  смысл  иностран¬
ных  юридических  терминов.  Но  лучше  ли  обстояло  у  нас
в  нашей  интеллигентской  элите?'Термин  «конституция»
в  строгом  смысле  слова  термин  совершенно  формальный;
он  означает  совокупность  законов,  определяющих  государ¬
ственный  строй,  независимо  от  их  содержания.  Потому  и
у  Сталина  есть  сейчас  конституция.  Но  не  будем  стоять  на
формальном  определении  и  признаем,  что  будет  историче¬
ски  верно,  что  конституция  —  противоположность  абсолю¬
тизму,  и  что  «конституция»  имеется  там,  где  права  Монар¬
ха  ограничены  представительством.  Невольно  вспоминаю,
что  именно  этим  признаком  барон  А.Ф.  Мейендорф  в  Думе
защищал  существование  особой  финляндской  конституции
от  ее  непризнавания  П.А.  Столыпиным.  И  с  этой  точки
зрения  «Основные  законы  1906  года»  были,  несомненно,
конституцией.  Их  смысл  не  менялся  от  того,  что  их  могли
иногда  нарушать  при  попустительстве  органов  власти,  как
это,  к  сожалению,  происходит  и  в  очень  развитых  государ¬
ствах.  Это  было  уже  злоупотреблением  власти,  ибо  сами
«Основные  законы»  были  конституцией  и  «неограничен¬
ной»  власти  монарха  более  не  допускали.  И  тем  не  менее
наша  общественность  сочла  возможным  утверждать,  что
эти  законы  —  не  конституция,  и  применять  к  ним,  не  к
практическому  их  осуществлению,  а  к  ним  самим,  презри¬
тельную  кличку  «лжеконституция».  Милюков  системати¬
чески  и  умышленно  смешивал  «конституцию»  с  «парламен¬
таризмом»,  хотя  он  и  знал,  что  существуют  и  «непарламен¬
тарные»  конституции  и  что  если  права  Милюкова  в  них
«ограничены»,  то  объем  их  может  быть  очень  широк.  Что
же  мудреного,  что  Государь  не  хотел  употреблять  иностран¬
ного  и  неопределенного  слова,  которого  народ  вовсе  не  по¬
нимал  и  которым  было  не  трудно  играть?
 Потому-то  терминологические  аргументы  были  недоста¬
точны  для  того,  чтобы  решить,  признавал  ли  Государь  «кон¬
ституцией»  «Основные  законы».  Дать  ответ  на  этот  вопрос
можно  бы  только  анализом  самих  законов.  Но  к  моему  удив¬
лению,  Милюков  в  статье  «Последних  новостей»  16  июля
 28

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 1939  года,  посвященной  книге  Перса,  приводит  в  качест¬
ве  аргумента  за  непризнание  Государем  конституции  —  акт
3  июня  1906  года.  Опечатка  не  имеет,  конечно,  значения,
хотя  она  символична.  Я  не  буду  отрицать,  что  позднее,  когда
либерализм  свою  игру  проиграл  и  на  политической  авансце¬
не  появились  опять  заклятые  враги  конституции,  Государь
постепенно  перешел  на  их  сторону.  На  это  доказательство
немало,  не  исключая  и  задуманного  перед  самой  революци¬
ей  переворота.  Но  это  отдаленные  последствия  остроумной
тактики  1-й  Думы.  В  1906  же  году  Государь  с  неудовольстви¬
ем  возразил,  когда  Шипов  ему  намекнул  на  возможность  не
только  отмены  конституционного  строя,  но  даже  изменения
избирательного  закона.  Об  этом  я  говорю  дальше  в  XII  главе.
Но  главное,  самый  акт  3  июня  1907  года,  как  его  ни  осу¬
ждать,  отнюдь  не  доказывал,  что  Государь  не  признавал  кон¬
ституции.  Сам  Государь  в  Манифесте  и  Столыпин  в  ответ¬
ной  на  декларацию  речи  оправдывали  его  не  законными  пра¬
вами  «Самодержца»,  а  «необходимостью»  этого  акта.  «Что
может  помешать  Государю  спасать  вверенную  ему  Богом
державу!»  —  воскликнул  Столыпин,  и  эта  фраза  его  pen¬
dant*  к  знаменитой  апострофе  Мирабо  —  je  jure  que  vous
avez  sauve  la  chose  publique**,  которой  Мирабо  19  апреля
1790  года  оправдывал  превышение  власти  Национальным
собранием.  Кто  же  будет  иметь  лицемерие  отрицать,  что  го¬
сударственные  перевороты,  нарушение  формального  права,
иногда  необходимы,  ибо,  как  говорил  Бисмарк,  «жизнь  го¬
сударства  остановиться  не  может»  ?  Такие  перевороты  могут
происходить  и  сверху,  и  снизу,  в  либеральном  и  реакцион¬
ном  смысле,  смотря  по  тому,  кто  сильнее.  Иногда  они  при¬
нимают  форму  coup  d’Etat***,  иногда  революции,  и  юрист
может  требовать  одного,  чтобы  не  выдавали  этого  переворо¬
та  за  право,  за  нормальный  порядок.  И  ссылка  на  3  июня,
как  на  доказательство  непризнания  конституции,  со  сторо¬
ны  Милюкова  тем  удивительнее,  что  в  3-й  Думе  в  прени¬
ях  по  адресу  он  сам  справедливо  и  разумно  доказывал,  что
 *  Пара  (фр.).
 **  Клянусь,  вы  спасли  общее  дело  (фр.).
 ***  Государственный  переворот  (фр.).
 29

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 3  июня  произошел  «не  юридический  прецедент,  а  только  не¬
которая  фактическая  победа  силы  над  правом».  Но  потому
3  июня  и  не  могло  доказывать  непризнавания  конституции.
Надо  для  этого  искать  других  аргументов.
 Но  если  эти  доводы  ничего  не  доказывают,  то  бесполез¬
но  было  бы  все-таки  отрицать,  что  по  вопросу  о  «новом
порядке»  между  либеральной  общественностью,  с  одной
стороны,  и  Государем,  правящими  классами  и  массой  не¬
культурного  народа  —  с  другой,  сохранилось  одно  серьез¬
ное  идейное  разногласие.  В  этом  тогда  себе  не  отдавали  от¬
чета,  и  в  нашей  специальной  литературе  и  публицистике
того  времени  то  разномыслие  не  нашло  отражения.  Обще¬
ственность  считала,  что  в  1905  году  произошла  «револю¬
ция»,  что  новый  строй  явился  полным  отрицанием  старого,
ибо  он  покоился  на  других  основаниях.  Со  своей  точки  зре¬
ния  она  могла  быть  права.  Но  Государь,  его  окружение  и
громадная  масса  народа  понимали  это  иначе.  Разрыва  с
прошлым  они  не  усматривали;  во  главе  государства  осталась
стоять  та  же  привычная  власть,  тот  же  Государь  с  освящен¬
ными  и  историей,  и  церковью  титулами.  Государь  дорожил
этим  народным  воззрением  и  не  хотел  его  «разрушать».
Для  спокойствия  России  оно  было  только  полезно,  если
даже  по  существу  в  строении  государства  и  совершилась
глубокая  перемена.  И  кроме  того,  со  стороны  Государя  это
не  было  «благочестивым  обманом»;  он  сам  действительно
так  понимал  перемену.  Она,  в  его  представлении,  не  разры¬
вала  с  историческим  прошлым.  В  самом  прежнем  Самодер¬
жавии,  по  его  убеждению,  был  зародыш  того,  что  называ¬
лось  в  общежитии  «конституцией»;  для  перехода  к  ней  по¬
этому  было  достаточно  простой  «эволюции».  Именно  пото¬
му  Государь  и  мог  так  неожиданно  легко  с  ней  помириться.
Эта  специфическая  идеология  не  лишена  интереса.
 Со  времени  Сперанского  идеологи  «самодержавия»  про¬
тивополагали  его  «деспотии»,  как  «правовой  строй»  —  «про¬
изволу».  Это  понимание  Самодержавия  отражалось  и  в  «Ос¬
новных  законах»  старой  редакции.  Наряду  со  статьей  1-й,
которая  устанавливала  неограниченную  власть  Самодержав¬
ного  Государя,  «которой  повиноваться  сам  Бог  повелевает»,
 30

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 была  и  ст.  47,  утверждавшая,  что  Россия  управлялась  на
«твердом  основании  законов».  В  этой  статье  и  был  зачаток
правового  порядка,  отличного  от  деспотии.
 Мое  поколение  смеялось  над  этой  тонкостью,  находя,
что  одна  статья  исключала  другую.  Если  монарх  «неогра¬
ничен»,  то  у  законов  «твердого  основания»  нет  и  наоборот.
Но  с  таким  взглядом  не  все  соглашались.  Проф.  Коркунов,
проф.  А.С.  Алексеев,  заменивший  на  кафедре  М.М.  Кова¬
левского,  и  другие  учили  иному.  «Неограниченный  монарх»
был,  конечно,  выше  законов,  и  не  только  потому,  что  в
случае  их  нарушения  он  был  безответственен,  но  и  потому,
что  его  воля  могла  всякий  закон,  мешавший  ему,  изменить.
Но  монарх  мог  сам  установить  для  выражения  своей  воли
определенные  формы  и  ограничения;  покуда  они  существо¬
вали,  он  должен  был  и  сам  им  подчиняться.  В  этом  «само¬
ограничении»  самодержца  и  был  зародыш  «правового  по¬
рядка».  Идеалисты  самодержавия  стремились  доказывать,
что  «неограниченность  самодержавия»  была  даже  лучшей
охраной  законности,  ибо  самодержцу  не  было  надобности
закон  нарушать.  Он  свободно  мог  его  изменить.  Наруше¬
ние  законов  —  выход  только  бессилия.
 Эта  идиллия  жизнью  не  подтверждалась.  Самодержавие
сделалось  у  нас  источником  беззакония.  Оно  давало  слиш¬
ком  много  способов  и  соблазнов  безнаказанно  закон  нару¬
шать.  Но  основная  мысль,  что  закон,  изданный  Государем,
пока  он  им  не  отменен,  был  и  для  него  обязателен,  была
здоровой  мыслью.  Она  в  теории  делала  из  неограничен¬
ного  монарха  не  деспота,  не  «princeps  legibus  solutus»*,
а  лицо  подзаконное.  Правда,  за  нарушение  закона  он
сам  был  безответственен;  правда,  закон,  который  он  на¬
рушал,  был  созданием  его  одного.  Но  раз  он  признавал  его
для  себя  обязательным,  то,  если  он  не  исполнял  закона,
он  нарушал  данное  слово.  Знаменательно,  что  наиболее  убе¬
жденные  самодержавцы,  как  Николай  I,  не  могли  допус¬
тить,  чтобы  всемогущий  монарх  мог  унизиться  до  наруше¬
ния  данного  слова.  Верность  своему  слову  была  его  point
 *«Правитель  независим  от  закона»  (лат.).
 31

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 сГЬоппеиг’ом*,  компенсацией  его  всемогущества.  Здесь  был
эмбрион  «правового  порядка»,  который  облегчил  безболез¬
ненный  переход  к  «конституции».
 С  этой  точки  зрения  что  было  сделано  в  1905  году?  Го¬
сударь  установил  новое  самоограничение.  Он  постановил,
что  впредь  «ни  один  закон  не  будет  им  издаваем  без  со¬
гласия  Думы».  Это  очень  важное  самоограничение,  но  оно
само  по  себе  идеологии  Самодержавия  не  нарушало.  Мень¬
шее  самоограничение,  но  такого  же  типа,  было  введено
ст.  49*  1  в  булыгинской  Думе;  в  защиту  его  не  кто  другой,
как  Д.Ф.  Трепов,  сказал  любопытную  фразу:  «Эта  статья
несомненно  составляет  ограничение  Самодержавия,  но  ог¬
раничение,  исходящее  от  Вашего  Величества  и  полезное  для
законодательного  дела».  Теперь  аналогичное  самоограниче¬
ние  пошло  только  дальше.  При  таком  понимании  Мани¬
феста  17  октября  мог  быть  изображен  не  как  разрыв  с  ис¬
торическим  прошлым,  а  как  простое  его  развитие;  пышная
фразеология  актов  18  февраля  и  б  августа  оба  «издавнем
желании  Венценосных  предков  достигать  народного  блага
совместной  работой  правительства  и  зрелых  общественных
сил»  получала  свое  оправдание.  Никакой  конституционной
идеологии  для  его  объяснения  не  было  нужно.  Более  того,
Государь  тогда  мог  сказать,  что  его  «Самодержавие  сохра¬
нилось,  как  встарь»,  хотя  практически  от  него  сохранил¬
ся  лишь  исторический  титул,  да  еще  очень  ограниченное
право  «диспансков»  (ст.  23  Основных  законов).  Но  пре¬
жняя  идеология  осталась  незыблемой.  От  нее  он  мог  не  от¬
ступать.
 Эта  конституция,  конечно,  помогла  Николаю  II  искрен¬
но  принять  «конституцию».  Но  в  ней  же  таилась  опас¬
ность.  Ею  могли  в  удобный  момент  воспользоваться  враги
конституции.  Когда  на  апрельском  совещании  обсуждались
новые  Основные  законы  и  4-я  статья  о  «власти  монарха»,
 *Дело  чести  (фр.).
 1  «Законодательные  предположения,  отклоненные  большинством  членов
в  общем  собрании  Государственной  думы  и  Государственного  совета,  не  пе¬
редаются  на  Высочайшее  усмотрение,  а  возвращаются  подлежащему  мини¬
стру  или  главноуправляющему  отдельной  частью,  по  принадлежности,  для
дополнительной  разработки»  (положение  о  булыгинской  Думе).
 32

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 в  которой  был  сохранен  титул  «самодержавный»,  но  ис¬
ключено  слово  «Неограниченный»,  то  Горемыкин  находил,
что  этой  4-й  статьи  вовсе  не  нужно  касаться.  Ведь  ниче¬
го  не  переменилось.  Монарх  остался  тем  же,  чем  был.  Он
установил  только  «новый  порядок  рассмотрения  законода¬
тельных  дел».  Этот  новый  порядок  и  нужно  ввести  в  соот¬
ветствующих  местах  Свода  законов,  а  все  остальное  оста¬
вить  по-прежнему.  Что  было  бы,  если  бы  тогда  послушали
Горемыкина?  Новый  конституционный  порядок  стал  бы
существовать  только  до  того  дня,  когда  Государь  захотел  бы
его  изменить.  Так  бывало  и  раньше  со  всеми  «самоогра¬
ничениями»,  которые  Государь  устанавливал.  Тогда  сохра¬
нилась  бы  не  только  идеология  самодержавия,  но  и  его
прежняя  практика.  При  ней  ни  о  какой  «конституции»
действительно  говорить  было  нельзя.
 Но  Горемыкину  возразили.  Сторонники  конституции
стали  указывать,  что  Манифест  тоже  закон.  Раз  Государь
объявляет,  что  ни  один  закон  не  может  быть  изменен  без
согласия  Думы,  то  это  правило  —  тоже  закон  и  изменить
его  без  согласия  Думы  впредь  будет  нельзя.  А  этим  Монарх
хотя  и  добровольно,  но  уже  навсегда  свою  власть  ограни¬
чил  и  потому  «Неограниченным»  быть  перестал.  Потому
и  необходимо  эту  4-ю  статью  изменить,  и  права  Государя
«ограничить»  законом.  В  этом  было  «конституционное»  по¬
нимание  Манифеста.  Вот  какая  незаметная  грань  отделяла
«Самодержавие»  от  «конституции».  Она  вся  заключалась  в
одном  слове  «Неограниченный».  О  нем  и  пошел  горячий
спор  в  совещании,  в  котором  Витте  занял  недостойную  его
двусмысленную  позицию.  А  именно  он  предлагал,  чтобы
Государь,  опубликовывая  Основные  законы,  оговорил,  что
изменение  их  он  оставляет  за  собой  одним.  Тогда  осталось
бы  прежнее  самодержавие.
 Государь  лично  участвовал  в  этом  споре  и  защищал  точ¬
ку  зрения  Горемыкина.  «Меня  мучает  чувство,  —  говорил
он,  —  имею  ли  я  право  перед  моими  предками  изменить
пределы  власти,  которую  я  от  них  получил».  Не  в  личном
властолюбии  совсем  не  властолюбивого  Государя,  а  в  этом
«чувстве»  измены  заветам  лежали  его  сомнения.  Но  самый
 2  В.  Млкллкон  «11ерипя  Г(Х'удмрственпая  дум.1»  2  2

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 вопрос  он  ставил  ясно  и  правильно.  Речь  шла  не  о  «порядке
издания  новых  законов»,  а  об  ограничении  самого  объема
власти  монарха.  После  долгого  обсуждения  он  свое  решение
отложил  до  конца  совещания.  «Статья  4  —  самая  серьезная
во  всем  проекте,  —  заключил  он.  —  Но  вопрос  о  моих  пре¬
рогативах  —  дело  моей  совести,  и  я  решу,  надо  ли  оставить
статью,  как  она  есть,  или  ее  изменить».
 Эти  слова  показывают,  что  он  отдавал  себе  отчет  в  смыс¬
ле  этой  статьи.  Ею  решалось,  сохранится  ли  у  нас  неогра¬
ниченное  самодержавие,  хотя  бы  с  «новым  порядком  рас¬
смотрения  законодательных  дел»,  или  будет  введена  «кон¬
ституция».  Государь  размышлял  несколько  дней  и  затем
уступил;  слово  «Неограниченный»  вычеркнул.  Характерно,
чем  его  убедили.  Только  одним:  что  слово,  царское  слово
было  дано  Манифестом,  что  брать  его  назад  для  Царя  не¬
достойно.  Это  тоже  было  старой  идеологией  Самодержа¬
вия.  Так  Основные  законы,  с  утверждения  Государя,  ввели
у  нас  конституцию;  из  этого  видно,  как  удачна  была  кадет¬
ская  тактика,  которая  встретила  их  негодованием  и  отри¬
цанием  и  стала  утверждать  на  радость  врагам,  что  они  «не
конституция».
 Но  общественность  искренно  думала  так  потому,  что  ее
политическая  идеология  была  совершенно  другая.  В  объяв¬
лении  конституции  она  сознательно  хотела  видеть  разрыв,
а  не  эволюцию,  изменение  основ  нашего  строя.  Монарх  вы¬
водил  реформу  из  полноты  своей  власти,  которую  он  сам
ограничил  для  пользы  России.  Общественность  вела  ее  из
суверенитета  народа,  который  выше  законов.  Государь  про¬
должал  считать  себя  Монархом  «Божиею  милостью»,  ко¬
торый  даровал  народу  права.  Общественность  же  призна¬
вала  источником  и  его  власти  только  «волю  народа».  Эти
две  идеологии,  конечно,  исключали  друг  друга,  как  логичес¬
кие  антиномии.  Но  «идеологически»  непримиримое  разно¬
мыслие  «практически»  не  имело  значения.  Пусть  Государь
считал,  что  он  один  даровал  конституцию;  он  все-таки  счи¬
тал  себя  связанным  своим  словом  ее  соблюдать  и  не  изме¬
нять  без  согласия  представительства.  Пусть  общественность
думала,  что  воля  народа  выше  всякого  права;  она  тем  не
 34

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 менее  понимала,  что  Монархия  реальная  сила  и  что  при¬
надлежащие  Монарху  по  конституции  права  нельзя  игно¬
рировать.  Так  обе  стороны  по  разным  мотивам  могли  оди¬
наково  принять  «конституцию».  Пути  их  на  этом  пункте
сошлись.
 Конечно  —  и  общественность  была  в  этом  права  —
царское  слово  могло  казаться  недостаточной  гарантией  для
прочности  «конституции».  Но  чего  большего  в  тогдашних
условиях  общественность  от  него  могла  потребовать?  При¬
сяги,  которую  позднее,  в  1917  году,  включили  в  текст  «от¬
речения»  Государя?  Но  ведь  присяга  сама  только  вид  обе¬
щания.  Договора,  заключенного  между  Государем  и  пред¬
ставительством?  Но  сила  договора  основывается  тоже  толь¬
ко  на  верности  данному  слову.  Не  нужно  быть  марксистом,
чтобы  признать,  что  настоящая  гарантия  конституции  по¬
коилась  на  «соотношении  сил».  Это  соотношение  в  1905  го¬
ду  было  не  в  пользу  общественности;  в  этом  она  в  том  же
году  смогла  убедиться.  Весь  государственный  аппарат  на¬
ходился  тогда  в  руках  исторической  власти.  Да  и  престиж
ее  в  массах  народа  был  еще  очень  высок.  Чтобы  сделать
Государя  бессильным  изменить  конституцию,  надо  было
бы  сначала  лишить  его  власти,  т.  е.  произвести  револю¬
цию.  Это  и  было  затаенным  желанием  многих.  Но  это  не
было  нужно.  Данное  соотношение  сил  не  было  неизмен¬
ным;  одно  существование  конституции  помогало  бы  ее  ук¬
реплению;  проведенные  ею  законы,  их  ощутимые  резуль¬
таты  создавали  бы  ей  новых  защитников.  Время  работало
бы  на  нее,  а  не  против  нее.  Вот  почему  надо  было  прежде
всего  пустить  ее  в  ход,  а  до  тех  пор  торжественное  слово
Монарха  было  максимумом  того,  чего  от  него  можно  было
потребовать.  Все  остальное,  вроде  назойливых  требований
непременно  произнести  слово  «конституция»,  к  крепости
конституции  прибавить  ничего  не  могло.  Хуже  того:  это
слово  поднимало  деликатный  идеологический  спор  в  са¬
мых  неблагоприятных  условиях;  его  нужно  было  избегнуть,
когда  в  практических  выводах  обе  стороны  могли  быть  со¬
гласны.  Каждый  мог  сохранить  свою  идеологию  и  употреб¬
лять  свою  терминологию,  другому  ее  не  навязывая.  Госу¬
 35

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 дарь  говорил  о  «самодержавии»,  общественность  —  о  «кон¬
ституции».  Пока  обе  стороны  оставались  бы  в  рамках  за¬
кона,  они  могли  вместе  работать  над  общей  целью,  как  в
практической  жизни  над  многим  могут  вместе  работать
идеологические  антиподы  —  «церковники»  и  «атеисты».
 Эта  конструкция  нового  строя,  как  ее  понимал  Государь,
помогла  ему  без  задних  мыслей  принять  этот  порядок.  Как
видно,  он  не  сразу  к  ней  перешел.  17  октября  он  только
смутно  чувствовал,  куда  его  приведет  Манифест.  В  апреле
это  сделалось  ясно.  Мало  этого.  Испытания,  которые  про¬
изошли  за  эти  полгода,  показывают,  насколько  его  реше¬
ние  было  серьезно.  Ведь  перед  тем,  как  в  апреле  1906  года
окончательно  решился  вопрос  о  конституции,  жизнь  дала
оптимистам  урок.  От  Манифеста  17  октября  ждали  дру¬
гих  результатов.  С  разных  сторон  пророчили  Государю  не¬
медленное  успокоение;  этим  убедили  его  уступить.  Но  вме¬
сто  успокоения  воцарилась  анархия,  а  «либеральное  обще¬
ство»  продолжало  совместно  с  революцией  наносить  влас¬
ти  удары.  Революционный  натиск  1905  года  был  раздавлен
одними  силами  старого  режима,  без  помощи  либеральной
общественности.  Многие  либеральные  люди  тогда  метну¬
лись  направо.  Революционные  вожаки  притаились.  Начи¬
налась  реакция  в  настроении  общества.  В  этих  условиях
взять  назад  Манифест,  его  «ограничить»  или  отсрочить  его
исполнение  было  нетрудно.
 Но  власть  все-таки  назад  не  пошла.  Напротив.  Те,  кто
еще  в  июле  1905  года  защищали  против  конституции  со¬
вещательную  Думу  Булыгина,  к  конституции  присоедини¬
лись  и  ее  на  апрельском  совещании  отстояли.  Ряд  предан¬
ных  Государю  лиц  заявляли,  что  хотя  Манифесту  они  не
сочувствовали,  но  теперь  его  трогать  нельзя.  Сам  Государь,
отстаивая  титул  «Неограниченный»,  про  Манифест  17  ок¬
тября  заявил:  «Что  бы  ни  было  и  что  бы  ни  говорили,  меня
не  сдвинуть  с  акта  прошлого  года  и  от  него  я  не  отступ¬
люсь».  Он  упомянул  о  телеграммах,  которые  со  «всех  кон¬
цов  и  углов  русской  земли»  получает  и  в  которых,  вместе
с  мольбами  не  ограничивать  своей  власти,  его  благодари¬
ли  за  права,  которые  Манифестом  он  дал.  У  конституции
 36

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 никогда  не  было  столько  сторонников,  сколько  их  оказа¬
лось  после  полугода  «анархии».
 Это  не  случай;  события  открыли  глаза.  Прежнего  убеж¬
дения,  будто  кроме  кучки  интеллигентных  смутьянов  все
стоят  за  старый  порядок,  поддерживать  стало  нельзя.  Во¬
енная  сила  могла  уничтожать  революционных  «дружинни¬
ков»,  но  дело  теперь  было  не  в  них.  У  прежнего  самодер¬
жавия  не  оказалось  защитников.  Их  не  нашли  ни  в  дворян¬
ской,  ни  в  земской  среде.  Избирательный  закон  11  декаб¬
ря  попытался  их  обнаружить  в  «неиспорченном  культурой»
крестьянстве.  И  эта  ставка  была  разбита  на  выборах.  Даже
те,  кто  осыпали  Государя  просьбами  сохранить  самодержа¬
вие,  одновременно  благодарили  его  за  Манифест,  который
самодержавие  ограничил.  Для  «реставрации»  такие  теле¬
граммы  уже  не  годились.  Разумные  люди  из  этого  выво¬
ды  сделали;  они  приняли  новый  порядок.  Ведь  в  том  лаге¬
ре  давно  предвидели  наступление  такого  момента.  Так  в
1903  году  рассуждал  даже  Плеве  в  разговоре  с  Шиповым1.
Из  воспоминаний  С.Е.  Крыжановского2  видим,  что  он  сам
не  только  стал  сторонником  нового  строя,  но  пытался  даже
убедить  в  этом  Императрицу.  Все,  кто  в  нашей  бюрокра¬
тии  не  были  ни  зубрами,  ни  просто  угодниками,  кто  для
сохранения  режима  не  хотели  жертвовать  Россией,  все  по¬
мирились  с  новым  порядком  гораздо  искреннее,  чем  либе¬
ральная  общественность  думала.  Ей  незачем  было  защищать
конституцию  против  ее  прежних  врагов.  Враги  конститу¬
ции  теперь  шли  с  другой  стороны.
 Так  разумная  тактика  требовала  от  либеральной  обще¬
ственности  отложения  всех  идеологических  споров  с  властью
до  более  благоприятной  политической  обстановки.  От  это¬
го  спора  в  то  время  никакой  пользы  не  могло  быть.  Но  зато
общественности  надо  было  твердо  держаться  за  «конститу¬
цию»,  которая  практически  давала  стране  все,  что  было  ей
нужно,  и  в  которой  был  залог  того,  что  и  идеология  позднее
изменится.  Полезное  соглашение  с  властью  для  проведения
неотложных  реформ  могло  быть  заключено  именно  на  этой
 1 	Шипов.  Воспоминания  и  думы.  С.  234.
 2 	Крыжановский  С.  Воспоминания.  С.  183.
 37

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 конституционной  основе.  Мы  увидим  в  дальнейшем,  каким
путем  вместо  этого  пошла  Дума.
 Но  наша  либеральная  общественность  упрекала  верхов¬
ную  власть  не  только  в  том,  будто  это  она  конституцию  не
признавала.  Она  подозревала  тех,  кто  на  нее  согласился  в
намерении  под  покровом  ее  все  оставить  по-старому.  Кон¬
ституция,  по  их  мнению,  будто  бы  была  только  полицей¬
ской  мерой.  Органических  реформ  власть  допускать  не  хо¬
тела.  Потому  законодательная  программа  Думы,  широта
внесенных  ею  проектов,  и  всего  прежде  земельного,  будто
бы  правящий  класс  испугали  и  повели  к  роспуску  Думы.
 На  этом  обвинении  можно  еще  меньше  настаивать,  чем
на  «неприятии»  конституции.  Власть  еще  раньше  конститу¬
ции  уже  признала  необходимость  «обновления»  для  России.
Первый  Указ  Государя,  12  декабря  1904  года  объявивший
либеральную  программу  правительства,  был  издан  тогда,  ко¬
гда  Самодержавие  не  допускало  не  только  конституционно¬
го  строя,  но  даже  совещательной  Думы.  Пусть  эта  либераль¬
ная  программа  правительства  самостоятельна  не  была  и  была
заимствована  из  постановлений  первого  земского  съезда,
т.  е.  зрелой  либеральной  общественности.  Это  вовсе  не  было
ее  недостатком,  но  было  характерно.  На  этой  программе  пе¬
ресекались  линии  правительства  и  либерального  общества.
Политические  вожди  этого  времени  искали  сближения  ли¬
берализма  с  революционными  партиями;  а  оказалось,  что  на
практической  программе  реформ  гораздо  ранее  состоялось
реальное  и  полезное  для  России  соглашение  либеральной  об¬
щественности  с  исторической  властью.  Для  того  чтобы  в  ре¬
формах  вместе  идти,  у  них  нашелся  общий  язык.
 Это  можно  увидеть  на  самом  рельефном  примере,  на
крестьянском  вопросе.  Издавна  устоями  России,  которы¬
ми  определялось  ее  своеобразие  и  ее  мощь,  считалось  не
только  «Самодержавие»,  но  и  «сословность»,  т.  е.,  глав¬
ным  образом,  замкнутость  и  обособленность  крестьянско¬
го  мира.  Старая,  полуфеодальная  Россия  держалась  на  них.
Наши  «консерваторы»  стояли  одинаково  за  оба  эти  устоя.
Как  до  1861  года  государственный  порядок  был  основан  на
крепостном  праве  и  «освобождение  крестьян»  потянуло  не¬
 38

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 минуемо  за  собой  и  другие  реформы,  так  в  90-х  годах  со¬
циальный  и  административный  строй  России  держался  на
крестьянском  неравноправии  и  обслуживании  крестьяна¬
ми  громадного  числа  общегосударственных  нужд.  Консер¬
ватизм  упорно  отстаивал  крестьянскую  «замкнутость»,  и
естественно,  что  либеральная  программа  немедленно  поста¬
вила  на  первое  место  крестьянское  уравнение.
 Исторической,  но  неоцененной  заслугой  Витте  перед
Самодержавием  было  то,  что  уже  в  1897  году  он  поста¬
вил  ребром  этот  вопрос  и  разорвал  гибельную  для  Само¬
державия  связь  между  ним  и  сословностью.  Понимал  ли
он,  убежденный  сторонник  Самодержавия,  что  разрешение
крестьянского  вопроса  в  дальнейшем  непременно  приведет
к  конституции,  —  судить  не  берусь.  Но  Плеве  это  понял
отлично,  на  этом  сломил  Витте  и  похоронил  работу  сель¬
скохозяйственных  комитетов.  Но  остановить  хода  истории
он  все  же  не  мог.  И  когда  началась  «весна»  Святополк-
Мирского,  в  Указе  12  декабря  на  первом  месте  появилось
похороненное  «крестьянское  уравнение»  и  с  тех  пор  не
исчезало  из  программы  правительства.  Когда  в  Петергофе
происходило  обсуждение  проекта  булыгинской  Думы,  кон¬
серваторы  все  еще  надеялись  «сохранить»  самодержавие;
но  зато  за  охрану  «сословности»  ратовали  только  последние
«зубры».  Само  правительство  от  них  тогда  отмежевалось.
Крестьянское  уравнение  стало  iiberwundener  Standpunkt*.
А  за  ним  изменился  бы  весь  облик  страны.  Как  после  «ос¬
вобождения»  1861  года  дворянство  потеряло  основу  сво¬
ей  власти  в  стране,  так  после  уничтожения  неравнопра¬
вия  правящий  центр  должен  был  искать  новые  источники
своей  силы.
 Став  премьером,  Витте  мог  отдаться  этой  громадной  и
благодарной  задаче.  В  заседании  Совета  министров  5  марта
было  постановлено  выступить  перед  Думой  с  цельной  про¬
граммой.  На  первом  месте  ее  символически  стояло  «окон¬
чание  подготовительных  работ  крестьянского  дела».  Но  это
было  бы  только  первым  шагом.  За  ним  логически  последо¬
 *  Преодоленная  точка  зрения  (нем.).
 39

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 вали  бы  и  другие.  Были  бы  завершены  главные  реформы
60-х  годов,  земская  и  судебная,  остановленные  во  время
реакции  по  их  несоответствию  с  самодержавием;  обе  со¬
ответствовали  теперь  конституции  и  правовому  порядку.
Стали  бы  необходимы  «свободы»,  которые,  конечно,  про¬
тиворечили  духу  «старого»  режима,  но  без  которых  кон¬
ституция  существовать  не  могла.  Обратились  бы  опять  к
благодарным  социальным  реформам,  к  защите  слабых,  к
помощи  крестьянам  в  их  земельной  нужде,  к  защите  ра¬
бочих  против  «капиталистов».  Об  этом  давно  заботилось
самодержавие,  чтобы  иметь  опору  в  низах;  теперь  это  ста¬
новилось  нужнее,  а  благодаря  представительству  могло  быть
сделано  гораздо  полнее  и  лучше.  Можно  было,  наконец,
припомнить,  что  Россия  не  унитарное  государство,  поста¬
вить  во  всю  глубину  национальный  вопрос,  важность  ко¬
торого  для  России,  как  оказалось,  не  понимал  не  только
старый  режим,  но  и  общественность.  Вот  неполная  схема
реформ,  которые  стояли  неотложной  задачей  перед  Госу¬
дарственной  думой.  Правительство  вовсе  не  отрицало  ее;
она  еще  раньше  сделалась  программой  правительства.
 Так,  в  этой  программе  действительно  скрестились  дороги
общественности  и  исторической  власти.  В  ней  между  ними
не  было  той  идеологической  разницы,  какая  была  в  понима¬
нии  политического  строя  России.  Направление  реформ  было
одно  и  то  же;  разница  могла  быть  только  в  деталях,  точнее,
в  их  темпе.  В  этом  же  не  только  всегда  достижимо  согла¬
шение,  но  самое  разномыслие  может  быть  и  естественно,  и
полезно.  Медлительность  и  чрезмерная  быстрота  одинаково
вредны.  И  потому  сами  собой  напрашивались  взаимные  ус¬
тупки,  сотрудничество  власти  и  общества.
 Этой  преобразовательной  работе  правительство  придава¬
ло  и  важный  политический  смысл.  Она  могла  бы  предотвра¬
тить  ненужные  идеологические  препирательства  с  Думой.
В  эпоху  опалы  Витте  я  не  раз  слышал  это  от  него  самого.
Самые  грандиозные  реформаторские  проекты  Думы  его  не
пугали.  В  Совете  министров  5  марта  Витте  доказывал,  что
«необходимо  сразу  направить  занятия  Гос.  думы  к  опреде¬
ленным  и  широким,  но  зато  трезвым  и  деловым  работам  и
 40

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 тем  обеспечить  производительность  ее  деятельности».  Это
подтверждают  и  воспоминания  гр.  В.Н.  Коковцева.  За  не¬
сколько  дней  до  Думы  Государь  не  разделял  пессимизма  гра¬
фа.  Он  выражал  ту  же  надежду,  что  Витте,  т.  е.  что  «Дума,
занявшись  работой,  может  оказаться  менее  революцион¬
ной,  чем  ожидает  Коковцев;  земские  круги  не  захотят  взять
на  себя  неблагодарной  роли  быть  застрелыциками  в  новой
вспышке  борьбы  между  правительством  и  представитель¬
ством»1.  Эти  слова  Государя  опровергают  предвзятое  обви¬
нение,  будто  правительство  реформ  допускать  не  хотело  и
решило  мешать  Думе  работать.
 Противоречит  ли  этому  то,  что  правительство  на  деле
явилось  в  Думу  с  пустыми  руками  и  —  что  хуже  —  с  про¬
ектами  «оранжереи  и  прачечной»,  в  которых  обществен¬
ность  усмотрела  над  собой  насмешку?  Для  митингов  такой
аргумент  был  эффективен;  но  ведь  это  неправда.  Либераль¬
ная  программа  была  публично  объявлена  (13  мая),  и  со¬
ответствующие  ей  законопроекты  были  скоро  затем  вне¬
сены  (1  июня  —  местный  суд  и  служебные  преступления,
12  июня  —  расширение  крестьянского  землевладения).  За¬
держка  с  их  представлением  объяснялась  иначе.  Просто
ничего  готового,  кроме  мелких  законопроектов,  к  моменту
созыва  Думы  не  оказалось.  Нужно  ли  было  искать  хитрое
объяснение  этому  факту?  Оно  само  собой  очевидно.  22  ап¬
реля  министерство  Витте  получило  отставку.  Горемыкин
был  назначен  премьером.  Составление  им  нового  кабине¬
та  происходило  в  ненормальной  обстановке.  Государь  по¬
ставил  условием,  чтобы  ни  один  из  прежних  министров  в
новый  кабинет  не  вошел.  Приходилось  наскоро  искать  но¬
вых  людей,  незнакомых  с  тем,  что  было  за  это  время  заду¬
мано.  Все  делалось  наспех.  Коковцев  узнал  о  своем  назна¬
чении  министром  финансов  вечером  накануне  открытия
Думы.  Новое  министерство  при  добром  желании  не  могло
явиться  в  Думу  с  готовой  программой.  К  тому  же  для  дек¬
ларации  настоящее  время  еще  не  пришло.  Дума  не  кон¬
струировалась,  не  проверила  своих  полномочий.  Первые
 1  Коковцев.  Из  моего  прошлого.  С.  168.
 41

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 дни  она  была  занята  обсуждением  адреса.  Изготовление  же
«законопроектов»  требует  времени,  если  вносить  действи¬
тельно  законопроекты,  а  не  «общие  фразы».  Мы  увидим
впоследствии,  что  не  Думе  было  упрекать  правительство  за
законодательную  медлительность.
 Можно  ли  заподозрить,  что  самая  отставка  Витте  была
враждебным  шагом  по  отношению  к  либеральной  обще¬
ственности?  Такой  вывод  был  бы  ошибкой.  Сама  обще¬
ственность  так  не  смотрела.  Кадетская  партия  падение  ми¬
нистерства  приветствовала  и  видела  в  нем  свое  торжест¬
во.  Видимые  основания  для  такого  суждения  были.  Когда
14  апреля  Витте  написал  прошение  об  отставке,  в  числе  по¬
водов  к  ней  он  указал  на  нападки,  которым  подвергнется
в  Думе  и  которые  могут  помешать  совместной  с  ней  рабо¬
те.  Он  в  этом  был  прав.  Либерализм  к  нему  был  настроен
враждебно,  не  желая  признать,  что  он  сам  был  виноват  в
том,  что  после  Манифеста  сделалось  с  Витте.  А  с  другой
стороны,  как  ни  законно  было  раздражение  Витте  на  ли¬
берализм,  оно  дошло  до  тех  крайностей,  которые  сделали
Витте  непригодным  для  примирения  с  Думой.  Стеногра¬
фические  отчеты  Особых  совещаний  это  доказывают;  Вит¬
те  был  в  них  не  на  высоте;  был  ниже  своего  прошлого  и
настоящего  роста.  Кадеты  могли  торжествовать;  большо¬
го  и  полезного  человека  своей  тактикой  они  обессилили  и
устранили  со  сцены.
 Если  уход  Витте  и  мог  показаться  по  кадетскому  само¬
мнению  уступкой  Думе,  то  замена  его  Горемыкиным  была
подлинным  «общественным  бедствием».  Общественность
тогда  и  этого  не  понимала1.  Когда  Горемыкин  был  мини¬
стром  внутренних  дел,  он  ничем  реакционным  себя  не  за¬
пятнал.  В  его  столкновении  с  Витте  по  поводу  северо-за¬
падных  земств  общественность  была  на  его  стороне.  Его
считали  знатоком  крестьянского  вопроса,  так  как  было  два
толстых  тома  о  крестьянском  законодательстве,  под  его  ре¬
дакцией  выпущенных,  и  общественность  не  разбиралась,
 1  Даже  П.  Милюков  признает  («Русские  записки»,  май),  что  в  основе
его  тогдашней  политики  «лежало,  несомненно,  ошибочное  представление  о
смысле  отставки  Витте  и  назначения  Горемыкина».
 42

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 каких  опасных  взглядов  в  этом  вопросе  сам  Горемыкин
держался.  Имя  его  тогда  не  было  одиозным.  К  несчастью,
на  деле  Горемыкин  был  одним  из  немногих,  которые  не  по¬
нимали  того,  что  уже  стало  ясно  другим;  он  не  видел  не¬
обходимости  ни  в  конституции,  ни  в  разрешении  кресть¬
янского  вопроса,  ни  вообще  в  либеральных  реформах.  Аг¬
рессивен  к  Думе  он  не  был;  но  к  задаче  соглашения  с  ней
был  вполне  равнодушен.  Он  так  мало  к  своему  посту  под¬
ходил,  что  можно  бы  было  подумать,  что  этим  назначе¬
нием  хотели  провоцировать  Думу.  Но  и  это  было  не  так.
Поучительны  воспоминания  гр.  Коковцева.  Отказавшись  от
поста  министра  финансов,  25  апреля  он  откровенно  ска¬
зал  Государю,  что  «выбор  нового  Председателя  Совета  ми¬
нистров  едва  ли  соответствует  потребностям  минуты».  На
вопрос  почему,  указал  на  «величайшее  безразличие  Горемы¬
кина  ко  всему,  на  отсутствие  гибкости  и  на  прямое  не¬
желание  сблизиться  с  представителями  новых  элементов  в
нашей  государственной  жизни»...  Государь  ответил  Коков¬
цеву,  что  это  может  быть  правда,  но  что  он  уверен,  что  «Го¬
ремыкин  и  сам  уйдет,  если  увидит,  что  его  уход  поможет
наладить  отношения  с  Думой».  Почему  же  он  был  все  же
назначен?  «Для  меня  главное,  —  сказал  Государь,  —  что
Горемыкин  не  пойдет  за  моей  спиной  ни  на  какие  согла¬
шения  и  уступки  во  вред  моей  власти  и  я  могу  вполне  до¬
верять,  что  не  будет  приготовлено  каких-либо  сюрпризов
и  я  не  буду  поставлен  перед  совершившимся  фактом,  как
было  с  избирательным  законом,  и  не  с  ним  одним».
 Такие  соображения  обусловили  его  назначение.  Как  вид¬
но,  они  были  направлены  не  против  Думы,  не  против  ре¬
форм,  а  против  Витте,  против  прежнего  кабинета,  которо¬
му  Государь  не  простил  его  относительной  независимости.
Это  были  счеты  Государя  с  ним,  а  не  с  Думой;  они,  конеч¬
но,  проницательности  Государя  чести  не  делали.  Но  в  них
все  же  нет  и  намека  на  то,  чтобы  Государь  этим  назначе¬
нием  хотел  помешать  либеральным  реформам.
 Так  назначение  Горемыкина  не  означало  желания  «взры¬
вать  конституцию»  или  мешать  нужным  реформам,  как  в
свое  время  и  назначение  гр.  Панина  на  место  умершего
 43

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Я.  Ростовцева  не  означало  отказа  от  крестьянской  рефор¬
мы.  В  новый  кабинет  вошли  сторонники  и  конституции,  и
либеральных  реформ;  таковы  были  и  Коковцев,  и  Изволь¬
ский,  и  Столыпин,  и  Щегловитов.  Последнее  имя  может
вызвать  улыбку.  Но  в  1906  году  он  не  был  тем,  чем  стал
позже.  Он  был  известен  преданностью  судебным  уставам,
был  сотрудником  «Права»,  открыто  приветствовал  издание
Манифеста.  Министр  юстиции  Акимов  иногда  командиро¬
вал  его  в  междуведомственные  совещания;  в  них  он  зани¬
мал  позицию  столь  либеральную,  что  Витте  просил  Аки¬
мова  его  больше  не  посылать.  В  Думе  он  сначала  пытался
идти  той  же  дорогой,  только  потом  свернул  резко  напра¬
во1.  Таким  был  он  не  один.  Либерализм  сумел  оттолкнуть
многих  своих  прежних  сторонников.
 Итак,  состав  нового  министерства  не  был  враждебен  ни
конституции,  ни  реформам.  Недостатком  его  оставались
только  непригодность  его  председателя  для  переговоров  с
общественностью.  Это  было  препятствием,  которое  мож¬
но  было  обойти  при  добром  желании;  события  и  показа¬
ли,  как  его  обходили.
 И  если  со  дня  открытия  Думы  началась  борьба  между
ней  и  правительством,  то  причиной  ее  была  не  «конститу¬
ция»,  не  программа  «либеральных  реформ»;  характерной
причиной  было  отношение  к  революции.
 Это  слово  не  ясно,  еще  менее  определенно,  чем  «кон¬
ституция».  Много  злоупотреблений  было  сделано  из  того  и
из  другого.  О  революциях  мы  читали  в  книжках,  но  в  са¬
мой  России  их  не  видали  после  Смутного  времени.  В  ней
бывали  дворцовые,  военные  перевороты,  включая  сюда  и
неудавшийся  бунт  декабристов;  крестьянские  волнения,  до¬
ходившие  до  пугачевщины;  разгромы  фабрик,  террористи¬
 1  Свидетелем  в  пользу  Щегловитова  оказался  О.  Грузенберг  в  своей  кни¬
ге  «Вчера».  Он  привел  некоторые  факты,  говорящие  за  него  уже  после  того,
как  он  стал  министром  юстиции.  Но,  отмечая  позднейший  его  «моральный
закат»,  Грузенберг  находит,  что  в  нем  не  было  даже  «постепенности»,  что
это  было  «стремительным  обвалом».  Поскольку  ценно  первое  наблюдение
Грузенберга,  постольку  утверждение,  что  со  Щегловитым  был  какой-то  бес¬
причинный  обвал,  —  произвольно.  Драма  Щегловитова  осталась  закрытой;
но  это  не  значит,  что  ее  не  было  вовсе;  основания  для  нее  слишком  ясны.
 44

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ческие  акты,  доходившие  вплоть  до  цареубийства.  Но  ни
одно  из  этих  явлений  революцией  не  было  и  не  могло  сбро¬
сить  государственной  власти.  Впервые  в  1905  году  власть
«призрак»  революции  воочию  увидала.  Тогда  обнаружились
организованные  силы,  которые  совместными  действиями
покушались  власть  сбросить  и  поставить  на  ее  место  дру¬
гую.  Манифест  17  октября  разъединил  эти  силы  и  этим
остановил  революцию.  Но  власть  тогда  узнала,  чего  доби¬
вались  революционные  партии,  какие  программы  они  вы¬
ставляли:  демократическая  республика,  прямое  народное
управление,  уничтожение  армии,  замена  ее  ополчением
считались  у  них  программой-минимум.  Такие  программы
были  вне  всякой  реальности;  соглашения  с  такими  револю¬
ционерами  у  правительства  быть  не  могло.  Между  истори¬
ческой  властью  и  революцией  стал  вопрос  силы,  и  только.
 Революции  правительство  уступать  не  собиралось;  с  ней
оно  было  готово  бороться.  Оно  было  много  сильнее  ее.  Но
оно  не  могло  забыть  роли  либеральной  общественности  во
время  революционной  атаки,  ее  дружелюбного  к  революции
нейтралитета.  Представители  старого,  без  всякой  поддерж¬
ки  либерального,  общества  победили  анархию,  которую  ли¬
берализм  надеялся  успокоить  уступками  да  «разоружением»
государственной  власти.  Правительство  из  этого  свои  выво¬
ды  сделало.  Если  оно  сознало,  что  в  Самодержавии  спасения
нет  и  с  «конституцией»  помирилось,  оно  не  хотело  уступать
революции  и  не  расположено  было  смешивать  «правовой
порядок»  с  «диктатурой  улицы».  Его  победа  над  разбушевав¬
шимся  Ахеронтом  показала  ему  силу  государственного  ап¬
парата;  но  она  же  его  научила,  как  опасно  временное  его
ослабление  или  бездействие.  Власть  сочла  своим  долгом  не
полагаться  всецело  на  одну  зрелость  русского  общества,  не
выпускать  кормила  из  рук  и  сохранить  за  собой  достаточно
полномочий,  чтобы  противостоять  Ахеронту;  не  в  классовых
чьих-либо  интересах,  а  в  интересах  всего  государства.  Эта
необходимость  стояла  у  всех  перед  глазами,  когда  на  апрель¬
ском  совещании  обсуждались  Основные  законы.  Эти  зако¬
ны  подготовили  и  оружие  на  случай  конфликта,  но  не  с  кон¬
ституцией,  а  с  революцией.
 45

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Власть  на  «конституцию»  нападать  не  собиралась,  но  от
революции  решила  ее  защищать.  А  власть  тогда  не  была
тем  пустым  местом,  каким  стала  в  1917  году,  когда  Го¬
сударь  согласился  на  отречение,  а  великий  князь  Михаил
отказался  от  принятия  трона.  Власть  даже  не  была  в  коле¬
бании,  в  каком  оказалась  в  октябре  1905  года,  когда  Витте
остался  один;  когда  правые  ненавидели  его,  как  изменни¬
ка  Самодержавию,  революционеры  за  то,  что  он  мешал  их
торжеству,  а  «разумная  общественность»,  несмотря  на  по¬
вторные  обращения  к  ней,  предпочла  стоять  на  стороне.
Теперь  растерянность  власти  окончилась.  Правительство
свою  силу  сознало.  Октроированной  конституции  оно  на¬
рушать  не  хотело  и  добросовестно  собиралось  в  рамках  ее
проводить  преобразования,  на  которых  настаивал  либера¬
лизм  и  необходимость  которых  оно  признало  само.  В  этом
отношении  оно  готово  было  идти  очень  далеко.  Но  мир¬
волить  революции  оно  не  хотело.  Демаркационная  линия
между  властью  и  либеральной  общественностью  проходила
вовсе  не  там,  где  старается  ее  провести  Милюков,  не  меж¬
ду  «Самодержавием»  и  «конституцией»1.  Она  шла  между
«конституцией»  и  «углублением  революции»;  между  Основ¬
ными  законами  и  явочным  осуществлением  народоправ¬
ства.  С  противоположных  концов  в  государственном  лаге¬
ре  теперь  пришли  к  соглашению.  Либералы,  которые  умели
смотреть  дальше  других  и  были  давно  за  конституцию,  но
разглядели  оборотную  сторону  нашей  общественности;  и
те,  которые  вчера  были  преданы  старому  режиму,  но  смысл
событий,  наконец,  поняли  и  «прозрели».  Между  ними  оп¬
ределилась  средняя  линия,  ставшая  линией  власти.  Правые
враги  конституции  принуждены  были  притаиться  и  подла¬
живаться  под  эту  линию.  Они  перешли  в  наступление  толь¬
ко  позднее,  когда  либерализм  сделал  им  вызов;  а  когда  он
игру  свою  проиграл,  они  и  сыграли  роковую  роль  в  общем
крушении.
 1  Милюков.  Три  попытки.  С.  12.

Глава  II
 ОТНОШЕНИЕ  ДУМЫ
К  ПРЕДСТОЯВШЕЙ  ЕЙ  РАБОТЕ
 Что  представляла  из  себя  в  это  время  если  не  народная
масса,  которую  разгадать  всегда  трудно,  то,  по  крайней
мере,  ее  избранница  —  Дума?  Выборы  —  один  из  несо¬
вершенных  способов  определять  «народную  волю».  Ее  во¬
обще  невозможно  выразить  именем  «кандидата»,  не  говоря
о  других  затруднениях.  А  главное  —  у  народа,  как  целого,
ни  своей  воли,  ни  своего  голоса  нет.  Он  напоминает  ребен¬
ка,  который  говорить  не  умеет  и  издает  только  нечлено¬
раздельные  звуки.  По  ним  можно  догадываться,  где  ему
больно  и  чего  ему  хочется;  но  то,  что  ему  нужно,  опреде¬
лять  должны  другие.  В  этом  должно  было  быть  настоящее
назначение  Думы.
 Про  результаты  выборов  говорят,  что  они  похожи  на
«разбитое»  зеркало.  И  в  разбитом  зеркале  можно  многое
видеть.  Так  и  выбранная  Дума  напоминала  Россию;  напо¬
минала  ее  прежде  всего  своей  разнородностью.  Как  всякое
представительное  учреждение,  по  культурному  уровню,  она
в  общем  была  выше  страны.  В  ней  безграмотных  не  было.
Но  все  же  большинство  ее  было  серой,  для  законодатель¬
ства  неподготовленной  массой.  Зато  в  ней  было  блестящее,
далеко  поднимавшееся  над  средним  уровнем  меньшинство.
В  1-й  Думе  оно  было  особенно  ярко;  позднее  самое  участие
в  Думе  уже  делало  репутации;  репутации  членов  1-й  Думы
 47

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 были  ими  созданы  раньше.  Они  делали  честь  стране,  кото¬
рая  сумела  их  оценить.
 Состав  Думы  наглядно  отразил  и  главную  черту  этого
времени  —  моральное  крушение  старого  строя.  Сторонни¬
ков  его  в  чистом  виде  в  Думе  не  было  вовсе.  Репутация  кон¬
серватора  тогда  губила  людей.  Даже  такие  исключительно
популярные,  легендарные  люди,  каким  был  Ф.Н.  Плевако,
по  этой  причине  не  прошли  по  Москве.  На  правых  скамь¬
ях,  на  которых  мы  видели  позднее  Пуришкевича,  Маркова
и  Замысловского,  сидели  такие  заслуженные  деятели  «Осво¬
бодительного  Движения»,  как  гр.  Гейден  или  Стахович.  Они
сами  не  изменились  ни  в  чем,  но  очутились  во  главе  оппо¬
зиции  справа.  Эта  правая  оппозиция  в  1-й  Думе  выража¬
ла  подлинное  либеральное  направление;  именно  она  могла
бы  безболезненно  укрепить  в  России  конституционный  по¬
рядок.
 Присутствие  оппозиции  обыкновенно  придает  интерес
парламентским  прениям.  В  1-й  Думе  за  него  мы  обязаны
почти  исключительно  Гейдену  и  Стаховичу;  всю  тяжесть
борьбы  с  большинством  вынесли  на  себе  эти  два  человека.
Среди  их  сторонников  были  люди,  которые  потом  в  дру¬
гой  обстановке  сыграли  видную  роль  (например,  гр.  Олсу¬
фьев).  Но  в  1-й  Думе  они  молчали.  Оба  правых  лидера
были  разные  люди,  но  дополняли  друг  друга.  Оба  по  проис¬
хождению  принадлежали  к  привилегированной  среде,  были
застрелыциками  ее  борьбы  за  либерализм  и  долго  шли  в
первых  рядах,  пока  демократическая  волна  их  не  обогна¬
ла.  Предводитель,  земский  деятель,  председатель  Вольного
экономического  общества  гр.  Гейден  сделался  «конституци¬
оналистом»  давно;  ум  трезвый  и  ясный,  он  видел,  как  под
блестящей  оболочкой  разлагалось  Самодержавие,  и  пони¬
мал,  что  без  поддержки  либеральной  общественности  по¬
гибнет  монархия.  Отсюда  его  одинаковая  преданность  кон¬
ституции,  как  и  монархии.  Но  он  не  делал  себе  иллюзий
относительно  зрелости  не  только  глубинных  слоев,  но  и
верхушки  нашего  общества.  Когда  перводумская  демаго¬
гия  стала  доказывать,  что  спасение  России  только  в  пол¬
ном  «народоправстве»,  он  стал  обличать  эту  ложь  с  той  же
 48

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 настойчивостью,  с  которой  боролся  против  лжи  старого
строя.  Он  без  устали  напоминал  Думе  азбучные  истины
правового  порядка,  что  надо  уважать  чужие  права,  если
хотеть  требовать  и  к  своим  уважения,  протыкал  иронией
мыльные  пузыри  громких  фраз,  которыми  тогда  заменяли
серьезные  доводы.  Он  не  возражал  против  реформ,  не  брал
на  себя  защиты  правительства,  которое  считал  главным  ви¬
новником  того,  что  случилось;  но  среди  1-й  Думы  он  был
проповедником  «здравого  смысла»  и  «серьезного»  отноше¬
ния  к  делу.  С  лицом  американского  «дяди  Сэма»,  он  не
был  ни  многословен,  ни  красноречив,  не  искал  словесных
эффектов,  тем  более  что  заикался  и  временами  как-то  «мы¬
чал».  Но  был  всегда  содержателен,  всем  доступен,  и  его
речи  не  только  производили  впечатление,  но  внушали  лич¬
но  к  нему  уважение  даже  противникам.
 Иной  фигурой  был  М.А.  Стахович.  Мне  пришлось  знать
его  близко;  я  познакомился  с  ним  в  Ясной  Поляне,  куда
он  приезжал  в  1898  году  в  день  семидесятилетия  Льва  Ни¬
колаевича.  Позднее  мы  очень  сдружились.  Он  был  младший
и  самый  даровитый  представитель  большой,  на  редкость
интересной  и  оригинальной  семьи.  Перед  ним  была  блес¬
тящая  будущность,  но  «карьера»  его  не  прельщала.  Едва
ли  он  и  мог  бы  остановиться  на  определенной  дороге;  все
его  привлекало.  Его  разносторонность,  жажда  жизни  во
всех  проявлениях  (жизнь  есть  радость,  говаривал  он),  из¬
балованность  (баловала  его  и  судьба,  и  природа),  вечные
страстные  увлечения  и  людьми,  и  вопросами  в  глазах  по¬
верхностных  наблюдателей  накладывали  на  него  печать
легкомыслия.  В  политике  он  долго  оставался  сторонником
«Самодержавия».  В  протоколах  «Беседы»1  мне  пришлось
прочесть  диспут,  который  однажды  на  эту  тему  там  состо¬
ялся.  Стахович  почти  один  отстаивал  Самодержавие.  И  ха¬
рактерны  его  главные  доводы.  Он,  во-первых,  настаивал,
что  Самодержавие  создано  и  поддерживается  «волей  наро¬
да»,  который  иного  порядка  не  понимает;  и  затем  —  это
 1  Кружок  общественных  деятелей,  о  котором  я  подробно  говорил  в  пер¬
вой  книге.  Т.  II.  С.  291.
 49

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 главное  —  что  ни  один  режим  не  сможет  так  быстро  и
полно  провести  социальные  реформы,  которые  необходи¬
мы  России.  Стахович  представлял  собой  довольно  редкую
разновидность  «идеалистов»  Самодержавия,  которые  счи¬
тали,  что  Самодержавие  может  быть  опорой  и  «политиче¬
ской  свободы»,  и  «социальной  справедливости».  Он  от  него
этого  искренно  ждал.  Жизнь  ему  показала,  как  он  ошибал¬
ся  в  этой  оценке.  Будучи  камергером  и  губернским  пред¬
водителем,  на  миссионерском  съезде  в  Орле  он  произнес
речь  о  необходимости  полной  свободы  религиозной  совес¬
ти.  Ему,  глубоко  верующему  человеку,  это  казалось  вполне
очевидным;  но  речь  вызвала  целый  скандал,  и  нужны  были
его  связи,  чтобы  он  не  пострадал.  Он  без  всякой  задней
мысли  принял  участие  в  съезде  земцев  у  Шипова  (1903  год)
перед  началом  сельскохозяйственных  комитетов  и,  пере¬
давая  ему  Высочайший  выговор  за  это  участие,  Плеве  был
именно  с  ним  особенно  агрессивен  и  резок.  Участвуя  на
одном  процессе  в  качестве  сословного  представителя,  он
имел  случай  воочию  увидеть,  что  может  делать  слепой  про¬
извол  местных  властей,  и  написал  об  этом  в  «Праве»  ста¬
тью  за  полной  подписью;  статью  запретили,  но  она  без  его
ведома  дошла  до  «Освобождения»,  где  ее  напечатали.  Это
вызвало  против  Стаховича  громы  кн.  Мещерского,  откуда
получился  любопытный  и  в  свое  время  очень  сенсационный
процесс  по  обвинению  последнего  в  клевете.  Стахович  ни¬
когда  не  отказывался  хлопотать  за  тех,  кто  к  нему  обра¬
щался  —  сколько  людей  к  нему  посылал  Лев  Толстой,  —
и  узнавал  от  них,  что  творилось  в  низах,  как  далека  дей¬
ствительность  от  идеального  Самодержавия.  Но  —  и  это
любопытная  и  для  него  характерная  черта  —  он  все-таки
конституционалистом  не  делался.  Это  многих  его  друзей
удивляло.  «Я  присягал  Самодержавному  Государю  и  свое
слово  назад  взять  не  могу»,  —  он  мне  не  раз  говорил.  Мно¬
гим  это  казалось  неискренне;  что  такое  «присяга»?  Кто  с
ней  в  наше  время  считается?  Но  в  этом  отношении  он  был
старомоден.  Зато,  когда  сам  Государь  от  Самодержавия  от¬
казался,  он  это  приветствовал  с  радостью  и  за  этот  шаг  мо¬
нархии  тогда  все  простил.  Он  стал  «конституционалистом
 50

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 по  Высочайшему  повелению»,  как  про  него  и  про  себя  са¬
мого  острил  Хомяков.  Конституционный  строй,  в  его  по¬
нимании,  мог  монархию  оздоровить  и  спасти  и  провести
все  те  реформы,  необходимость  которых  он  усвоил  дав¬
но  из  первых  же  рук.  «Стиль  1-й  Думы»,  ее  нетерпели¬
вость,  нетерпимость,  несправедливость  к  противникам,  гру¬
бость,  вытекавшая  из  сознания  безнаказанности,  словом,
все  то,  что  многих  пленяло  как  «революционная  атмосфе¬
ра»,  оскорбляло  не  только  его  политическое  понимание,  но
и  эстетическое  чувство.  Атмосфере  этой  он  не  поддался  и
потому  стал  с  ней  бороться.  У  него  не  было  кропотливой
настойчивости,  как  у  Гейдена;  он  был  человеком  порывов,
больших  парламентских  идей,  а  не  повседневной  работы.
Но  в  защите  либеральных  идей  против  их  искажения  сле¬
ва  он  мог  подниматься  до  вдохновения.  Напоминавший
бородой  и  лицом  микеланджеловского  Моисея,  когда  он
говорил,  он  не  думал  о  красноречии;  речь  его  не  была  сво¬
бодна,  он  подыскивал  подходящие  слова,  но  увлекал  тре¬
петом  страсти.  Его  выступления  по  амнистии,  по  обраще¬
нии  Думы  к  народу1  подымались  на  ту  высоту,  которой  не
всякий  может  достичь.
 Гр.  Гейден  и  Стахович  были,  конечно,  не  единственны¬
ми  лояльными  конституционалистами  1-й  Думы.  Больше
всего  их  было  в  кадетской  партии;  дисциплина  и  ложная
тактика  партии  их  обезличили.  Но  и  вне  этой  партии  были
крупные  и  заметные  люди,  свободные  от  дисциплины,  ко¬
торые  могли  бы  конституцию  защищать.  И  однако  они  не
делали  этого.  Нездоровая  атмосфера  Думы  этого  не  позво¬
ляла;  а  они  не  имели  смелости  ей  не  подчиняться.
 Возьму  как  пример  М.М.  Ковалевского.  Человек  исклю¬
чительных  дарований,  ученый  с  мировой  известностью,  он
долго  жил  за  границей,  создал  в  Париже  «Высшую  шко¬
лу»,  где  выгнанные  из  старой  России  профессора  читали
лекции  для  выгнанных  из  России  студентов.  Был  близок  не
только  с  ученым,  но  и  с  политическим  миром  Европы  и
 1  Стенографический  отчет  об  этом  заседании  за  роспуском  Думы  напе¬
чатан  не  был.
 51

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 знал  его  оборотную  сторону.  К  Самодержавию  он  относил¬
ся  вполне  отрицательно,  не  только  как  проповедник  «пра¬
вового  начала»  в  государственной  жизни,  но  и  как  чело¬
век  от  Самодержавия  сам  пострадавший.  Он  с  интересом
следил  издали  за  ходом  «Освободительного  Движения»
в  России,  и  каждый  мой  приезд  в  эти  годы  в  Париж  я  у
него  должен  был  делать  доклад.  Приехав  в  Россию  в  разга¬
ре  «Движения»,  приняв  участие  в  земских  съездах,  он  был
разочарован  в  зрелости  и  серьезности  русского  общества.
«Я  видел  там,  —  сказал  он  мне  с  грустью,  —  только  од¬
ного  государственного  человека;  это  Гучков».  В  кадетскую
партию  он  не  пошел,  так  как  осуждал  ее  непримиримую
тактику,  которая  к  добру  привести  не  могла.  Революцион¬
ная  вспышка  после  17  октября  его  не  удивила,  но  очень
встревожила;  он  уехал  опять  за  границу,  полный  мрачных
предчувствий.  Своим  историческим  опытом  он  верил,  что
все  «образуется»,  но  что  оздоровление  будет  нелегким.  Ко¬
гда  революция  была  остановлена  силой,  он  снова  вернулся
и  был  выбран  в  Думу.  Его  знания,  таланты,  его  независи¬
мость  позволяли  ждать  от  него  очень  много.  Он  и  сам  себя
высоко  ценил.  Его  первые  слова  в  1-й  Думе  были  полны
горделивости,  к  которой  мы  не  привыкли.  Он  говорил  как
власть  имущий.  «Я  друг  той  партии,  —  заявил  он  на  за¬
седании  3  мая,  —  которая  называется  партией  народной
свободы,  но  я  в  то  же  время  сохраняю  за  собой  свободу
самостоятельного  суждения.  И  с  этой  оговоркой  вы  толь¬
ко  и  можете  рассчитывать  на  мою  поддержку».  А  между
тем  что  получилось  от  его  многочисленных  выступлений?
Можно  было  подумать,  что  он  лицо  свое  потерял  и  что  все,
что  видел,  забыл.  Он  не  замечал,  что  правовой  идее  тогда
грозила  опасность  не  справа,  а  слева,  что  нас  толкали  в  ре¬
волюцию,  которой  он  совсем  не  хотел.  На  примере  его  об¬
наружилось,  что  либеральная  общественность  на  своем  ле¬
вом  фронте  биться  не  умела  или  не  хотела.  Почти  все  его
выступления  по  адресу,  по  декларации,  по  отдельным  за¬
конопроектам  подливали  масла  в  огонь  и  без  того  буше¬
вавший.  Его  присутствие  в  Государственной  думе  оказалось
бесполезным,  если  не  вредным.  Когда  после  роспуска  Думы
 52

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 он  стал  членом  Государственного  совета,  он  там  оказался
на  месте.  Там  была  нужна  борьба  на  правом  фронте,  надо
было  защищать  «права  человека»  против  властей  и  консти¬
туцию  против  их  произвола.  Там  он  умел  заставить  слушать
себя  не  без  пользы  для  тех,  кто  его  слушал.  Он  там  был
собой.  В  Думе  же  «атмосфера»  его  погубила.
 Возьму  еще  другого  «дикого»  —  Кузьмина-Караваева.
Он  принадлежал  к  партии  «демократических  реформ»,  со¬
стоявшей  из  4  человек.  Никто  его  не  стеснял.  Не  имея
дарований  М.  Ковалевского,  вообще  по  талантам  будучи
средним,  он  имел  все-таки  большой  опыт  и  заслуженный
авторитет.  Был  профессором  Военной  академии,  земским
гласным,  имел  чин  генерала;  участвуя  в  земских  съездах,  вел
конституционную,  но  разумную  линию,  часто  сражался  с
кадетами.  После  1917  года  он  имел  мужество  восстать  и
против  реформ  в  нашей  армии,  и  против  обращения  с  офи¬
церами;  в  эмиграции  был  в  правом  секторе.  Но  что  же
делал  он  в  1-й  Думе?  Он  не  пошел  «против  течения»,  а
поплыл  по  нему.  Его  выступления  по  «смертной  казни»,  по
«обращению  к  народу»,  т.  е.  тогда,  когда  был  нужен  голос
знания  и  благоразумия,  были  плачевны;  свой  авторитет  он
клал  на  весы  демагогии.  И  его  погубила  та  же  перводум¬
ская  атмосфера.
 Откуда  же  дул  этот  вредный  политический  ветер,  кото¬
рый  заслепил  наших  испытанных  «конституционалистов»  ?
В  наиболее  беспримесном  виде  мы  найдем  его  на  левых
скамьях,  в  так  называемой  «трудовой  группе».  Она  была
подлинным  героем  этой  Думы.
 Кадеты  относились  к  ней  со  снисходительным  высоко¬
мерием.  Когда  в  июне  Милюков  занимался  образованием
думского  кабинета,  он  писал  в  «Речи»  18  июня,  что  «тру¬
довиков»  в  нем  не  будет;  «у  них  для  этого  не  имеется  до¬
статочно  подготовленных  лиц».  Он  в  последнем,  конечно,
был  прав.  Ошибался  лишь  в  том,  что  видел  подготовленных
лиц  у  кадетов  и  вообще  в  либеральной  общественности.
Другим  основанием  для  пренебрежительного  отношения  к
трудовикам  было  отсутствие  у  них  определенной  програм¬
мы.  Это  делало  группу  их  разношерстной;  в  ней  насчи¬
 53

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 тывали  10  различных  подгрупп,  причем  одна  из  наиболее
многочисленных  (18  человек)  носила  живописное  название
«левые  кадеты»1.  Такой  партии  программные  доктрине¬
ры  —  кадеты  —  понять  не  могли.  Но  у  трудовиков  было
больше  единства,  чем  у  кадетов  с  их  дисциплиной;  у  них
было  единство  не  программы,  а  политического  их  настро¬
ения,  и  в  нем  была  их  несомненная  сила.
 Один  из  самых  культурных  трудовиков,  проф.  Локоть,
в  очень  интересной  книжке  «Первая  Дума»,  выпущенной
в  1906  году,  под  свежим  впечатлением  пережитого,  дает
ключ  к  их  пониманию.
 Трудовики  исходили  из  убеждения,  будто  вся  страна
«стихийно-революционно»  настроена,  даже  гораздо  более
революционно,  чем  ее  интеллигентская  верхушка.  Пред¬
ставляя  такую  страну,  Дума,  по  их  мнению,  и  не  могла
быть  «государственным  установлением»;  она  должна  была
просто  стать  органом  «революционной  стихии».  «Народная
волна  была  разрушительной  и  революционной,  а  потому  и
Дума  не  могла  быть  иной,  как  разрушительной  и  револю¬
ционной»,  —  откровенно  говорит  Локоть.
 Этому  должна  была  соответствовать  и  думская  тактика.
Центр  тяжести  при  таком  взгляде  переносился  на  револю¬
цию,  на  «революционное  настроение  народных  масс»,  а
вовсе  не  на  правильное  функционирование  конституцион¬
ной  машины.  Что  надо  было  в  ней  делать?  «Надо  усили¬
вать  революционное  настроение  и  состояние;  сорганизо¬
вать,  сплачивать  и  дисциплинировать  революционные  силы
стихийной  волны...  Такова  ближайшая  цель  момента  и  за¬
дача  выдвинутого  историей  политического  органа  для  осу¬
ществления  этой  цели  —  Первой  Государственной  думы».
(Локоть.  Первая  Дума.  С.  142).
 Это  та  тактика,  которую  когда-то  «Освободительное  Дви¬
жение»  применяло  против  Самодержавия.  Разнуздавшаяся
революционная  стихия,  именно  потому,  что  она  стихия,  и
после  конституции  шла  прежним  путем.  Для  нее  все  оста¬
валось  по-старому.  Она  хотела  сначала  существующий  госу¬
 1  Подсчет  взят  из  книги  Езерского  «Первая  Дума».
 54

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 дарственный  порядок  добить.  В  этом  трудовики  видели  за¬
дачу  и  Государственной  думы.
 Трудовики  были  наиболее  чистыми  представителями  это¬
го  взгляда;  поэтому,  по  мнению  Локтя,  они  и  должны  были
этой  Думой  руководить.  Думать  о  «созидании»  в  рамках  не
уничтоженного  еще  старого  строя  было  нельзя.  Надо  было
сначала  довести  до  конца  революцию  и  сбросить  существу¬
ющую  власть.  Тогда  появятся  и  новые  силы,  которые  созда¬
дут  новый  порядок,  может  быть  очень  не  похожий  на  тот,
о  котором  мечтали  наивные  разрушители.  Но  это  созидание
не  было  задачей  трудовиков  и  вообще  1-й  Думы.  В  непони¬
мании  этого,  по  мнению  трудовиков,  была  коренная  ошиб¬
ка  кадетов.  Кадеты  могли  быть  только  партией  будущего.
«Позднее  их  время  придет.  Но  в  России  оно  пока  еще  для
них  не  настало.  Оно  настанет  тогда,  когда  революционная
волна  разольется  на  ряд  более  покойных  потоков,  по  кото¬
рым  и  «кадеты»  сумеют  плавать  так,  как  это  будет  соответ¬
ствовать  их  натуре  и  их  классовым  или  групповым  интере¬
сам»  (Локоть.  Первая  Дума.  С.  118).
 Итак,  задача  трудовиков  была  только  разрушительной:
продолжается  революция.  Дума  —  орган  революционной
стихии.  Задача  ее  —  помогать  этой  стихии,  бороться  со
всем,  что  мешает  ее  торжеству.  Трудовики  в  этом  после¬
довательны,  если  принять  их  исходную  точку,  что  вся  стра¬
на  революционно  настроена.  Если  это  настроение  достаточ¬
но  глубоко  и  сильно,  то  оно  может  власть  сбросить;  если
такая  перспектива  представляется  полезной  для  России,  то
нужно  служить  именно  ей,  а  не  «играть  в  конституцию».
 Так  и  ставили  свою  задачу  думские  лидеры  трудовиков.
Умеренный,  искренний  Жилкин,  журналист  по  профессии,
школьный  учитель  Аникин,  озлобленный  третий  элемент,
принимавший  личное  участие  в  аграрных  погромах  и,  на¬
конец,  Аладьин.  Это  любопытная  фигура  этого  времени.
Мне  пришлось  познакомиться  с  ним  в  1904  году,  когда  я
в  первый  раз  ездил  в  Лондон.  Мои  знакомые,  жившие  там,
Шкловский,  Гольденберг  рекомендовали  его  мне  в  качестве
«гида»  по  Лондону;  он  его  знал  хорошо  и  был  в  это  время
свободен.  Я  провел  с  ним  несколько  дней.  Он  меня  заин¬
 55

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 тересовал,  как  оригинальная  личность.  Был  страстным  по¬
клонником  Англии.  Я  увидел  в  нем  особенную  разновид¬
ность  русских  англоманов,  «демократического  англомана».
Русские  революционные  партии  он  тогда  зло  высмеивал;
стоял  за  постепенность  реформ,  за  предпочтение  «практи¬
ческих  достижений»  чистоте  идеала,  за  сотрудничество,  а
не  войну  с  государственной  властью.  Так  переделало  рус¬
ского  революционера  знакомство  с  английской  жизнью.
Когда  позднее  я  узнал  из  газет,  что  он  вернулся  в  Россию
и  был  выбран  в  Луму,  я  от  него  многого  ждал.  Я  думал,
что  он  будет  представителем  практического  «левого  направ¬
ления»,  которое  спустится,  наконец,  с  облаков.  Заразила  ли
его  вредная  атмосфера  России,  или  он  был  просто  неиск¬
ренен  в  прежних  разговорах  со  мной,  но  в  его  демагоги¬
ческих,  заносчивых  выступлениях  в.  Думе  я  не  узнал  своего
интересного  «гида»  по  Лондону.
 Настроение  трудовой  группы  было,  конечно,  несовмес¬
тимо  с  установлением  «правового  порядка».  Но  сила  тру¬
довиков  была  в  том,  что  это  настроение  тогда  встречало
отклик  повсюду.  Оно  было  общедоступно;  почти  каждой
душе  оно  было  понятно  и  сродно.  Оно  было  примитивным
мировоззрением,  для  всех  соблазнительным.  И  если  гово¬
рить  только  о  Луме,  то  ясно,  что  ни  тонкая  критика  Гей¬
дена,  ни  либеральный  пафос  Стаховича  не  могли  этого  на¬
строения  в  ней  одолеть.  Они  оба  сами  были  от  него  слиш¬
ком  далеки,  чтобы  его  понимать  и  с  успехом  оспаривать.
Стахович  и  Гейден  для  своей  прежней  среды  казались  из¬
менниками,  и  их  там  осуждали;  но  «Освободительное  Дви¬
жение»  их  обошло,  от  них  отмежевалось  и  не  им  было  его
повернуть.
 Здесь  начиналась  историческая  ответственность  кадет¬
ской  партии,  как  таковой.  Она  одна  могла  бороться  с  этим
настроением.  Значило  ли  это  навязывать  ей  задачу,  кото¬
рой  она  не  хотела?  Напротив,  она  сама  всегда  именно  так
ее  понимала,  и  в  этом  была  ее  настоящая  сила.
 Ведь  даж  1  когда  «Освободительное  Движение»  шло  под
отрицательным  лозунгом  «долой  Самодержавие»,  кадеты
им  не  удовольствовались  и  попытались  написать  «консти¬
 56

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 туцию».  Она  для  России  совсем  не  годилась,  но  среди  раз¬
рушительного  разгула  стихия  была  здоровой  попыткой.  Ка¬
деты  приготовили  для  Думы  и  деловые  «законопроекты»;
они  были  очень  наивны,  больше  всего  их  «аграрный»  про¬
ект;  но  это  было  все  же  созидательным  делом.  Кадеты  по¬
нимали,  что  задача  не  в  одном  добивании  власти;  они  не
исключали  своего  участия  в  ней  не  при  революции,  а  при
Государе.  Милюков  потом  вел  даже  тайные  переговоры  об
этом.  Если  посмотреть  более  позднее  время,  то  настрое¬
ние  кадетов  ехце  более  ясно.  Во  время  войны  они  создали
«прогрессивный  блок»,  который  был  выражением  именно
этой  идеи.  И  недаром  после  1917  года  они  стали  главным
объектом  революционного  озлобления  и  слово  «кадет»  сде¬
лалось  «ругательным  словом».  Потому  не  идеология  их,  а
злополучная  тактика  их  вождей  скрыла  их  сущность;  она
подсказывала  им  правильные  шаги  только  тогда,  когда  с
ними  было  уже  опоздано,  и  заставляла  отталкивать  благо¬
приятные  возможности,  когда  они  им  представлялись.  Та¬
кую  возможность  они  упустили,  когда  в  октябре  1905  года
Витте  послал  свое  приглашение  земцам;  упустили  ее  и  в
1-й  Государственной  думе.
 Укрепить  в  России  данную  ей  конституцию  было  настоя¬
щим  кадетским  призванием;  они  могли  это  сделать,  если  бы
захотели.  1-я  Дума  собрала  все,  что  среди  них  было  лучше¬
го:  патриархов  «Освободительного  Движения»,  заслуженных
общественных  деятелей  и  молодые  восходящие  силы  в  науке,
юриспруденции,  журналистике.  Имена  их  известны,  и  их
слишком  много,  чтобы  всех  перечислить.  Кадетская  плеяда
была  головой  выше  других,  горела  жаждой  дела;  хотела  на¬
садить,  а  не  развалить  конституцию.  «Мы  с  вами  врожден¬
ные  парламентарии,  —  с  грустью  говорил  Кокошкин  Вина-
веру,  —  а  идем  другой  дорогой».  Бесполезно  высчитывать,
сколько  для  лояльной  конституционной  дороги  можно  было
бы  в  1-й  Думе  набрать  голосов.  Милюков  в  июне  («Речь»,
18  июня)  подсчитал,  что  для  кадетского  министерства  (без
трудовиков)  прочное  большинство  (305  голосов)  обеспече¬
но.  Важно  не  это.  Кадеты  могли  поднять  «встречное  тече¬
ние»,  увести  за  собой  колеблющихся  и  беспартийных,  кото¬
 57

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 рых  было  везде  большинство;  у  них  на  это  бы  хватило  талан¬
тов;  для  этого  им  только  надо  было  остаться  собой  и  дать
настоящий  бой  революционной  стихии  за  начала  консти¬
туционного  строя.  Такая  идейная  борьба  в  Думе  была  до¬
стойнее  их  дарований  и  их  исторической  роли,  чем  запозда¬
лое  обличение  уже  признанных  грехов  нашего  прошлого.  Но
вести  борьбу  за  конституцию  надо  было  без  оглядки  налево,
полным  голосом,  а  не  так,  как  они  ее  повели  во  время  аграр¬
ного  обращения,  когда  появилась  перспектива  кадетского
министерства.
 Кадеты  не  вступили  на  лояльную  дорогу,  когда  это  мог¬
ло  быть  спасительно,  потому,  что  на  них  тяготело  их  не¬
давнее  прошлое.
 Чтобы  вести  борьбу  за  конституцию  против  революци¬
онной  стихии,  надо  было  прежде  всего  самим  «принимать»
конституцию.  Когда  она  была  октроирована,  можно  было
быть  ей  недовольным  и  ее  стараться  улучшить.  Но  лояль¬
ная  партия  не  могла  ее  отрицать:  она  была  объявлена  за¬
конной  властью  и  в  законном  порядке.  А  между  тем  ка¬
детская  партия  после  апрельского  съезда,  накануне  первых
заседаний  Думы,  опубликовала  по  поводу  Основных  зако¬
нов  такое  постановление:  «Партия  народной  свободы  и  ее
представители  в  Гос.  думе  объявляют,  что  они  видят  в  этом
шаге  правительства  открытое  и  резкое  нарушение  прав
народа,  торжественно  признанных  за  ним  в  Манифесте
17  октября,  и  заявляют,  что  никакие  преграды,  создавае¬
мые  правительством,  не  удержат  народных  избранников  от
исполнения  задач,  которые  возложены  на  них  народом».
 Эта  фальшивая  и  неискренняя  фразеология  есть  или
только  «сотрясение  воздуха»,  или  означает,  что  кадеты  не
признают  конституции.  Как  же  они  в  этом  случае  мог¬
ли  бы  ее  защищать?  Как  они  могли  бы  отстаивать  самый
принцип  законности?  Когда  в  книге  65  «Современных  за¬
писок»  Вишняк  мне  ставит  в  упрек,  что  я  нахожу  соблю¬
дение  официального  права  обязательным  «не  только  для
тех,  кто  его  создавал,  но  и  для  тех,  против  кого  оно  было
направлено»,  и  считает  это  с  моей  стороны  «недоразуме¬
нием»,  он  может  быть  и  последователен;  но  только  пото¬
 58

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 му,  что  он  и  теперь  остался  «революционером»  и  думает,
что  1906  год  надо  трактовать  как  «революцию».  С  этим
прямолинейным  воззрением  и  должны  были  бороться  «ка¬
деты».  Ведь  если  в  то  время  «конституции»  не  было,  то  ни
о  каком  «правовом  порядке»  речи  быть  не  могло;  тогда
торжествовала  бы  сила,  и  только.  Тогда  было  бы  то,  что  по¬
казал  нам  17-й  год:  «правительство»  спасовало  перед  «Со¬
ветами»,  а  пресловутое  Учредительное  собрание  разбежа¬
лось  от  матросской  угрозы.  В  этом  была  главная  опасность
этого  времени,  и  от  нее  кадеты  должны  были  защищать
государство.  Но  это  стало  им  не  к  лицу  после  их  резолю¬
ции;  это,  впрочем,  не  мешает  им  теперь  говорить,  будто
врагом  конституции  была  власть.
 Этого  мало.  Конституция  ни  для  кого,  кроме  професси¬
ональных  политиков,  не  была  самоцелью;  она  была  нужна
как  орудие  для  проведения  реформ,  в  которых  нуждался
народ.  Преобразование  России  было  главной  задачей  мо¬
мента;  его  ждали  массы.  А  между  тем  кадетская  партия  на
январском  и  апрельском  съездах  запретила  «органическую»
работу,  пока  не  будет  изменена  конституция.  Правда,  этот
«запрет»  был  только  хитрой  фразой,  чтобы  скрыть  разно¬
гласие  и  избегнуть  раскола;  под  его  прикрытием  кадеты
все  же  предполагали  «работать».  Но  идейную  позицию  они
этим  сдали;  политиканство  интеллигентов  было  поставле¬
но  выше  понятных  для  народа  его  интересов.  И,  отложив
удовлетворение  интересов  страны  до  полной  конституци¬
онной  победы  над  властью,  кадеты  все  же  обвиняли  власть
в  том,  будто  это  она  не  хотела  «реформ»!
 Вот  какая  «гипотека»  революционной  идеологии  лежа¬
ла  на  кадетах  тогда,  когда  на  их  долю  выпала  обязанность
защищать  правовой  строй  в  России  против  революционных
атак.  После  уступки,  которую  Самодержавие  сделало,  пе¬
ред  ними  стояла  дилемма:  или  идти  старым  путем,  усту¬
пившую  власть  добивать,  как  врага,  который  показал  свою
слабость;  или  уступку  принять,  сговориться  с  властью  на
конкретных  задачах  и  их  осуществлять,  сопротивляясь  вме¬
сте  с  властью  дальнейшим  революционным  попыткам.  Но
нужно  было  выбрать  определенную  линию.  От  поведения
 59

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 в
 кадетов  зависело  тогда  направление  Думы;  в  ней  могло
быть  два  большинства,  для  обеих  политик.  Это  был  тот
исторический  момент,  когда  от  руководителей  партии  за¬
висело  ближайшее  будущее.
 Мы  знаем,  в  чью  пользу  кадеты  разрешили  эту  дилем¬
му;  но  не  менее  интересно,  как  они  ее  разрешали.
 Вопрос,  от  которого  зависело  все,  перед  партией  не  был
даже  поставлен.  Он  являлся  предрешенным  всем  прошлым;
поглядеть  кругом  себя  партия  не  хотела.  Накануне  откры¬
тия  Думы,  рассказывает  ее  верный  летописец  Винавер,  со¬
стоялось  первое  «объединенное  заседание  оппозиции»,  каде¬
тов  и  трудовиков.  Устроителями  этого  заседания  были  ка¬
деты.  Председательствовал  на  нем  Милюков,  членом  Думы
не  бывший.  «Предмет  занятий  был,  во  избежание  замеша¬
тельства,  строго  вперед  определен;  наперед  были  намечены
ораторы  к.-д.  партии  для  докладов  и  разъяснений»1.
 Было,  конечно,  естественно  накануне  официального  от¬
крытия  Думы  собрать  ее  на  частное  совещание.  Но  это  не
было  частным  совещанием  Думы.  Это  было  собранием  ее
левого  большинства.  Правые  группы,  на  которые  впослед¬
ствии  рассчитывал  Милюков  при  составлении  своего  каби¬
нета,  на  совещание  не  приглашались.  Большинство  было
левое  с  трудовиками.
 Была  ли  заранее  установлена  программа  этого  левого
блока,  формулировались  ли  условия,  на  которых  он  был
заключен,  как  это  было  во  Франции  при  образовании  Front
Populaire?  Ничего  подобного.  Просто  все  осталось  по-пре¬
жнему,  как  будто  «Освободительное  Движение»  еще  про¬
должалось  и  между  кадетами  и  трудовиками  принципиаль¬
ного  разногласия  не  было.
 Так  прошлое  владеет  людьми.  Во  время  «Освободитель¬
ного  Движения»  либерализм  вместе  с  революционными
партиями  шел  против  Самодержавия.  26  апреля  они  про¬
должали  идти  вместе,  даже  не  поставив  вопроса,  не  стоят  ли
они  теперь,  после  введения  хотя  бы  и  несовершенной  кон¬
ституции,  уже  по  разным  сторонам  баррикады?  Вопрос  не
 1  Ъинавср.  Конфликты  в  1-й  Думе.  С.  9.
 60

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ставился,  как  будто  со  времени  победы  «Освободительного
Движения»  ничего  нового  не  случилось.
 Для  масс  такая  политика  была,  быть  может,  понятна;
их  сущность  —  инерция,  которая  одинаково  определяет  и
их  покой,  и  их  движение.  Дело  «руководителей»  было  по¬
нять,  что  самое  прежнее  направление  должно  заставить  их
перейти  на  другую  дорогу;  нельзя  свою  дорогу  искать  по
«соседям»  и  идти  только  за  ними.  Почему  же  руководите¬
ли  пошли  вместе  с  ними?
 Больше  всего  потому,  что  у  нас  руководительства  не  было.
Дело  руководителей  сводилось  к  тому,  чтобы  задним  числом
объяснить  якобы  необходимость  того,  что  случилось.  Гамбет-
та  сказал  в  последней  своей  парламентской  речи:  «Се1а  пе
s’appelle  pas  gouverner,  cela  s’appelle  raconter»*  (18  июля
1882  года).  А  что  наши  руководители  потом  об  этом  «рас¬
сказывали»,  я  уже  указал  во  вступлении  и  возвращаться  к
этому  больше  не  стану.
 Одна  любопытная  подробность  этого  совещания  26  апре¬
ля  и  этого  думского  «блока».  Внутренний  смысл  его  освеща¬
ется  тем,  что  это  большинство  назвало  себя  «объединенною
оппозицией».  Почему  «оппозицией»  ?  Эта  терминология  не
обмолвка  Винавера.  Она  в  книге  его  не  раз  повторяется.  Так
же  выражалась  в  то  время  вся  кадетская  пресса.  Думское
«большинство»  было  ею  превращено  в  «оппозицию».  Когда
в  3-й  Думе  кадеты,  занимавшие  узкую  полосу  слева,  назы¬
вали  себя  оппозицией  —  это  было  понятно.  «Меньшинство»
и  «оппозиция»  понятия  родственные.  Но  почему  в  1-й  Думе
большинство,  которое  было  в  ней  полным  хозяином,  назва¬
ло  себя  «оппозицией»?  Кадеты  во  всем  жили  психологией
прошлого;  это  отразилось  и  в  этом  названии.  При  Самодер¬
жавии  все,  кто  были  против  него,  объединялись  под  общим
именем  «оппозиции».  Тогда  Струве  писал:  «Так  как  всякая
оппозиция  в  России  трактуется  как  Революция,  то  Револю¬
ция  стала  простой  оппозицией»  —  красивая  мысль,  оправ¬
данная,  может  быть,  для  определенной  эпохи,  но  опасная
при  новом  порядке.  Но  какой  смысл  был  в  этом  названии
 *«Это  называется  не  править,  а  болтать»  (фр.).
 61

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 для  таких  любителей  и  знатоков  парламентаризма,  какими
были  кадеты?  Только  тот,  что,  как  говаривал  Н.Н.  Баже¬
нов,  кадеты  продолжали  жить  «по  старым  учебникам».  Так,
вместо  того,  чтобы  практиковать  и  защищать  конституцию,
кадеты  пошли  за  трудовиками,  за  их  разрушительной,  рево¬
люционной  стихией.  Свои  таланты,  знания  и  искусство  ка¬
деты  стали  применять  к  мелкой  и  никому  не  нужной  зада¬
че:  революционные  тенденции  Думы  по  мере  возможности
облекать  в  конституционную  видимость.
 Заняв  эту  подчиненную  роль,  кадеты  все-таки  претен¬
довали  на  лидерство  в  Думе.  Их  личные  качества  им  на
него  право  давали.  Дума,  конечно,  пошла  бы  за  ними,  если
бы  они  повели  ее  по  своей,  т.  е.  по  конституционной  до¬
роге;  на  ней  у  кадетов  соперников  быть  не  могло.  Но  ли-
дерствовать  на  чуждых  для  них  путях  Революции  было  для
кадетов  парадоксальной  задачей.  В  революционной  такти¬
ке  трудовики  были  последовательнее  и  потому  стали  вну¬
шать  больше  доверия.  Только  роспуск  Думы  показал  всем
ложь  трудовицкой  исходной  позиции.  Но  кадетов  погу¬
била  их  тактика;  то  большое  дело,  на  которое  именно  их
призвала  история,  оказалось  им  не  по  силам.
 Таково  было  настроение  Думы  в  момент  ее  открытия.
Ясно,  что  немедленный  конфликт  между  правительством  и
ею  был  неизбежен.  Но  можно  ли  утверждать,  что  только
«злостное  правительство»  оказалось  в  нем  виновато?

Глава  III
 ОТКРЫТИЕ  думы
 День  открытия  Думы,  27  апреля,  дал  достаточно  указа¬
ний,  кто  из  двух  врагов  явился  «нападающей  стороной».
 В  этот  день  историческая  власть  впервые  встретилась  с
представительством.
 Встреча  была  обставлена  очень  торжественно.  Еще  в  се¬
редине  апреля  Государь  не  пожелал  объявить  конституцию
Манифестом  и  нашел,  что  «будет  достаточно  Указа  Сена¬
ту».  Это  было  мелочным  проявлением  его  неудовольствия
на  то,  что  титул  «Неограниченный»  ему  пришлось  вычер¬
кнуть.  Но  к  концу  апреля  он  поборол  в  себе  это  чувство  и
решил  ввести  открытие  нового  строя  с  наибольшим  па¬
радом.
 Само  по  себе  это  не  важно.  Но  для  определения  «наме¬
рений»  внешняя  форма  не  безразлична.  Было  сделано  все,
что  для  торжества  было  в  распоряжении  власти.  Парадный
прием  в  Зимнем  дворце,  тронная  речь;  все  это  было  необыч¬
но:  начиналась,  очевидно,  «новая  эра».  Этого  впечатления
создавать  было  не  нужно,  если  работе  Думы  действительно
хотели  мешать.
 В  центре  торжества  была  тронная  речь.  Кто  ее  написал?
П.А.  Столыпин  говорил  на  приеме,  будто  для  самого  пра¬
вительства  она  была  неожиданной  и  Государь  написал  ее
сам.  Правда  ли  это  —  не  важно.  Но  речь  была  показатель¬
на,  и  я  приведу  ее  целиком.
 63

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 «Всевышним  Промыслом  врученное  Мне  попечение  о
благе  отечества  побудило  Меня  призвать  к  содействию  в
законодательной  работе  выборных  от  народа.
 С  пламенной  верой  в  светлое  будущее  России  Я  привет¬
ствую  в  лице  вашем  тех  лучших  людей,  которых  Я  повелел
возлюбленным  Моим  подданным  выбрать  от  себя.
 Трудная  и  сложная  работа  предстоит  вам.  Верю,  что  лю¬
бовь  к  родине,  горячее  желание  послужить  ей  воодушевят
и  сплотят  вас.
 Я  же  буду  охранять  непоколебимыми  установления,
Мною  дарованные,  с  твердою  уверенностью,  что  вы  отдади¬
те  все  свои  силы  на  самоотверженное  служение  Отечеству
для  выяснения  нужд,  столь  близкого  Моему  сердцу  кресть¬
янства,  просвещения  народа  и  развития  его  благосостояния,
памятуя,  что  для  духовного  величия  и  благоденствия  госу¬
дарства  необходима  не  одна  свобода,  необходим  порядок
на  основе  права.
 Да  исполнятся  горячие  Мои  желания  видеть  народ  Мой
счастливым  и  передать  Сыну  Моему  в  наследие  государство
крепкое,  благоустроенное  и  просвещенное.
 Господь  да  благословит  труды,  предстоящие  Мне  в  еди¬
нении  с  Государственным  Советом  и  Государственною  Ду¬
мою,  и  да  знаменуется  день  сей  отныне  днем  обновления
нравственного  облика  земли  Русской,  днем  возрождения  ее
лучших  сил.
 Приступите  с  благоговением  к  работе,  на  которую  Я  вас
призвал,  и  оправдайте  достойно  доверие  Царя  и  народа.
 .  Бог  в  помощь  Мне  и  вам».
 В  этой  речи,  конечно,  много  общих  мест  и  условностей,
но  кроме  них  было  и  политическое  содержание,  очень  от¬
радное.  Я  подчеркну  три  главных  момента.
 Государь  обещал  «охранять  непоколебимо  установления
им  дарованные».  Когда  позднее  стали  спорить,  есть  ли  у  нас
конституция,  одним  из  доводов  для  отрицания  ее  было  то,
что  Государь  ей  не  присягал.  Довод  не  только  не  силен,  но
и  не  точен.  «Присяги»  не  было.  Но  зато  в  обстановке  ис¬
ключительно  «торжественной»  Государем  было  дано  обеща¬
ние  новые  установления  «охранять».  Обещание  заменяло
 64

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 присягу.  Ведь  при  вступлении  в  Луму  и  депутаты  не  при¬
сягали,  а  только  давали  «торжественное  обещание»  испол¬
нять  возложенные  на  них  обязанности.  Нельзя  было  и  от
Государя  требовать  большего.  А  его  обещание  было  особен¬
но  знаменательно  потому,  что  на  апрельском  совещании
ряд  сановников,  в  числе  которых,  к  сожалению,  оказался
и  Витте,  убеждали  Государя  объявить,  что  он  сохраняет  за
собой  право  единолично  дополнять  «Основные  законы».
Обещание  «непоколебимо»  их  «охранять»  явилось  ответом
на  эти  дурные  советы.
 Не  менее  важно  другое.  Подозревали,  что,  дав  консти¬
туцию,  Государь  решил  все  оставить  «по-старому».  Трон¬
ная  речь  и  это  подозрение  отвергла.  Она  возвещала  эру
коренных  преобразований,  «обновление  нравственного  об¬
лика  русской  земли».  Было  указано  и  существо  обновления.
Крестьянский  вопрос,  просвещение,  общее  благосостояние,
свободы,  основанный  на  праве  порядок  —  вот  указанные
пути  обновления.  Речь  намечала  политический  курс,  совпа¬
давший  с  давнишней  программой  либерализма.
 Любопытная  подробность,  что  для  этих  реформ  Госу¬
дарь  призывал  Луму  к  «активности».  Он  не  говорил  по  ста¬
рой  формуле  о  своих  «предначертаниях»,  о  законопроек¬
тах,  которые  будут  внесены  на  утверждение  Думы  прави¬
тельством,  а  выражал  надежду,  что  Дума  «выяснит  нужды»
крестьянства,  просвещения  и  благосостояния.  Ждал,  следо¬
вательно,  от  Думы  не  только  одобрения  тому,  что  предло¬
жит  правительство,  а  выяснения  того,  что  «нужно  стране».
Это  же  соответствовало  понятию  думской  законодательной
инициативы.
 Наконец,  последняя  черта  этой  речи.  Те  самые  люди,
которые  были  выбраны  в  Думу,  по  своему  направлению
почитались  недавно  «врагами  государства,  изменниками».
Состав  Думы  вызвал  негодование  правой  печати;  у  нее  не
хватало  для  него  бранных  эпитетов.  А  Государь  приветство¬
вал  «в  их  лице  лучших  людей».  Вероятно,  он  так  не  думал;
он  следовал  конституционной  «фикции».  Выборы  не  при¬
водят  в  парламент  непременно  лучших  людей,  как  вотум
его  не  всегда  «воля  народа»,  и  «правда»  не  всегда  на  сто-
 3  В.  Маклаком  «1  1ериан  Государстненпая  дума»  £  ^

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 роне  «большинства».  Но  это  те  фикции,  без  которых  не¬
возможен  конституционный  порядок.  Государь  преодолел
в  себе  «ветхого  человека»  и  личными  симпатиями  жертво¬
вал  конституционной  идее.
 Курьезно,  что  он  лучше  понял  смысл  этой  фикции,  чем
завзятые  конституционалисты.  Некоторые  депутаты  эпитет
«лучшие  люди»  приняли  за  чистую  монету.  8  мая  Аладьин
говорил:  «Народ  через  своих  лучших  людей,  а  это  не  только
мое  мнение,  но  и  мнение  верховной  власти,  хочет  устроить
жизнь  русского  народа».  13  мая  А.Р.  Ледницкий  свою  речь
начал  словами:  «Господа  представители,  лучшие  люди  стра¬
ны».  А  на  Выборгском  процессе  Е.И.  Кедрин,  протестуя
против  дурных  условий  судебного  зала,  тесноты  и  несовер¬
шенной  акустики,  подчеркнул,  что  такому  обхождению  под¬
вергаются  те,  кто  «с  высоты  трона  были  названы  лучшими
людьми».  Странное  понимание  этой  вежливой  фразы.
 Общественность  могла  бы  быть  этой  речью  довольна.
Ничто  в  ней  задеть  ее  не  могло.  Но  она  все-таки  была  «ра¬
зочарована».  Я  это  настроение  помню.  Пресса  того  време¬
ни  его  подтверждает.  Никто  не  хотел  оценить,  какие  пер¬
спективы  эта  речь  открывала.  Властители  дум  давали  об¬
ществу  «ноту»  по  другому  камертону.  Милюков  писал  в
«Речи»  28  апреля:  «Ни  шагу  вперед  правительство  не  ре¬
шилось  ступить  навстречу  общественному  мнению  —  в  тот
день,  когда  малейший  шаг  был  бы  принят  народом  с  уде¬
сятеренным  вниманием  и  отзывчивостью...  Наше  прави¬
тельство  отличается  своим  уменьем  пропускать  благоприят¬
ные  минуты.  Тронная  речь  с  большим  искусством  обошла
все  щекотливые  темы».  В  интересной  и  более  объективной
книжке  Езерский  писал  в  1907  году:  «Правительство  сдела¬
ло  все,  что  могло,  чтобы  рассеять  иллюзии  у  самых  неис¬
правимых  оптимистов...  Интеллигенты  с  нетерпением  жда¬
ли  тронной  речи.  Она  произвела  неопределенное  впечатле¬
ние,  несколько  лучшее,  чем  от  нее  ждали.  Но  все-таки  в
общем  исторический  документ  произвел  впечатление  чего-
то  холодного,  официально  любезного...  Старый  идеал  сла¬
вянофильства  был  окончательно  разбит  в  тот  самый  мо¬
мент,  когда  он  внешне  был  осуществлен».  Даже  Винавер
 66

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 оказался  снисходительнее,  чем  Езерский;  но  и  он  призна¬
вал,  что  «содержание  тронной  речи  если  и  не  внесло  раз¬
дражения,  то  и  не  внушило  радостных  надежд».
 Чего  же  большего,  однако,  общественность  от  речи  мог¬
ла  ожидать?  Что  нужно  было  еще  сказать,  чтобы  она  оце¬
нила  и  содержание,  и  тон  этой  речи?
 Общий  голос  находил,  что  в  речи  должно  было  быть  упо¬
мянуто  об  амнистии.  Непонятный  упрек!  Амнистия  была
«прерогативой»  Монарха;  он  мог  ее  дать,  но  как  он  мог  бы
о  ней  только  «упомянуть»  ?  Это  было  бы  опасно.
 Русский  народ,  не  только  низы,  но  и  верхушка,  «разли¬
чать»  не  умели.  Когда  Манифест  17  октября  обещал  в  бу¬
дущем  дать  законы  на  началах  свободы,  даже  образованные
юристы  поняли  так,  что  все  ограничения  свобод  тем  самым
уже  отменены.  На  этом  и  произошли  первые  «столкнове¬
ния»  общества  с  властью.  Упоминание  об  «амнистии»  было
бы  тоже  воспринято  как  вошедший  в  силу  закон,  который
стал  бы  «применяться»  немедленно.  Наш  посол  в  Англии
гр.  Бенкендорф,  наблюдая  русские  события  глазами  англи¬
чанина,  привыкшего  закон  уважать,  высказал  в  письме  к
А.П.  Извольскому1  сожаление,  что  в  тронной  речи  не  было
упомянуто  об  амнистии.  «Pourquoi  avoir  meprise  ou  craint
un  mot  d’amnistie  dans  le  discours  du  trone?»*  *  Вот  ког¬
да  можно  сказать:  sancta  simplicitas**.  Англичане,  выслу¬
шав  «упоминание»,  стали  бы  дожидаться  закона,  а  у  нас
бросились  бы  ломать  двери  тюрем.  Упоминание  стало  бы
провокацией,  которая  послужила  бы  одной  Революции.
 Но  изменилось  ли  бы  настроение  нашей  общественнос¬
ти,  если  Государь  в  тронной  речи  объявил  бы  амнистию?
Была  ли  бы  Дума  за  это  ему  благодарна?  И  даже:  была  ли
бы  она  этому  рада?
 В  этом  возникают  сомнения,  когда  прочитываешь  сте¬
нограммы  заседаний,  где  об  амнистии  говорилось.  Укажу
на  поучительный  эпизод.
 1  Iswolsky.  Au  service  de  la  Russie.  Письмо  3  —16  мая  1906  г.
 *  Стоило  ли  пренебрегать  или  бояться  слова  «амнистия»  в  тронной  ре¬
чи?  ((рр.)
 *  *  Святая  простота  {лат.).
 67

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 3  мая  в  Думе  происходили  прения  об  амнистии.  Многие
упрашивали  Думу  не  затягивать  прений.  И  Родичев  сделал
непонятный  намек:  «Мы  накануне  опоздания  с  нашим  ад¬
ресом.  Если  мы  не  окончим  его  скоро,  то  мы  можем  оказать¬
ся  в  том  положении,  при  котором  подача  адреса  с  амнисти¬
ей  окажется  запоздалой...  Я  думаю,  меня  поняли,  господа.
(Бурный  взрыв  аплодисментов.)»
 Дума  его  поняла,  иначе  «бурных  аплодисментов»  бы  не
было.  Но  сейчас  это  может  уже  быть  непонятно.  Необходи¬
мо  пояснить.  Дума  боялась,  что  амнистия  будет  объявлена
Государем  proprio  motu,  по  случаю  Царского  дня  (6  мая).
Дума  этого  не  хотела;  заслугу  амнистии  она  хотела  сохранить
за  собой  и  не  стеснялась  это  открыто  показывать.  Какую  же
благодарность  мог  от  нее  ожидать  Государь,  если  бы  27  ап¬
реля  он  ее  предупредил!
 Как  бы  она  к  этому  отнеслась,  можно  увидеть  по  дру¬
гому  примеру.  Тронная  речь  не  упомянула  титула  Госуда¬
ря  «Самодержавный».  Это  была  уступка,  которую  Государь
заставил  себя  сделать  в  угоду  настроения  Думы.  Как  же
к  ней  отнеслась  кадетская  пресса?  «Предостережение,  —
писал  П.Н.  Милюков  28  апреля,  —  против  дальнейшего
употребления  слова  «Самодержец»,  данное  большинством
депутатов  в  протоколе  соединенного  заседания  нескольких
парламентских  групп,  прозвучало  недаром».  Чтобы  оценить
эти  гордые  слова  по  достоинству,  надо  припомнить,  в  чем
«предостережение»  (?)  заключалось.  Парламентские  груп¬
пы  огласили  свое  постановление  подписать  без  оговорок  то
депутатское  обещание,  в  котором  титул  «Самодержец»  был
сохранен;  они  лишь  заявили,  что,  по  их  мнению,  этот  ти¬
тул  конституции  не  исключает.  Депутаты  этим  постанов¬
лением  решились  «подчиниться»  власти,  и  это  было  разум¬
но.  Но  то,  что  Милюков  называет  «предостережением»,
на  деле  было  капитуляцией  Думы  и  титул  «Самодержца»
санкционировало.  И  тем  не  менее  кадеты  немедленно  это
вменили  в  заслугу  себе  и  своему  искусству;  это  будто  бы
была  их  победа.  Так  историки  иногда  пишут  историю.
 Но  как  противоположная  сторона,  т.  е.  общественность,
в  день  открытия  Думы  повела  себя  относительно  власти?
 68

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Посмотрим  вторую  часть  действия,  которая  открылась  уже
в  здании  Государственной  думы.
 Открытие  Думы  последовало  по  правилам,  изложенным
в  Указе  18  сентября  1905  года,  которые  новоизбранный
председатель  Думы  слишком  упрощенно  назвал  «законом».
По  этим  правилам  в  первый  день  в  Думе  не  должно  было
происходить  ничего,  кроме  формального  открытия  ее  ли¬
цом,  назначенным  для  этого  Государем,  подписания  члена¬
ми  Думы  «торжественного  обещания»  и  избрания  Думою
своего  председателя.  В  этих  рамках  было  трудно  сделать
политический  «акт».  Действующим  лицом  мог  быть  один
председатель.  И  тем  не  менее  несколько  символических
политических  жестов  при  открытии  Думы  сделаны  были.
 Председателем,  как  это  было  известно  заранее,  был  вы¬
бран  С.А.  Муромцев.  За  него  было  подано  столько  записок,
что  баллотировку  шарами  единогласно  признали  излишней.
Так  увенчалась  карьера  этого  своеобразного  человека.  Об¬
ширная  мемуарная  литература  о  нем  едва  ли  все  исчерпа¬
ла.  Долгое  время  он  жил  в  Москве  среди  нас  как  молодой
профессор,  потом  как  адвокат.  Председатель  Юридического
общества,  городской  и  земский  гласный,  независимый  по
состоянию,  всегда  такой  же  красивый  и  величавый,  спокой¬
ный  и  замкнутый,  всеми  уважаемый  издалека,  но  для  по¬
сторонних  непроницаемый.  Судьбы  его  никто  не  предви¬
дел.  Политического  влияния  он  не  имел  и  не  искал.  Я  слы¬
хал  от  него  самого,  что  адвокатуры  он  не  любил,  считал
своим  призванием  профессуру,  которую  для  него  закры¬
ло  распоряжение  власти,  и  вообще  считал  себя  не  на  мес¬
те.  Никто  не  мог  представить  себе,  какая  будущность  его
ожидает.  После  Думы  он  сделался  легендарной  фигурой;  но
легенда  стала,  в  свою  очередь,  мешать  пониманию  настоя¬
щего  человека.  В  Муромцеве  было  много  задатков  того,  что
председателю  нужно;  и  в  римском  праве,  которое  он  пре¬
подавал,  и  в  адвокатуре  он  любиА  формальную  сторону,
процессуальное  право.  Любил  превращать  «хаос»  в  «кос¬
мос»;  составлением  Наказа  для  Государственной  думы  он
с  большою  любовью  занимался  еще  до  конституции.  Я  не
нарушу  должного  к  нему  уважения,  если  скажу,  что  искус¬
 69

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ство  его,  как  председателя,  очень  преувеличено;  оно  годи¬
лось  только  для  мирного  времени.  Но  сейчас  я  говорю  не
об  этом.  В  это  смутное  время  председатель  Думы  не  мог
быть  только  техником;  он  должен  был  быть  и  политичес¬
ким  фактором.  Что  же  Муромцев  представлял  из  себя  как
политик?  Он  был  издавна  либералом  европейского  типа,
конституционалистом,  парламентарием;  в  нем  не  было  ни¬
чего  похожего  на  революционера  и  демагога.  Но  своего
собственного  политического  лица  Муромцев  даже  на  сво¬
ем  высоком  посту  не  показал.  Делал  он  это  по  убеждению;
он  так  формулировал  принцип  демократии.  «До  решения
каждый  член  партии  должен  защищать  свое  мнение  до
ожесточения;  когда  решено  —  подчиняться  беспрекослов¬
но».  «До  ожесточения»  он  ничего  не  защищал;  предостав¬
лял  это  делать  другим,  внимательно  слушая.  Но  зато  под¬
чинялся  «беспрекословно».  Без  этого,  может  быть,  он  и  не
прошел  бы  в  председатели  Думы.  Как  бы  то  ни  было,  в
Думе  он  стал  большой  технической  силой;  но  политически
распоряжались  ею  другие.  Своей  индивидуальности  в  по¬
литике  он  не  проявил  и  влиянием,  которое  мог  бы  иметь,
не  воспользовался.
 Думское  «действие»  этого  первого  дня  ознаменовалось
тремя  эпизодами-символами.
 Во-первых,  речью  Петрункевича  об  амнистии.  Эта  речь
была  неожиданностью;  в  собрании  «объединенной  оппози¬
ции»  26  апреля  она  не  предусматривалась  и,  конечно,  была
не  нужна.  Но  депутаты  были  так  взволнованы  «улицей»,
которая  вопила  «амнистия»,  маханием  платков  из  Крестов,
мимо  которых  их  вез  пароход,  что  они  решили  немедлен¬
но  «реагировать».  Чтобы  успокоить  волнение  и  дать  страс¬
тям  какой-либо  выход,  изобрели  беспредметную  речь  Пет¬
рункевича.  Mise  en  scene  удалась  превосходно.  Речь  была
короткой  и  сильной.  Были  приподняты  и  взволнованы  все.
Но  она  была  только  «символическим  жестом»;  практичес¬
кого  смысла  в  ней  не  было  и  быть  не  могло.  Символичес¬
кий  же  ее  смысл  Милюков  усматривал  в  том,  что  «первое
слово  с  думской  трибуны  было  посвящено  героям  свобо¬
ды»  («Речь»,  28  апреля).  У  этого  символа,  впрочем,  была
 70

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 и  другая  сторона,  не  менее  поучительная.  Эта  речь  показа¬
ла  преобладающее  значение,  которое  Дума  придавала  «же¬
стам»,  предпочитая  их  «результатам»;  показала  пренебре¬
жение  и  к  законам,  ибо  правила  18  сентября,  которые  сам
Муромцев  называл  именно  законом,  этой  речи  не  допус¬
кали.  Но,  конечно,  это  формальное  нарушение  не  стоило
того,  чтобы  о  нем  препираться.  А  поскольку  этот  жест  мог
помешать  другим  более  рискованным  предложениям  об
амнистии,  он  был  даже  удачен.
 О  втором  жесте  можно  было  бы  и  совсем  не  говорить,
если  бы  он  не  оказался  «замечен»  и  «отмечен»  больше,  чем
стоил.  Для  истории  он  останется  непонятен.  В  стенографи¬
ческих  отчетах  он  передан  так:
 «Председатель.  Я  прошу  посторонних  уйти  с
мест,  назначенных  для  членов  Государственной  думы,  ина¬
че  баллотировка  будет  невозможна.  Приступим  к  баллоти¬
ровке»  и  т.  д.
 Только  и  всего;  в  чем  же  здесь  жест?  И  однако  это  проис¬
шествие  привлекло  внимание  летописцев.  Вот  в  каких  тор¬
жественных  выражениях  говорит  о  нем  Милюков  («Речь»,
28  апреля).  «Поднялся  Председатель  и  сказал  свое  первое
слово.  Это  было  опять  то  же  слово  твердости,  слово  спокой¬
ной,  уверенной  в  себе  силы.  Это  говорил  хозяин  собрания,
и  он  —  характерная  мелочь  —  показал  настоящее  место  гос¬
тям,  позабывшим,  что  они  уже  не  хозяева,  приказав  им  вый¬
ти  из  зала».
 В  чем  же  тут  дело?  Кому  это  приказали  выйти  из  зала?
Это  искажение  отчета  —  не  хуже  Эмской  депеши  —  скры¬
вало  за  собой  очень  незначительный  факт;  и  потому  инте¬
ресен  не  факт,  сколько  проявленное  к  нему  в  обществе  от¬
ношение.  Оно  сказалось  не  у  одного  Милюкова.  Через  не¬
сколько  дней  в  Москве  на  обычном  журфиксе  Н.В.  Давыдова
я  слышал  от  очевидцев  его  пересказ.  Вот  в  чем  «происше¬
ствие»  заключалось.  Служащие  по  канцелярии  в  этот  торже¬
ственный  день  пришли  посмотреть,  как  открывается  Дума.
Не  найдя  себе  места  на  трибуне,  им  отведенной,  они  распо¬
ложились  в  проходах.  Это  был  беспорядок;  они  своим  при¬
сутствием  мешали  голосовать,  и  Муромцев  громким  голо¬
 71

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 сом  «просил»  их  уйти  с  мест,  назначенных  для  депутатов.
Сконфуженные,  они  торопливо  перешли  на  другие  места.
Эту  легкую  победу  над  канцелярскими  служащими  и  воспе¬
вал  Милюков,  утверждая,  будто  председатель  «приказал  го¬
стям  выйти  из  зала».
 Если  здесь  было  что-либо  символическое,  то  только  удо¬
вольствие  Милюкова,  прессы  и  публики.  Они  печальные  ре¬
зультаты  нашего  прошлого.  Русская  общественность  была
так  бесправна,  что  обнаружила  комическую  радость,  когда
смогла,  наконец,  перед  глазами  правительства  в  чем-то  «по¬
казать  свою  власть».  В  сущности,  это  было  так  естествен¬
но,  что  обращать  на  это  внимание  было  смешно.  В  этом
восхищении  от  «твердости»,  «спокойной»  и  «самоуверен¬
ной»  силы  в  словах  председателя,  от  его  «приказания  уда¬
литься  из  зала»  —  вспоминается  только  что  произведенный
молодой  офицер,  который  упивается  тем,  что  солдаты  от¬
дают  ему  честь.  Это  не  было  отрадным  предзнаменовани¬
ем  для  общей  работы.
 Но  центром  действия  была  благодарственная  речь  пред¬
седателя.  Она  имела  превосходную  прессу.  Была  превозне¬
сена  до  «искажения».  Отмечаю  эту  не  лишенную  комизма
подробность.
 У  Муромцева  была  всем  известная  слабость  к  «высоко¬
му  стилю».  Он  один  применял  обращения  вроде  «господа
Сенат»,  «господа  Особое  Присутствие»  и  т.  д.  В  его  всту¬
пительной  речи  перед  Думой,  как  она  стала  передаваться
печатью,  была  помещена  такая  нерусская  фраза:  «соверша¬
ется  великое».  Журналисты  наперебой  восхищались  красо¬
той  и  силой  этих  двух  слов.  На  деле  они  сказаны  не  были.
Стенографический  отчет  показывал,  что  Муромцев  выра¬
зился  проще.  Он  сказал  «совершается  великое  дело».  Но
хвалителям  его  это  показалось  малоэффективным,  и  они
переделали  эту  простую  фразу  на  более  торжественный,  но
и  менее  грамотный  лад.
 И  без  ненужного  исправления  речь  Муромцева  по  фор¬
ме  была  образцовой:  краткая,  красивая  и  содержательная.
Но  в  основе  ее  была  заключена  опасная  мысль.  Ее  не  сразу
заметили,  но  будущее  раскрыло  ее  настоящее  содержание.
 72

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Вот  что  было  им  сказано:  «Пусть  наша  работа  совершится
на  основах  подобающего  уважения  к  прерогативам  консти¬
туционного  Монарха  (гром  аплодисментов)  и  на  почве
совершенного  осуществления  прав  Государственной  думы,
истекающих  из  самой  природы  народного  представитель¬
ства.  (Гром  аплодисментов.)»
 Эта  фраза  и  встретившие  ее  «громы  аплодисментов»
производили  хорошее  впечатление.  Но  только  наивный  че¬
ловек  мог  предположить  в  первой  ее  половине  проявление
«лояльности  Думы»  к  Монарху,  к  его  «прерогативам»  и  к
его  положению  в  конституции.  Такого  чувства  наше  про¬
шлое,  к  сожалению,  в  нас  не  воспитало.  Оно  у  нас  было
бы  принято  за  «угодничество».  «Гром  аплодисментов»,  ко¬
торый  встретил  эти  слова  председателя,  объясняется  ина¬
че.  Муромцев  после  рассказывал,  что  ему  «из  сфер»  дали
понять,  что  было  бы  желательно,  чтобы  от  иностранного
слова  «конституция»  он  воздержался.  Это  было  бы  такой
же  уступкой  нерасположению  Государя  к  этому  слову,  ка¬
кую  сделал  Государь,  когда  для  удовлетворения  Думы  он  не
произнес  слова  «Самодержавие»,  хотя  прежнее  вето  с  него
было  снято;  депутаты  уже  согласились  без  оговорки  под¬
писать  обещание  с  Самодержавием.  Но  ввиду  такого  на¬
мека  свыше  Муромцев  из-за  самостоятельности  решил  не¬
пременно  слово  «конституция»  произнести.  Гром  аплодис¬
ментов  приветствовал  именно  это.  Пресса  это  использо¬
вала.  Милюков  писал  28  апреля:  «Собрание,  молчавшее  в
Зимнем  дворце,  разразилось  рукоплесканиями  по  адресу
конституционного  Монарха.  История  отметит  это  первое
выражение  парламентской  лояльности;  деликатного  и  хруп¬
кого  чувства,  которое  можно  сберечь  и  развить  только  вни¬
мательным  уходом.  В  этом  выражении  дано  обещание,  но
и  постановлено  условие  его  выполнения».  Эти  замыслова¬
тые  слова  все-таки  ясны.  По  адресу  Монарха  было  «мол¬
чание  в  Зимнем  дворце».  Аплодисменты  были  за  эпитет
«конституционный».  Милюков  говорил,  что  «конституци¬
онность»  была  условием  для  «лояльности  Думы».  Можно
быть  различного  мнения  об  уместности  демонстративной
постановки  этих  условий.  Но  «история»  не  будет  настоль¬
 73

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ко  наивной,  чтобы  увидеть  в  этом  проявлении  чувства  «ло¬
яльности»  к  конституционному  Государю.  Предположение
об  этом  было  скоро  развеяно.
 Истинное  значение  слов  председателя  обнаруживается
по  сравнению  их  со  второй  половиною  фразы,  где  он  гово¬
рил  не  о  Монархе,  а  о  Думе.  Было  бы  естественно,  если  бы,
заявив  об  уважении  Думы  к  «конституционным  преро¬
гативам»  Монарха,  председатель  указал  на  необходимость
полного  осуществления  прав,  которые  конституция  пре¬
доставила  Думе.  Это  было  бы  заявлением  той  лояльности
Думы  к  «конституции»,  которой  Дума  ждала  от  Монар¬
ха.  Если  бы  такое  заявление  было  председателем  сделано
и  вызвало  бы  «аплодисменты»  собрания  —  это  обнаружи¬
ло  бы  и  в  нем  здоровую  политически  атмосферу.  Но  этого
не  было  сказано;  а  если  бы  сказано  было,  такое  заявление
аплодисментов  не  вызвало  бы.
 Дурной  прием  из  «умолчания»  делать  произвольные  вы¬
воды.  Но  можно  ли  сомневаться,  что  кадеты  конституцию
не  «уважали»  и  «соблюдать»  не  собирались?  Недаром  пред¬
седатель  Думы,  юрист  Муромцев,  говорил  в  своей  речи  не
о  конституционных  правах  Государственной  думы,  а  о  пра¬
вах,  истекающих  будто  бы  из  самой  природы  народного
представительства.  Конституционным  законам,  определяв¬
шим  прерогативы  Монарха,  он  противопоставил  «естест¬
венные  права  народного  представительства».  Такова  была
точка  зрения  и  апрельского  кадетского  съезда.  Он  тоже
нашел  тогда,  что  до  осуществления  полного  народовластия
ни  успокоения,  ни  «органической»  работы  в  Думе  быть  не
должно.  На  этом  состоялось  примирение  либеральной  и
революционной  идеологии.  По  складу  ума  Муромцев  не
мог  сочувствовать  этому  взгляду.  Но  здесь  начиналась  «по¬
литика»,  а  в  ней  он  шел  за  другими.  В  первый  же  день
Муромцев  символизировал  будущую  роль  кадетов  в  этой
Думе;  революционным  тенденциям  Думы  он  в  своей  речи
ухитрился  придать  благообразие  «природного  права».
 Но  эта  формула  была  и  без  конкретного  содержания.
Права  «народного  представительства»  определяются  совсем
не  природой,  а  многими  условиями,  и  прежде  всего  соот¬
 74

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ношением  сил  в  данный  момент.  Говорить  о  «природе»  на¬
родного  представительства  так  же  бесплодно,  как  говорить
о  «природе»  власти  Монарха.  Но  когда  Муромцев  противо¬
поставлял  «конституционные»  прерогативы  Монарха  «при¬
родным  правам  народного  представительства»,  он  толкал
Думу  на  путь  явочного  порядка,  от  которого,  как  предсе¬
датель,  должен  был  бы  ее  удержать.  Его  ложный  шаг  был,
конечно,  превознесен  партийной  прессой.  «В  корректных
выражениях,  —  писал  П.Н.  Милюков1,  —  председатель  су¬
мел  вполне  выразить  истинную  мысль  собрания  и  основ¬
ную  задачу  всего  политического  положения.  За  его  словами
почувствовал  амфитеатр,  почувствовали  ложи,  почувствует
сегодня  и  вся  страна,  что  отныне  ключ  к  решению  задачи
находится  здесь  в  этом  зале.  «Гости»  и  «хозяева»  Тавриче¬
ского  дворца  поменялись  местами».
 Так  сам  С.А.  Муромцев  освящал  превращение  Думы  из
«конституционного  установления»  в  «орган  «революцион¬
ной  стихии».  Тогда  это,  впрочем,  замечено  не  было.  Навер¬
ху  его  речью  остались  довольны.  При  дворе  Муромцев  по¬
лучил  радушный  прием.  На  ближайшем  официальном  тор¬
жестве  был  поставлен  на  первое  место.  Но  иллюзия  мира
продолжалась  недолго.
 1  «Речь»,  28  апреля  1906  г.

Глава  IV
 ОТВЕТНЫЙ  АДРЕС  ДУМЫ
 Торжественное  открытие  Думы  было  парадом;  «полити¬
ка»  проводилась  в  нем  контрабандой.  Первый  открытый
политический  жест  Думы  заключался  в  принятии  адреса.
Он  предопределил  все  дальнейшее.  В  нем  Дума  впервые
свое  лицо  показала.
 Адрес  был  делом  кадетов;  им  принадлежала  и  инициати¬
ва,  и  выполнение.  В  этот  момент  кадеты  за  собой  Думу  вели.
Их  авторитет  был  так  велик,  что,  когда  11  человек  правого
фланга  адреса  принять  не  захотели,  они  против  него  голосо¬
вать  не  решились  и  вышли  из  зала.  Председатель  при  «громе
аплодисментов»  объявил,  что  адрес  принят  «единогласно».
Кадеты  были  так  упоены  своим  торжеством,  что  не  оцени¬
ли  желания  правых  единогласия  не  нарушать.  Милюков  в
«Речи»  6  мая  заклеймил  их  такими  словами:  «Странная  се-
цессия  пяти  членов  палаты  (их  было  11.  —  В.  М),  прини¬
мавших  участие  во  всех  предыдущих  стадиях  обсуждения,
внесших  в  текст  немало  поправок  и  изменений  и  в  после¬
днюю  минуту  отказавшись  нести  солидарную  ответствен¬
ность  за  адрес,  только  подчеркнула  изолированность  этой
маленькой  кучки.  Конечно,  не  из  этих  людей  выйдет  «мини¬
стерство,  пользующееся  доверием  большинства»;  вчерашний
поступок  провел  между  ними  и  остальною  палатой  неизгла¬
димую  борозду».  Так  относились  кадеты  к  голосу  подлинной
«оппозиции».
 76

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Адрес  не  был  импровизацией;  он  был  задуман  раньше,
чем  была  даже  сказана  «тронная  речь».  На  соединенном  за¬
седании  «оппозиции»  26  апреля  Винавер  уже  докладывал
его  содержание.  Он  был  составлен  кадетами.  Раньше  об¬
суждения  его  в  официальной  думской  комиссии  из  33  че¬
ловек  он  был  изготовлен  «внедумской  комиссией»  из  6  че¬
ловек,  в  которую  входил  и  Милюков.  Текст  его  вышел  из
этой  комиссии.  Двум  ее  членам  (оба  кадеты)  было  и  по¬
ручено  составить  самостоятельно  два  особых  проекта,  из
которых  один  был  одобрен  как  база  для  обсуждения.  По¬
зднее  в  думскую  комиссию  был  представлен  еще  и  трудо-
вистский  проект;  комиссия  его  забраковала  как  «тягучий»
и  «бледный»1.  Так  от  комиссии  был  предложен  кадетский
проект,  и  Набоков  явился  докладчиком.
 Кадеты  его  сочинили,  и  они  в  Думе  его  отстояли;  до¬
стигли  при  его  голосовании  единогласия.  Однако,  в  сущно¬
сти,  они  одни  им  остались  довольны.  Локоть  писал  с  огор¬
чением,  что  в  адресе  была  «почтительная,  в  возвышенном
стиле,  риторика;  уклончивая  манера  в  понимании  и  тол¬
ковании  слов  и  намерений  верховной  власти»;  что  адрес
«не  отличался  от  адресов,  с  которыми  недавно  выступали
губернские  земские  собрания».  Он  в  заключение  спраши¬
вал:  «Нужен  ли  был  вообще  этот  адрес?»2  Социал-демок¬
раты  в  своем  раскаянии  пошли  еще  дальше.  Они  приня¬
лись  уверять  в  своей  прессе  (Б-в  и  Дан,  рабочие  депутаты
во  2-й  Гос.  думе),  «будто  при  голосовании  адреса  рабочие
депутаты  от  него  уклонились».  Это  было  неправдой.  Вина-
вер  эту  версию  убедительно  опровергает  в  «Конфликтах».
Но  она  все  же  показывает,  что  социал-демократы  раская¬
лись  и  кадетского  удовольствия  от  адреса  не  разделяли.
 Зато  сами  кадеты  были  в  восторге.  «Принятие  Думой  от¬
ветного  адреса,  —  писал  Милюков  в  «Речи»  6  мая,  —  есть
акт  величайшего  политического  значения  и  ночному  засе¬
данию  5  —  6  мая  суждено  остаться  историческим.  Никакая
партийная  критика  не  может  умалить  великого  значения
 1 	Винавер.  Конфликты.
 2 	Локоть.  Первая  Дума.  С.  163  и  сл.
 77

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 этого  факта  для  страны,  для  самой  Думы  и  для  Главы  госу¬
дарства».  «Акт,  который  мы  совершили,  —  вторил  8  мая  в
Думе  кадет  Новгородцев,  —  уже  вынесен  неизгладимыми
чертами  на  страницы  истории.  Это  —  великий  историче¬
ский  акт,  ослабить  или  умалить  который  ничто  не  может».
 Такой  взгляд  на  адрес  у  кадетов  сохранился  и  позже.
Когда  в  3-й  Думе,  где  владычествовали  октябристы,  обсуж¬
дался  проект  третьедумского  адреса,  Милюков  от  имени
кадетов  заявил  их  полную  солидарность  с  «историческим»
адресом  1-й  Гос.  думы.  Он  остался  их  «символом  веры».
 Но  если  адрес  был  делом  кадетов,  то  позволительно  спро¬
сить  себя:  чего  они  им  хотели  добиться?  Результаты  адреса,
как  известно,  были  плачевны;  но  как  себе  представляли  дело
его  инициаторы?
 Конечно,  монархическая  партия,  каковой  были  кадеты,
не  могла  не  понимать,  что  оставить  без  ответа  обращение
Главы  государства  было  бы  просто  «невежливо».  На  при¬
ветствие  было  должно  «ответить»,  без  низкопоклонства,  с
которым  советская  «общественность»  обращается  к  Стали¬
ну,  но  с  тем  спокойным  достоинством,  с  каким  отвечает
«народ»  своему  Государю.  Адрес  и  понимался  именно  как
«ответ  на  тронную  речь»;  он  начинался  словами:  «Вашему
Величеству  было  благоугодно  в  речи,  обращенной  к  пред¬
ставителям  народа,  заявить  о  решимости  Вашей  охранять
непоколебимыми  установления  и  т.  п.».
 Итак,  Дума  лишь  отвечала;  то  тогда  возникает  недоуме¬
ние.  Если  ответ  был  вызван  желанием  быть  лояльным  и
ответить  на  обращение,  то  где  же  «ответ»  ?  К  ответу  мож¬
но  было  присоединить  то,  что  Дума  хотела;  но  где  же  са¬
мый  ответ  на  слова  Государя?
 Враги  Думы  укоряли  адрес  во  многом  и  часто  слиш¬
ком  пристрастно.  Так  проф.  В.И.  Герье  в  своей  книжке  о
1-й  Думе  писал  следующее:
 «Даже  лица,  враждебные  «старому  порядку»,  были  пора¬
жены  тем,  что  в  ответном  адресе  не  было  ни  одного  слова
благодарности  Монарху,  осуществившему  давнишние  жела¬
ния  русского  либерализма,  и  признавали  это  большой  поли¬
тической  ошибкой».
 78

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 По  поводу  этих  укорительных  слов  я  не  могу  не  при¬
помнить  позднейшего  эпизода.  Когда  3-я  Дума  подносила
Государю  свой  адрес,  А.И.  Гучков  в  прениях  подчеркнул,
что  народное  представительство  своего  долга  благодарнос¬
ти  Государю  за  дарование  конституции  до  сих  пор  не  ис¬
полнило  и  что  3-я  Дума  должна  это  сделать.  Крайняя  ле¬
вая  на  это  время  по  европейской  традиции  вышла  из  залы,
но  кадеты  голосовали  за  такой  адрес.  Они  не  заметили  в
3-й  Думе,  что,  голосуя  благодарность  за  дарование  консти¬
туции,  они  самих  себя  осудили;  если  эта  благодарность  во¬
обще  была  нужна,  она  должна  была  бы  быть  высказана
раньше  и  ими  самими.
 Позволительно  думать,  что  реформы  объясняются  толь¬
ко  пользою  их  для  государства  и  что  для  личных  «благодар¬
ностей»  за  них  почвы  быть  не  должно.  Этим  можно  объяс¬
нить  отсутствие  благодарности.  Но  одно  дело  благодарность
за  «конституцию»,  другое  —  благодарность  за  «приветст¬
вие»  и  «пожелания».  Оставить  их  без  ответа  было  все  рав¬
но  что  не  отвечать  на  поклон.  Кадетская  партия  была  до¬
статочно  воспитанна  и  культурна,  чтобы  это  понять.  И  все-
таки  на  «привет»,  на  «призыв  благословения  Божия»  на
будущую  работу  Гос.  думы  она  не  ответила.  Приветствие
Государя  осталось  без  отклика.  «Народ  безмолвствовал»,
как  у  Пушкина.  Но  было  ли  это  по  недостатку  воспитан¬
ности  или  умышленно?
 Мелкий  эпизод  дал  на  это  ответ.  4  мая  темный  кресть¬
янин  Бочаров  предложил  прибавить  в  конце:  «Народные
представители  свидетельствуют  Вашему  Императорскому
Величеству  свою  верноподданническую  преданность».
 Стилистически  такая  фраза  была  неуклюжа;  в  таком
виде  она  к  адресу  не  подходила.  Но  предложение  Боча¬
рова  показало  тем  не  менее  правильное  ощущение  про¬
пуска.  Кадетские  стилисты  могли  бы  заполнить  его,  если
бы  того  захотели.  Но  они  не  хотели.  Возразить  Бочарову
вышел  докладчик  Набоков.  Он  указал,  что,  обращаясь  к
Монарху,  Дума  является  перед  ним  как  «высшее  законо¬
дательное  учреждение»;  что  сам  «Государь  в  тронной  речи
не  называл  депутатов  верноподданными»;  что  потому  Думе
 79

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 не  надлежало  бы  на  это  указывать,  что  «не  в  этом  смыс¬
ле  составлен  адрес  и  не  на  этой  почве  Госуд.  дума  говорит
с  Монархом».  Это  характерное  заявление  было  встречено
«бурными  аплодисментами».  Сконфуженный  Бочаров  отка¬
зался  от  своего  предложения.  Ему  не  по  плечу  было  с  На¬
боковым  спорить,  да  и  спор  на  подобную  тему  был  неудо¬
бен.  Но  весь  адрес  получил  тогда  определенное  освеще¬
ние.  Поправка  Бочарова  поставила  точки  над  i.  Пропуск
благодарности  за  привет  превратился  в  намеренное  ее  опу¬
щение.
 Почему  такая  ненужная  неловкость  могла  получиться?
И  как  ее  могли  допустить  кадеты,  инициаторы  адреса?
 Это  интересный  вопрос  для  уразумения  тактики  каде¬
тов  вообще.  Конечно,  это  показывало,  что  в  кадетах  не  было
настоящего  «монархизма»,  который  не  позволил  бы  им  та¬
кой  «демонстрации»,  как  тот  же  «монархизм»  не  позволил
Гейдену  и  Стаховичу  к  адресу  присоединиться.  Но  кадеты  не
были  и  республиканцами  и  делать  антимонархической  де¬
монстрации  совсем  не  хотели;  ведь  они  же  подали  мысль  о
необходимости  адреса  и  склонили  на  это  революционные
партии,  хотя  их  традициям  адрес  противоречил.  Но  раз  ка¬
деты  и  в  адресе  хотели  идти  в  «левом  блоке»,  они  принуж¬
дены  были  сделать  уступки.  Трудовики  уже  упрекали  адрес
и  за  «почтительность»  тона,  и  за  наличие  в  нем  «титулов  и
условностей».
 Сам  М.М.  Ковалевский  счел  нужным  дать  двусмыслен¬
ное  одобрение  адресу.  «Я  хвалю  ваш  адрес,  —  сказал  он
3  мая,  —  за  то,  что  он  выражен  в  вежливых,  умеренных
словах».  Надо  было  быть  очень  нетребовательным,  чтобы
радоваться  тому,  что  в  адресе  Государю  не  было  «невеж¬
ливых  слов».  Но  большего  от  революционеров  по  их  на¬
строению  требовать  было  нельзя.  И  за  присоединение  их
к  адресу  кадеты  заплатили  дорогою  ценой,  т.  е.  все-таки
некоей  антимонархической  демонстрацией.  Этот  результат
явился  символом  того,  к  чему  приводила  в  широком  мас¬
штабе  кадетская  тактика,  т.  е.  сочетание  конституционно¬
го  и  революционного  пафоса.  Оно  и  объясняет  бесплодие
этой  тактики.
 80

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 С  этой  замаскированной  демонстрацией  я  невольно  со¬
поставляю  другую,  происшедшую  при  открытии  2-й  Думы.
Когда  И.Я.  Голубев  открывал  эту  Думу,  он  объявил,  что
«Государь  Император  повелел  передать  Думе»,  и  остано¬
вился.  Министры  все  встали,  правая  часть  Думы  тоже.  Ле¬
вая  и  кадетский  центр  остались  сидеть.  Так  как  демонст¬
рации  делать  тогда  никто  не  хотел,  то  вышло  неловко.  Но
передача  председателем  слов  Государя  кадетов  захватила
врасплох,  а  с  этикетом  они  были  мало  знакомы.  Некото¬
рые  из  них,  следуя  примеру  министров,  сначала  поднялись,
но,  видя,  что  другие  сидят,  опять  опустились.  Потом  ка¬
деты  были  сконфужены.  Кадетская  пресса  защищала  их
импровизированную  демонстрацию  тем,  будто  этикет  и  не
требовал,  чтобы  они  поднимались;  что  со  стороны  мини¬
стров  это  был  избыток  усердия,  как  обнажать  голову  пе¬
ред  «пустой  придворной  каретой»1.  Однако  позднее,  в  3-й
и  4-й  Думах,  в  аналогичных  случаях  открытия  Думы,  по¬
ступали  иначе:  левые  заранее  уходили  из  зала,  а  кадеты  при
передаче  слов  Государя  вставали.  Потому  во  2-й  Думе  эпи¬
зод  был  случайностью.  Но  в  1-й  Думе  адрес  обсуждался
несколько  дней.  Споры  о  нем  проходили  в  комиссии,  где
были  люди,  которыми  были  не  чужды  приличия.  Неожи¬
данности  быть  не  могло.  Согласившись  на  невежливость
по  отношению  к  Государю,  кадеты  от  своего  собственного
лица  отказались;  лояльность  к  Монарху  они  сочли  второ¬
степенной  подробностью,  которой  можно  было  пожерт¬
вовать  ради  исторического  значения  адреса.  Но  именно
лояльность  к  конституционному  Монарху  имела  бы  исто¬
рическое  значение.  Без  нее  в  чем  же  оно  заключалось?
 Эта  нелояльность  была  плохим  предзнаменованием  для
укрепления  конституции.  Еще  более  зловеща  была  нелояль¬
ность  Думы  и  к  самой  конституции.  Монархия  была  тогда
вне  всякого  спора;  был  смешон  тот,  кто  ее  не  «признавал».
Конституция  же  подвергалась  оспариванию  и  справа,  и  сле¬
 1  Так  писал  тогда  Г.  Иоллос  в  «Русских  ведомостях».
 81

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ва,  от  «Союза  истинно  русских  людей»  и  от  «Революции».
Нужно  было  бы,  чтобы  по  крайней  мере  Дума  ее  защища¬
ла.  Указания  на  решимость  следовать  ей  и  ее  защищать
можно  было  ждать  от  адреса  Думы,  тем  более  что  Госу¬
дарь  свою  лояльность  относительно  конституции  проявил
в  тронной  речи:  он  обещал  ее  охранять  и  в  лице  депутатов
приветствовал  «лучших  людей».
 Дума  содержания  октроированной  конституции  не
одобряла;  она  имела  право  это  сказать,  могла  указать,  в  чем
желательно  ее  изменить,  могла  собственным  почином  по¬
стараться  ее  исправлять.  Но  пока  конституция  законным
порядком  не  была  изменена,  Дума  должна  была  считать
своим  долгом  ей  подчиняться.  Дума  была  создана  консти¬
туцией  и  не  могла  быть  выше  ее.  Раз  Государь  в  тронной
речи  обещал  ее  охранять,  Думе  было  уместно  сказать,  что
она  будет  работать  и  улучшать  конституцию  на  путях  ею
указанных.  У  Думы  и  у  власти  оказался  бы  тогда  общий
язык  и  почва  для  соглашения.  Но  Дума  этого  не  сказала.
Когда  она  припоминала  обещание  Государя  ее  охранять,  то
только  затем,  чтобы  ему  приписать  обязательство  «дальней¬
шего  развития  строго  конституционных  начал».  Ни  одно¬
го  намека  на  то,  что  она  сама  будет  действовать  конститу¬
ционным  путем,  ею  не  было  сделано.  Это  не  забывчивость
и  не  оплошность.  Это  «революционная  идеология».  Соглас¬
но  нее  конституция  ограничила  только  Монарха,  а  не  Думу,
выразительницу  «воли  народа».  Такая  идеология  была  опас¬
нее,  чем  личная  невежливость  относительно  Государя.  Дума
отказывалась  занять  ту  позицию,  на  которой  ей  было  бы
легко  добиваться  самых  радикальных  своих  пожеланий.
Конституция,  по  ее  мнению,  не  могла  ограничивать  ее
воли.  Как  и  ее  председатель,  она  свои  права  выводила  уже
не  из  закона,  а  из  «природы  народного  представительства».
 О  чем  же  Дума  сказала  в  своем  «историческом  адресе»  ?
 Главной  его  частью  была  программа  думских  работ,  о
которой  Дума  нашла  нужным  сообщить  Государю,  а  вмес¬
те  urbi  et  orbi*.  В  этом,  по  мнению  кадетов,  было  главное
 Городу  и  миру  (лат.).
 82

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 значение  адреса.  «Важно,  —  6  мая  писал  Милюков,  —  что
то,  что  составляет  нерв  и  существо  освободительного  дви¬
жения,  повторено  и  единогласно  принято  русским  народ¬
ным  собранием  как  практическая  программа,  подлежащая
немедленному  осуществлению  в  учреждении,  имеющем
право  осуществлять».
 В  этих  словах  большое  недоразумение;  адрес  в  этой  ча¬
сти  не  мог  иметь  и  не  имел  такого  значения.  Но  позволи¬
тельно  прежде  всего  спросить:  для  чего  было  нужно  сооб¬
щать  Государю  программу  законодательных  думских  ра¬
бот?  Локоть  был  прав,  когда  писал  5  мая:  «Воля  народа
гораздо  полнее  и  правильнее  могла  быть  выражена  в  ряде
законопроектов  Думы».  Ведь  законодательной  инициативы
у  Думы  никто  не  оспаривал;  Государь  к  ней  сам  Думу  при¬
звал.  За  исключением  пересмотра  Основных  законов  —  ее
инициатива  была  неограниченна;  очередной  порядок  дел  в
Думе  зависел  исключительно  от  нее.  Она  могла  рассматри¬
вать  и  принимать  то,  что  хотела,  не  испрашивая  для  этого
ни  разрешения,  ни  одобрения  власти.  Ведь  не  лояльность
же,  не  подчеркнутое  уважение  Думы  к  Монарху  заставили
ее  свою  программу  работ  заранее  перед  ним  излагать?
 А  с  другой  стороны,  Дума  не  была  всей  законодательной
властью;  ее  законодательная  инициатива  могла  до  Государя
и  не  дойти,  если  бы  она  не  была  Государственным  советом
одобрена.  Поэтому,  когда  Милюков  писал,  что  Дума  изложи¬
ла  программу,  «подлежащую  немедленному  осуществлению
в  учреждении,  имеющем  право  осуществлять»,  он  извращал
конституцию.  Безусловное  право  Дума  имела  только  неже¬
лательный  законопроект  отвергать;  право  же  осуществлять
то,  что  ей  было  угодно,  ей  одной  дано  не  было.  Публицисты
могут  писать,  что  им  хочется,  и  сознательно  вводить  читате¬
лей  в  заблуждение.  Милюков  мог  написать,  что  если  дело
уврачевания  зол  русской  жизни  и  затянется,  то  «важно  со¬
здать  убеждение,  что  дело  будет,  во  всяком  случае,  сделано»1.
Но  такие  словесные  преувеличения  привилегия  прессы.  Ад¬
рес  же  был  делом  ответственным  и  серьезным  государствен¬
 1  «Речь»,  3  мая.
 83

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ного  учреждения;  в  нем  «очковтирательство»  было  недо¬
пустимо.
 Следы  этого  «очковтирательства»  или  незнания  своих
полномочий  сказываются  в  терминологии  этой  части  дум¬
ского  адреса.  Так,  например,  в  адресе  говорится:  «Дума
внесет  на  утверждение  Вашего  Величества  закон  о  народ¬
ном  представительстве,  основанный  согласно  единодушно
проявленной  воле  народа,  на  началах  всеобщего  избира¬
тельного  права».
 Где  же  в  этой  фразе  права  верхней  палаты?  Законопро¬
ект  представляется  на  утверждение  Государю  только  в  том
случае,  если  он  одобрен  второй  палатой  и  подносится  ис¬
ключительно  ее  председателем  (с.  113  Основных  законов).
Что  сказала  бы  Дума,  если  бы  такую  же  формулу  употре¬
бил  Государственный  совет  для  проектов  своей  инициати¬
вы?  А  по  конституции  права  их  равны.
 Этот  пример  не  единственный.  Дума  «явится  вырази¬
тельницей  стремлений  всего  населения  в  тот  день,  когда
постановит  закон  об  отмене  смертной  казни  навсегда».  По¬
становлять  «закон»  Дума  не  вправе.
 Затем  заявление,  не  считающееся  уже  ни  с  Государст¬
венным  советом,  ни  с  самим  Государем,  как  Верховным
Вождем  армии:  «Государственная  дума  озаботится  укреп¬
лением  в  армии  и  флоте  начал  справедливости  и  права».
Как  при  наличии  96-й  статьи  Основных  законов  может  Ду¬
ма  это  сделать,  не  выйдя  за  пределы  своей  компетенции?
 Если  бы  так  выражались  на  митингах  или  если  бы  это
говорили  темные  люди  —  это  можно  было  бы  объяснить
их  конституционным  невежеством.  Но  адрес  писали  пер¬
воклассные  юристы,  которые  понимали,  что  делали.  Та¬
кие  словоупотребления  были  сознательным  проявлением
захватной  политики.  Дума  «конституции»  не  признавала,
считала  Государственный  совет  подлежащим  уничтоже¬
нию,  в  себе  видела  и  всю  законодательную  власть,  и  су¬
веренную  волю  народа  и  это  свое  антиконституционное
понимание  явочным  порядком  проводила  в  адрес  Госуда¬
рю.  Такая  тактика,  конечно,  на  пользу  конституции  идти
не  могла.
 84

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Но  если  так,  то  зачем  все-таки  была  изложена  деловая
программа?  Кадеты  нашли  объяснение.  Им  будто  бы  при¬
шлось  сделать  это  против  желания  потому,  что  тронная
речь  была  неправильна  и  говорила  не  то,  что  должна  была
сказать.  «Программу  очередной  деятельности  Лумы,  —  пи¬
сал  Милюков  3  мая,  —  должна  бы  была  дать  тронная  речь,
но  для  этого  нужно  было  бы,  чтобы  она  опиралась  на  ми¬
нистерство,  пользующееся  доверием  страны  (?).  На  деле
министерство  висит  в  воздухе;  поэтому  оно  только  и  могло
выйти  к  Луме  с  пустыми  руками.  Программу  дает  теперь
сама  Лума;  народные  представители  исполняют  обязан¬
ность,  не  исполненную  министерством.  Это  только  есте¬
ственно  и,  конечно,  желательно».
 Это  курьезное  рассуждение;  но  чего  в  нем  больше:  «не¬
доразумения»  или  «тактики»?
 С  точки  зрения  конституционной  оно  софизм;  оно  го¬
ворит  не  о  конституционном,  а  о  парламентарном  поряд¬
ке.  Тронная  речь  вовсе  не  должна  была  давать  программу
работ.  Так  делается  в  парламентарных  государствах,  где  от¬
ношения  правительства  и  представительства  совершенно
другие.  Там,  где  Монарх  не  управляет,  а  только  царствует,
он  может  сам  прочитать  тронную  речь;  но  она  остается
декларацией  министерства  перед  парламентом.  Личного
мнения  Монарха  в  декларации  нет.  Если  изменится  состав
парламента  и  кабинета,  он  прочитает  противоположную
речь.  Перемена  в  ее  содержании  его  не  компрометирует;
не  он  управляет.  Нашей  же  конституцией  парламентаризм
отвергался.  Монарх  не  был  символической  декорацией.  Все
управление,  по  Основным  законам,  оставалось  за  ним.  Но
и  при  такой  конституционной  системе  Монарх  «безответ¬
ственен»;  за  него  отвечает,  а  потому  за  него  и  говорит  ми¬
нистерство;  личных  политических  выступлений  Монарх  де¬
лать  не  должен;  это  было  бы  неконституционно.  Потому
министры  такие  выступления  делают  сами  и  от  себя,  если
даже,  по  существу,  они  в  этом  только  следуют  указаниям
и  даже  приказаниям  Государя.  Этим  сохраняется  фикция
его  безответственности.  Эта  конструкция  менее  выдержа¬
на  и  ее  труднее  усвоить;  но  без  нее  не  может  быть  дуали¬
 85

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 стической  конституции.  Поэтому  тронная  речь,  поскольку
она  вообще  бывает,  и  декларация  министерства  в  таких
конституциях  две  вещи  совершенно  различные:  тронная
речь  у  нас  в  Думе  была  произнесена  только  один  раз  при
открытии  не  очередной  Думы,  как  таковой,  а  при  введе¬
нии  всего  нового  строя.  Наш  Государь  обнаружил  более
конституционного  понимания,  чем  депутаты,  когда  в  этой
своей  тронной  речи  законодательной  программы  не  изла¬
гал,  а  ограничился  только  приветствием  и  общими  поже¬
ланиями.  Настоящая  же  «правительственная»  декларация
появилась,  но  только  позднее,  уже  13  мая.  И  ее  тогда  пра¬
вильно  от  себя  прочло  министерство.  В  последующих  Ду¬
мах,  2-й,  3-й  и  4-й,  эти  два  акта  всегда  различались.  Лич¬
ные  приветственные  слова  Государя  передавались  лицом,
открывающим  Думу,  а  потому,  когда  половина  депутат¬
ских  полномочий  была  проверена  и  Дума  конституирова¬
лась,  правительственная  декларация  читалась  главою  пра¬
вительства.  Эта  конституционная  логика  была  соблюдена  и
в  1-й  Государственной  думе.  Лидеры  Думы  обнаружили
большую  неопытность  или  бесцеремонность,  когда  поторо¬
пились  упрекнуть  правительство  в  том,  что  оно  не  изложи¬
ло  программы,  и  особенно  когда  вздумали  обязанности  его
принять  на  себя.  Дума  себя  этим  поставила  в  ложное  по¬
ложение,  которое,  по  своему  обыкновению,  вменила  в  вину
не  себе,  а  правительству.
 Еще  труднее  понять,  почему  это  явное  смешение  функ¬
ций  Милюков  счел  «полезным».  Ведь  Дума  этим  брала  на
себя  не  только  неподходящую,  но  для  нее  и  непосильную
роль.  Хотя  de  jure  Дума  в  своей  законодательной  инициа¬
тиве  была  не  ограничена  (кроме  изменения  Основных  за¬
конов),  но  de  facto  она  не  могла  с  нею  справиться.  Пи¬
сать  законы  по  плечу  только  правительству  с  его  аппара¬
том.  Недаром  во  всех  конституциях  парламентская  иници¬
атива  большой  роли  не  играет;  и  в  нашей  Думе  главною
заботою  ее  должно  было  быть  рассмотрение  законопроек¬
тов  правительства.  Утверждение  Милюкова,  будто  бы  для
дела  было  полезно,  чтобы  Дума  заменяла  собою  правитель¬
ство,  есть  только  желание  заявить,  что  Дума  могла  эту  ра¬
 86

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 боту  исполнить  лучше  правительства,  а  может  быть,  «явоч¬
ным  порядком»  и  захватить  функции  министерства.  Толь¬
ко  для  этой  двусмысленной  цели  это  могло  быть  полезно.
 Но,  какие  бы  цели  ни  преследовал  адрес,  успеха  он  не
достиг.  Дума  провалилась  в  этой  задаче  не  только  тогда,
когда  она  впоследствии  принялась  возвещенные  законы  пи¬
сать,  но  в  самой  программе,  которую  в  адресе  она  изло¬
жила.  А  изложить,  казалось,  было  нетрудно.  Милюков  пра¬
вильно  замечал,  что  «думская  программа  реформ  совсем  не
нова.  Все  это  уже  несколько  лет  говорится  и  утверждается
со  всякой  общественной  трибуны».  В  1904  году  все  это
было  уже  официальной  программой.  Можно  было  изло¬
жить  ее  наиболее  полно  и  ясно  или  связать  ее  части  внут¬
ренней  мыслью.  Ничего  этого  сделано  не  было.  Думская
программа  реформ  —  логически  несвязанный  перечень  об¬
щих  мест,  перерываемый  экскурсиями  в  другие  вопросы.
С  чисто  литературной  стороны  она  невразумительна.  Она
проигрывает  в  сравнении  с  программой  ноябрьского  земс¬
кого  съезда  1904  года.  Ее  и  невозможно  «немедленно  осу¬
ществить»,  как  это  думала  «Речь».  Что,  например,  в  ней
означают  слова  «Дума  обратит  внимание  на  целесообраз¬
ное  употребление  государственных  средств»?  Или:  «Дума
озаботится  укреплением  в  армии  и  флоте  начал  справед¬
ливости  и  права»?  Что  значит  «коренное  преобразование
местного  управления»  ?  На  каких  началах  оно  предположе¬
но?  В  чем  состоят  «справедливые  нужды  народностей»?
Адрес  обо  всем  этом  не  говорит  ничего  конкретного.  Как
это  ни  парадоксально,  министерская  декларация,  прочитан¬
ная  позднее  перед  Думой  13  мая,  оказалась  много  яснее,
а  главное  —  содержательнее,  чем  деловая  часть  думского
адреса.
 Возьмем  самый  характерный  пример  —  крестьянский
вопрос.  Все  программы  последних  годов  выделяли  его  на
особое  место,  как  главный,  цельный  и  самостоятельный.
Все  поняли,  что  на  нем  держится  вся  Россия  и  что  разре¬
шение  его  нельзя  откладывать.  Но  что  о  нем  Дума  сказа¬
ла?  «Выяснение  нужд  сельского  населения  и  принятие  со¬
ответствующих  законодательных  мер  составит  ближайшую
 87

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 задачу  Государственной  думы».  Это,  и  все.  И  это  «прак¬
тическая  программа,  которую  можно  немедленно  осуще¬
ствить»?  Не  есть  ли  это  testimonium  paupertatis  Государ¬
ственной  думы  в  этой  важнейшей  области  дела?  И  любо¬
пытное  совпадение.  Ведь  эти  слова  как  раз  то,  к  чему  Думу
призывала  «тронная  речь»...  В  ней  говорилось:  «Вы  отда¬
дите  все  свои  силы  для  выяснения  нужд  столь  близкого
моему  сердцу  крестьянства».  Но  тронная  речь  эти  общие
слова  и  не  выдает  за  программу.  А  Дума,  которая  требует
немедленного  проведения  определенных  конституционных
реформ,  собирается  только  «выяснить  нужды  крестьянст¬
ва».  Уж  лучше  бы  она  об  этом  молчала:  правительство  в
своей  декларации  оказалось  много  выше  ее.
 Почему  же  плод  работы  «общественной  элиты»,  людей
исключительных  дарований  и  преданных  делу,  оказался  та¬
ким  плохим  и  неполным?  Объяснение  этому  надо  искать
не  только  в  понижающем  влиянии  коллективов.  Для  этого
были  еще  две  специальные  причины.
 Во-первых,  давнишнее  антиконституционное  решение
кадетов,  что  «органической  работой»  Дума  не  должна  за¬
ниматься,  пока  она  конституцию  не  изменит.  Во  всей  пол¬
ноте  это  решение,  конечно,  не  исполнялось,  но  иногда  о
нем  вспоминали.  Винавер  приводит  характерную  сцену1.
В  Комиссии  по  адресу  депутат  Бондарев  предложил  в  ад¬
рес  включить  указание,  что  Государственная  дума  «позабо¬
тится  и  о  народном  просвещении».  Что  могло  быть  бес¬
спорнее  и  несомненнее?  Это  было  издавна  излюбленной
заботой  либерализма,  предметом  гордости  русского  зем¬
ства.  Теперь  эту  программу  можно  было  развернуть  в  го¬
сударственном  масштабе.  Возражений  ждать  не  приходи¬
лось.  О  просвещении  дважды  упомянула  сама  тронная  речь.
И  однако  кадеты  стали  возражать.  «Мы,  —  рассказывает
Винавер,  —  доказывали,  что  предложение  Бондарева  нару¬
шает  самым  резким  образом  лозунг  оппозиции,  исповеду¬
емый  особенно  ортодоксально  людьми,  левее  нас  стоящи¬
ми.  Мы  указывали,  что  эта  тема  будет  с  восторгом  принята
 1  Винавер.  Конфликты.  С.  41,  42.
 88

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 правительством,  которое  подскажет  еще  много  однородных
политически  безобидных  тем  для  дружной  работы  с  народ¬
ным  представительством».  Это  ценное  признание.  Каде¬
ты  боялись,,  что  правительство  окажется  с  ним  согласно,  и
потому  не  хотели  этого  проекта  (!).  И  это  им  не  помеша¬
ло  впоследствии  за  отсутствие  соглашения  винить  само  же
правительство.  Интересно  и  то,  что  эта  тактика  кадетских
лидеров  не  была  ни  понята,  ни  поддержана  здравым  смыс¬
лом  «обывательской  массы».  Попытка  Бондарева  вопреки
протесту  кадетов  была  принята  трудовиками  и  правыми.
Политиканство  кадетов  поддержано  не  было.
 Была  другая  причина,  обесцветившая  деловую  часть  ад¬
реса.  Кадетские  лидеры  настаивали  на  «единогласном»  при¬
нятии  адреса.  Локоть  правильно  замечал,  что  единогласие
ни  для  чего  не  было  нужно.  Но  важнее,  что  оно  искренно,
быть  не  могло.  Дума  была  единодушна  в  отрицательном
отношении  к  старому,  но  в  положительных  программах
между  собой  расходилась.  Единогласие  поэтому  могло  быть
куплено  только  двусмысленностью,  недоговоренностью,
бессодержательностью.  Для  кадетской  партии  достижение
единогласия  этой  ценой  было  привычной  партийной  так¬
тикой.  Она  определяла  линию  партии.  Теперь  эта  чисто
кадетская  тактика  была  применена  к  целой  Думе.  Даром
это  пройти  не  могло.  Отмечу  два  характерных  примера.
 Кадетская  партия  имела  в  программе  четыреххвостку,
распространяя  ее  и  на  женщин.  Адрес  начинал  серию  ре¬
форм  «избирательным  правом».  В  прениях  выяснилось,  что
четыреххвостка  вовсе  не  была  в  стране  таким  общеприз¬
нанным  лозунгом,  каким  его  выставляли  кадеты.  Они  сами
принуждены  были  это  признать.  Были  возражения  и  про¬
тив  прямых  выборов,  и  особенно  против  участия  женщин.
Так,  Д.И.  Шаховской,  сам  сторонник  четыреххвостки,  сви¬
детельствовал,  что,  если  бы  вопрос  о  «прямых  выборах»  был
поставлен  на  голосование  нашего  крестьянства,  то,  конеч¬
но,  по  недоразумению,  но  ответ,  вероятно,  получился  бы
отрицательный».  Чтобы  не  расколоться,  Дума  остановилась
на  формуле  «общее  избирательное  право»,  которая  была  и
в  Манифесте  17  октября.  Что  же  означало  хваленое  еди¬
 89

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 нодушие  Думы?  Какой  она  в  результате  примет  закон?
Левые  партии  выводили  отсюда,  что  кадеты  отказались  от
четыреххвостки,  «изменили  народному  делу».  Вот  к  чему
вели  кадетские  настояния  на  единогласном  решении.
 В  этом  недоразумении  ничего  трагичного  не  было.  Хуже
вышло  с  аграрным  вопросом.
 Взгляды  членов  Думы  и  партий  на  аграрный  вопрос  были
вполне  разнородны.  Это  доказало  внесение  трех  различных
аграрных  проектов,  подтвердили  и  разногласия  в  аграрной
комиссии.  Прийти  к  единодушию  и  даже  к  прочному  боль¬
шинству  можно  было  бы  только  в  результате  долгой  работы
и  взаимных  уступок.  Но  авторы  адреса  требовали  немедлен¬
ного  и  единогласного  постановления.  Для  искусственного  и
обманчивого  его  достижения  слова  адреса  получили  такой
загадочный  вид:  «Трудовое  крестьянство  с  нетерпением  ждет
удовлетворения  своей  острой  земельной  нужды,  и  первая
русская  Государственная  дума  не  исполнила  бы  своего  дол¬
га,  если  бы  она  не  выработала  закона  для  удовлетворения
этой  насущной  потребности,  путем  обращения  на  этот  пред¬
мет  земель  казенных,  удельных,  кабинетских,  монастырских,
церковных  и  принудительного  отчуждения  земель  частновла¬
дельческих»  .
 Сколько  ни  вчитываться  в  эти  слова,  они,  взятые  сами
по  себе,  могут  значить  только  одно:  «Дума  решила  прину¬
дительно  без  всяких  условий  отчуждать  все  частные  земли».
Стоило  бы  в  адрес  вставить  слово  «а  при  некоторых  усло¬
виях  и  принудительное  отчуждение  частных  земель»,  как
это  недоразумение  было  бы  устранено.  С  такой  формулой
все  бы  могли  согласиться.  Дело  было  бы  тогда  только  в
«этих  условиях».  Но  все  поправки  в  этом  смысле  были  Ду¬
мой  отвергнуты,  и  сохранена  двусмысленная  редакция  ад¬
реса.  Она  была  изложена  так,  что  противополагалось  не
крупное  землевладение  мелкому,  что  речь  шла  не  о  макси¬
муме  земельной  собственности,  а  вопрос  ставился  о  самом
принципе  частного  владения  землей;  обещано  было  отчуж¬
дение  частновладельческих  земель  без  каких  бы  то  ни  было
оговорок.  По  существу,  Дума  хотела  вовсе  не  этого.  Но  во
имя  единогласия  с  левыми  она  это  сказала.  И  здесь  Дума
 90

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 играла  с  огнем.  Адрес  ее  к  Государю  казался  народу  актом
более  важным,  чем  опубликованные  программы  политичес¬
ких  партий  и  митинговое  красноречие.  Для  несведущих
лиц,  да  и  для  многих  членов  самой  Думы  одно  высказан¬
ное  ею  желание  принималось  уже  за  закон.  Нашлись  бы
люди,  которые  бы  сумели  это  желание  так  толковать.  Тог¬
да  уже  с  благословения  Думы  пошли  бы  «иллюминации»;
а  на  них,  в  свою  очередь,  стали  бы  опираться  ораторы,
чтобы  доказывать  необходимость  скорейшего  отчуждения.
Понимала  ли  Дума,  что  этой  своей  единогласно  принятой
провокаторской  формулой  она  сама  толкнула  правительство
на  то  «резкое  возражение»  в  его  декларации,  которое  ее
потом  привело  в  негодование?  Кто  же  в  этом  вопросе  ока¬
зался  «агрессором»?
 Эти  недоразумения  были  неизбежны,  если  требовать
единогласия.  Но  вслед  за  Локтем  можно  спросить  себя:
зачем  оно  было  нужно,  если  оно  покупалось  ценой  недо¬
молвок  и  лжи?  Кого  здесь  обманывали?  Единогласие  все
равно  разлетелось  бы  в  прах,  когда  от  декларации  перешли
бы  к  работе.  Плохим  предзнаменованием  для  успешности
думских  работ  было  то,  что  кадеты  знали,  что  будет  именно
так,  и  все-таки  предпочитали  реальным  результатам  «кра¬
сивые  жесты».  Фиктивное  единодушие  давало  возможность
писать,  будто  принятие  адреса  есть  «символ  единства  рус¬
ского  оппозиционного  движения»  («Речь»,  б  мая)  и  что  он
«указывает  на  огромную  силу  думского  большинства».  Все
это  литература,  а  не  политика;  для  судеб  либерализма  было
гибельно,  что  реальную  политику  смешивали  тогда  с  лите¬
ратурой  и  с  приемами  партийной  публицистики.

Глава  V
 ДУМСКИЕ  ПОЖЕЛАНИЯ  В  АДРЕС
 Адрес  мог  обойтись  без  изложения  программы  думских
работ;  включение  ее  было  неудачною  мыслью,  а  способ  ее
исполнения  искусству  Думы  чести  не  сделал.  Понятнее  бы¬
ло  другое  намерение:  высказать  Государю  пожелания  Думы,
исполнение  которых  от  нее  самой  не  зависело.  Как  сказал
Милюков  («Речь»,  3  мая),  «для  выражения  пожеланий  от
власти  —  ответ  на  тронную  речь  представлял  единствен¬
ный  удобный  случай».
 На  особом  месте  среди  них  стояли  те,  которые  имели
целью  изменить  конституцию.  В  этом  желании,  конечно,  ни¬
чего  незаконного  не  было.  Кроме  статей,  которые  вошли  в
Основные  законы,  конституция  не  была  забронирована  про¬
тив  думской  инициативы.  Путь  для  ее  пересмотра  был  во
многом  открыт.  Любопытно,  что  к  этому  нормальному  пути
Дума  почти  не  прибегала.  23  мая  в  нее  был  внесен  кадет¬
ский  законопроект  об  «изменении  порядка  рассмотрения
законодательных  дел»;  как  мы  увидим,  он  был  совсем  неуда¬
чен.  Он  оказался  единственным;  много  раз  говорили  о  не¬
удачной  постановке  «запросов»,  но  никто  законопроекта  о
ее  изменении  не  вносил,  хотя  это  было  не  трудно.
 Такое  отношение  было  для  Думы  характерно;  все  это
казалось  для  нее  слишком  мелкой  работой.  Зато  она  сразу
взялась  за  капитальные  изменения  самых  основ  конститу¬
ции.  Кадеты  усмотрели  в  ней  три  основных,  главных  де¬
фекта.  Милюков  их  называл  позднее  тремя  «замками».  Не
 92

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 сняв  предварительно  этих  замков,  будто  бы  ничего  сделать
было  нельзя;  необходимо  было  сначала  ввести  четыреххво-
стку,  уничтожить  вторую  палату  и  установить  «ответствен¬
ность»  министерства  перед  Думою.  Только  тогда  была  бы
у  нас  «конституция».  Было  решено,  не  откладывая,  заявить
это  в  адрес.
 Позволительно  усомниться  в  необходимости  для  тогдаш¬
ней  России  немедленного  проведения  этих  «конституцион¬
ных»  реформ.  Но  в  это  я  сейчас  не  вхожу.  Остановлюсь  на
более  мелком  вопросе:  если  даже  считать  это  желательным,
как  было  вернее  к  такому  результату  идти?
 Никто  не  мог  воображать,  чтобы  историческая  власть,
согласившись  на  конституцию,  тем  самым  признала  пользу
и  этих  радикальных  реформ.  Тогда  бы  ведь  и  Основные
законы  были  другие;  они  осуществляли  бы  полное  народо¬
правство,  а  не  строили  порядок  на  идее  сотрудничества  и
компромисса  исторической  власти  с  зрелой  русской  обще¬
ственностью.  В  этом  пункте,  следовательно,  с  властью  пред¬
стояла  борьба.
 Но  как  вести  эту  борьбу?  Если  революционным  путем,
то,  конечно,  все  очень  просто;  нужно  власть  добивать,  не
боясь  Революции,  стремиться  к  образованию  революцион¬
ной  власти  и  к  созванию  Учредилки.  Там  все  эти  вопросы
решатся.  Это  был  один  путь.
 Можно  было  его  не  хотеть.  Власть  была  еще  очень  силь¬
на,  имела  опору  в  стране  и  могла  с  открытой  Революцией
справиться.  Наконец,  позволительно  было  понимать  вред
Революции  и  желать  до  нее  не  доводить.  Тогда,  добиваясь
конституционных  реформ,  Дума  должна  была  идти  к  ним
конституционным  путем.
 Этот  путь  для  нее  не  был  вовсе  закрыт,  даже  в  области
тех  трех  «замков»,  о  которых  говорил  Милюков.
 Не  стоит  останавливаться  на  первом  замке,  на  четы-
реххвостке;  избирательное  право  не  было  забронировано
Основными  законами.  Дума  имела  полное  право  внести  но¬
вый  избирательный  законопроект,  что  она  и  сделала,  объ¬
явив  об  этом  в  первых  строках  своего  адреса.  Но  и  для  дру¬
гих  двух  «замков»  она  была  совсем  не  бессильна.
 93

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Правда,  полное  уничтожение  верхней  палаты  было  для
нее  невозможно.  Существование  второй  палаты  и  объем  ее
прав  были  обеспечены  Основными  законами.  Но  ведь  и  в
самой  Думе  было  много  сторонников  двухпалатной  систе¬
мы.  Дума  была  единодушна  в  осуждении  только  состава
верхней  палаты.  Изменить  же  его  было  возможно.  Он  был
установлен  не  Основными  законами,  а  ст.  12  Учр.  Государ¬
ственного  совета.  По  этой  статье  не  меньше  половины  чле¬
нов  Государственного  совета  были  выборными  от  привиле¬
гированных  классов.  Дума  могла  взять  на  себя  инициативу
изменения  этого;  какое  бы  то  ни  было  преимущество  выс¬
ших  классов  она  могла  устранить.  Ей  и  надлежало,  очевид¬
но,  это  попробовать  ранее  обращения  к  Государю.  Если  бы
вопрос  ставить  так,  то  одновременно  с  входившими  в  ком¬
петенцию  Думы  вопросом  о  составе  верхней  палаты  был
бы  поставлен  если  не  на  решение,  то  на  законное  обсуж¬
дение  более  общий  вопрос  о  значении  и  необходимости
этой  палаты.  Интересно  при  этом,  что,  вводя  в  нее  назна¬
ченных  членов,  Основные  законы  постановили  только  одно:
что  число  назначенных  не  могло  превышать  числа  выбран¬
ных  (ст.  100  Основных  законов).  Не  было,  значит,  препят¬
ствий,  чтобы  число  назначенных  было  гораздо  менее  вы¬
бранных.  Так  в  порядке  думской  инициативы,  переделав
ст.  12—17  Учреждения  Государственного  совета,  можно
было  состав  его  изменить  радикально  и  сделать  безвредным.
 Конечно,  если  бы  Дума  приняла  подобный  законопроект,
было  бы  нелегко  получить  его  одобрение  самою  второй  пала¬
той.  Нелегко,  но  не  невозможно;  об  этом  я  говорил  в  пер¬
вой  книге  и  не  буду  повторять  своих  доводов.  Могу  приба¬
вить  одно:  ведь  если  бы  для  того,  чтобы  сделать  удовольствие
Думе,  Государь  взял  на  себя  инициативу  этой  реформы,  то
и  тогда  было  бы  нужно  согласие  верхней  палаты.  Нельзя  же
думать,  чтобы  Дума  в  своем  первом  адресе  уже  толкала  Го¬
сударя  на  государственный  переворот.  Какая  же  это  была  бы
тогда  «конституция»?
 Остается  третий  замок:  парламентаризм.  Но  он,  т.  е.
политическая  ответственность  министерства  перед  парла¬
ментом,  устанавливается  не  законом,  а  практикой.  Мини-
 94

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 стерство  формально  всегда  остается  ответственным  перед
Главой  государства,  которое  его  назначает;  это  не  мешает
ему  просить  об  отставке,  если  доверие  парламента  оно  по¬
теряет.  Это  правило  невозможно  изложить  в  форме  зако¬
на.  Этого  и  не  было  нужно.  Парламентаризм  мог  легко  ус¬
тановиться  у  нас  без  изменения  текста  Основных  законов.
Чтобы  этому  помочь,  может  быть  было  полезно  только  из¬
менить  некоторые  статьи  «Положения  о  Думе»,  расширить
право  запроса,  изменить  ст.  60,  которая  устанавливала  для
него  санкцию.  Но  эти  статьи  забронированы  не  были.  Не¬
большое  изменение  их  могло  бы  облегчить  введение  пар¬
ламентарных  обычаев.  Но  все-таки  парламентаризм  стал
бы  тогда  вводиться  только  фактически  по  мере  роста  авто¬
ритета  Думы  в  стране  и  в  глазах  Государя.  В  1915  году,
когда  авторитет  Думы  стоял  высоко  и  в  патриотическом
настроении  ее  сомнения  не  было,  Государь  для  ее  успо¬
коения  был  должен  пожертвовать  четырьмя  министрами,
хотя  к  ним  своего  отношения  не  переменил.  Парламента¬
ризм  добывается  завоеванием  доверия  к  серьезности  и  ло¬
яльности  Думы,  а  не  тем,  что  она  сама  его  от  верховной
власти  потребует.
 Вот  путь,  которым  можно  было  идти  вместо  того,  что¬
бы  делать  шаг  чрезвычайный  и  подсказывать  или  намекать
в  адресе,  чтобы  Государь  взял  на  себя  инициативу  этих  ре¬
форм.  У  этого  пути,  избранного  Думой,  были  и  другие  не¬
выгоды.
 У  нового  строя  были  сильные  враги  и  мало  защитников.
Народная  масса  себе  еще  не  отдавала  отчета,  в  чем  «кон¬
ституция»  заключается.  Было  неразумною  тактикой  начи¬
нать  свою  деятельность  тем,  чтобы  конституцию  осуждать
и  настаивать  на  ее  изменении.  Это  значило  играть  в  руки
тем,  кто  уверял,  что  общественность  все  равно  ничем  ус¬
покоить  нельзя.  Каждый  день  существования  нового  строя
его  бы  укреплял;  «давность»  —  фактор  не  только  частного
права,  но  и  государственной  прочности.  Тот  жест,  который
делала  Дума,  указывая  в  адресе  на  необходимость  немед¬
ленного  изменения  конституции,  был  не  только  не  нужен,
но  еще  нежелателен.
 95

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 А  главное,  чтобы,  делая  его,  иметь  право  рассчитывать
на  успех,  было  необходимо  не  отрицать  вообще  конститу¬
ции.  Только  признав  обязательность  конституции,  показав
к  ней  лояльность,  можно  было  добиваться  ее  изменения.
Чем  радикальнее  должны  были  быть  ее  улучшения,  тем  бо¬
лее  должна  была  быть  очевидна  лояльность  Думы  к  самой
основе  ее.  Если  считать,  что  вся  конституция  незаконна,
для  общественности  необязательна,  то  о  каких  конститу¬
ционных  путях  для  ее  изменения  могла  быть  речь?  Вопрос
переносился  бы  тогда  в  революционную  плоскость,  на  стол¬
кновение  «воли  Государя»  с  «волей  народа»,  на  состязание
материальных  сил,  которые  нашлись  бы  в  распоряжении
той  и  другой  стороны.  Так  ставить  вопрос  значило  не  толь¬
ко  провоцировать  власть  на  сопротивление,  но  не  позво¬
лять  ей  уступить.
 И  если  бы  Дума  задалась  сознательной  целью  желатель¬
ные  ей  конституционные  реформы  так  мотивировать,  что¬
бы  Государь  не  мог  на  них  согласиться,  она  не  могла  по¬
ступить  бы  иначе,  чем  поступила  тогда.
 Возьмем  вопрос  о  второй  палате.
 Сам  по  себе  этот  вопрос  не  принципиальный,  а  чисто
практический;  теория  единой  палаты  не  устояла  перед  уро¬
ками  опыта;  пользу  второй  палаты  признают  и  демокра¬
тии.  Но  можно  было  пытаться  обосновать  желательность
единой  палаты  практическими  доводами.  Например,  трон¬
ная  речь  возвещала  «обновление»  русской  земли;  а  Госу¬
дарственный  совет  был  специально  составлен  из  предста¬
вителей  «старого  строя»,  в  лице  «назначенных»  членов  и
представителей  «привилегированных  высших  классов»  по
выборам.  Выходило  противоречие.  Такой  довод  можно  ос¬
паривать,  но  он  никого  не  оскорблял  и  не  пугал.
 Между  исторической  властью  и  Думой,  как  я  указывал
раньше,  было  идеологическое  разногласие.  Государь  считал
себя  источником  власти;  он  верил,  что  добровольно  сам
свою  власть  ограничил  на  пользу  народа.  Общественность
же  находила,  что  источник  власти  есть  «воля  народа»,  ко¬
торая  выражается  в  представительстве;  Монарх  поэтому
должен  ей  подчиняться.  Примирить  это  разномыслие  было
 96

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 нельзя;  но  и  касаться  его  было  не  нужно.  Это  спор  акаде¬
мический;  права  обеих  сторон  были  определены  консти¬
туцией,  независимо  от  теоретических  построений.  Сталки¬
вать  по  этому  поводу  различные  идеологии  было  вредно  для
дела.
 А  между  тем  адрес  именно  так  мотивировал  необходи¬
мость  упразднения  верхней  палаты.
 «Для  плодотворной  деятельности  Государственной  думы
необходимо  определенное  проведение  основного  начала  ис¬
тинного  народного  представительства,  состоящего  в  том,
что  только  единение  Монарха  с  народом  является  источ¬
ником  законодательной  власти.  Поэтому  все  средостения
между  верховной  властью  с  народом  должны  быть  устра¬
нены  ...  Государственная  дума  считает  долгом  совести  за¬
явить  Вашему  Императорскому  Величеству  от  имени  на¬
рода,  что  весь  народ  только  тогда  с  истинною  силой  и  во¬
одушевлением,  с  истинной  верой  в  близкое  преуспеяние
родины  будет  выполнять  творческое  дело  обновления  жиз¬
ни,  когда  между  ним  и  престолом  не  будет  стоять  Государ¬
ственный  совет,  составленный  из  назначенных  сановников
и  выборных  от  высших  классов  населения»...
 Этими  словами  вопрос  был  всецело  поставлен  на  почву
чистой  идеологии,  вне  времени  и  пространства;  уничтоже¬
ния  Государственного  совета  требовало  будто  бы  «основное
начало  истинного  народного  представительства».  Был  ли  та¬
кой  аргумент  убедителен?  Допустив  существование  подоб¬
ного  «основного  начала»,  и  палату  лордов  в  Англии  пришлось
бы  признать  недопустимым  «средостением».  Компетентно¬
сти  Думы  можно  верить,  когда  она  сообщает  о  нуждах  Рос¬
сии.  Но  ей  ли  учить  научным  теориям?  Она  сама  находи¬
лась  еще  в  младенческом  возрасте.  А  затем  и  наука  признает
только  относительную  ценность  государственных  форм,  а  не
абсолютную  их  пригодность  для  всех.
 И  что  это  за  «научное»  утверждение,  будто  источником
законодательной  власти  является  «единение  Монарха  с  на¬
родом»?  Позволителен  ли  подобный  термин  в  «науке»?
Отношение  власти  и  представительства  можно  определить,
оставаясь  на  точных  основаниях  положительной  конститу-
 4  IV  Млкллкон  «1  Iep»:i)i  Гсчд’длрствепнля  дули»  пу

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ции;  в  ней  оно  ясно  изложено  и  недомолвкам  нет  места.
Но  если  признавать  какие-то  «основные  начале!»  народно¬
го  представительства,  «природу  его»,  по  несчастному  выра¬
жению  председателя  Думы,  то  как  на  языке  подобных  те¬
орий  понимать  «единение»?  Как  поступать,  если  Монарх
и  представительство  между  собой  не  согласны?  Так  каде¬
ты  контрабандой  проводили  учение,  что  Монарх  должен
подчиняться  народному  представительству,  как  «воле  наро¬
да».  Можно  ли  было  толковать  единение  иначе?  Если,  по
мнению  кадетов,  Монарх  не  имел  права  сам  даже  октрои¬
ровать  конституцию,  ибо  это  будто  бы  права  народа  нару¬
шило,  то  как  мог  Монарх  уже  высказанной  воле  народа
противоречить?  Кого  рассчитывали  здесь  обмануть  благо¬
видным  термином  «единение»?
 А  какие  мотивы  адрес  нашел,  чтобы  ввести  парламен¬
таризм?  Вот  что  в  нем  было  изложено:
 «Только  перенесение  ответственности  перед  народом  на
министерство  может  укоренить  в  умах  мысль  о  полной  без¬
ответственности  Монарха;  только  министерство,  пользующе¬
еся  доверием  большинства  Думы,  может  укрепить  доверие
к  правительству,  и  лишь  при  таком  доверии  возможна  спо¬
койная  и  правильная  работа  Государственной  думы».
 Повторяется  неуместный  довод,  приведенный  по  пово¬
ду  верхней  палаты;  иначе-де  Дума  не  может  работать  спо¬
койно  и  правильно.  Но  в  этой  тираде  есть  другой  мотив.
Только  ответственность  министерства  перед  Думой,  сказа¬
но  в  адресе,  может  укоренить  мысль  о  безответственности
самого  Государя.  О  какой  безответственности  здесь  гово¬
рилось?  Ответственности  Государя  перед  государственны¬
ми  установлениями  ни  старый,  ни  новый  порядок  не  знал.
А  ответственности  перед  совестью,  историей,  Богом  Госу¬
дари  с  себя  снять  не  могли.  Ответственны  они  оставались
и  за  пользование  прежнею  Самодержавною  властью,  и  за
ограничение  ее,  и  за  отречение  от  престола.  Такая  ответ¬
ственность  удел  тех,  кто  стал  Монархом  «Божией  мило¬
стью».  Убедить  Государя  уступить  свою  власть  можно  было,
только  доказав  ему,  что  такая  уступка  полезна  России,  а
не  соблазняя  его  ненужною  для  него  безответственностью.
 98

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Такой  аргумент  его  оскорблял;  ответственности  он  не  бе¬
жал;  даже  ограничивая  свою  власть,  он  этим  не  дезерти¬
ровал.
 Можно  поставить  вопрос:  зачем  Дума  так  поступала?
Свои  пожелания  она  ухитрилась  формулировать  так,  что,
если  бы  верховная  власть  и  была  склонна  их  исполнить,  она
не  могла  бы  этого  сделать  иначе,  как  отказавшись  от  всей
своей  традиционной  идеологии.  Приходится  заключить,  что
адрес  не  преследовал  практических  целей.  Его  задачей  было
как  будто  явочным  порядком  навязывать  свою  идеологию
Государю.  И  потому  он  вызывал  на  отпор.
 Конституционные  пожелания  Думы  в  адрес  занимали
особое  место.  Они  все-таки  относились  к  ее  компетенции,
как  законодательного  установления.  Только  «инициатива»
их  была  для  Думы  закрыта.  Поэтому,  несмотря  на  неудач¬
ную  форму,  Дума  оставалась  в  пределах  своего  законного
права,  когда  объясняла,  как  она  смотрит  на  эти  вопросы.
 Но  Дума  высказала  суждения  и  о  том,  что  входило  це¬
ликом  в  «прерогативы  Монарха».  Это  область  управления,
как  то  снятие  исключительных  положений,  обновление  ад¬
министрации,  приостановка  исполнения  смертных  приго¬
воров  и,  наконец,  центральный  пункт  —  вопрос  об  амни¬
стии.  Дума  могла  говорить  и  об  этом  и  высказывать  свои
пожелания.  Но  должна  была  так  это  делать,  чтобы  своих
прав  не  превышать  и  прав  Монарха  не  умалять.  Ведь  сам
председатель  в  первом  слове  обещал  «подобающее  уваже¬
ние»  к  «прерогативам  Монарха».
 Для  того  чтобы  видеть,  как  Дума  соблюдала  это  усло¬
вие,  возьмем  главный  вопрос  об  амнистии.
 Кадетами  был  давно  заготовлен  и  даже  опубликован  «за¬
конопроект»  об  амнистии.  Но  после  издания  Основных
законов  амнистия  была  от  законодательных  учреждений
изъята.  Кадеты  этому  подчинились.  В  отличие  от  2-й  Го¬
сударственной  думы,  в  которую,  несмотря  на  это,  подоб¬
ный  законопроект  был  все  же  внесен  левыми  партиями,  в
 99

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 1-й  Думе  на  этом  никто  не  настаивал.  Амнистию  не  забы¬
ли,  но  решили  идти  к  ней  иначе.
 Вся  Дума  хотела  амнистии,  хотя  было  преувеличением
утверждать,  будто  амнистия  была  общим  народным  жела¬
нием.  Левые  партии  сознавали  это  прекрасно.  Когда  в  за¬
седании  30  апреля  по  поводу  амнистии  было  внесено  одно
предложение,  грозившее  столкновением  с  властью,  кадет¬
ские  ораторы  стали  доказывать,  что  «амнистия»  для  конф¬
ликта  неблагодарная  почва.  Народ-де  ее  не  поймет.  К  это¬
му  мнению  присоединились  и  трудовики.  Предложение
было  отвергнуто.  Это  не  помешало,  однако,  в  адресе  на¬
писать,  будто  амнистия  волнует  душу  всего  народа,  будто
она  «требование  народной  совести».
 26 	апреля  на  заседании  «оппозиции»  было  решено,  что
об  амнистии  будет  сказано  в  адресе.  Но  «пресса»  и  «ули¬
ца»  были  нетерпеливее;  дожидаться  адреса  они  не  хотели.
Чтобы  открыть  клапан  страстям,  придумали  символическую
речь  Петрункевича  при  открытии  Думы.  Это  своей  цели  до¬
стигло.  Но  назавтра  волнение  возобновилось.  Говорить  за¬
хотелось  другим.  Решили  открыть  другой  предохранитель¬
ный  клапан  —  допустить  «обмен  мнений»  по  поводу  пред¬
ложения  Родичева  —  «избрать  комиссию  для  составления
адреса  и  обязать  эту  комиссию  непременно  включить  в  ад¬
рес  пункт  об  амнистии».  Это  остроумное  предложение1  да¬
вало  возможность  «поговорить»  об  амнистии,  оставаясь  в  за¬
конном  русле.  Речи  были  не  нужны,  раз  все  были  согласны;
но  беспредметное  красноречие  было  все-таки  меньшее  зло.
После  нескольких  ораторских  излияний  предложение  было
принято.  Но,  зная  подкладку,  все  же  забавно  читать  слова
Родичева,  который  после  голосования  предложил  прервать
заседание.  «Разойдемся,  господа,  —  сказал  он,  под  впечат¬
лением  того,  что  мы  сделали,  —  и  не  будем  его  расхолажи¬
вать».  Что  же,  в  сущности,  было  сделано?
 1  Это  предложение  принадлежало  Винаверу.  Шершеневич  в  восторге  бе¬
гал  по  кулуарам,  с  просиявшими  глазами,  потрясал  Винаверу  руку  и  воскли¬
цал:  «Гениально,  гениально.  Вы  нас  спасли»...  Вот  к  чему  сводилась  кадет¬
ская  роль  в  Государственной  думе.  Кадеты  стоили  большего  (Винавер.  Не¬
давнее.  С.  191).
 100

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 На  следующий  же  день  явились  новые  предложения.
«Рабочий»  депутат  Чуриков  предложил  Луме,  не  ожидая
адреса,  обратиться  к  Государю  с  «просьбой»  об  амнистии.
Это  предложение  поддержал  Ковалевский.  Он  формулиро¬
вал  его  в  таких  выражениях:  «Довести  до  сведения  Госу¬
даря  Императора  о  единогласном  ходатайстве  Думы  о  да¬
ровании  Им  амнистии  политическим  заключенным».  Пет-
рункевич  на  такое  предложение  возмутился;  оно,  по  его
словам,  превращало  Думу  из  «законодательного  учрежде¬
ния  в  учреждение  для  подачи  ходатайств»...  «Мы  не  жела¬
ем  быть  ходатаями,  —  говорил  он,  —  мы  хотим  быть  за¬
конодателями».  Винавер  напоминает  в  «Конфликтах»,  что
«партия  народной  свободы  «гордым  окриком»  из  уст  Пет-
рункевича  отвергла  мысль  Ковалевского».
 «Гордый  окрик»  Петрункевича  был  только  бессодержа¬
тельной  фразой.  Как  «законодательное  учреждение»  Дума
никакого  отношения  к  амнистии  не  имела.  Как  «законо¬
дателям»  депутатам  пришлось  бы  молчать.  «Обращение»  к
Государю  с  амнистией,  во  всяком  случае,  не  было  законо¬
дательным  актом.  И  здесь  возникал  интересный  конститу¬
ционный  вопрос:  что  же  юридически  представляло  из  себя
это  обращение  Думы?
 Думу  ничто  не  заставляло  излагать  свой  взгляд  на  амнис¬
тию.  Она  была  исключительной  прерогативой  Монарха.  Но
если  Дума  хотела  ее  добиться,  то,  оставаясь  в  пределах  су¬
ществовавшей  тогда  конституции,  она  могла  о  ней  только
«просить».  Хотелось  бы  знать:  почему  это  для  нее  могло  быть
унизительно,  раз  это  от  нее  самой  не  зависело?  Чем  могла
ее  такая  просьба  унизить?  Печально  признать,  что  это  бо¬
язнь  унижения  —  взгляд  parvenu*,  который  воображает,
что  он  может  только  приказывать.  С  каким  подчеркнутым
достоинством  Дума  могла  бы  просить,  и  как  тогда  в  этой
просьбе  Государю  было  бы  трудно  ей  отказать.
 Но  что  могла  сделать  Дума,  если  «просить»  она  считала
для  себя  унизительным  и  предпочитала  спасению  осужден¬
ных  соблюдение  своего  самолюбия?  Отдельные  ораторы  не
 *  Выскочка  (  фр.).
 101

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 затруднились.  Амнистию,  говорили  они,  надо  требовать1.
Вот  сценка  заседания  30  апреля:
 «С  вященник  Трасу  н.  Я  присоединяюсь  к
мнению  члена  Думы,  который  до  меня  говорил  (это  был
Шершеневич.  —  В.  М.);  я  того  же  мнения,  что  мы  можем
потребовать  амнистии  и  должны  ее  требовать,  но  делать
это  так  круто...
 Председатель.  Нельзя  ли  избежать  слова  «тре¬
бовать».  Я  нахожу  его  в  данном  вопросе  неподходящим.
 Голоса.  Почему?  Требовать.  Именно  требовать.  (Ап¬
лодисменты.)»
 Понятно  желание  председателя  не  раздувать  инциден¬
та,  особенно  ввиду  сочувственной  оратору  реакции  части
Государственной  думы.  Он  потому  и  не  разъяснил,  что  сло¬
во  «требовать»  не  только  «неподходящее»,  но  и  незакон¬
ное.  Муромцев  хотел,  чтобы  инцидент  прошел  возможно
более  незаметно.  Когда  гр.  Гейден  запротестовал  против
выражения  «требовать»,  настаивая  на  необходимости  «ува¬
жать  чужие  права»,  Муромцев  определенно,  хотя  не  вполне
согласно  с  действительностью,  объяснил,  будто  «вопрос  о
требовании  уже  отклонен  заявлением  председателя».  Дей¬
ствительно,  хотя  это  выражение  «требовать»  много  раз  по¬
вторялось  в  речах,  в  адрес  оно  не  попало  и  не  голосовалось.
 Что  же  могла  Дума  делать,  если  она  не  могла  требовать
и  не  хотела  просить?2  Кадеты  были  недаром  мастера  на
 1 	По  поводу  пристрастия  к  слову  «требовать»  привожу  воспоминание.
Когда  по  первой  избирательной  курии  Москвы  место  октябристов  было  от¬
бито  кадетом  Н.Н.  Щепкиным,  кадеты  были  очень  горды  и,  конечно,  имели
на  то  основание.  По  этому  поводу  был  в  Художественном  клубе  банкет.
Упоенный  успехом  Н.Н.  Щепкин  воскликнул,  говоря  о  предстоящих  рабо¬
тах  в  Государственной  думе:  «Избранник  1-й  курии  не  будет  просить,  он
будет  требовать».  Эти  слова  покрылись  бурными  аплодисментами  зала.  Та¬
кое  значение  имеет  в  собрании  громкое  слово.  В  чем  сила  слова  «требовать»,
если  подкрепить  его  нечем?  Я  запомнил  это  еще  потому,  что  «демократ»
Щепкин  в  собрании  демократической  партии  придавал  себе  особенное  зна¬
чение  тем,  что  он  представлял  первую  курию,  т.  е.  домовладельцев.  В  глазах
кадетов  у  них  оказалось  больше  прав  и  авторитета,  чем  у  демократических
квартирантов.  Такова  сила  «слова»  над  разумом.
 2 	Настроение  теперь  переменилось.  В  своих  «Воспоминаниях»  Милюко¬
ву  («Русские  записки»,  июль)  было  нетрудно  сказать,  что  в  адрес  «входила
адресованная  Царю  просьба  о  полной  амнистии».  Но  это  неточно.  Слова
«просьба»,  «просить»  были  тогда  очень  старательно  устранены  и  ни  разу  не
упоминались.
 102

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 компромиссные  формулы.  Милюков  ее  изобрел.  «Адрес,  —
говорил  он  в  «Речи»  3  мая,  —  выражает  те  «ожидания»,
которые  Дума  возлагает  на  власть».  Для  такого  опытного
писателя,  как  Милюков,  подобный  оборот  речи  —  «возла¬
гать  на  власть  ожидания»  —  свидетельствует  о  замешатель¬
стве.  Оно  понятно.  Если  Дума  конституцию  соблюдает,  об
амнистии  она  может  только  просить.  Если  она  «суверенное
представительство»,  выражающее  верховную  волю  народа,
она  амнистию  «объявляет».  Уделом  кадетов  было  сидеть
между  двух  стульев,  и  Дума  сделала  нечто  промежуточное
и  даже  неграмотное:  возложила  на  власть  ожидания.
 Допустим,  что  самое  «слово»  в  адресе  можно  было  бы
и  обойти.  Я  знал  семью,  где  дети  не  хотели  называть  маче¬
ху  матерью,  а  называть  ее  по  имени  и  отчеству  им  запре¬
щали;  в  результате  ее  не  называли  никак.  В  адресе  было
важно  не  слово,  а  постановка  вопроса.  Дума  его  поставила
так,  что  сделала  амнистию  «невозможной».
 Амнистия  нормально  есть  акт  государственной  власти  по
отношению  к  тем,  кого  ранее  эта  власть  осудила,  т.  е.  акт
победителей  к  побежденным.  Она  —  признак  успокоения;
это  освобождение  пленных  при  заключении  мира.  Для  нее
могут  быть  различные  поводы;  давность,  которая  предпола¬
гает  забвение,  наступившее  успокоение,  перемена  политики,
как  это  было  при  амнистии  21  октября  1905  года.  Для  ам¬
нистии  в  1906  году  могли  быть  те  же  мотивы.  Начиналась
новая  жизнь,  которая  означала  окончание  прежней  войны.
Слова  тронной  речи:  «Да  знаменуется  день  сей  отныне  днем
обновления  нравственного  облика  земли  русской»  —  дава¬
ли  повод  к  амнистии.
 Но  бывают  амнистии  другого  порядка;  такова  амнистия
1917  года.  Создается  новая  власть.  Она  не  прощает  своих
прежних  врагов,  но  роли  меняются.  Осужденные  при  пре¬
дыдущем  режиме  теперь  победители.  Если  им  даже  как
будто  объявляют  «амнистию»,  как  это  сделало  Временное
правительство,  то  это  только  за  неимением  более  подходя¬
щего  слова.  Неизвестные  люди  еще  идут  в  общей  массе  под
флагом  амнистии;  известные  же  без  всякой  амнистии  воз¬
вращаются  с  торжеством,  как  победители.  Этого  мало.  Они
 103

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 сами  начинают  судить  прежних  противников.  В  1917  го¬
ду  одновременно  с  этой  амнистией  был  Указ  Временного
правительства  об  учреждении  Верховной  следственной  ко¬
миссии  для  расследования  противозаконных  по  должности
действий  бывших  министров,  главноуправляющих  и  других
высших  должностных  лиц.
 О  какой  же  амнистии  можно  было  говорить  в  апреле
1906  года,  когда  она  была  прерогативой  прежнего  Монар¬
ха,  носителя  исторической  власти,  именем  которой  были
осуждены  те,  кого  надо  было  теперь  амнистировать?  Для
успеха  амнистии  должно  было  быть  показано  ясно,  что
прежняя  война  окончилась  с  объявлением  конституции,  что
действительно  началось  «обновление  русской  земли».  Ам¬
нистию  можно  было  только  так  представлять  Государю.
 Включение  амнистии  в  «вызывающий»  адрес  уже  само
по  себе  было  для  амнистии  вредно.  Но  к  несчастью,  при
принятии  адреса  обнаружилось  ясно,  что  Дума  глядела  на
амнистию  так  же,  как  смотрели  на  нее  в  1917  году.  Дума
не  просила  за  виновных,  она  освобождала  своих,  потому
что  она  победила.
 Такая  острая  постановка  вопроса  возникла  не  сразу.  Ког¬
да  29  апреля  начались  прения  об  амнистии,  Родичев  снача¬
ла  дал  им  верную  ноту.  «Да  не  будет  сомнения  в  значении
этой  меры,  —  говорил  он.  —  Кто  думает,  что  амнистия  дает
санкцию  преступлению,  тот  ошибается...  Если  вы  желаете
уничтожить  ту  ненависть,  которая  в  настоящее  время  го¬
рит  ярким  пламенем  с  той  и  другой  стороны,  —  возьмите
на  себя  почин  и  щедрой  рукой  дайте  всепрощение.  Это  —
акт  высшей  политической  мудрости.  Когда  страна  охвачена
порывом  обновления,  когда  страна  жаждет  успокоиться  —
прошлое  должно  быть  стерто  начисто».  Родичев  по  харак¬
теру  своему  не  умел  быть  тактиком;  он  всегда  —  сама  иск¬
ренность,  даже  когда  себе  противоречит.  Он  верно  почув¬
ствовал,  что  в  данной  политической  обстановке  только  так
и  можно  было  ставить  вопрос  об  амнистии.  Но  за  ним  го¬
ворили  люди,  настроенные  по  другому  камертону.  Трудовик
Аникин,  признав  речь  Родичева  блестящей,  во  всем  ее  отри¬
цал:  «Вы  слышали  призыв  к  милосердию,  я  буду  говорить  о
 104

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 справедливости.  Здесь  говорили  о  том,  что  нужно  простить
заблудших,  а  я  скажу  —  нужно  освободить  невиновных».
Демагог  Аладьин  пошел  еще  дальше:  «Я  обращаюсь  не  к  вам,
я  знаю,  что  среди  вас  не  найдется  ни  одного,  который  осме¬
лился  бы  подумать  о  том,  что  мы  не  должны  дать  так  назы¬
ваемой  амнистии.  Я  обращаюсь  не  к  вам,  а  к  тем,  у  кого  есть
еще  время  хоть  на  один  момент  понять,  с  кем  они  имеют
дело  и  с  кем  они  встретились  лицом  к  лицу.  За  нами  стра¬
на  —  и  город,  и  деревня  стоят  за  нами.  Наши  братья  в  тюрь¬
мах,  ссылке,  на  каторге  могут  быть  уверены,  что  мы  сами
возьмем  их  оттуда;  а  если  нет...
 Голоса.  Довольно.
 Аладьин.  Но  зато...
 Г  о  л  о  с  а.  Довольно...  продолжайте.
 Аладьин.  Зато  мы  предоставляем  последний  случай,
последнюю  возможность  понять  нас  и  примирить  нас  ак¬
том,  который  ускорит  появление  наших  братьев  в  нашей
собственной  среде.  Я  обращаюсь  к  тому,  кто  может,  с  про¬
стыми  ясными  словами;  пощадите  нашу  страну,  возьмите
дело  в  свои  руки  и  не  заставьте  нас  взять  его  в  свои  руки».
 Не  следует  судить  о  Думе  по  отдельным  речам,  тем  бо¬
лее  что  эта  речь  некоторые  протесты  и  вызвала.  Но  без¬
действие  председателя  производило  странное  впечатление.
Молчание  его  на  выходку  и  угрозу  Аладьина  могло  пока¬
заться  симптоматичным.  Но  это  было  лишь  проявлением
основного  недостатка  Муромцева;  его  ненаходчивости,  не¬
уменья  реагировать  быстро.  Его  вечная  торжественность
этому  недостатку  способствовала.  Но  впечатление  от  этого
создавалось  плохое.
 Не  будем  о  Думе  судить  по  речам,  а  по  ее  постановле¬
ниям;  они  выражались  не  только  принятием,  но  и  откло¬
нением  предложений.
 Для  понимания  того  смысла  амнистии,  который  Дума
ей  придавала,  было  знаменательно  то,  что  аналогично  с
1917  годом  требование  освободить  осужденных  сопровож¬
далось  другим  требованием  —  суда  над  властями.  Оно  было
заявлено  в  первой  же  речи  по  поводу  адреса,  произнесен¬
ной  кадетом  Миклашевским.  Он  заявил:  «С  болью  в  серд¬
 105

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 це  я  почувствовал  в  адресе  громадный  пробел...  мы  должны
указать  в  адресе  на  необходимость  суда  над  совершавши¬
ми  пережитые  ужасы.  Мне  кажется,  что  Манифест  17  ок¬
тября  дает  возможность  привести  эту  мысль  в  исполнение.
Искренность  требует  сказать,  что  немедленный  суд  необ¬
ходим.  (  Аплодисменты.)»
 Правда,  в  адрес  это  требование  не  было  включено;  но  зато
в  адресе  заключалось  такое  описание  действий  властей,  что
на  них  нельзя  было  смотреть  иначе  как  на  «преступление».
Но  этим  Дума  не  ограничилась.  23  мая  она  все  же  постано¬
вила  учредить  особую  Комиссию  «по  исследованию  незако¬
номерных  действий  правительственных  лиц  и  учреждений  и
предоставить  ей  внести  свои  соображения  об  основах  ее  де¬
ятельности  на  усмотрение  Государственной  думы».  Чтобы  не
оставалось  сомнения  в  том,  что  комиссия  должна  исследо¬
вать  действия  властей,  совершенные  и  до  созыва  Думы,  при
обсуждении  этого  проекта  была  подана  записка  38  членов,
напоминавшая  о  «преступлениях  властей»  при  усмирении
вооруженного  восстания  в  Москве  с  заявлением,  что  «винов¬
ные  в  этом  каре  не  подвергались»  и  что  они  «должны  под¬
вергнуться  законной  ответственности».  Так  поступают  побе¬
доносные  революции.  К  соответствующей  этому  пониманию
амнистии  Государя  и  приглашали.
 Вот  как  в  адресе  были  изложены  события,  последовавшие
после  Манифеста,  т.  е.  после  первой  амнистии  21  октября
1905  года.
 «Охваченная  единодушным  порывом,  страна  громко  за¬
явила,  что  обновление  жизни  возможно  лишь  на  основе
свободы,  самодеятельности  и  участия  самого  народа  в  осу¬
ществлении  власти  законодательной  и  в  контроле  над  вла¬
стью  исполнительной.  Вашему  Императорскому  Величеству
благоугодно  было  в  Манифесте  17  октября  1906  года  воз¬
вестить  с  высоты  престола  твердую  решимость  положить
эти  именно  начала  в  основу  дальнейшего  устроения  судеб
земли  русской.  И  весь  народ  единодушным  кликом  востор¬
га  встретил  эту  весть.
 Однако  уже  первые  дни  свободы  омрачились  тяжелыми
испытаниями,  в  которые  ввергли  страну  те,  кто,  все  еще
 106

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 преграждая  народу  путь  к  Царю  и  попирая  все  основы  Вы¬
сочайшего  Манифеста  17  октября,  покрыл  страну  позором
бессудных  казней,  погромов,  расстрелов  и  заточений».
 Итак,  в  изложении  Думы,  а  не  только  ее  отдельных
ораторов,  после  21  октября  преступники  находились  не  в
среде  осужденных,  а  только  в  среде  властей.  При  таком
взгляде  Думы  на  недавнее  прошлое  нельзя  было  говорить
о  примирении  и  успокоении,  о  забвении  прошлого,  кото¬
рые  одно  могло  бы  амнистию  мотивировать.  Судьи  и  осуж¬
денные  должны  были  просто  поменяться  местами;  под  фла¬
гом  амнистии  Государю  предлагали  стать  на  сторону  Ре¬
волюции.  Такое  понимание  амнистии  было  в  тоне  всего
думского  адреса.
 И  как  будто  затем,  чтобы  в  этом  не  осталось  сомнения,
произошел  эпизод  с  речью  М.  Стаховича.  Либеральная  прес¬
са  старалась  ее  замолчать  или  выставить  в  смешном  и  не¬
привлекательном  виде.  Кто  даст  себе  труд  перечитать  стено¬
грамму  4  мая,  увидит,  насколько  эти  суждения  были  неспра¬
ведливы,  но,  к  сожалению,  типичны  для  общества.
 В  1-й  Думе  было  сказано  много  превосходных  речей.  Но
я  не  знаю  другой,  которая  могла  бы  по  глубине  и  подъему  с
нею  сравняться.  О  впечатлении,  которое  она  произвела  на
собрание,  я  слышал  от  людей,  которые  не  любили  Стахови¬
ча.  Если  бы  Дума  оказалась  способной  подняться  на  его  тог¬
дашнюю  высоту,  она  бы  не  только  получила  амнистию  —
она  оказалась  бы  достойной  той  роли,  которую  сыграть  не
сумела.
 Эту  речь  трудно  передать  своими  словами.  Я  сделаю  не¬
сколько  выписок.  Стахович  голосовал  за  амнистию.  «Я  совер¬
шенно  уверен,  —  говорил  он,  —  что  мои  избиратели  одоб¬
рят  меня,  когда  узнают,  что  я  подал  голос  за  полную  амни¬
стию,  решенную  нами  еще  27  апреля  (это  намек  на  речь
Петрункевича.  —  В.  М).  Чем  более  я  в  это  вдумываюсь,  тем
более  убеждаюсь,  что  Дума,  как  народное  представительство,
должна  была  высказаться  и  голосовать,  как  голосовала,  что
только  величавая  мера,  только  огромный  размах  веры  и  люб¬
ви  может  выразить  чувство  великого  народа.  Первым  словом
своим  Дума  его  выразила...  Почин  27  апреля  был  размахом
 107

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Думы,  как  представительницы  всего  народа.  Но  почин  еще
не  все...  Кроме  почина  существует  ответственность  за  по¬
следствия,  и  эта  ответственность  вся  остается  на  Государе.
Он  знает,  что  здесь  он  безответственен,  о  чем  мы  вчера  так
усердно  говорили  по  поводу  подчинения  себе  министров,  но
он  помнит,  что  если  он  здесь  безответственен,  то  это  не  сни¬
мает  с  души  его  ответа  там,  где  не  мы  уже,  а  он  один  отве¬
тит  Богу  не  только  за  всякого  замученного  в  застенке,  но  и
за  всякого  застреленного  в  переулке.  Поэтому  я  понимаю,
что  он  задумывается  и  не  так  стремительно,  как  мы,  дви¬
жимые  одним  великодушием,  принимаем  свои  решения.
И  еще  понимаю,  что  надо  помочь  ему  принять  этот  ответ.
Надо  сказать  ему,  что  прошлая  вражда  была  ужасна  таким
бесправием  и  долгой  жестокостью,  что  доводила  людей  до
забвения  закона,  доводила  совесть  до  забвения  жалости.
Надо  сказать,  что  эта  братоубийственная  война,  эта  взаим¬
ность  жестокости  —  вот  основа  для  будущей  амнистии.  Но
цель  амнистии  иная:  это  будущий  мир  в  России.  Надо  не¬
пременно  досказать,  что  в  этом  Государственная  дума  будет
своему  Государю  порукой  и  опорой.  С  прошлым  бесправи¬
ем  должно  сгинуть  преступление  как  средство  борьбы  и  спо¬
ра.  Больше  никто  не  смеет  тягаться  кровью.  Пусть  отныне
все  живут,  управляются  и  добиваются  своего  или  обществен¬
ного  права  не  силой,  а  по  закону,  по  обновленному  русско¬
му  закону,  в  котором  мы  участники  и  ревнители,  и  по  ста¬
рому  Закону  Божию,  который  прогремел  4000  лет  назад  и
сказал  всем  людям  и  навсегда:  не  убий».
 Я  не  могу  выписывать  речь  целиком.  Стахович  связал
амнистию  с  предложением  выразить  одновременно  на¬
дежду,  «что  с  установлением  конституционного  строя  пре¬
кратятся  политические  убийства  и  другие  насильственные
действия,  которым  Дума  высказывает  самое  решительное
осуждение,  считая  их  оскорблением  нравственного  чувства
народа  и  самой  идеи  народного  представительства».  Это  и
было  знаменитое  в  нашей  парламентской  истории  «осуж¬
дение  террора».
 Оставляю  в  стороне  редакцию  предложения,  которую
можно  было  исправить;  но  это  была  та  позиция,  на  кото¬
 108

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 рой  не  только  можно  было  амнистию  защищать,  но  на  ко¬
торой  Государю  было  бы  трудно  в  ней  отказать.  В  такой
постановке  она  соответствовала  бы  призыву  Государя  к  об¬
новлению  «нравственного  облика»  русской  земли.  Заявле¬
ние  Думы  было  бы  само  первым  шагом  на  пути  этого  «об¬
новления».  Оно  было  бы  новым,  еще  никем  до  тех  пор  не
сказанным  словом.  Колебания  Государя,  о  которых  гово¬
рил  Стахович,  не  были  только  предположением.  Он  мне
рассказывал  после,  что,  когда  начался  в  Думе  разговор  об
амнистии,  Государь  получал  множество  телеграмм  с  про¬
тестами  и  угрозами:  «Неужели  он  допустит  амнистию  и
помилует  тех,  кто  убивал  его  верных  слуг  и  помощников?»
Пусть  эти  телеграммы  фабриковались  в  «Союзе  истинно
русских  людей».  Государь  принимал  их  всерьез.  Чтобы,  во¬
преки  этим  протестам,  Государь  все-таки  пошел  на  ам¬
нистию,  нужно  было  сказать  действительно  новое  слово,
открывавшее  возможность  забвения,  нужно  было  самому
подняться  над  прежнею  злобою.  Этим  словом  и  могло  быть
моральное  осуждение  террора.  Но  на  это  Дума  не  ока¬
залась  способна.  Она  продолжала  войну.  Как  безотрадны
были  ответы,  которые  пришлось  Стаховичу  выслушать.  Ка¬
дет  Ломшаков  вышел  первый  возразить  «господину  Стахо¬
вичу».  «Я  заявляю,  —  говорил  он,  —  что  вся  ответствен¬
ность  за  преступления,  о  которых  было  здесь  сказано,  ле¬
жит  всецело  и  полностью  на  правительстве,  преступно  по¬
правшем  права  человека  и  гражданина».  Кадет  Шраг  не
допускал  осуждения  тех,  которые  «жизнь  свою  положи¬
ли  за  други  своя»,  не  желая  заметить,  что  речь  шла  не  о
них,  что  для  них  Стахович  вместе  с  другими  просил  об  ам¬
нистии  и  прощении,  что  моральное  осуждение  относилось
только  к  тем,  что  стал  бы  совершать  преступления  после
амнистии  и  установлении  конституционного  строя.  Но  все¬
го  грустнее  читать  речь  Родичева.  Позиция  Стаховича  не
могла  ему  быть  чужда;  он  «с  увлечением  прослушал  пре¬
красные  слова  депутата  Стаховича»  и  «вполне  понял  тот  ду¬
шевный  порыв,  который  внушил  ему  благородные  слова
любви».  Но  «с  политическим  заключением  этого  душев¬
ного  порыва»  он  согласиться  не  мог.  И  Родичев,  который
 109

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 29  апреля  сам  говорил  о  «любви»,  об  «уничтожении  нена¬
висти»,  призывал  к  «всепрощению»,  теперь  говорил:  «Если
бы  здесь  была  кафедра  проповедника,  если  бы  это  была
церковная  кафедра,  то  тогда  мог  бы  и  должен  бы  разда¬
ваться  призыв  такого  рода,  но  мы  —  законодатели».
 Вдохновленный  аплодисментами  и  восторгами  Думы,
Родичев  обрушивается  на  одних  представителей  власти:
«Это  они  посеяли  убийство  и  преступление  в  России.  Это
они  облили  кровью  страну...  Мы  должны  сказать  во  всей
наготе:  в  России  нет  правосудия,  в  России  закон  обратил¬
ся  в  насмешку.  В  России  нет  правды.  Россия  в  этот  год
пережила  то,  чего  она  не  переживала  со  времени  Батыя.
Этому  должен  быть  положен  конец...  Нам  нужно  много
труда  и  усилия  для  того,  чтобы  стереть  с  нашей  души  ту
горечь,  которая  в  ней  годами  накопилась...»  И  он  произ¬
нес  следующие  убийственные  для  амнистии  слова:  «Рано
указывать  на  торжество  благоволения.  Будем  верить,  что
настанет  это  время,  теперь  оно  еще  не  настало».
 Речь  вызвала  «бурные,  продолжительные  аплодисмен¬
ты»  .  Предложение  Стаховича  было  отвергнуто.  Это  мораль¬
но  похоронило  амнистию.  Если  «время  благоволения  не  на¬
ступило»  и  война  продолжается,  если,  добиваясь  амнистии
за  прошлые  преступления,  Дума  даже  и  в  будущем,  уже  при
новом  порядке,  отказывается  морально  их  осудить,  если  сло¬
ва  осуждения  она  находит  только  для  представителей  влас¬
ти,  то  какой  смысл  имела  бы  такая  амнистия?  Мира  не  было
заключено;  а  во  время  войны  пленных  не  освобождают.  Ду¬
ма  не  только  хоронила  амнистию,  она  хоронила  себя  самое.
От  собрания  в  несколько  сот  человек  нельзя  ожидать,  что
оно  поднимется  на  высоту  морального  просветления.  К  тому
же  здесь  творилась  «политика»,  которая  далека  от  морали.
Но  Дума  могла  и  должна  была  оказаться  по  крайней  мере
на  высоте  своей  конституционной  роли,  т.  е.  хранительни¬
цы  законности  и  правового  порядка.  Эта  роль  обязывала.
Как  бы  ни  склонна  была  Дума  в  отдельных  случаях  оправ¬
дывать  преступление  благородством  мотивов  преступника,
она,  как  учреждение,  которому  дано  право  законы  творить,
а  беззакония  обличать,  не  могла  в  ожидании  «времени  бла¬
 110

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 говоления»  отказаться  принципиально  осудить  преступле¬
ния;  отказ  от  осуждения  не  мог  быть  истолкован  иначе  как
их  одобрение.  Из  государственного  установления  Дума  пре¬
вращала  себя  в  орудие  революционной  стихии.  Голосование
по  поправке  Стаховича  вырыло  ров  между  двумя  большин-
ствами.  Если  бы  кадеты  пошли  со  Стаховичем  и  Родичев  по¬
вторил  свою  речь  29  апреля,  это  образовало  бы  «конститу¬
ционное  большинство».  В  этот  день  кадеты  от  конституци¬
онного  пути  отказались.  Потом  Стаховича  упрекали  за  «про¬
вокацию».  Это  мелкое  и  недостойное  обвинение.  Если  бы
Стахович  не  смог  в  это  время  забыть  о  «партийной»  поли¬
тике,  он  и  не  мог  бы  сказать  такой  замечательной  речи.  «По¬
литика»  ее  не  подскажет.
 Милюков  в  своей  газете  инсинуировал:  «Речь  М.А.  Стахо¬
вича  была  обращена  совсем  не  по  адресу  палаты.  Орловский
депутат  твердо  помнит  завет  своих  избирателей:  «не  заде¬
вать,  но  поддерживать  верховную  власть».  Для  тех,  кто  этих
слов  теперь  не  поймет,  я  поясню.  В  речи  об  амнистии  Ста¬
ховича,  намекая  на  ссылки  многих  ораторов  на  наказы  сво¬
их  избирателей,  рассказал,  чем  его  крестьяне  напутствовали:
«Они  поручили  мне:  постарайтесь  за  нас  добывать  нам  ос¬
тальную  волю  —  это  то,  что  мы  называем  свободами...  Но
они  мне  говорили  еще  то,  о  чем  не  говорили,  по-видимому,
в  других  губерниях  и  другим  ораторам.  Крестьяне  совершен¬
но  определенно  наказывали  мне:  не  задевайте  Царя,  но  по¬
могите  ему  замирить  землю,  поддержите  его».
 Этот  мягкий  протест  против  эксцессов  думского  крас¬
норечия  дал  Милюкову  повод  к  инсинуации,  будто  Ста¬
хович,  этот  мужественный  и  независимый  человек,  менее
всего  похожий  на  «угодника»  и  «льстеца»,  направлял  свои
речи  не  по  адресу  палаты,  то  есть,  очевидно,  желал  толь¬
ко  выслужиться  перед  Государем.  Таковы  уже  тогда  были
«элегантные»  нравы  партийной  полемики.
 Что  же  осталось  нашим  «тактикам»  сказать  в  пользу  ам¬
нистии?  Вот  прославленный  финал  ответного  адреса:
 «Ваше  Императорское  Величество!  В  преддверии  всякой
нашей  работы  стоит  один  вопрос,  волнующий  душу  всего
народа,  волнующий  нас,  избранников  народа,  лишающий
 111

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 нас  возможности  спокойно  приступить  к  первым  шагам  на¬
шей  законодательной  деятельности.  Первое  слово,  прозву¬
чавшее  в  стенах  Государственной  думы,  встреченное  клика¬
ми  сочувствия  всей  Думы,  было  слово  «амнистия».  Страна
жаждет  амнистии,  распространенной  на  все  предусмотрен¬
ные  уголовным  законом  деяния,  вытекающие  из  побужде¬
ний  религиозных  или  политических,  а  также  на  все  аграр¬
ные  правонарушения.
 Есть  требования  народной  совести,  в  которых  нельзя
отказывать,  с  исполнением  которых  нельзя  медлить.  Госу¬
дарь,  Дума  ждет  от  Вас  полной  политической  амнистии  как
первого  залога  взаимного  понимания  и  взаимного  согласия
между  Царем  и  народом».
 Это  шедевр  литературного  мастерства.  Даже  слово  «тре¬
бование»  упомянуто,  и  в  форме  недоступной  для  возра¬
жений.  Но  если  от  литературной  формы  перейти  к  по¬
литическим  доводам,  они  поражают  недостаточностью  и
неискренностью.
 Мало  в  подобном  вопросе  ссылаться  на  то,  что  без  амни¬
стии  Дума  не  сможет  «спокойно  приступить  к  первым  ша¬
гам  своей  законодательной  деятельности».  Неправда,  будто
амнистия  волновала  душу  всего  народа,  что  страна  амнис¬
тии  жаждала,  что  она  требование  народной  совести;  все  это
говорилось  после  того,  как  Дума  отказалась  о  ней  просить,
чтобы  не  унизить  величия  «законодателей»,  после  того,  как
признавала  сама,  что  для  конфликта  амнистия  —  неблаго¬
дарная  почва.
 Такие  слова  были  риторикой  и  не  убеждали.
 Адрес  кончался  словами,  что  амнистия  будет  залогом  вза¬
имного  понимания  и  взаимного  согласия  между  царем  и  на¬
родом,  и  это  тогда,  когда  кроме  амнистии  адрес  излагал  и
другие  такие  же  «ультимативные»  требования,  об  единой
палате  и  министерской  ответственности,  когда  Дума  апло¬
дировала  словам,  что  «время  благоволения  не  наступило»,
когда  она  отказывалась  осудить  политический  террор,  сло¬
вом,  когда  «война  продолжалась».
 Пассаж  об  амнистии  был  последним  штрихом  этого
странного  адреса;  и  он  типичен.  Дума  хотела  амнистии  и,
 112

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 однако,  ее  представила  так,  что  Государь  не  мог  ее  дать,  не
капитулировав  перед  Революцией.  И  Дума  предпочла  ско¬
рее  от  амнистии  отказаться,  чем  сдать  ту  позицию,  кото¬
рую  она  заняла.
 Поскольку  эта  позиция  отражалась  в  адресе,  ее  нелегко
было  понять.  Можно  было  быть  революционером,  считать
Монарха  узурпатором,  пережитком  минувшего  прошлого;
можно  было  желать  поднять  против  него  Ахеронт,  пере¬
жить  Революцию  и  уже  потом  на  расчищенном  месте  со¬
здавать  новый  порядок.  Люди  таких  убеждений  адресов  не
подносят,  во  всяком  случае  в  них  не  включают  «условнос¬
тей»  и  «почтительных  выражений».  Адрес  революционеров
мог  явиться  только  грозным  обвинительным  актом,  объяв¬
лением  и  фактическим  началом  решительной  войны.  Так
революционеры  и  смотрели  на  адрес.
 Можно  было  стоять  и  на  точке  зрения  сторонников  кон¬
ституции.  Глава  государства  ее  даровал  и  обещал  ее  охра¬
нять.  Конституционалисты  не  молчат,  а  отвечают  на  лич¬
ное  приветствие  Государя;  они  конституцию  принимают;
они  вправе  желать  в  ней  улучшений,  могут  указывать,  ка¬
кие  изменения  хотят  получить,  и  сделают  это  со  всей  от¬
кровенностью,  но  без  угроз  и  ультиматумов.  Не  заводят  с
Государем  идеологических  споров  и  своей  идеологии  ему  не
навязывают.  Прав  Государя,  обеспеченных  конституцией,
не  отрицают;  не  противополагают  им  суверенную  «волю
народа»,  которую  будто  бы  Дума  одна  представляет.  Такой
адрес  не  начало  военных  действий,  а  почва  для  соглашения.
 Но  чего  хотели  добиться  тем  адресом,  который  был  Ду¬
мою  принят?  В  нем  не  было  «невежливых  слов»,  что  так
утешило  Ковалевского,  была  даже  «словесная  почтитель¬
ность»,  которая  огорчила  революционера  Аникина.  Но  по
существу  адрес  вышел  «непризнанием  конституции».  К  чему
он  стремился?  Ведь  если  бы  Государь  удовлетворил  все  вы¬
сказанные  ему  пожелания,  уничтожил  Государственный  со¬
вет,  подчинил  Думе  министров,  снял  все  исключительные
положения,  объявил  бы  общую  амнистию  и  одновременно
предал  суду  бывших  исполнителей  своей  воли,  —  словом,
если  бы  он  сделал  все,  без  чего  Дума  «не  могла  спокойно
 113

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 работать»,  он  провозгласил  бы  победу  революционной  иде¬
ологии.  Он  бы  поступил  приблизительно  так,  как  в  1917  году
поступил  Михаил,  подписав  свое  отречение  и  передав  пол¬
ноту  власти  «общественности».  Ведь  Михаил  тогда  тоже  на¬
деялся,  и  в  этом  его  уверяли,  что  общественность  Революцию
остановит,  что  его  присутствие  будет  этому  мешать.  А  на
деле  своим  отречением  Михаил  с  высоты  престола  предпи¬
сал  стране  Революцию.  Но  тогда,  может  быть,  лучшего  вы¬
хода  не  было  видно.  Но  и  в  1906  году  под  покровом  тради¬
ционных  фраз  об  «единении  Монарха  с  народом»  Государю
внушали  ту  же  капитуляцию  перед  верховной  властью  наро¬
да.  И  в  то  же  время  Дума  этого  прямо  не  хотела  сказать;
она  поэтому  показывала  себя  не  открытым  врагом,  а  лице¬
мерным  и  фальшивым  сотрудником.  Именно  этой  тактикой,
этим  сидением  на  двух  стульях  сразу,  соединением  консти¬
туционного  и  революционного  пафоса,  кадетский  либера¬
лизм  убивал  в  себе  и  доверие  и  уважение.  И  в  довершение
всего  ничтоже  сумняшеся  он  имел  бесцеремонность  просить
спешной  аудиенции  для  личного  вручения  подобного  адре¬
са  Государю.

Глава  VI
 ОТВЕТ  ПРАВИТЕЛЬСТВА  НА  АДРЕС
 Немудрено,  что  реакция  против  такого  адреса  была
очень  резка.  Государь  и  слышать  не  захотел  о  приеме  де¬
путации  для  его  поднесения.  Это  само  по  себе  значения
не  имело.  Опаснее  было  его  первоначальное  желание  са¬
мому  Думе  ответить1.  Можно  себе  представить,  какой  бы
вышел  это  ответ,  не  говоря  о  том,  что  «полемика»  Монар¬
ха  с  народным  представительством  нарушила  бы  все  услов¬
ности  конституционного  строя.  Что  бы  из  этого  получи¬
лось,  поворот  ли  к  Самодержавию  или  ускоренный  скачок
в  революцию,  трудно  судить;  но  «конституция»,  во  вся¬
ком  случае,  пострадала  бы.  К  счастью,  в  составе  правитель¬
ства  нашлись  люди,  которые  Государя  отговорили2.  Они
этим  спасли  конституцию  от  падения  на  первом  же  по¬
вороте.  Это  показывает,  что  в  лагере  власти  у  конститу¬
ции  были  друзья.  Было  решено,  что  вместо  личного  вы¬
ступления  Государя  Думе  ответит  правительство.  Оно  про¬
 1  О  желании  Государя  выступить  лично  упоминает  и  Милюков  в  «Рус¬
ских  записках»  (июль).  К  величайшему  удивлению,  он  его  считает,  однако,
«своеобразным  продолжением  игры  в  парламентаризм».  Полемика  Государя
с  думским  адресом  была  бы  отрицанием  всякого  парламентаризма.  Это  суж¬
дение  Милюкова  отголосок  тогдашних  настроений,  когда  Луму  сравнивали
не  с  нормальным  парламентом,  а  с  Assemblce  Nationale  (Национальное  со¬
брание)  эпохи  Французской  революции.  В  то  время  действительно  было  лич¬
ное  выступление  короля  23  июня  в  Seance  Royale,  на  которое  последовал
знаменитый  ответ  Мирабо.  Но  Милюков  забыл,  что  в  ту  эпоху  во  Франции
не  было  ни  парламентаризма,  ни  даже  ехце  «конституции».
 1  Коковцев.  Воспоминания.  С.  183,  184.
 115

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 чтет  Думе  свою  декларацию  и  попутно  ответит  на  адрес.
Государь  настаивал,  чтобы  ответ  был  возможно  более  ре¬
зок.  Но,  как  увидим,  правительство  не  пошло  за  этим  Вы¬
сочайшим  желанием.
 Отказ  в  приеме  депутации  произвел  на  Думу  очень  силь¬
ное  впечатление.  Это  не  лишено  пикантности.  Дума  сочла
возможным  не  сказать  ни  слова  в  ответ  на  приветствие,  об¬
ращенное  к  ней;  эту  вежливость  она  считала  для  себя  не
обязательной.  Но  она  пришла  в  негодование,  что  ее  де¬
путация  могла  не  быть  принята.  Когда  председатель  был
извещен  Горемыкиным  о  желании  Государя,  чтобы  адрес
был  ему  переслан,  и  уже  собирался  это  исполнить,  видные
кадеты,  услышав  про  это,  нашли,  что  он  не  имеет  права
этого  делать  без  разрешения  Думы.  Отсылка  адреса  была
немедленно  приостановлена.  «Если  бы  мы  не  поспели  во¬
время,  —  рассказывает  Винавер,  —  то  к  возможному  кон¬
фликту  Думы  с  правительством  присоединился  бы  несом¬
ненный  конфликт  Думы  с  ее  председателем»1.  Этого  мало.
Председатель  «в  течение  дня  принимал  меры  к  тому,  чтобы
отказ  в  приеме  был  взят  назад»  или  «чтобы  по  меньшей
мере  был  ему  сообщен  иным  путем  —  не  через  Председа¬
теля  Совета  министров».  Вот  какое  значение  неожиданно
получил  для  Думы  вопрос  о  презираемых  ею  этикетных
условностях.  Но  эти  старания  не  увенчались  успехом.
 Так,  об  отказе  Государя  принять  депутацию  пришлось
докладывать  Думе.  Зачем  это  было  нужно  кадетам?  Их  не¬
ожиданная  привязанность  к  этикету  поставила  Думу  в  глу¬
пое  положение.  Мелкий  инцидент  этим  она  раздувала.  Что
могла  Дума  сделать?  Не  посылать  вовсе  адреса,  уже  про¬
славленного  как  исторический  акт,  значило  бы  себя  сделать
смешной.  Все  равно  ей  оставалось  одно  —  подчиниться  и
постараться  значение  инцидента  уменьшить.  Для  этого  ни¬
какого  постановления  Думы  не  было  нужно,  напротив.  Те¬
перь  же  Думе  надо  было  делать  bonne  mine  au  mauvais
jeu*  *.  Так  и  было  разыграно  заседание.  Новгородцев  от  име¬
 1  Винавер.  Конфликты.  С.  62.
 *  Хорошая  мина  при  плохой  игре  (фр.).
 116

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ни  кадетов  заявил,  что  форма  посылки  депутации  была  из¬
брана  Думой  как  наиболее  «почетная».  Ковалевский  дал  не¬
сколько  исторических  справок  в  доказательство,  что  депу¬
тация  была  бы  самой  «почтительной»  формой  поднесения
адреса.  Кого  здесь  обманывали?  В  результате  этих  лицемер¬
ных  речей  была  принята  формула  перехода,  что  «значение
ответа  на  тронную  речь  заключается  в  его  содержании,  а
не  в  способе  его  представления»  —  самоочевидная  истина,
для  которой  едва  ли  требовалось  постановление  Думы.  Но
Дума  долго  обиды  своей  не  забыла.  Винавер  в  «Конфлик¬
тах»  настаивает,  что  «отказ  в  приеме  депутации  не  был
только  вопросом  придворного  этикета  в  чистом  виде»;  он
уверен,  что  «нас  хотели  несомненно  укольнуть,  остановить
в  нашем  державном  шествии  —  этою  мизерною  придвор¬
ною  этикетною  шпилькою».  Милюков  же  гордился  еще  но¬
вой  кадетской  победой.  «Отбросив  простым  толчком  тот
камень,  который  придворной  партии  угодно  было  поло¬
жить  на  их  дороге,  —  писал  он  в  «Речи»  10  мая,  —  из¬
бранники  народа  выхватили  из  океана  правительственных
беззаконий  несколько  новейших  ярких  образчиков  и  поста¬
вили  лицом  к  лицу  с  ними  министров  в  качестве  первого
опыта».  Кадеты  предположили,  что  отказ  в  приеме  депу¬
тации  заключал  какой-то  хитрый  маневр,  который  будто
Дума  только  своим  искусством  и  хладнокровием  сумела
избегнуть.  Никто  не  подумал,  что  без  малейшего  желания
нарушать  «державное  шествие  Думы»  прием  депутации
был  сделан  ею  самой  невозможным.  Депутация  только  для
вручения  адреса  была  бы  слишком  почтительна.  При  вру¬
чении,  очевидно,  последовали  бы  какие-то  речи.  А  когда  по
содержанию  самый  адрес  был  ультиматумом,  давно  огла¬
шенным  в  газетах,  для  Государя  было  невозможно  ни  при¬
нять  его  молча,  ни  заводить  о  нем  спора.  Личной  подачей
адреса  его  ставили  в  положение,  которого  он  не  мог  допу¬
стить.
 Обида  Думы  на  отказ  в  депутации  сама  по  себе  объяс¬
няет  прием,  который  наша  общественность  должна  была
оказать  ответу,  который  дало  правительство.  Справедли¬
вого  отношения  к  нему  ждать  было  нельзя.  Ответ  зара¬
 117

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 нее  трактовался  как  дерзость,  как  попытка  жалкой  бюро¬
кратической  кучки  противоречить  «державному  шествию»,
заявлению  «суверенной  воли»  народа.  Были,  наконец,  и
внешние  обстоятельства,  которые  авторитет  этого  отве¬
та  уменьшали;  даже  такие  спокойные  люди,  как  Гейден,
его  осудили1.  Либеральная  пресса  свое  негодование  против
неудачи  адреса  вымещала  на  этом  ответе  и  заранее  его  го¬
това  была  высмеивать.  Но  теперь  через  33  года  можно  пе¬
речесть  его  со  спокойствием  и  отнестись  к  нему  справед¬
ливее;  трудно  поверить,  что  добросовестные  люди  так  при¬
страстно  его  оценили.
 Нашлись  люди,  которые  чувствовали  себя  оскорбленны¬
ми  уже  одним  тем,  что  на  адрес  Государю  отвечал  не  он
сам,  а  министры.  Это  показывает,  как  мы  были  далеки  от
понимания  конституционного  строя.
 При  нормальных  условиях  на  адрес  Думы  ответа  не  тре¬
бовалось.  Ведь  он  сам  был  ответом  на  тронную  речь.  От¬
вет  на  ответ  уже  полемика,  в  которой  Монарху  невместно
участвовать.  Но  сама  Дума  исказила  нормальный  порядок:
не  дождавшись  декларации  правительства,  она  решила  его
собой  заменить  и  представила  Государю  программу  своих
думских  работ.  Она  была  не  нужна,  но,  раз  она  была  Госу¬
дарем  получена,  он  не  мог  не  передать  ее  министерству.
Иначе  у  нас  был  бы  не  конституционный,  а  «личный»  ре¬
жим.  И  правительство  имело  право  на  думскую  програм¬
му  ответить  и  непременно  от  своего  имени,  а  не  от  име¬
ни  Государя.  Оно  не  должно  было  его  «открывать».  Эти
элементарные  правила  конституционного  строя  оказались
слишком  тонки  не  только  для  необразованной  Думы,  но
для  наших  самых  ученых  юристов.
 Ответ  министерства  было  бы  легко  сделать  обидным  для
Думы.  Сам  Государь  настаивал,  чтобы  Думе  дали  урок.  Пра¬
вительство  могло  обличить  революционные  поползновения
Думы;  его  положение  было  бы  тем  выгоднее,  что  этим  оно
 1  Милюков  говорит  («Русские  записки»,  июль),  будто  гр.  Гейден  дока¬
зывал  «неконституционность»  декларации.  Это  совершенно  неверно;  стоит
прочесть  стенограмму  его  речи,  чтобы  увидеть,  что  он  ничего  подобного  не
утверждал  и,  прибавлю,  не  мог  утверждать.
 118

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 взяло  бы  на  себя  роль  защитника  конституции.  Дума  дава¬
ла  ему  в  руки  прекрасные  карты.  В  заседании  13  мая  де¬
путат  Ледницкий  говорил  с  негодованием,  будто  ответ  пра¬
вительства  был  вариантом  пословицы:  «всяк  сверчок  знай
свой  шесток».  Это  несправедливо;  этим  он  не  был,  но  легко
мог  бы  быть.  Правительство  доктринерским  рассуждениям
Думы  об  «основах  народного  представительства»  могло  про¬
тивопоставить  обязательную  и  для  нее  «конституцию».  Оно
могло  бы  напомнить,  что  Дума  создана  Государем,  что  все  ее
права  основаны  на  одной  конституции,  а  не  на  мистической
«воле  народа»;  что  Государь,  по  народному  представлению
и  по  тексту  законов,  является  главой  государства  и  создал
Думу,  чтобы  разделить  с  ней  свою  власть,  а  не  как  высшую
инстанцию,  которую  он  хотел  над  собой  поставить.  Аргу¬
мент  Думы,  будто  она  без  исполнения  некоторых  своих  по¬
желаний  не  может  «спокойно  и  благотворно  работать»,  пра¬
вительство  могло  просто  вышутить;  ведь  депутаты  обязались
работать  «памятуя  лишь  о  благе  и  пользе  России»,  а  не  о
своем  спокойном  расположении  духа.  Правительство  могло
сказать  еще  многое  в  издевательском  тоне;  он  был  бы  толь¬
ко  ответным;  как  аукнется,  так  и  откликнется.  У  правитель¬
ства  нашлись  бы  для  этого  достаточно  искусные  перья.  Об¬
разчик  их  мы  могли  увидеть  в  переписке  Муромцева  и  Го¬
ремыкина  по  поводу  черносотенных  телеграмм.
 Подобный  ответ  создал  бы  безысходный  конфликт.  Им
была  бы  подчеркнута  непримиримая  разница  идеологии
Думы  и  власти.  Но  идеология  Думы  была  уделом  ничтож¬
ного  интеллигентского  меньшинства  населения.  Народ  тог¬
да  еще  не  мыслил  государства  без  Государя.  Власть  Госу¬
даря  была  для  него  более  привычной  и  признанной,  чем
власть  новорожденной  Думы.  Заняв  такую  позицию,  давая
отпор  беззаконным  претензиям  Думы,  правительство  защи¬
щало  бы  не  одну  конституцию,  но  и  понимание  обыватель¬
ской  массы.  И  если  бы,  как  позднее  утверждал  либераль¬
ный  канон,  правительство  только  и  мечтало  о  поводах  к
роспуску  Думы,  зачем  оно  им  не  воспользовалось?
 Ясно,  что  ни  Государь,  ни  министры  разрыва  совсем  не
хотели;  и  после  адреса  они  все  еще  надеялись  с  Думой  ра¬
 119

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ботать.  Притязаниям  Думы  они  давали  отпор,  но  прида¬
вали  ему  максимально  мягкую  форму;  и  в  то  же  время  ста¬
рательно  подчеркивали  и  приветствовали  все,  в  чем  Дума
стояла  на  законной  дороге.  Неразрешимый  идеологический
спор  был  правительством  обойден.  По  поводу  антиконсти¬
туционных  думских  желаний,  уничтожения  верхней  пала¬
ты,  ответственности  министерства  перед  Думой  и  распро¬
странения  ее  компетенции  на  области,  от  нее  специально
изъятые  (как  военное  дело)  —  декларация  ограничива¬
лась  таким  заявлением:  «На  этих  предположениях  Совет
министров  не  считает  себя  вправе  останавливаться,  так  как
они  касаются  коренного  изменения  Основных  государст¬
венных  законов,  не  подлежащих  по  силе  оных  пересмотру
по  почину  Государственной  думы».
 Что  можно  было  сказать  более  безобидного?  В  желании
как-нибудь  не  задеть  щепетильности  Думы  министерство
пошло  даже  слишком  далеко.  Основные  законы  в  этих  ча¬
стях  запрещали  думскую  инициативу;  но  Дума  к  ней  и  не
прибегала.  Она  только  высказала  Государю  свои  соображе¬
ния  по  этим  предметам.  Правительство  имело  бы  полное
право  на  них  возразить,  тем  более  что  идеология  этих  со¬
ображений  с  конституцией  не  была  согласована.  Но  ака¬
демически  полемизировать  с  Думой  правительство  себе  не
позволило.  Чего  же  от  него  можно  было  требовать  большо¬
го,  если  не  считать,  что  оно  должно  было  Думе  во  всем
подчиняться  ?
 Уклонившись  от  обсуждения  этих  вопросов,  правитель¬
ство  не  обошло  тех  положений,  которыми  Дума  входила  в
область  прерогативы  Монарха,  т.  е.  управления.  Напомнив
Думе,  что  в  этой  области  ее  полномочия  заключаются  в
праве  запроса,  заявив,  что  «особой  заботой»  правительст¬
во  будет  отныне  «водворение»  в  нашем  отечестве  строгой
законности  на  началах  порядка  и  права»,  что  оно  будет
зорко  следить,  «чтобы  действия  отдельных  властей  были
постоянно  проникнуты  тем  же  стремлением,  которое  от¬
мечено  Государственной  думой»,  —  правительство  не  скры¬
ло  от  Думы  тех  возражений,  которые  оно  против  думских
пожеланий  имело.  Характерно,  что  оно  не  заявляло  полного
 120

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 несогласия  с  ними;  оно  вводило  лишь  оговорки,  отрицать
силу  которых  bona  fide*  было  нельзя.
 Возьмем  вопрос  об  «исключительных  положениях».
Дума  в  адресе  находила,  что  необходимо  их  «снять».  Пра¬
вительство  отвечало,  что  «неудовлетворительность  этих  за¬
конов  сознается  правительством,  и  оно  разработает  новые,
которые  должны  их  заменить».  Вот  практический  путь,  по
которому  оно  приглашало  Думу  идти.  Но,  продолжало  оно,
применять  исключительные  положения  все  же  приходит¬
ся  «вследствие  непрекращающихся  и  поныне  повседневных
убийств,  грабежей  и  насилий».  Нельзя  было  отрицать  как
этого  печального  факта,  так  и  того,  что  долгом  правитель¬
ства  было  с  ним  бороться,  что  оно  обязано  было  «охранять
жизнь  и  имущество  мирных  обывателей».  И  правительство
делает  вывод:  «Доколе  смута  не  прекратится  и  не  будут
изданы  новые  законы,  у  власти  выхода  нет;  правительство
вынуждено  будет  и  впредь  ограждать  общественную  и  лич¬
ную  безопасность  всеми  существующими  законными  спо¬
собами».  Как  можно  было  не  признавать  этой  дилеммы?
Что,  кроме  «фраз»,  можно  было  на  это  ответить?  Мы  уви¬
дим  потом,  как  ему  отвечали.
 Или  самый  чувствительный  вопрос  об  амнистии?  И  ее
правительство  принципиально  не  отрицало,  несмотря  на
вызывающую  идеологию,  в  которую  она  была  облечена  в
думском  адресе.  Оно  лишь  находило,  «что  общему  благу  не
отвечало  бы  в  настоящее  смутное  время  помилование  уча¬
ствовавших  в  убийствах,  грабежах  и  насилиях».
 Вот  ответы,  которые  дало  правительство  на  «пожелания
Думы»;  они  оставляли  почву  для  соглашений;  в  области  ис¬
ключительных  положений  правительство  показало  путь,  на
котором  от  пожеланий  и  фраз  Думы  могла  перейти  к  конк¬
ретной  работе.  Вопрос  об  амнистии  ставился  —  и  насколько
это  было  правильно!  —  в  связь  с  успокоением  страны,  ко¬
торому  Дума  имела  возможность  и  мешать,  и  содействовать.
Что  было  бы,  если  бы  тогда  Дума  в  лице  своего  председате¬
ля  или  лидеров  сочла  желательным  поймать  правительство
 *  Добросовестно  {лат.).
 121

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 на  слове  и  постараться  заключить  с  ним  соглашение?  Но  об
этом  Дума  не  хотела  и  слышать.  Она  считала  себя  «победи¬
тельницей».
 Переходя  к  той  области,  которая  оставалась  в  компетен¬
ции  Думы,  к  намеченным  ею  законодательным  работам,
правительство  отнеслось  к  ним  совершенно  серьезно  и  доб¬
рожелательно.  Оно  могло  бы  и  здесь  вышутить  самоуверен¬
ность  Думы;  указать,  что  оно  отложит  суждение,  пока  ее
законопроекты  не  получат  человеческий  вид,  а  не  будут
фразами  «без  содержания»;  могло  отметить  неконституци-
онность  тех  ее  выражений,  которые  обходили  умышленно
права  верхней  палаты.  Ничего  подобного  правительство,  од¬
нако,  не  сделало.  В  первых  словах  ответа  оно  «прежде  всего
выражает  готовность  оказать  полное  содействие  разработ¬
ке  вопросов,  которые  не  выходят  из  пределов  «компетен¬
ции  Думы».  «С  особенным  вниманием  относится  Совет
министров  к  возбужденным  Государственной  думой  вопро¬
сам  о  незамедлительном  удовлетворении  насущных  нужд
сельского  населения  и  издании  закона,  утверждающего
равноправие  крестьян  с  лицами  прочих  сословий,  об  удов¬
летворении  нужд  рабочего  класса,  о  выработке  закона  о
всеобщем  начальном  обучении  и  привлечении  к  тягостям
налогов  более  состоятельных  слоев  населения,  о  преобразо¬
вании  местного  управления  и  самоуправления  с  принятием
в  соображение  особенностей  окраин.  Не  меньшее  значение
придает  Совет  министров  отмеченному  Думой  вопросу  об
издании  нового  закона,  обеспечивающего  неприкосновен¬
ность  личности,  свободу  совести,  печати,  собраний  и  союзов
вместо  действующих  ныне  временных  правил  и  т.  п.».
 Я  нарочно  выписал  эти  строки  из  декларации,  чтобы
показать,  насколько  сочувственно  правительство  отнеслось
к  возвещенной  думской  инициативе,  причем  к  тем  имен¬
но  законам,  которые  имели  в  виду  обновление  нравствен¬
ного  облика  русской  земли.
 Оно  всем  им  обещало  содействие.  Оно  лишь  не  отказы¬
валось  от  своего  права  при  обсуждении  этих  законов
«разъяснять  Государственной  думе  свои  взгляды  по  суще¬
ству  этих  вопросов  и  отстаивать  свои  предложения  по  каж¬
 122

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 дому  из  них».  Кто  мог  бы  у  правительства  отрицать  это
право,  которое  существует  решительно  во  всякой  стране,
при  любой  конституции?  Свой  долг  содействия  правитель¬
ство  обещало  оказать  и  в  вопросе  избирательного  права,
хотя  —  «с  своей  стороны  не  считает  этого  вопроса  подле¬
жащим  немедленному  обсуждению,  так  как  Государствен¬
ная  дума  только  еще  приступает  к  своей  законодательной
деятельности,  а  потому  и  не  успела  выясниться  еще  по¬
требность  в  изменении  способа  ее  составления».  Говоря  о
«свободах»,  Совет  министров  «почитает  долгом  оговорить,
что  при  исполнении  этой  законодательной  работы  необ¬
ходимо  вооружить  административную  власть  действитель¬
ными  способами  к  тому,  чтобы  и  при  действии  законов,
рассчитанных  на  мирное  течение  государственной  жизни
(т.  е.  без  исключительных  положений.  —  В.  М),  прави¬
тельство  могло  предотвращать  злоупотребления  дарован¬
ными  свободами  и  противодействовать  посягательствам,
угрожающим  обществу  и  государству».  Что  можно  возра¬
зить  против  этого?  Можно  спорить,  конечно,  о  размерах
и  свойствах  этих  действительных  способов.  Нельзя  отри¬
цать  самого  принципа.  При  обсуждении  закона  о  свободе
собраний  кадеты  показали,  что  понимают  это  и  сами.  Этот
пример  позднее  обнаружил,  как  сотрудничество  Думы  с
властью  могло  быть  полезно.  Каждый  в  своей  роли  остал¬
ся  бы.  Дума  стала  бы  настаивать  на  наибольшей  свободе,
а  правительство  —  на  способах  законной  борьбы  со  зло¬
употреблениями.  В  результате  выработался  бы  желательный
компромисс.
 Я  хочу  остановиться  теперь  на  вопросе,  который  оказал¬
ся  «невралгическим  пунктом»  и  заслонил  все  остальное.
Это  был  единственный  пункт,  где  правительство  сказало
решительное  «вето»,  и  этим  было  не  право,  или  по  край¬
ней  мере  этим  открыло  почву  для  добросовестных  возра¬
жений.  Однако  и  в  этом  пункте  настоящим  виновником
была  Дума.
 В  адресе  Дума  обещала  «выработать  закон  об  удовлет¬
ворении  крестьянской  земельной  нужды  путем  обращения
на  этот  предмет  земель  казенных,  удельных,  кабинетских,
 123

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 монастырских,  церковных  и  принудительного  отчуждения
земель  частновладельческих».  Правительство  имело  полное
право  сказать,  что  с  частью,  касающейся  отчуждения  част¬
ных  земель,  оно  не  согласно  и  будет  против  нее  возражать.
Оно  могло  это  и  мотивировать,  и  попутно  обличить  дема¬
гогию  адреса.  Все  это  было  бы  законно.  Но  правительство
не  должно  было  забывать,  что  оно  не  «законодательству¬
ет»,  что  его  роль  ограничивается  «содействием»  или  стара¬
нием  «убедить»  законодателей.  Говоря,  «что  разрешение
этого  вопроса  на  предположенных  Думой  началах  безуслов¬
но  недопустимо»,  правительство  употребляло  фразеологию,
которая  выходила  за  пределы  его  компетенции.  Признавать
недопустимость  было  делом  Думы,  Государственного  сове¬
та  и  Государя,  т.  е.  органов  законодательной  власти,  а  не
правительства.  Своей  фразой  декларация  давала  повод  по¬
думать,  что  правительство  или  и  себя  считает  законодатель¬
ной  властью,  или  говорит  именем  Государя.  Конечно,  по
существу,  Государь  был  с  правительством  в  этом  согласен;
по  «открывать»  его  взгляды  правительство  не  должно  было.
Это  уже  не  соответствовало  конституционному  строю.  Од¬
нако  не  Думе  было  на  него  обижаться,  когда  в  адресе  она
заявила,  что  «выработает  закон»,  как  будто  она  была  всей
законодательной  властью.  Но  все-таки  этой  неточностью
правительство  ослабляло  себя.
 Но  если  в  этом  оно  было  не  право,  то  насколько  оно
было  право  по  существу!  Оно  возражало  пока  только  на
адрес,  который  был  в  этом  пункте  демагогией  и  обманом.
Уже  после  адреса,  8  мая,  кадеты  внесли  свой  аграрный  за¬
конопроект,  который  явно  тексту  адреса  не  соответствовал;
в  нем  предполагался  и  минимум  земли,  на  которую  отчуж¬
дение  не  могло  распространяться,  и  признавалось  вознаг¬
раждение  собственнику  за  отчужденную  землю.  При  этих
условиях  отчуждение  не  было  отрицанием  права  на  землю,
было  только  едва  ли  достаточно  мотивированным  для  мно¬
гоземельной  России  расширением  законного  института  «от¬
чуждения».  Но  по  требованию  левых  партий  для  достиже¬
ния  единогласия  кадеты  обо  всем  этом  в  адресе  промол¬
чали;  они  дали  возможность  внушать  крестьянству,  будто
 124

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 собственность  помещиков  непременно  немедленно  и  безу¬
словно  к  нему  перейдет.  Последствия  этого  обмана  были
очень  понятны.  Создавалась  погромная  атмосфера;  для  нее
существовала  почва  давно,  но  Дума  ее  усиливала.  Прави¬
тельство  чувствовало  себя  обязанным  от  этого  обмана  кре¬
стьянство  предостеречь;  оно  заявило  это  слишком  реши¬
тельно  и,  может  быть,  резко:  «Совет  министров  считает
обязанностью  заявить,  что  разрешение  этого  вопроса  на
предположенных  Думой  началах  безусловно  недопустимо.
Государственная  власть  не  может  признавать  права  частной
собственности  за  одними  и  в  то  же  время  отнимать  это
право  у  других;  не  может  государственная  власть  отрицать
вообще  права  частной  собственности  на  землю,  не  отрицая
одновременно  права  собственности  на  всякое  другое  иму¬
щество».  Все  это  слишком  «безусловно»,  слишком  элемен¬
тарно  для  такого  сложного  вопроса;  но  если  вспомнить,  с
какой  демагогией  министерство  боролось  и  для  какой  сре¬
ды  оно  теперь  говорило,  обвинять  его  будет  нельзя.  Рез¬
кость  была  результатом  думской  намеренной  демагогии  пе¬
ред  крестьянством,  слишком  опасной  игры.
 Вот  впечатление,  которое  выносится  сейчас  из  ответа
правительства;  и  странно  вспомнить,  как  к  нему  тогда  от¬
неслись,  что  по  этому  поводу  писалось  и  говорилось!  Если
поставить  задачу  на  конкурс,  как  могло  на  подобный  ад¬
рес,  при  наличности  существовавшей  тогда  конституции,
ответить  правительство,  более  мягкого  и  благожелательно¬
го  ответа  изобрести  невозможно1.
 Но  правительство  не  только  отвечало  на  адрес;  оно  при¬
несло  и  свою  декларацию  и  этим  установило  полезный  пре¬
цедент,  который  после  уже  не  нарушался.  Думский  адрес,
в  который  Дума  поторопилась  включить  совершенно  не¬
 1  Кто  был  автором  декларации?  Коковцев  припоминает,  что  ее  сочинил
Столыпин,  а  Щегловитов  лишь  редактировал  (Воспоминания.  С.  184).  Ми¬
люков  («Русские  записки»,  июль)  считает,  что  ее  автором  был  «enfant  ter¬
rible  (ужасное  дитя)  реакции  —  Гурко».  Это  не  важно.  Что  более  удиви¬
тельно  —  это  то,  что  Милюков  и  сейчас  считает  ее  «жесткой  и  слабо  моти¬
вированной  нотацией  Думе»,  составленной  «в  боевом  духе».  Очевидно,  труд¬
но  быть  судьей  в  собственном  деле.  Чтобы  судить  о  справедливости  такой
оценки,  достаточно  теперь  прочитать  декларацию.
 125

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 нужную  программу  работ,  нарушал  стройность  отношений
правительства  с  Думой;  декларация  их  восстановила.
 Любопытно,  что  такой  декларации  сначала  Государь  не
хотел;  она  напоминала,  что  у  нас  «конституция».  Но  он
уступил,  и,  пока  существовала  Монархия,  заседания  новой
Думы  начинались  всегда  с  декларации.  В  дуалистической
конституции  она,  конечно,  имела  не  то  значение,  что  при
парламентаризме.  Министерство  не  нуждалось  в  одобрении
Дум^1  и  не  могло  быть  сразу  свалено  ее  отрицательным
вотумом.  Но  декларация  все  же  помогала  уяснить  отноше¬
ния.  Правительство  для  законодательной  деятельности  нуж¬
далось  в  согласии  Думы;  было  важно  заранее  знать,  на  что
можно  было  рассчитывать.  Было  важно  узнать  настроение
Думы,  с  которой  предстояло  работать.  Обменяться  взгля¬
дами  и  объясниться  было  полезно  обоим.  Но  «изложение
программы»,  конечно,  принадлежало  правительству.  Дек¬
ларация  была  данью,  которая  им  приносилась  законода¬
тельным  учреждениям,  была  признанием  их  авторитета  и
власти.  Может  быть,  потому  Государь  и  предпочитал  обой¬
тись  без  нее.  Итак,  правительство  декларацию  представля¬
ло,  а  делом  Думы  было  ее  обсуждать.
 Благодаря  торопливости  Думы  на  этот  раз  роли  пере¬
менились.  Дума  первая  программу  свою  изложила  и  этим
подвергла  ее  обидному  для  нее  суду  министерства.  Но  ми¬
нистерство  само  имело  право  сказать,  что  оно  собирается
делать,  говоря  словами  декларации,  «наметить  в  общих  чер¬
тах  свои  ближайшие  предположения  в  области  законода¬
тельства».  Эта  часть  его  декларации  поневоле  вышла  лишь
дополнительной.
 И  тем  не  менее  она  оказалась  содержательнее  «истори¬
ческого  адреса»  Думы.  Декларация  отличалась  от  адреса,
как  работа  специалистов  от  импровизации  самоуверенных
дилетантов.  Она  имела  перед  адресом  уже  то  преимуще¬
ство,  что  была  связана  около  двух  главных  идей:  крестьян¬
ского  вопроса  и  преобразования  России  в  соответствии  с
началами  нового  строя.
 Крестьянский  вопрос  был  поставлен  в  России  еще  при
Самодержавии  и  от  Манифеста  17  октября  был  незави-
 126

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 сим.  Но  надо  признать,  что  всей  его  важности  ни  обще¬
ственность,  ни  Дума  не  понимали.  Главное  —  не  понима¬
ли  его  внутренней  связанности.  В  адресе  на  него  было  три
отдельных  намека.  Во-первых,  в  абзаце  о  равенстве  всех,
«с  отменой  всех  ограничений  и  привилегий,  обусловлен¬
ных  сословием,  национальностью,  религией  или  полом».
Созданный  специальными  условиями  русской  истории,
сложный  крестьянский  вопрос,  таким  образом,  поставлен
был  на  одну  доску  с  модным  «женским  вопросом».  Во-вто¬
рых,  была  главная,  но  ничего  не  говорящая  фраза:  «Вы¬
яснение  нужд  земского  населения  и  принятие  соответству¬
ющих  законодательных  мер  составит  ближайшую  задачу
Государственной  думы».  Если  бы  это  было  только  скром¬
ностью,  сознанием  Думы,  что  ей  пора  изучить  крестьян¬
ский  вопрос,  который  ей  неизвестен,  —  эта  осторожность
была  бы  только  похвальна.  Но,  не  изучивши  вопроса,  Дума
тут  же,  в-третьих,  находит,  что  «нужно  отдать  крестьянам
казенные,  удельные,  кабинетские,  монастырские  и  частно¬
владельческие  земли».  Вот  и  весь  багаж,  которым  по  кре¬
стьянскому  вопросу  в  тот  момент  Дума  располагала.
 Сопоставим  с  адресом  небольшой  отрывок  из  деклара¬
ции  министерства:
 «Сила  русского  государства  зиждется  прежде  всего  на
силе  его  земледельческого  населения;  благосостояние  наше¬
го  отечества  недостижимо,  пока  не  обеспечены  необходи¬
мые  условия  успеха  и  процветания  земледельческого  тру¬
да,  который  составляет  основу  всей  нашей  экономической
жизни.  Почитая  поэтому  крестьянский  вопрос,  ввиду  его
всеобъемлющего  государственного  значения  наиболее  важ¬
ным  из  подлежащих  ныне  рассмотрению,  требуется  и  особ¬
ливая  заботливость  и  осторожность  в  изыскании  путей  и
способов  для  его  разрешения.  Осторожность  в  этом  деле
необходима  и  во  избежание  резких  потрясений  историче¬
ски  своеобразно  сложившегося  крестьянского  быта.  Од¬
нако,  по  мнению  совета,  последовавшее  преобразование
нашего  государственного  строя  с  предоставлением  выбор¬
ным  от  крестьянского  населения  участия  в  законодатель¬
ной  деятельности,  предопределяет  и  главные  основания
 127

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 предстоящей  крестьянской  реформы.  При  этих  условиях
сословная  обособленность  крестьян  должна  уступить  мес¬
то  объединению  их  с  другими  сословиями  в  отношении
гражданского  правопорядка,  управления  и  суда;  должны
также  отпасть  все  те  ограничения  права  собственности  на
надельные  земли,  которые  были  установлены  для  обеспе¬
чения  исправного  погашения  выкупного  долга.  Уравнение
крестьян  в  их  гражданских  и  политических  правах  с  про¬
чими  сословиями  отнюдь  не  должно  лишить  государствен¬
ную  власть  права  и  обязанности  выказывать  особую  забот¬
ливость  к  нуждам  земледельческого  крестьянства;  меро¬
приятия  в  этой  области  должны  быть  направлены  как  к
улучшению  условий  крестьянского  землепользования  в  его
существующих  границах,  так  и  к  увеличению  площади  зем¬
левладения  малоземельной  части  населения  за  счет  свобод¬
ных  казенных  земель  и  приобретениям  частновладельче¬
ских  земель  при  содействии  крестьянского  поземельного
банка.  Предстоящее  в  сем  отношении  для  государства  поле
деятельности  обширно  и  плодотворно.  Подъем  сельско¬
хозяйственного  промысла,  находящегося  ныне  на  весь¬
ма  низкой  ступени  развития,  увеличит  размеры  производ¬
ства  страны  и  тем  возвысит  уровень  общего  благосостоя¬
ния.  Громадные  пространства,  пригодные  для  обработки
земли,  ныне  пустуют  в  азиатских  владениях  империи.  Раз¬
витие  переселенческого  дела  составит  ввиду  этого  одну  из
первейших  забот  Совета  министров».
 В  этом  небольшом  отрывке  я  отмечаю  три  мысли,  ко¬
торых  не  было  в  адресе,  не  будет  и  в  думских  законопро¬
ектах.  А  между  тем  они  были  очень  важны  для  правильного
разрешения  этого  поистине  основного  для  России  вопро¬
са.  Правительство  отмечает,  что  правовое  уравнение  еще  не
все  и  «не  освобождает  государство  от  обязанности  выска¬
зывать  специальную  заботливость  к  специальным  нуждам
крестьянства».  Оно  вспоминает,  о  чем  адрес  молчал  —  о
необходимости  улучшить  условия  крестьянского  землеполь¬
зования  на  надельных  землях.  Оно  высказывает,  наконец,
глубокую  мысль,  непонятную  Думе,  что  самые  благодетель¬
ные  реформы  «должны  избегать  резких  потрясений  исто¬
 128

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 рически  сложившегося  крестьянского  быта».  Ни  кадетский,
ни  трудовицкий  законопроекты,  внесенные  в  Думу,  этих
забот  не  показали.
 Другая  часть  декларации  министерства  имеет  в  виду  те
реформы,  которые  логически  следуют  за  введением  «кон¬
ституции».  Думский  адрес  оказал  им  больше  внимания,
чем  интересам  крестьянства.  Правительству  осталось  к  ним
присоединиться,  обещает  содействие  их  разработке.  Это
оно  и  заявляет,  но  делает  к  этим  предположениям  харак¬
терные  и  полезные  добавления.  Говоря  ,  о  различного  рода
«свобода.х»,  оно  добавляет,  что  эти  свободы  рискуют  остать¬
ся  мертвою  буквою  «без  водворения  в  стране  истинных
начал  законности  и  порядка»,  для  чего  правительство  «вы¬
двигает  на  первую  же  очередь  вопрос  о  местном  суде  и  уст¬
ройстве  его  на  таких  основаниях,  при  которых  достигалось
бы  приближение  суда  к  населению,  упрощение  судебной
организаций,  а  также  ускорение  и  удешевление  судебно¬
го  производства.  Одновременно  с  выработанным  проектом
местного  судопроизводства  Совет  министров  внесет  в  Го¬
сударственную  думу  проекты  изменения  действующих  пра¬
вил  относительно  гражданской  и  уголовной  ответственно¬
сти  должностных  лиц.  Проекты  эти  исходят  из  той  мыс¬
ли,  что  сознание  святости  и  ненарушимости  закона  может
укорениться  в  населении  только  наряду  с  уверенностью  в
невозможности  беззаконного  нарушения  закона  не  только
со  стороны  обывателей,  но  и  представителей  власти».
 Правительство  в  этом  было  право.  Только  так  можно
было  от  слов  перейти  к  практическому  делу.  И  правитель¬
ство  Думы  не  обмануло.  Оно  действительно  внесло  оба  эти
закона,  и  о  местном  суде,  и  об  ответственности  должно¬
стных  лиц.  И  характерно:  Дума  оставила  их  без  движе¬
ния,  не  передала  даже  в  комиссию.  В  этом  сказалась  раз¬
ница  между  политикой  жестов  и  слов  и  политикой  «прак¬
тических  достижений».  Общественность  еще  не  научилась
идти  дальше  первой.  На  ее  законодательной  работе  мы  это
увидим.
 Все  это  легко  объяснить.  Конечно,  для  законодательной
деятельности  у  правительства  было  несравненно  более  опы-
 5  1’.  Млкллкои  «11ериля  Гсн.,уАа!кгв‘-*|,|,;151  лум;»»  12,9

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 та  и  возможностей.  Думе  можно  было  поставить  только  в
упрек,  что  она  этого  не  хотела  понять,  воображала,  что  она
может  все  сделать  сама.  Но  об  этом  речь  впереди.  Сейчас
я  говорю  не  об  этом.  Я  хотел  лишь  показать,  что,  несмот¬
ря  на  вызывающий  адрес,  правительство  с  Думой  не  рва¬
ло,  никаких  ей  капканов  не  ставило;  что  оно  сознательно
из  своего  ответа  устранило  все,  что  завело  бы  в  гущу  не¬
разрешимых  идеологических  споров.  Оно  само  наметило
пункты,  где  соглашение  было  возможно,  а  общая  работа
только  желательна.  Официальный  либеральный  канон,  ко¬
торый  учил,  будто  агрессором  было  правительство,  что  оно
сознательно  мешало  Думе  работать,  противоречит  действи¬
тельности.  Рука  правительства  и  после  адреса  была  Думе
протянута.  Но  ответ  на  это  последовал  в  заседании  13  мая.

ГЛАВА  VII
 ЗАСЕДАНИЕ  13  МАЯ.
 ОТКРЫТЫЙ  КОНФЛИКТ  думы  И  ВЛАСТИ
 Это  заседание  можно  было  действительно  назвать  «исто¬
рическим»;  оно  отметило  «грань».  Дума  в  нем  свою  дорогу
окончательно  избрала1;  от  надежды  на  соглашение  ее  с  пра¬
вительством  пришлось  отказаться.  Протянутую  ей  прави¬
тельством  руку  она  оттолкнула  с  такой  резкостью,  что  с  тех
пор  этот  путь  для  нее  должен  был  быть  закрыть.
 Чтобы  в  этом  убедиться,  достаточно  перечитать  стено¬
грамму  этого  заседания;  таково  же  было  тогда  и  общее  впе¬
чатление,  зафиксированное  в  разнообразных  памятниках
этой  эпохи.
 Так,  трудовик  Локоть  отмечал  13  мая:  «Дума  приняла
брошенный  ей  и  стране  вызов  нынешнего  правительства  и
с  поразительным  единодушием  дала  ему  решительный  бес¬
пощадный  бой.  Такого  вызова  и  такого  боя,  без  сомнения,
не  видала  еще  ни  одна  конституционная  страна,  ни  один
парламент».
 Конечно,  такая  гипербола  не  сообразна  ни  с  чем;  она
поневоле  заставляет  вспоминать  славословия  советской  об¬
щественности  по  поводу  «неслыханных  достижений  совет¬
ской  России».
 1  И  Милюков  говорит  («Русские  записки»,  июль),  что  после  этого  засе¬
дания  Думы  «идиллия»  кончилась.  Атака  Думы  на  власть  и  на  конституцию
в  его  глазах  была  все  же  «идиллией».
 131

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Но  не  менее  торжествующе,  по  существу,  писал  и  Милю¬
ков:  «Вчера  мы  пережили  еще  один  исторический  день  —
один  из  тех  дней,  которыми  отмечаются  этапы  истории...  и
принципиальное  значение  первой  встречи  народного  пред¬
ставительства  с  безответственным  министерством  —  огром¬
ное...  День  не  только  был  интересен,  что  оспаривать  и  не
приходится,  но,  по  мнению  депутатов,  еще  оказался  боль¬
шой  думской  победой»...
 «Два  мира  встретились  и  померились  силами,  —  говорил
он  дальше,  —  и  на  чьей  бы  стороне  ни  оказалось  в  конце
концов  преимущество  силы  физической,  морально  перевес
оказался,  бесспорно,  на  стороне  нового  мира  —  народной
свободы...  Попробовать  прочесть  народным  представителям
урок,  министерство  принуждено  было  само  выслушать  стро¬
гое  наставление  от  Думы.  И  Дума  оказалась  более  сильным
и  серьезным  наставником»  («Речь»,  14  мая).
 Итак,  не  только  была  перейдена  историческая  грань,
чего  отрицать  не  приходится;  попутно  с  этим  была  будто
бы  одержана  большая  победа.  Правда  ли  это?
 Мы  знаем,  как  во  время  войны  пишут  реляции.  Все  про¬
возглашают  себя  победителями;  отступления  и  даже  разгро¬
мы  превращают  в  победы.  Всерьез  эти  реляции  принимают
только  наивные  люди,  но  их  большинство.  И  к  партийной
лжи  все  привыкли,  а  ей  все-таки  верят.  Полного  расцвета
такая  система  лжи,  конечно,  достигает  лишь  там,  где  суще¬
ствует  одна  официальная  пресса.  Но  и  при  свободе  и  разно¬
образии  печати  обывательская  масса  обыкновенно  читает
только  своих  и  фактически  знает  только  свою  официальную
версию.  Отступление  от  нее  в  то  время  уже  считалось  «вре¬
дительством»  .
 Благодаря  этим  условиям  «исторический»  день  13  мая
надолго  остался  в  памяти  нашей  общественности  как  день
великой  победы.
 Но  через  30  лет  позволительно  себя  спросить:  в  чем  за¬
ключалась  победа?  Кого  победили?  И  чем  можно  было  в
этой  победе  гордиться?
 Победу  видели  потому,  что  смотрели  на  события  через
очки  европейской  парламентской  жизни.  Вотум  недоверия
 132

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 министерству  там  всегда  является  чьей-то,  хотя  бы  иногда
и  нежелательной  для  дела  победой.  Там  одно  последствие
всегда  налицо;  прежнее  министерство  уходит.  А  это  озна¬
чает,  что  то  большинство,  на  которое  министерство  до  тех
пор  опиралось  в  палате,  теперь  распадается;  часть  его  по¬
кидает.  Победа,  собственно,  в  этом.  Враги  министерства  в
чем-то  его  прежних  сторонников  убедили.
 Но  в  чем  была  победа  13  мая  ?  У  министерства  никогда
не  было  большинства,  а  по  смыслу  нашей  дуалистической
конституции  оно  в  нем  и  не  нуждалось.  Еще  до  созыва
Думы  Милюков  утверждал,  будто  министерство  должно,
как  результат  одних  выборов,  выйти  в  отставку.  В  думском
адресе,  когда  министерство  еще  не  произнесло  ни  единого
слова,  Дума  единогласно  уже  потребовала  его  ухода.  Если
после  заседания  13  мая  Дума  приняла  ту  же  самую  резо¬
люцию,  то  кого  победили?  Кого  убедили  переменить  свое
мнение?  И  что  было  практически  достигнуто  вотумом  не¬
доверия  ?
 Было  ли  по  крайней  мере  то,  что  называется  «мораль¬
ной»  победой?  Были  ли  преимущество  красноречия,  го¬
сударственного  смысла,  содержательных  мыслей?  Красно¬
речия  может  быть,  но  парламент  не  турнир  красноречия;
в  последнем  вообще  мало  заслуги,  особенно  когда  судьей
является  большое  собрание,  а  мерилом  —  его  аплодисмен¬
ты.  Если  мерить  красноречие  ими,  то  13  мая  депутаты  по¬
бедили;  были  и  «бурные»,  и  «продолжительные»,  и  «шум¬
ные»,  и  всякие  иные  аплодисменты.  Но  что  же  из  этого?
У  1-й  Думы  нельзя  отрицать  красноречия.  В  ней  было  мно¬
го  первоклассных  ораторов.  В  первый  большой  «парламент¬
ский  день»  все  они  выступили.  К  тому  же  этот  день  был
подготовлен.  Министерскую  декларацию  знали  заранее.
Правда,  знали  не  все.  Помню  мой  разговор  со  Стахови-
чем  во  2-й  Думе  по  поводу  состава  президиума.  Тогдаш¬
нее  «большинство»  оппозицию  в  него  не  пускало.  Стахо-
вич  возмущался.  Он  объяснял,  что  это  не  только  вопрос
справедливости,  но  и  практический.  В  1-й  Гос.  думе,  рас¬
сказывал  он,  президиум  заранее  знал  текст  декларации,  ко¬
торый  в  печатном  виде  был  по  ее  прочтении  роздан  всем
 133

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 депутатам;  но  своим  он  заранее  его  сообщил  и  дал  им  к
речам  приготовиться.
 Эпизод  характерен.  Муромцев,  избранник  всей  Думы,
формально  покинувший  партию  из-за  несовместимости
партийности  со  званием  председателя,  при  всей  своей  лич¬
ной  корректности,  использовал,  однако,  положение  пред¬
седателя  в  ущерб  меньшинству,  интересы  которого  именно
он  должен  был  охранять.  Так,  на  заре  конституции  партий¬
ность  уже  разъедала  добрые  нравы.
 Но  предварительное  сообщение  декларации  имело  хо¬
рошую  сторону.  Благодаря  этому  спектакль  был  подготов¬
лен  заранее.  Не  было  ни  длиннот,  ни  повторений.  Число
ораторов  сократили.  Словом,  mise  en  scene  была  образцо¬
вая.  Но  и  при  всем  том,  как  гордиться  «победой»?  Не  было
для  победы  главного  условия  —■  боя.  Ораторы  ломились
в  открытую  дверь;  никто  им  не  возражал.  Горемыкин  по
бумаге  тихим,  бесстрастным  голосом  прочитал  декларацию;
когда  негодующие  думские  речи  полились  бурным  пото¬
ком,  он  молча  сидел,  равнодушно  разглаживая  свои  бакен¬
барды.  Противники  министерства  мне  рассказывали,  что
они  уже  не  злорадствовали,  а  страдали  за  русскую  власть.
Когда  был  объявлен  перерыв,  все  министры  ушли  и  в  засе¬
дание  не  возвращались.  Вернулся  один  Щегловитов  и  сказал
несколько  примирительных  слов.  Этого  жеста  Щегловито-
ва  не  оценили.  Но  намерения  его  были  хорошие.  Он  хотел
поправить  зло,  которое  совершилось.  Это  был  еще  пре¬
жний  Щегловитов,  поклонник  судебных  уставов  и  консти¬
туционного  строя.  Он  никогда  не  был  сильным  и  искусным
оратором,  но  был  хорошим  юристом,  очень  культурным  и
образованным  человеком,  при  этом  отзывчивым.  Я  помню
его  как  представителя  Министерства  юстиции  на  одном  из
самых  интересных  процессов,  в  котором  мне  дано  было
участвовать,  —  на  процессе  Павловских  сектантов.  Суд  над
ними  даже  по  внешности  не  напоминал  правосудия.  Пре¬
ступление  казалось  столь  чудовищным  —  они  разгромили
две  церкви,  —  что  их  не  хотели  отдавать  обычным  судам.
Министерство  юстиции  суд  отстояло,  на  горе  обвиняемым.
Старший  председатель  палаты  Чернявский,  в  общем  че¬
 134

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ловек  независимый,  признал  защиту  в  свой  кабинет  и  ей
объявил,  что  «суду  оказано  доверие  и  это  доверие  он  дол¬
жен  оправдать».  Палата  его  тем  оправдала,  что  отказала  в
психиатрической  экспертизе  даже  лица,  задолго  до  этого
сидевшего  в  сумасшедшем  доме  на  почве  религиозного  по¬
мешательства,  не  говоря  об  экспертизе  всего  происшествия,
которое  было  явным  примером  массового  религиозного  аф¬
фекта.  Посланец  Синода  —  знаменитый  В.М.  Скворцов  —
был,  конечно,  этим  доволен.  Щегловитов  же  этим  судом
возмущался  и  добился  потом,  что  осужденные  были  поми¬
лованы.  Он  и  как  министр  юстиции  хотел  поскорее  нала¬
дить  общую  с  Думой  работу  и  выступил  с  этой  целью.  Он
не  поднял  перчатки,  не  перешел  в  наступление.  Он  ско¬
рее  извинялся  перед  Думой.  Он  начал  с  того,  что  «напад¬
ки  Государственной  думы  обязывают  его  сказать  несколь¬
ко  слов,  конечно,  не  для  оценки,  не  для  обсуждения  этих
нападок,  ибо  для  этого  министерство  не  считает  себя  упол¬
номоченным»  —  совершенно  непонятное  уничижение  для
правительства.  Он  смягчал  одиозные  слова  декларации  «бе¬
зусловно  недопустимо»;  «почему,  говорил  он,  члены  Думы
должны  беспокоиться  по  поводу  того,  что  могут  существо¬
вать  воззрения  с  ними  несогласные?  От  столкновения  раз¬
личных  мнений  дело  разъясняется,  рождается  истина,  как
принято  говорить».  И  кончил  странной  тирадой,  что  «пра¬
вительство  смотрит  на  разницу  своих  воззрений  с  Государ¬
ственной  думой  как  на  залог  совершенства  тех  новых  за¬
конов,  которые  от  этого  тем  более  будут  истинным  вы¬
ражением  воли  народа,  представителями  которой  являет¬
ся  Дума».  Эта  почти  заискивающая  речь  служила  лишним
примером,  насколько  некоторые  министры  не  хотели  раз¬
рыва  и  как  с  ними  было  бы  легко  сговориться.  Но  гово¬
рить  о  победе  Думы  над  ГЦегловитовым  при  той  позиции,
которая  была  им  занята  и  которая  вызвала  против  него  в
правых  кругах  сильное  неудовольствие,  значит  быть  слиш¬
ком  не  требовательным».
 Министерство  не  защищалось  против  нападок,  хотя  у
него  был  большой  материал  не  только  для  защиты,  но  и  для
нападения.  Оно  отказалось  к  нему  прибегать.  А  между  тем
 135

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 оно  в  своей  среде  имело  людей,  которые  в  красноречии
не  уступали  никому  из  думских  ораторов.  Помню  реплику
Столыпина  после  декларации  во  2-й  Государственной  думе,
сильную,  блестящую  и  содержательную;  самым  слабым  ме¬
стом  в  ней  был  ее  прославленный  финал:  «не  запугаете».
Но  Председателем  Совета  министров  в  1-й  Думе  был  не
он,  а  Горемыкин;  выступить  помимо  него  Столыпину  было
неудобно,  а  Горемыкин  ни  на  какой  ответ  сам  не  был  спо¬
собен.  Поэтому  боя  не  было  вовсе.  В  этом,  конечно,  вино¬
вато  правительство,  но  подобным  победами  все  же  непри¬
стойно  гордиться,  как  гордиться  ударами,  которые  наносят
лежачему.  Кадеты  стоили  большего.
 Но  оставим  в  стороне  «красноречие».  Дума  могла  одер¬
жать  другую  победу,  и  ее  легко  было  бы  теперь  оценить,
после  стольких  событий.  Она  могла  показать  преимущест¬
во  своего  государственного  понимания;  могла  обнаружить
природные  недостатки  левой  политики,  которую  собрались
делать  «правые  руки»;  могла  взять  на  себя  защиту  консти¬
туции  от  ее  искажения  людьми  старого  мира  и  хотя  бы
этим  подкрепить  свое  требование:  уходите  в  отставку!
 Но  этого,  к  сожалению,  не  было  сделано  и  сделано  быть
не  могло.  После  ареста  кадеты  не  могли  защищать  «консти¬
туцию».  Мы  это  увидим  из  кадетских  речей.  Они  одни  ин¬
тересны.  Для  революционных  партий  в  этот  день  было  раз¬
долье;  как  органу  разрушительной  революционной  стихии
им  «защищать»  было  нечего.  Но  государственная  партия,
претендовавшая  сделаться  властью,  должна  была  показать,
что  она  была  на  это  способна;  что  она  правильно  понимает
задачу  правительства  в  это  трудное  время  и  знает,  как  ее
разрешить.  Она  не  могла  довольствоваться  одним  отрицани¬
ем.  Кадетские  речи  этого  не  показали.
 Возьму  для  примера  речь  В.Д.  Набокова;  она  была  сказа¬
на  первой  и  была  гвоздем  этого  дня1.  И  по  натуре  Набоков
был  не  революционером,  а  либералом  и  понимал,  к  чему  это
 1  У  Винавера  в  «Конфликтах»  приведена  такая  цитата  из  «Нашей  жиз¬
ни»  (№  445):  «Это  первая  и,  надо  отдать  справедливость,  едва  ли  не  самая
блестящая  речь»  (это,  кажется,  общий  отзыв  о  его  речи).  Могу  и  сам  под¬
твердить,  что  таково  было  о  ней  общее  мнение.
 136

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 обязывает.  По  происхождению  и  воспитанию  был  человеком
того  лагеря;  но  с  ним  разошелся  сознательно  и  окончатель¬
но.  На  новом  месте  он  остался  тем  же,  чем  был,  —  убеж¬
денным,  но  не  фанатиком,  воспитанным  и  культурным,  с
большим  литературным  талантом,  с  элегантной  фигурой  и
изящной  плавной  речью.  Наибольший  успех  его  речи  обес¬
печило  то,  чтсъона  была  спокойной,  без  истерических  экс¬
цессов  и  срывов.
 Но  эта  речь  все  же  защитой  конституции  не  оказалась.
 К  своей  чести,  он  один  правильно  оценил  самую  уязви¬
мую  часть  декларации  —  в  аграрном  вопросе;  это  выгодно
отличило  его  от  других.  В  заявлении  о  «безусловной  недо¬
пустимости»  основ,  указанных  в  адресе,  он  усмотрел  толь¬
ко  «прежний  тон,  от  которого  пора  бы  отвыкнуть  и  отка¬
заться».  На  министерское  «безусловное»  veto  он  в  согласии
с  конституцией  отвечал,  что,  несмотря  на  противодействие
министерства,  «мы  будем  вносить  наши  законодательные
предложения  и  считаем,  что  страна  вместе  с  нами».  Эта
объективная  позиция,  в  сравнении  с  тем,  что  говорили  дру¬
гие,  делает  честь  речи  Набокова;  но  не  в  этом  заключался
ее  шумный  успех.
 Бурные  аплодисменты  и  позднейшую  славу  вызвали  два
места  ее.  Говоря  об  амнистии  и  об  отрицательном  отноше¬
нии  к  ней  министерства  (Набоков  прибавил  «категориче¬
ски  отрицательном»,  что  было  неверно  фактически,  ибо  ми¬
нистерство  возражало  «против  уместности  амнистии  толь¬
ко  для  некоторых  родов  преступлений  —  убийств,  грабе¬
жей  и  насилий»),  Набоков  сказал:  «Мы  относим  амнистию
к  прерогативам  верховной  власти;  мы  обратились  к  верхов¬
ной  власти,  и  никакого  посредствующего  голоса  между  нами
и  верховной  властью  по  вопросу  об  амнистии  мы  не  допус¬
каем;  мы  его  отрицаем.  (Бурные  аплодисменты.)»
 Эти  прославленные  слова  Набокова  —  подрыв  всей  кон¬
ституционной  системы.  При  конституции  за  Монарха  отве¬
чают  министры;  они  дают  ему  советы.  Как  это  отрицать,  не
отрицая  одновременно  и  конституции  и  не  возвращаясь  к
личному  режиму?  Такой  образованный  юрист,  как  Набоков,
не  мог  этого  не  понимать.  Но  кадетская  партия  умышлен¬
 137

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 но,  из  тактики,  смешивала  два  совершенно  различных  поня¬
тия  —  «конституцию»  и  «парламентаризм».  Она  утвержда¬
ла,  что  если  нет  парламентаризма,  то  нет  и  конституции,  и
«война  продолжается».  Не  по  незнанию  Милюков  мог  19  —
20  апреля  в  «Речи»  написать,  будто  «строго  конституцион¬
ный  принцип  требовал  бы  составления  министерства  из  по¬
бедившего  на  выборах  большинства».  Вместо  одного  терми¬
на  он  подставляет  другой;  этого  требовал  бы  парламента¬
ризм,  не  конституция.  И  это  с  его  стороны  не  незнание,  а
только  «политика».  Набоков  пошел  еще  дальше.  Он  рису¬
ет  такой  строй  государства,  где  между  народным  предста¬
вительством  и  Монархом  не  стоит  ничего.  Посредничества
правительства  между  собой  и  Монархом  Дума  не  допускает.
Это  была  бы  не  конституция  и  не  парламентаризм,  а  про¬
сто  славянофильские  идиллии.  Эта  фраза  Набокова  —  юри¬
дический  уродец,  но  именно  потому  она  имела  в  Думе  шум¬
ный  успех.
 Еще  большую  антиконституционность  обнаружила  вто¬
рая  знаменитая  фраза  Набокова.
 «Раз  нам  говорят,  —  заметил  он  в  конце  своей  речи,  —
что  правительство  является  не  исполнителем  требований
народного  представительства,  а  их  критиком  и  отрицате¬
лем,  то  с  точки  зрения  принципа  народного  представитель¬
ства  мы  можем  только  сказать  одно:  исполнительная  власть
да  покорится  власти  законодательной».
 Эта  фраза  вызывает  «продолжительные  аплодисменты»
и  входит  в  историю:  в  ней  видят  резюме  всего  заседания.
А  она  конституционная  ересь.  Дума  не  «законодательная
власть»,  а  только  часть  ее.  Законодательная  власть  принад¬
лежит  совокупно  —  Думе,  Государственному  совету  и  Го¬
сударю.  Только  объединение  всех  их  составляет  законода¬
тельную  власть.  Такой  власти  министры,  конечно,  должны
подчиняться,  но  отсюда  до  подчинения  их  одной  Думе  —
целая  пропасть.  Называя  Думу  «законодательной  властью»,
Набоков  грубо  искажал  ее  компетенцию.  Он  слово  в  сло¬
во  повторял  историческую  ошибку  Варнава,  которого  так
жестоко  разоблачил  Мирабо  22  мая  1790  года  в  своей  зна¬
менитой  речи  «sur  le  droit  de  la  paix  et  de  la  guerre».  Bap-
 138

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 нав  доказывал,  что  объявление  войны  зависит  от  Законо¬
дательного  собрания,  ибо  оно  есть  «pouvoir  legislatif».  Ми-
рабо  обличил  Барнава  в  передержке,  ибо  он  подставил  сло¬
ва  «pouvoir  legislatif»  вместо  «corps  legislatif»*.  «Vous  avez
forfait  la  constitution»**,  —  сказал  он  Варнаву  тогда.
 Через  100  с  лишним  лет  Набоков  делает  ту  же  ошибку.
«Законодательное  собрание»  он  смешал  с  «законодательной
властью».  Всю  зловредность  этой  замены  понятий  он  мог
увидеть  в  последующей  за  его  речью  тираде  Аладьина.  «Все
министры,  —  говорил  этот  оратор,  —  обязаны  быть  влас¬
тью  исполнительной;  они  должны  брать  у  нас  то,  что  мы,
представители  страны,  находим  нужным,  необходимым  и
неотложным  для  нас,  страны,  изучать  то,  что  мы  постанов¬
ляем,  как  закон,  и,  как  наши  верные  слуги,  исполнять  эти
законы.  Вот  их  обязанность.  (Аплодисменты.)»  Вот  тот
«пьяный  илот»,  который  предстал  перед  глазами  «аристо¬
крата»  Набокова.
 Набоков  понял  фальшь  своей  фразы  раньше,  чем  его  вос-
хвалители.
 Несколько  лет  спустя,  в  3-й  Думе,  уже  переменившийся
Щегловитов  припомнил  эту  «историческую  фразу»  Набоко¬
ва  как  доказательство,  что  1-я  Дума  хотела  министров  себе
подчинить.  Обстоятельства,  при  которых  она  была  сказана
тогда,  уже  были  забыты.  Я  ответил  ему,  что,  толкуя  так  эту
фразу,  он,  Щегловитов,  забывает  о  существовании  Государя.
«Законодательная  власть»  вовсе  не  Дума  одна,  а  кроме  нее,
и  Совет  и  Государь.  Считает  ли  Щегловитов,  что  «этой  зако¬
нодательной  власти  министры  не  были  должны  подчинять¬
ся»  ?  Такой  поворот  с  больной  головы  на  здоровую  имел  тог¬
да  свой  успех;  узнавши  про  мое  возражение,  Щегловитов
послал  А.Н.  Веревкина  в  Думу,  чтобы  истолковать  свою  фра¬
зу  иначе.  А  Набоков  меня  благодарил,  что  я  дал  его  «несча¬
стной  фразе»  такое  благовидное  и  неожиданное  для  него  са¬
мого  объяснение.  Но  конечно,  тогда,  13  мая,  она  была  ска¬
зана  в  щегловитовском  смысле,  так  ее  все  тогда  понимали,
 *  Законодательная  власть,  «законодательный  корпус»  (фр.).
 **Вы  нарушили  конституцию  (фр.).
 139

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 и  именно  за  это  ее  прославляли.  В  этой  юридической  ереси
и  видели  моральную  победу  Думы  над  властью.
 Кроме  Набокова,  говорили  и  другие  большие  политики
и  юристы.  Но  в  чем  оказалось  преимущество  их  взглядов
перед  правительством?
 Кокошкин  взял  на  себя  доказать,  что  правительство  об¬
наружило  «неосведомленность  в  вопросах  права  и  отсут¬
ствие  истинно  государственной  точки  зрения».
 Никто  не  был  поставлен  лучше  его,  чтобы  выполнить
такую  задачу.  Кокошкин  был  человек  исключительных  да¬
рований,  во  всеоружии  знаний  и  творчества.  Он  был  фа¬
натиком,  и  его  «вера»  подсказывала  ему  своеобразные  по¬
строения.  Тема  была  благодарная.  До  чего  должна  была
понижать  думская  атмосфера,  чтобы  на  такую  тему  такой
человек,  как  Кокошкин,  мог  сказать  такую  слабую  речь!
 Кокошкин  не  оценил  миролюбия,  ради  которого  прави¬
тельство  уклонилось  от  боя  с  антиконституционными  заяв¬
лениями  Думы.  Это  уклонение  он  правительству  поставил
в  вину,  как  «невежество  в  праве».  Он  отметил  «смешение»,
в  которое  впало  правительство,  будто  бы  приняв  думские
указания  на  желательность  изменить  конституцию  за  ее  «за¬
конодательную  инициативу».  Такое  заключение  было  слиш¬
ком  поспешно.  Подобной  грубой  ошибки  правительство
не  допустило.  Адрес  вообще  не  «инициатива»;  «инициати¬
вы»  не  было  ни  в  пожеланиях  изменить  Основные  законы,
ни  в  тех  реформах,  которые  Дума  возвещала.  Инициатива
должна  была  последовать  в  будущем.  Но  нельзя  укорять  пра¬
вительство  за  то,  что  оно  отказалось  высказываться  по  во¬
просам,  которые  предметом  думской  инициативы  стать  не
могли.  Кокошкин  не  показал  настоящего  понимания  кон¬
ституции,  когда  утверждал,  будто  правительство  обязано
было  эти  думские  пожелания  «разобрать  как  возможный
объект  законодательного  почина  со  стороны  правительства».
Правительство  вовсе  не  обязано  разбирать  все,  что  приходит
в  голову  Думе  сказать,  тем  более  что  и  об  инициативе  Госу¬
даря  она  не  просила,  а  ограничивалась  тем,  что,  по  словам
Милюкова,  «возлагала  на  власть  ожидания».  На  каком  осно¬
вании  правительство  было  «обязано»  разбирать  все  возмож¬
 но

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ные  ожидания?  И  при  этом  забавно,  что  Кокошкин  утвер¬
ждал  это  в  то  время,  когда  Набоков  заявлял,  что  посредни¬
ков  между  собой  и  Монархом  Дума  не  допускает.  У  кого  же
из  этих  двух  кадетских  светил  была  «неосведомленность  в
вопросах  конституционного  права»?
 Кроме  конституционного  невежества,  Кокошкин  прави¬
тельству  ставил  в  упрек  отсутствие  «государственной  точ¬
ки  зрения».  Это  была  тоже  благодарная  тема.  Рождалось
новое  понимание  государственности.  Людям  старого  мира
было  нелегко  усвоить  его.  Его  отрицали  и  революционные
партии.  Именно  кадеты  были  призваны  дать  настоящую
ноту,  которая  бы  помогла  укрепить  «основанный  на  праве
порядок».  Что  же  по  этому  поводу  сказал  такой  человек,
как  Кокошкин?
 Он  говорил  об  амнистии.  Я  показывал,  как  неудачно  ее
мотивировал  адрес.  Но  адрес  составлялся  коллегией;  отсюда
его  недостатки.  Министерству  же  отвечал  Кокошкин  один.
Он  был  свободен  и  мог  выяснить  свое  понимание  «новых
начал»  государственности.  В  чем  они  заключались?  Декла¬
рация  Совета  министров,  утверждает  он,  «обнаруживает
полное  непонимание  сущности  амнистии,  приравнивая  ее  к
отдельному  акту  помилования.  Амнистия,  т.  е.  массовое  по¬
милование,  имеет  особое  значение.  Самый  термин  заимство¬
ван  из  международного  права.  Он  указывает  на  водворение
мира.  При  заключении  мирных  трактатов  в  них  включает¬
ся  статья  об  амнистии;  такие  же  моменты  бывают  во  внут¬
ренней  жизни  государства;  бывают  моменты,  когда  необ¬
ходимо  прекратить  совершающуюся  в  той  или  иной  форме
междоусобную  войну».  Сравнение  правильно.  И  Кокошкин
заключает:  «Никто  не  может  отрицать,  что  то,  что  проис¬
ходит  у  нас  в  России  в  последние  годы,  —  это  состояние,
близкое  к  междоусобной  войне.  Нам  надо  водворить  поли¬
тический  мир,  и  для  этого  нужна  амнистия».  Какая  же  это
государственная  точка  зрения!  Когда  заключается  мир,  уме¬
стна  амнистия.  Но  не  амнистия  делает  мир;  она  последствие
мира.  Государственный  смысл  амнистии  именно  в  том,  что
она  должна  сопутствовать  заключению  мира.  Но  кадеты  по¬
казали,  что  этот  мир  заключен  и  даже  что  они  его  просто
 141

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 желают.  Если  же  война  продолжалась,  если  Дума  конститу¬
ции  не  признавала  и  на  будущее  время  насилий  против  вла¬
сти  осудить  не  хотела,  потому  что  время  благоволения  еще
не  наступило,  то  для  амнистия  не  было  почвы.
 Продолжая  сравнение  Кокошкина,  амнистия  в  этих  ус¬
ловиях  была  бы  равносильна  освобождению  пленных  одной
стороной  до  заключения  мира.  Тогда  это  капитуляция,  до¬
казательство  слабости.  Правительство  в  своем  ответе  на  это
и  указало.  «Амнистия,  —  говорило  оно,  —  несовременна
в  настоящее  смутное  время».  Война  власти  с  революцией
еще  продолжается.  Своей  постановкой  вопроса  амнистии
Дума,  а  за  ней  и  Кокошкин,  отнимали  у  амнистии  ее  «го¬
сударственный  смысл».
 Кокошкин  затронул  и  более  общий  вопрос,  который  по¬
том  проходил  через  всю  деятельность  Думы.  Обществен¬
ность  до  сих  пор  могла  заниматься  сочинением  теоретиче¬
ских  конституций;  это  ей  было  нетрудно.  Она  могла  пред¬
лагать  «последние  слова»  теорий  и  практик  цивилизован¬
ных  стран;  могла  не  думать  о  том,  с  какими  затруднениями
встретится  в  России  их  применение.  Но  с  1906  года  Россия
от  «теорий»  перешла  в  период  практического  осуществле¬
ния;  Дума  была  не  посторонний  наблюдатель,  а  часть  госу¬
дарственной  власти.  Положение  власти  тогда  было  трудное.
По  пятам  за  реформами,  чересчур  опоздавшими,  уже  бежа¬
ли  революционные  волны;  они  стремились  добить  старую
власть,  даже  заменить  привычного  для  России  Государя  ин¬
теллигентской  Учредилкой.  Эти  революционные  волны  уда¬
ряли  уже  не  по  старому  самодержавию,  а  по  вновь  объяв¬
ленному  конституционному  строю.  Это  обычный  порядок
вещей.  Когда  в  1917  году  пала  монархия  и  создалось  пра¬
вительство  революции,  революционеры  все-таки  продолжа¬
ли  «углублять  революцию»,  ослабляя  созданную  революцией
власть.  Когда  в  1936  году  во  Франции  появилось  министер¬
ство  Front  Populaire*  и  начались  насильственные  оккупации
фабрик  и  претензии  CGT**  управлять  государством,  то  эти
 *  Народный  фронт  (фр.).
 **  Confederation  gene  rale  du  travail  —  Всеобщая  конфедерация  труда
(ВКТ)  Франции  —  профсоюзное  объединение;  основано  в  1895  г.
 142

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 революционные  действия  били  уже  по  новому  министер¬
ству.  Так  и  после  объявления  конституции  и  созыва  Думы  в
России  усилилось  то,  что  ораторы  называли  «гражданской
войной».  Революционная  стихия  хотела  вовсе  не  мира,  а
полной  победы.
 Что  в  этих  условиях  должно  было  делать  правительство?
Или  признавать  в  революции  «волю  народа»  и  ей  уступить,
или,  защищая  закон,  отражать  революцию  силой,  во  имя
нового  строя.  Третьего  выхода  не  было.
 В  своей  декларации  правительство  заняло  эту  вторую
позицию;  оно  заявило,  что  «его  долг  охранять  порядок,
жизнь  и  имущество  мирных  обывателей»...  Но  оно  пони¬
мало,  что  старые  приемы  уже  не  по  времени.  Оно  заяви¬
ло,  что  будет  класть  в  основу  своей  деятельности  начала
строгой  законности,  что  исключительные  полномочия,  ко¬
торыми  оно  до  сих  пор  было  наделено,  никуда  не  годятся
и  что  надо  их  изменить.  Но  оно  одновременно  ставило  во¬
прос,  который  никакими  софизмами  устранить  было  нель¬
зя:  что  же  делать  сейчас,  пока  новых  законов  не  издано?
И  оно  заявляло,  что  до  этих  пор  оно  необходимо  для  него
полномочия  будет  поневоле  черпать  из  старых,  негодных
законов.
 Этот  вопрос  был  испытанием  государственной  зрелости
Думы.  Позицию  революционеров  было  нетрудно  предви¬
деть.  Бороться  с  революционной  стихией  они  не  хотели.
Для  них  она  была  «воля  народа».  Конституция  1906  года
была  лишь  насилием;  революционеры  ждали  с  радостью  и
надеждой  падения  государственной  власти  и  полного  тор¬
жества  революции.
 Но  как  на  этот  вопрос  отвечала  та  конституционная  пар¬
тия,  которая  через  немного  недель  поведет  негласно  перего¬
воры  о  создании  кадетского  министерства,  т.  е.  о  том,  что¬
бы  ей  стать  правительством  не  революции,  как  в  1917  году,
а  правительством  законного  Государя?  Дума,  которая  была
частью  государственной  власти  (Муромцев  утверждал  даже,
будто  она  часть  правительства),  имела  ли  право  безучастно
смотреть,  как  разнуздавшийся  Ахеронт  старался  добить  кон¬
ституцию  ?
 143

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Кадетская  партия  должна  была  понять,  что  она  отлича¬
ется  и  от  представителей  старого  строя,  и  от  революции.
Он  нее  и  ждали  нового  слова.  Чтобы  его  сказать,  надо  было
иметь  определенность  и  мужество.  «По  тактическим  сооб¬
ражениям»  у  кадетов  не  оказалось  ни  того  ни  другого.  Они
должны  были  стать  на  защиту  правового  порядка  против
революционных  насилий.  Одновременно  с  этим  они  дол¬
жны  были  вводить  правовые  начала  в  оборонительные  дей¬
ствия  власти.  Это  были  две  стороны  одной  и  той  же  по¬
литики.  Изменить  приемы  государственной  власти  было
возможно.  Некоторые  одиозные  полномочия  властей  мож¬
но  было  сразу  и  совсем  уничтожить;  другие  поставить  под
судебный  контроль;  установить  ответственность  за  превы¬
шение  власти.  Но  Дума,  требуя  от  правительства  подчине¬
ния  законам  и  праву,  должна  была  его  поддержать  в  прин¬
ципиальной  борьбе  против  революционных  насилий.  Без
этого  ее  протесты  и  обличения  были  бы  не  актами  госу¬
дарственной  власти,  а  только  помощью  революции.
 Ни  тогда,  ни  после  Дума  сделать  этого  не  захотела.  Что
ответил  Кокошкин  на  трагическую  альтернативу  правитель¬
ства?  «Если  закон  неудовлетворителен,  —  отвечает  он  ми¬
нистерству,  —  его  нельзя  сохранять...  Он  не  должен  суще¬
ствовать  ни  единой  минуты...»
 Какой  «государственный  смысл»  в  этой  «риторике»?
К  кому  она  обращалась?  Министерство  законов  не  могло
само  ни  изменить,  ни  отменить.  Для  этого  было  нужно
согласие  Думы;  мы  увидим  потом,  что  с  изменением  этих
законов  Дума  вовсе  не  торопилась.  А  пока  новых  законов
не  было  создано,  а  старые  не  были  отменены,  что  же  долж¬
но  было  делать  правительство  перед  лицом  будущего  Ахе-
ронта?
 Этот  вопрос  много  раз  перед  Думой  ставился  позже.  Его
поднимал  Столыпин  своим  знаменитым  примером  о  крем¬
невом  ружье;  Дума  смеялась;  но  ведь  можно  смеяться  и  над
протянутым  пальцем.  Ответ  всегда  давался  один:  управляй¬
те  без  исключительных  положений.  Кокошкин  13  мая  ссы¬
лался  на  пример  Швейцарии  и  Северо-Американских  Шта¬
тов,  в  которых  исключительных  положений  не  существует.
 144

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Это  как  будто  убедительно;  но,  во-первых,  там  и  без
исключительных  положений  власть  не  бессильна.  Пройдет
около  месяца,  и  по  вопросу  о  праве  собраний  тот  же  Ко-
кошкин  будет  разъяснять  Ковалевскому,  какими  полномо¬
чиями  для  защиты  порядка  облечена  в  Англии  админист¬
ративная  власть!  А  во-вторых,  в  тех  странах,  на  которые
ссылался  Кокошкин,  в  то  время  не  было  гражданской  вой¬
ны,  а  зато  было  воспитано  уважение  и  к  закону,  и  к  пра¬
ву;  либеральные  партии  там  не  боялись  сказать,  что  госу¬
дарственная  власть  затем  и  существует,  чтобы  силой  своего
аппарата  охранять  установленный  законом  порядок  от  по¬
кушений  на  него  во  имя  якобы  воли  народа.
 Такого  правового  сознания  у  нас  самодержавием  воспи¬
тано  не  было.  И  на  либерализме  лежал  отпечаток  врага,  им
побежденного.  Правовые  понятия  были  у  нас  так  перепу¬
таны,  что  цвет  наших  юристов  не  переварил  даже  Мани¬
феста.  Вот  наглядный  пример.  Министерство  обязалось  в
своей  декларации  пересмотреть  все  состоявшиеся  постанов¬
ления  об  административных  арестах.  По  этому  поводу  Ко¬
кошкин  разражается  такою  тирадой:  «Тут  совершенно  упу¬
щено  из  виду,  что  со  времени  издания  Манифеста  и  про¬
возглашения  неприкосновенности  личности  всякое  админи¬
стративное  задержание  уже  беззаконие».  Проповедуя  это
правительству,  Кокошкин  знал,  что  это  неправда.  Во-пер¬
вых,  никакого  «провозглашения  неприкосновенности  лич¬
ности»  17  октября  сделано  не  было.  Было  поручено  пра¬
вительству  на  началах  такой  неприкосновенности  составить
новый  закон.  Оно  этого  поручения  не  успело  исполнить,  и
на  это  у  него  были  смягчающие  вину  обстоятельства.  А  во-
вторых,  никакой  новый  закон  и  не  мог  бы  вовсе  запретить
всякое  административное  задержание.  Только  на  экзамене
Ковалевского  какой-то  студент  отвечал,  что  habeas  corpus*
состоит  в  том,  что  никто  без  своего  согласия  не  может  быть
арестован.  Этого  мало.  Правовая  смута  в  головах  наших
юристов  в  это  время  зашла  так  далеко,  что,  требуя  от  вла¬
сти  немедленного  осуществления  всяких  свобод,  они  в  то
 *  Дословно:  вы  можете  владеть  телом  (лат.).  Название  английского  за¬
кона  1679  г.,  запрещающего  задержание  без  судебного  ордера  на  арест.
 145

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 же  время  доказывали,  что  после  17  октября  никаких  но¬
вых  законов  помимо  согласия  еще  не  созданной  Думы  из¬
давать  было  нельзя.  И  это  было  не  теоретической  игрой
ума  в  «заколдованный  круг».  На  этом  глубокомысленном
основании  общественность  делала  попытки  новым  законам
о  печати  и  о  собраниях  не  подчиняться.  Как  можно  было
Россию  в  момент  ее  правового  безумия,  созданного  снача¬
ла  Самодержавием,  а  потом  идеологией  Революции,  срав¬
нивать  с  налаженным  ходом  жизни  цивилизованных  пра¬
вовых  государств  в  мирное  время?
 А  между  тем  в  поддержании  правового  порядка  была
задача  этой  эпохи.  Легко  было  провозглашать  идейные
принципы  нового  строя.  Трудно  было  ввести  их  в  практи¬
ческую  жизнь  с  такой  осторожностью  и  постепенностью,
чтобы  одновременно  не  свалить  государства.  Очевидно,  что
старая  власть,  видевшая  все  спасение  в  привычных  для  нее
исключительных  полномочиях,  и  революционная  общест¬
венность,  мечтавшая  о  полном  торжестве  Революции,  ни  о
чем  сговориться  между  собой  не  могли.  Между  ними  во¬
прос  был  только  в  силе.  Разрешить  эту  задачу  мог  только
либерализм  в  соединении  с  обновленной  властью.  Он  мог
положить  предел  безысходной  войне.  Но  для  этого  он  дол¬
жен  был  защищать  идею  правового  порядка  против  его
врагов  и  сверху  и  снизу.  Он  мог  осуждать  беззакония  вла¬
сти;  но  должен  был  делать  это  как  представитель  «право¬
вого  начала»,  а  не  как  прислужник  революционной  стихии.
Он  не  мог  осуждать  власть  за  то,  что  она  для  исполнения
своего  долга  применяла  устарелый  закон,  если  нового  ей  не
давали;  не  мог  оправдывать  все  беззакония  революции  тем,
что  мы  живем  в  революционное  время.  Под  личиной  ней¬
тралитета  он  принимал  бы  тогда  сторону  революции.
 Потому-то  в  этот  момент  либерализм  ничего  полезного
сказать  не  сумел;  если  не  сметь  осуждать  революцию,  за¬
дача  ее  остановить  была  для  него  квадратурой  круга.  Экза¬
мена  на  «государственность»  либерализм  и  не  выдержал.
Он  поплелся  в  хвосте  революции.
 Но  посмотрим  теперь,  как  исполнял  он  задачи  ему  более
свойственные,  т.  е.  те,  в  которых  он  мог  ограничиться  кри¬
 146

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 тикой.  Критика  ставила  на  испытание  не  его  собственный
государственный  смысл,  а  только  «справедливость»  его  рас-
суждений.  Однако  Сийес  был  все-таки  прав  в  своем  наблю¬
дении:  «Ils  veulent  etre  libres  et  ne  savent  pas  etre  justes»*.
Посмотрим  справедливость,  с  которой  либерализм  «крити¬
ковал»  декларацию.
 Самым  уязвимым  пунктом  ее  была  категоричность,  с
которой  она  заявила,  что  разрешение  аграрного  вопроса
«на  предположенных  Думой  началах  безусловно  недопус¬
тимо».  На  эти  неудачные  слова  все  набросились  с  особен¬
ной  страстностью.  Не  буду  говорить  о  революционерах,
остановлюсь  только  на  кадетских  речах.
 Я  отдал  справедливость  Набокову  за  его  умеренность  в
этом  вопросе.  Он  метко  указал  на  это  слабое  место,  ска¬
зал  все,  что  по  этому  поводу  было  можно  и  нужно  сказать.
Но  Кокошкин?  Несмотря  на  всю  свою  личную  добросо¬
вестность,  он  не  постеснялся  уличить  правительство  в  «не¬
вежестве  и  неграмотности»,  как  будто  оно  действитель¬
но  не  знало  того,  что  все  законодательства,  не  исключая  и
русского,  признают  право  отчуждения  частных  имуществ.
Но  ведь  они  его  признают  только  при  известных  условиях.
На  одно  из  них  Кокошкин  указывал  сам.  «Неприкосно¬
венность  собственности,  —  учил  он  в  своей  речи  мини¬
стров,  —  заключается  только  в  том,  что  владелец  отчужда¬
емого  имущества  получает  справедливое  вознаграждение».
Над  кем  же  тогда  смеялся  Кокошкин?  Ведь  в  адресе  как
раз  этого  упомянуто  не  было,  и  не  потому,  что  об  этом  за¬
были,  а  потому,  что  этого  не  хотели  сказать.  То,  что,  по
словам  Кокошкина,  знает  «всякий  юрист»,  народ  не  знал
и  не  признавал.  Кадеты  в  своей  избирательной  кампании
наталкивались  постоянно  на  отрицание  «вознаграждения»
за  отчужденную  землю;  это  говорилось  и  доказывалось  на
1-м  крестьянском  съезде  1905  года.  А  33  депутата  вне¬
сли  в  Думу  законопроект  о  полном  уничтожении  права
собственности  на  землю,  без  всякого  вознаграждения.  При
таком  настроении  крестьянства  адрес  с  безоговорочным  от¬
 *  Они  хотят  быть  свободными  и  не  умеют  быть  справедливыми  (фр.).
 147

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 чуждением  частной  земли  был  пущен  в  страну,  как  зажи¬
гательный  факел,  и,  когда  правительство  заявило  о  «недо¬
пустимости  этого»,  возражение  Кокошкина  со  ссылкой  на
все  европейские  страны  нельзя  считать  искренним.
 Но  Кокошкина  превзошел  Ковалевский.  Как  это  могло
произойти  с  этим  не  склонным  к  фанатизму  и  увлечени¬
ям  человеком?  А  вот  как  он  напал  на  министров:  «Как  вы
смеете  выступить  против  воли  Царя-Освободителя,  как  вы
смеете  порицать  самый  великий  акт  русской  истории  —
освобождение  крестьян  с  землей?  (Продолжительные  ап¬
лодисменты.)»  Как  понять  возможность  такой  неправды
в  устах  Ковалевского  ?  Эта  фраза  была  так  же  для  него  не¬
подходяща,  как  и  повторение  им  знаменитых  слов  Мира-
бо:  «Allez  dire  a  votre  Maitre»*  и  т.  д.  А  ведь  он  буквально
сказал:  «Мы  здесь  —  уполномоченные  народа,  и  мы  будем
исполнять  возложенную  на  нас  миссию.  Одна  грубая  сила
может  удалить  нас  отсюда».  На  заседании  Думы  этого  дня
был  земляк  и  друг  Ковалевского  —  Н.Н.  Баженов.  Он,  ко¬
торый  хорошо  знал  Ковалевского,  рассказывал  мне,  как  эти
громкие  фразы  в  его  устах  были  фальшивы  и  как  Ковалев¬
ский  сам  потом  над  ними  смеялся.  Такова  была  нездоро¬
вая,  просто  больная  атмосфера  думского  зала.
 Я  хочу  указать  еще  на  две  интересные  кадетские  речи,
перед  которыми  невольно  становишься  в  тупик.  Как  ора¬
торы  не  понимали,  как  несправедливы  и  как  вредны  для
их  дела  были  эти  выступления?
 Во-первых,  речь  Винавера  о  еврейском  вопросе.  Ви-
навер  был  человек  исключительно  умный  и  превосходный
оратор.  Тема  была  благодарна.  Поставить  ребром  еврей¬
ский  вопрос  он  мог  лучше,  чем  кто  бы  то  ни  было.  И  ни¬
кто  против  еврейского  равноправия  тогда  выступать  бы  не
стал.  В  1-й  Думе  Винавер  не  раз  задавал  эту  тему,  и  всегда
с  полным  успехом.  Но  что  он  говорил  в  этот  день  и  как  не
заметил,  что  удары,  которые  он  направлял  на  министров,
были  по  Думе?  Он  обвинял  правительство  в  том,  что  об
еврейском  вопросе  оно  умолчало.  «Дума,  —  говорил  он,  —
 *  Пойдите  скажите  вашему  господину  (фр.).
 148

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 категорически  потребовала  равенства.  И  чем  же  ей  отве¬
чают?  Пустопорожним  молчанием.  (Аплодисменты.)  Ми¬
нистры  отвергают  справедливое  разрешение  аграрного  во¬
проса;  они  резко  отвергают  и  многое  другое.  Это  полити¬
чески  безрассудно,  но  человечески  мужественно.  Только  по
отношению  к  гражданскому  равенству  они  предпочли  про¬
явить  трусливое  молчание.  И  мы  вправе  пригвоздить  их  к
позорному  столбу  этого  трусливого  молчания.  (Аплодис¬
менты.)»  Откуда  все  это  вывел  Винавер?  Ведь  в  своем  ад¬
ресе  именно  Дума  промолчала  про  специальный  еврейский
вопрос1.  Он  своеобразен  и  исключителен,  но  о  нем  в  адресе
не  говорится  ни  слова.  Только  намек  на  него  можно  най¬
ти  в  словах  адреса,  что  «Дума  выработает  закон  о  полном
уравнении  в  правах  всех  граждан,  с  отменой  всех  ограни¬
чений  и  привилегий,  обусловленных  сословием,  националь¬
ностью,  религией  или  полом».  Так  еврейский  вопрос  слит
был  с  другими,  даже  с  женским  вопросом,  хотя  можно  не
быть  антисемитом  и  не  признавать  женского  равноправия.
Такую  постановку  вопроса  о  равенстве  можно  осуждать  с
разных  сторон.  Но  ее  дала  сама  Дума,  а  не  правительство.
А  что  на  это  сказало  правительство?  Оно  выразило  готов¬
ность  «оказать  полное  содействие  разработке  вопросов,  воз¬
бужденных  Думой,  которые  не  входят  из  пределов  предо¬
ставленного  ей  законодательного  почина».  Это  относится  к
закону  о  равенстве,  а  значит,  и  к  вопросу  еврейскому.
 Если  еврейский  вопрос  не  был  отдельно  и  рельефно  по¬
ставлен,  то  это  вина  только  Думы.  Какие  были  у  нее  осно¬
вания?  Я  их  не  знаю.  Казалось  ли  это  само  собой  очевид¬
ным,  но  тогда  на  что  же  Винавер  жалуется?  Или  об  этом
вопросе  умолчали,  боясь  разногласия  в  Думе;  но  тогда  за¬
чем  за  эту  трусливость  Думы  Винавер  обвиняет  правитель¬
ство?  Мы  позднее  увидели,  что  упрек  Винавера  по  адресу
правительства  был  несправедлив.  Из  напечатанного  пись¬
ма  Столыпина  к  Николаю  II  от  10  декабря  1907  года  вид¬
но,  что  Столыпин  находил,  что  гражданское  равенство  уже
даровано  Манифестом  17  октября  и  что  евреи  имеют  по¬
 1  Говорю,  конечно,  про  Думу,  т.  е.  про  принятый  Думою  адрес,  а  не  про
речи  отдельных  ораторов;  правительство  отвечало  только  на  адрес.
 149

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 этому  законное  основание  требовать  полного  равноправия.
Но  в  этом  вопросе  правительство  столкнулось  тогда  с  лич¬
ным  предубеждением  Государя;  чтобы  преодолеть  его,  пра¬
вительству  нужно  было  содействие  Думы.  Такие  же  неспра¬
ведливые  речи,  как  речь  Винавера,  ему  не  облегчили  этой
задачи.  Скоро  после  этого  заседания  я  в  вагоне  железной
дороги  встретился  с  князем  П.Н.  Трубецким.  Судьба  свя¬
зала  его  с  либеральным  движением,  хотя  он  был  человеком
правого  лагеря.  Среди  разговора  он  мне  сказал  о  тягост¬
ном  впечатлении,  которое  на  его  единомышленников  про¬
извела  речь  Винавера.  Я  удивился:  почему?  «Потому  что  он
требовал  от  министров,  чтобы  они  на  первый  план  стави¬
ли  еврейский  вопрос;  они  думают  только  о  нем;  у  нас  же
есть  и  другие  вопросы».  Трубецкой  отражал  этим  не  свое
личное  мнение;  то  построение,  которое  дал  своей  речи  Ви-
навер,  в  которой  он  правительство  обвинял  только  за  «трус¬
ливое  молчание»  и  смешивал  своих  друзей  и  врагов,  пита¬
ло  подобные  неблагоприятные  настроения.
 Не  могу  не  сопоставить  с  этим  и  речи  Ледницкого  о  поль¬
ском  вопросе;  в  обеих  этих  речах  много  общего.  Кадетская
программа  по  польскому  вопросу  —  польская  автономия  в
пределах  России  —  была  общеизвестна;  она  была  принята
и  на  апрельском  земском  съезде  1905  года.  Но  30  апреля
1906  года  27  депутатов  Польши  подали  заявление,  в  кото¬
ром  обращали  протест  к  русскому  народному  представи¬
тельству,  на  нарушение  прав  «Польского  края».  Они  гово¬
рили:  «Наши  права  неотъемлемы  и  святы,  и  из  них  исходит
необходимость  автономии  Царства  Польского,  как  заветное
требование  всего  населения  нашего  края.  Итак,  когда  со¬
ставлялся  адрес,  все  хорошо  знали,  чего  добивались  поля¬
ки,  —  автономии  Польши1.  И  однако  в  адрес  об  этом  не
было  сказано.  Абзац  о  народностях  ограничивался  таким  об¬
щим  выражением:  «Государственная  дума  считает,  наконец,
необходимым  указать  в  числе  неотложных  задач  своих  и  раз¬
решение  вопроса  об  удовлетворении  давно  назревших  тре¬
бований  отдельных  национальностей.  Россия  представляет
 1  3  мая  Ледницкий  при  прениях  по  адресу  говорил  специально  о  поль¬
ском  вопросе.  Но  адрес  о  нем  промолчал.
 150

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 государство,  населенное  многоразличными  племенами  и
народностями.  Духовное  объединение  всех  этих  племен  и
народностей  возможно  только  при  удовлетворении  потреб¬
ности  каждого  из  них  сохранять  и  развивать  своеобразие  в
отдельных  сторонах  быта.  Государственная  дума  озаботится
широким  удовлетворением  этих  справедливых  нужд».
 А  кроме  того,  была  уже  не  раз  цитированная  мною  фра¬
за  о  равноправии  без  различия  сословий,  национальностей,
религии  или  пола.
 Большего  о  польском  вопросе  Дума  сказать  не  сочла
нужным,  как  и  о  специальном  еврейском  вопросе.  Поче¬
му?  Очевидно,  по  тем  же  причинам:  единогласия  не  полу¬
чилось  бы.  У  польской  автономии  были  враги  в  русском
обществе;  одни  себя  обнаружили  на  земском  съезде,  где
они  не  допускали,  чтобы  полякам  благодаря  автономии
дали  большие  права,  чем  другим.  Но  возражения  были  не
только  из  правого,  но  и  из  левого  лагеря.  Я  помню,  как  на
одном  предвыборном  собрании  в  Туле  резким  и  убежден¬
ным  противником  автономии  Польши  был  один  почтен¬
ный  и  либеральный  адвокат-еврей;  имея,  очевидно,  в  виду
еврейский  вопрос,  он  доказывал,  как  опасна  для  нацио¬
нальных  меньшинств  была  бы  автономия  Польши.  Этим
сравнительно  мелким  вопросом  затрагивалась  очень  боль¬
шая  проблема,  государственная  антиномия  в  демократии;
как  быть,  если  принцип  народоправства  поведет  к  отрица¬
нию  прав  человека?  Чему  отдать  предпочтение?  Во  имя
прав  личности  ограничивать  народоправство  или  во  имя
народоправства  пожертвовать  правами  личности?  Мы  в
3-й  Думе  столкнулись  с  этим  вопросом  при  обсуждении
самоуправления  в  Царстве  Польском;  тот  же  вопрос  в  тра¬
гической  форме  ставят  сейчас  тоталитарные  страны.  Эту
альтернативу  даже  теоретически  пока  не  разрешили;  от  нее
убегают.  При  обсуждении  адреса  от  нее  тоже  ушли  путем
умолчания,  как  для  четыреххвостки,  для  еврейского  вопро¬
са  и  для  других.  Взгляды  Думы  были  изложены  так,  что  под
ее  словами  можно  было  понимать  все,  что  угодно:  и  госу¬
дарственную  автономию,  и  только  так  называемое  «куль¬
турное  самоопределение».  Так  по  «тактическим»  соображе¬
 151

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ниям  сделала  Дума.  И  правительство  ей  ответило  так  же
неопределенно.  Оно  выразило  готовность  оказать  содей¬
ствие  всем  реформам,  которые  не  выходят  за  пределы  ком¬
петенции  Думы,  и  даже  оговорило  особо  «преобразование
местного  управления  и  самоуправления  с  принятием  в  со¬
ображение  особенностей  окраин».  Эти  слова  могли  наме¬
кать  и  на  польский  вопрос.  Во  всяком  случае,  если  не  было
сказано  ничего  более  ясного,  то  потому,  что  и  Дума  ясно¬
го  ничего  не  сказала.  Вопрос  оставался  открытым  вполне.
Возражений  на  него  со  стороны  правительства  заявлено  не
было.  И  тем  не  менее  Аедницкий  счел  справедливым  об¬
рушиться  на  правительство  за  злостное  умолчание.  «Мы  те
же  сыны  и  граждане  России,  —  говорил  он,  —  но  к  нам  в
обращении  министров  не  слышим  ни  слова,  ни  слова  о
правах  национальностей,  ни  слова  о  том,  о  чем  уже  за¬
явил  русский  народ  в  великую  историческую  минуту  отве¬
та  Монарху,  о  национальном  равноправии,  о  справедливом
удовлетворении  национальных  требований».  Если  вместо
того,  чтобы  добиваться  показного  единогласия,  Дума  изло¬
жила  бы  отчетливую  и  конкретную  программу  своего  боль¬
шинства,  она  имела  бы  права  делать  выводы  от  «умолча¬
ния».  Но  когда  вместо  конкретной  программы  подносят
набор  общих  фраз,  правительство  имело  право  не  занимать¬
ся  чтением  между  строчек.  И  нападки  на  это  со  стороны
Думы  есть  типичное  перенесение  вины  с  больной  головы
на  здоровую.
 Но  я  не  останавливаюсь  больше  на  этом  историческом
заседании.  Оно  закончилось  принятием  формулы  перехо¬
да.  Нетрудно  себе  представить,  чем  могла  быть  эта  форму¬
ла.  Она  типичный  лубок,  один  из  тех  шаблонов,  которые
сейчас  по  предписанию  партии  «прорабатывают»  в  Совет¬
ской  России.  Вот  эта  формула:
 «Усматривая  в  выслушанном  заявлении  Председателя
Совета  министров  решительное  указание  на  то,  что  прави¬
тельство  совершенно  не  желает  удовлетворить  народные
требования  и  ожидания  земли,  прав  и  свободы,  которые
были  изложены  Государственной  думой  в  ее  ответном  ад¬
ресе  на  тронную  речь  и  без  удовлетворения  которых  не¬
 152

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 возможно  спокойствие  страны  и  плодотворная  работа  на¬
родного  представительства.
 Находя,  что  своим  отказом  в  удовлетворении  народных
требований  правительство  обнаруживает  явное  пренебреже¬
ние  к  истинным  интересам  народа  и  явное  нежелание  из¬
бавить  от  новых  потрясений  страну,  измученную  нищетой,
бесправием  и  продолжающимся  господством  безнаказанно¬
го  произвола  властей,  выражая  перед  лицом  страны  полное
недоверие  к  безответственному  перед  народным  представи¬
тельством  министерству  и  признавая  необходимейшим  ус¬
ловием  умиротворения  государства  и  плодотворной  работы
народного  представительства  немедленный  выход  в  отстав¬
ку  настоящего  министерства  и  замену  его  министерством,
пользующимся  доверием  Государственной  думы,  —  Государ¬
ственная  дума  переходит  к  очередным  делам».
 Есть  ли  в  этой  формуле  справедливость?  Декларация
противоречит  выводу  Думы,  будто  «правительство  совер¬
шенно  не  желает  удовлетворить  ожидания  земли,  права  и
свободы».  Неправда,  что  «правительство  отказало  в  удо¬
влетворении  этих  требований  и  что  оно  будто  бы  обнару¬
жило  явное  пренебрежение  к  интересам  народа  и  т.  п.».
Это  красноречие  для  митинговых  эффектов.  Можно  было
не  поверить  правительству  и  заподозрить,  что  его  согласие
при  обсуждении  конкретных  законов  будет  если  не  взято
назад,  то  сведено  к  нулю.  Такое  подозрение  было  позволе¬
но.  Но  заявлять  «перед  лицом  страны»,  будто  правитель¬
ство  во  всем  отказало,  —  бесцеремонная  и  явная  неправда.
 Конечно,  в  современной  партийной  борьбе  многие  так
поступают.  Клеветать  на  противников,  делать  самим  то,  что
в  них  осуждали,  голосовать  против  своих  же  законов,  когда
их  предлагают  из  противного  лагеря,  —  шаблонные  приемы
теперешних  демократий.  Вернее,  они  их  извращение,  поче¬
му  «демократия»  и  «парламентаризм»  и  переживают  пока
заслуженный  кризис.
 В  укрепившихся,  привычных  режимах  с  ними  мирятся
как  с  неизбежной  оборотной  стороной  всякого  строя.  Но  у
нас  было  еще  не  так.  Мы  к  этому  строю  лишь  приближа¬
лись;  его  идеализировали,  противопоставляли  его  органиче¬
 153

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ским  недостаткам  самодержавия.  Мы  знали  о  нем  лишь
понаслышке,  ценили  в  нем  то,  что  было  в  нем  лучшего.  Он
был  покрыт  для  нас  идеалистической  верой.  И  когда  он  в
первый  же  день  показывал  себя  неправдой,  самоувереннос¬
тью  и  хвастовством  —  это  был  моральный  удар,  который  он
сам  себе  наносил  в  глазах  не  испорченных  политиканством
обыкновенных  людей.  Такое  поведение  «конституцию»  ком¬
прометировало  .
 И  я  возвращаюсь  к  вопросу:  кто  же  в  этот  день  был
победителем?
 Заключительная  формула  перехода  была  предложена
трудовиками,  депутатом  Жилкиным.  У  меня,  жившего  в  те
дни  в  деревне,  осталась  в  памяти  статья  Рожкова,  который
доказывал,  что  все  значение  этого  дня  было  именно  в  том,
что  лидерство  Думы  перешло  от  кадетов  к  трудовикам.  Ви-
навер  разоблачил  эту  неправду;  формула  перехода  состав¬
лялась  на  очень  расширенном  совещании  кадетов  с  трудо¬
виками,  причем  на  одном  из  таких  совещаний  Милюков
председательствовал.  Лишь  по  случайности,  а  может  быть,
с  умыслом  Жилкин  эту  общую  формулу  внес  от  себя  од¬
ного  и  подкрепил  этим  легенду  об  изменении  «лидерства»1.
 Но  в  этой  внешней  неправде  был  внутренний  смысл.
Истинными  победителями  в  этот  день  действительно  были
трудовики.  Если  принятие  адреса  было  победой  «тактиче¬
ского»  искусства  кадетов,  только  дурно  направленного,  то
на  заседании  13  мая  по  всей  линии  торжествовала  тру-
довицкая  идеология.  Кадеты  говорили  трудовицкие  речи.
Они  вдохновлялись  революционным  пафосом  и  преврати¬
ли  на  этот  день  Луму  в  орган  «революционной  стихии».
Они  сделали  выбор,  перед  которым  до  тех  пор  отступали.
От  их  конституционности  и  государственности  ничего  не
осталось.  В  этом  заседании  Дума  была  орудием  одной  ре¬
волюции.  Таков  был  кадетский  ответ  на  примирительную
декларацию  министерства.
 1  Сам  Милюков  в  «Русских  записках»  (июль)  признает,  что  он  «наме¬
ренно  склонил  собрание  в  пользу  принятия  формулы,  предложенной  трудо¬
виками».  Смысла  этого  тактического  шага  он,  однако,  не  поясняет.

Глава  VIII
 НАМЕРЕНИЯ  ПРАВИТЕЛЬСТВА
В  ОТВЕТ  НА  КОНФЛИКТ
 Заседание  13  мая  обнаружило  отсутствие  шансов  для
совместной  работы  этой  Думы  с  правительством.  После
него  Дума  существовала  два  месяца,  но  оправиться  от  уда¬
ра,  который  она  себе  в  этот  день  нанесла,  она  не  смогла.
 Конечно,  задача  оставалась  все  та  же:  мирный  переход  от
сословной  самодержавной  России  к  конституционной  мо¬
нархии.  Если  бы  эта  задача  была  вообще  неосуществимой,
оставались  бы  только  два  выхода:  восстановление  Самодер¬
жавия  или  революция  с  ее  последствиями.  Через  11  лет  так
и  вышло.  Но  за  эти  годы  продолжались  попытки  разрешить
эту  задачу.  Они  представляли  различные  комбинации  тех  же
сил:  старой  государственной  власти,  которая  то  уступала,  то
наступала,  революционных  партий,  которые  не  клали  ору¬
жия,  и  либеральной  общественности,  которая  продолжала
колебаться  между  властью  и  революцией.  Но  эта  задача  ни¬
когда  уже  не  представилась  в  таких  благоприятных  услови¬
ях,  как  в  1-й  Думе.
 Никогда  после  Государь  не  шел  так  легко  на  уступки.
Личность  Государя  сложнее,  чем  она  казалась  и  ревните¬
лям,  и  врагам  его  памяти.  Я  не  берусь  судить  о  лице;  беру
лишь  его  действия.  При  открытии  Думы  он  во  всем  шел
ей  навстречу.  Он  приветствовал  в  лице  избранной  Думы
«лучших  людей»;  не  упомянул  своего  законного  титула  «Са¬
модержавие»;  обещал  охранять  Основные  законы  и  призвал
 155

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Думу  к  совместной  с  собой  работе  над  «обновлением  нрав¬
ственного  облика  русской  земли».  Желание  Государя  нала¬
дить  нормальные  отношения  с  Думой  не  исчезло  ни  после
адреса,  ни  даже  после  конфликта  Думы  с  правительством.
И  после  Государь  шел  на  уступки  так  далеко,  как  ожидать
было  трудно.  Переговоры  об  образовании  думского  мини¬
стерства  показывают,  что  он  и  тогда  еще  верил  в  зрелость
русской  общественности.  Сама  Дума  заставила  себя  распу¬
стить.  Но  после  роспуска  отношение  Государя  к  либерализ¬
му  переменилось.  И  не  потому,  что  исчез  .его  страх  перед
революцией,  чем  наши  лидеры  старались  оправдать  свою
прежнюю  тактику.  В  нем  явилось  разочарование  в  лояль¬
ности  либерализма.  Могло  ли  быть  иначе?  Когда  те  самые
люди,  с  которыми  шли  переговоры  об  образовании  из  них
министерства,  не  исключая  и  председателя  Думы,  могли
подписать  Выборгский  манифест,  это  так  же  противоречи¬
ло  всем  их  заявлениям,  как  захват  Чехии  и  Албании  речам
Гитлера  и  Муссолини  на  Мюнхенском  совещании.  Верить
в  лояльность  либерализма  Государь  больше  не  мог.  «В  по¬
литике  нет  мести,  но  есть  последствия»,  —  сказал  как-
то  Столыпин;  они  и  сказались  тогда,  когда  испорченное
1-й  Думой  дело  старались  поправить  другие.
 Но  было  и  другое  последствие  неудачи  первого  опыта.
Задача  примирения  власти  с  либеральной  общественностью
перешла  в  менее  подходящие  руки.  Как  ни  велики  были
ошибки  кадетов,  они  были,  несомненно,  либеральной  пар¬
тией  и  хотели  нужных  реформ.  Но  их  тактика  толкнула
направо  не  только  правительство,  но  и  значительную  часть
либерального  общества.  Родилось  то  сложное  настроение,
которое  в  общежитии  называлось  «кадетоедством».  Под
знаком  этого  настроения  выдвинулась  на  первый  план  пре¬
жняя  октябристская  партия.  Это  ее  и  сгубило.  В  нее  охот¬
но  стала  входить  чистая  «реакция»,  только  чтобы  бороться
с  кадетами.  Реакционный  привесок  еще  больше  мешал  ок¬
тябристам,  чем  кадетам  мешали  связи  их  с  революцией.
Роль  Гучкова,  ибо  на  него  легла  упущенная  кадетами  мис¬
сия,  была  одновременно  затруднена  и  упадком  доверия  к
обществу  со  стороны  Государя,  и  упадком  либерализма  в
 156

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 среде  его  собственной  партии.  Это  было  последствием  той
же  неудачи  первого  опыта.
 Было  еще  третье  последствие.  В  день  открытия  Думы
враги  конституции  были  принуждены  притаиться;  задевать
Думу  значило  бы  тогда  задевать  Государя.  Но  когда  Дума
приняла  свой  вызывающий  адрес,  настоящие  реакционные
элементы  подняли  головы.  Программа  их  действий  была
теперь  установлена  недавней  практикой.  Как  в  1904  году
по  стране  поднялась  адресная  и  банкетная  кампания  «про¬
тив  Самодержавия»,  так  в  1906  году  началась  кампания  те-
лерамм  против  Думы.  Она  была  организованна,  имела  ру¬
ководителей  в  высших  сферах,  пособников  среди  местных
и  центральных  властей.  Эти  пособники  находились  на  са¬
мых  верхах,  если  подобные  телераммы  на  Высочайшее  имя
стали  печататься  в  «Правительственном  вестнике».  Лояль¬
ная  позиция  Думы  в  первые  дни  сделала  бы  подобную  кам¬
панию  невозможной;  она  оказалась  бы  тогда  направлен¬
ной  против  законного  сроя.  Когда  же  сама  Дума  этого
сроя  не  признавала,  телераммы  получили  иной  характер:
они  защищали  законный  порядок  против  революционной
у  розы.  Конституционалистам  в  правительстве  стало  руд-
нее  давать  им  отпор.  Государь  им  сначала  тайно,  а  потом
явно  сочувствовал.  Политически  это  было  ошибкой,  но  пси¬
хологически  совершенно  понятно.  В  момент  урозы  извне
союзников  вообще  не  отталкивают.  Реабилитация  чистой
реакции  была  одним  из  последствий  осроумной  тактики
либерализма.
 Конечно,  это  обнаружилось  только  позднее;  Думе  нельзя
было  ставить  в  упрек,  что  всего  она  не  предвидела.  Но  все-
таки  почему  ее  лидеры  торжествовали  «победу»?  Этот  оп¬
тический  обман  характерен.  Наши  «политики»  так  далеки
были  от  действительной  жизни,  что  судили  о  ней  по  себе.
То,  что  казалось  успехом  в  своей  маленькой  кучке,  прини¬
мали  за  радостное  событие  для  целой  «сраны».  А  кроме
того,  кадеты  так  свыклись  с  жизнью  и  нравами  передовых
политических  стран,  что  внешнюю  сторону  парламентар¬
ных  режимов  стали  считать  самым  главным.  «Борьба»  оп¬
позиции  и  правительства,  захват  министерских  портфелей,
 157

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 низвержение  «кабинетов»,  властный  парламент,  который
подчиняет  себе  все  управление,  преобладание  партий,  роль
прессы,  —  словом,  та  извращенная  атмосфера,  которая  ле¬
жит  в  основе  современного  «кризиса  демократий»,  была  в
их  глазах  признаками  здоровой  политической  жизни.  Они
ее  к  нам  старались  ввести  с  ее  терминологией.  Этим  объяс¬
нялась  их  непонятная  для  простых  обывателей  тактика.  Не
страна  не  доросла  до  конституции,  не  рядовые  люди  еще
не  годились  для  правового  порядка;  руководители  были  для
России  слишком  изощрены  и  учены.  Обновление  России
они  искали  через  очки  парламентских  битв  и  успехов  стра¬
ны.  Этим  объяснялся  тот  восторг,  в  который  они  прихо¬
дили  от  первых  шагов  своей  Думы.  Вот  как  30  мая  описы¬
вал  Милюков  победы  первого  месяца:
 «От  самоуверенности  и  авторитета  власти  —  что  оста¬
лось  после  этого  первого  месяца?  Первый  же  удар,  так
хитро,  казалось,  рассчитанный  знатоками  этикетных  мело¬
чей,  только  вывел  их  самих  из  равновесия  —  и  пришелся
по  пустому  месту.  Их  искусство  государственного  управле¬
ния,  их  деловая  опытность  —  в  каком  свете  предстала  она
перед  всем  светом  в  их  ответной  программе?  И  глубина
их  камеральных  познаний  —  как  скоро  обнаружилось  в
ней  дно  при  первом  легком  дуновении  парламентской  и
газетной  критики.  И  наконец,  вотум  недоверия,  придавив¬
ший  министерство  всей  тяжестью  публичного  осуждения
130  миллионов  народа.  Только  месяц  прошел  —  и  мини¬
стерство  лежит  поверженное  и  подняться  не  может;  и  за¬
метьте,  министерство,  ничего  из  рук  вон  преступного  еще
не  успевшее  совершить  и  отягощенное,  главным  образом,
связью  со  своими  и  чужими  прошлыми  преступлениями...»
 «Теперь  все  без  исключения  поражены  отсутствием  пла¬
на  у  власти,  стройностью  плана  у  Думы,  и  все  настоятельно
требуют  вслед  за  Думой  отставки  дискредитированного  пе¬
ред  страной  и  абсолютно  лишенного  всяких  государствен¬
ных  талантов  министерства...»
 Если  находить,  что  вотум  Думы  свалил  министерство,
что  оно  лежит  «поверженное»  и  «подняться  не  может»  —
то  почему  победу  не  праздновать?  Но  как  такая  карти-
 158

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 на  была  далека  от  действительности!  Очевидно,  партийная
пресса  и  партийные  восторги  не  меньше  лести  придворных
ослепляют  глаза  и  способны  вводить  в  заблуждение.  Ведь  в
эти  самые  дни  блестящей  «победы»  над  правительством
«поверженная  и  бессильная»  власть  решала  вопрос  о  не¬
медленном  роспуске  Думы.  Всегда  точный  граф  Коковцев
рисует,  что  тогда  делалось  в  лагере  «побежденных»1.  Там
не  было  ни  одного  человека,  который  бы  не  пришел  к  зак¬
лючению  о  невозможности  дальнейшей  совместной  рабо¬
ты  с  подобной  Думой;  никто  не  сомневался  и  в  том,  что
роспуск  пройдет  благополучно,  что  для  него  у  власти  было
достаточно  сил,  что  думская  угроза  народным  восстанием
есть  блеф  или  иллюзия.  Но  сторонники  конституции  с  рос¬
пуском  не  хотели  спешить.  Сам  Государь  показал  более
проницательности,  чем  некоторые  передовые  обществен¬
ники.  Воспоминания  С.Е.  Крыжановского  передают  любо¬
пытную  сценку.  Витте  как-то  стал  уверять  Государя,  будто
Дума  ему  будет  опорой.  Он  с  досадой  ответил:  «Не  гово¬
рите  мне  этого,  Сергей  Юльевич.  Я  отлично  понимаю,  что
создают  не  помощника,  а  врага;  но  утешаю  себя  мыслью,
что  мне  удастся  воспитать  государственную  силу,  которая
окажется  полезна  для  того,  чтобы  в  будущем  обеспечить
России  путь  спокойного  развития,  без  резкого  нарушения
тех  устоев,  на  которых  она  жила  столько  времени»2.  Если
это  воспоминание  точно  и  если  слова  Государя  не  простая
бутада*,  это  показывает,  что  он  лучше  судил  положение,
чем  наша  общественность.  Она  Государя  старалась  уверить,
что  народное  представительство  сразу  успокоит  Россию.
Государь  лучше  понял,  что  это  совершится  нескоро  и  не  без
долгой  борьбы.  Первые  же  две  недели  показали  ему,  что
если  конституция  для  России  и  благо,  то  1-я  Дума  успоко¬
ения,  к  несчастью,  не  хочет  и  что  ее  руководители  не  к
этому  ее  направляют.
 Но  сторонники  конституции  в  лагере  власти,  несмотря
на  все  это,  правильно  находили,  что  главного  опыта  еще
 1 	Коковцев.  Воспоминания.  С.  183,  184.
 2 	Крыжановский.  С.  66.
 *  От  фр.  boutade  —  прихоть,  причуда.
 159

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 сделано  не  было.  Примирение  правительства  с  Думой  мог¬
ло  состояться  только  на  почве  деловой,  конституционной
работы.  А  между  тем  к  ней  еще  не  приступали.  Ни  одно¬
го  закона  правительство  не  внесло.  Был  кадетский  аграр¬
ный  законопроект,  но  к  обсуждению  его  раньше  месяца
перейти  было  нельзя.  По  необходимости  первые  думские
дни  оказались  посвященными  высоким  материям,  адресу  и
тем  идеологическим  спорам,  в  которых  согласия  быть  не
могло  и  где  оно  практически  не  было  нужно.  Отрезвить
Думу  могла  только  деловая  работа.  Только  она  могла  от¬
крыть  Думе  глаза.  Этот  шанс  и  надо  было  дать  Думе,  преж¬
де  чем  ее  распускать.  Этим  объясняется  отсутствие  резкой
реакции  на  агрессивную  формулу  перехода.
 Было  и  другое  основание  к  этому.  Если  либерализм  был
смешон  в  своей  уверенности,  будто  он  одержал  победу,  то
правительство,  несомненно,  в  этот  день  провалилось.  Оно
оказалось  не  на  высоте  положения  и  на  несправедливые  на¬
падки  не  сумело  ответить.  Недаром  у  него  в  этот  день  и  в
Думе  не  оказалось  защитников.  Когда  на  трибуну  вошел
граф  Гейден,  который  сделал  своей  специальностью  обли¬
чать  эксцессы  Думы,  то  и  он  от  этого  министерства  отрек¬
ся.  Это  его  неожиданное  заявление  было  встречено  «гро¬
мом  аплодисментов».  Заявление  графа  Гейдена  было  сде¬
лано  в  конце  заседания.  Трудно  отделаться  от  впечатления,
что  оно  было  вызвано  не  столько  декларацией,  сколько  по¬
ведением  министерства  в  самом  заседании.  Роспуск  Думы
в  этот  момент  при  том  же  правительстве  мог  быть  истол¬
кован  неправильно  и  извратить  перспективу.  Было  выгод¬
нее  ждать  более  удачного  времени,  а  до  этого  попробовать
с  Думой  работать.
 В  решении  попробовать  с  Думой  работать  задней  мыс¬
ли,  однако,  не  заключалось.  Во  время  2-й  Думы  правитель¬
ство  предоставило  ей,  по  своему  выражению,  «гнить  на
корню»  и  было  бы  радо  дождаться,  чтобы  эта  Дума  дала
для  своего  роспуска  повод;  оно  предпочло  бы  не  прибегать
к  недостойной  провокации  с  «заговором».  Ничего  подоб¬
ного  не  было  в  его  отношении  к  1-й  Думе.  Власть  искрен¬
не  надеялась,  что  Дума  перестанет  играть  в  революцию.
 160

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Она  оставалась  на  той  же  позиции,  которую  заняла  с  пер¬
вого  дня,  27  апреля.
 Так,  несмотря  на  свои  ошибки,  Дума  новый  шанс  полу¬
чила.  Было  еще  возможно  поправиться.  Но  для  этого  шанса
положение  было  для  Думы  уже  испорчено.  Ей  было  легко  с
первых  же  дней  за  работу  приняться;  у  нее  многие  законо¬
проекты  были  готовы.  Обойти  по  соглашению  с  правитель¬
ством  месячный  срок  трудности  не  представляло;  ведь  и  без
соглашения  с  ним  его  обошли  в  аграрном  законопроекте,  и
правительство  своим  участием  в  прениях  на  этот  обход  свою
санкцию  дало.  Но  после  заявлений,  которые  сделала  Дума  в
заседании  13  мая,  работа  с  этим  правительством  для  Думы
была  непоследовательностью,  похожей  на  «отступление».  Ее
положение  после  конфликта  было  хуже,  чем  у  правитель¬
ства.  Не  правительство  начало;  оно  могло,  не  роняя  себя,
продолжать  с  Думой  работать,  а  на  вотум  13  мая  смотреть
спокойно,  как  старшие  смотрят  на  выходку  расшаливших¬
ся  школьников.
 Дума  так  смотреть  не  могла.  Ведь  она  потребовала  отстав¬
ки  министерства.  После  выступления  Стишинского  и  Гур¬
ченко  по  аграрному  законопроекту  депутат  Онипко  в  засе¬
дании  23  мая  протестовал,  что  председатель  предоставил  им
слово.  «После  того  как  Гос.  дума  выразила  недоверие  мини¬
стерству,  —  говорил  он,  —  и  выразила  желание,  чтобы  оно
немедленно  подало  в  отставку,  я  считаю,  что  Государствен¬
ная  дума  не  должна  была  считать  представителей  министер¬
ства  своими  людьми,  а  посторонними».  Мысль  выражена  не¬
складно;  формально  она  и  незаконна,  но  для  Думы,  которая
не  признавала  конституции  без  парламентаризма,  которая
сочла  себя  вправе  потребовать  удаления  министерства,  —
работа  с  ним  после  13  мая  делала  ее  предшествующий  во¬
тум  уже  несерьезным.  Надо  было  или  на  нем  настоять,  пре¬
кратить  общение  с  министерством  и  вынудить  роспуск,  либо
приходилось  поневоле  переносить  унижение.  Это  было  рас¬
платой  за  легкомысленную  тактику  первых  недель.
 Но  главная  трудность  для  нового  делового  испытания
Думы  была  в  самом  составе  думского  «большинства»,  так
называемого  «оппозиционного  блока».
 б  В.  Маклаков  «1  1ерная  Государственная  дума»  1  Л  1

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Законодательная  работа  в  Думе  могла  быть  только  де¬
лом  кадетов.  Хотя  органическую  работу  «из  тактики»'  они
отвергали,  но  к  ней  все  же  готовились.  У  них  было  подго¬
товлено  несколько  законопроектов.  Как  и  самая  их  консти¬
туция,  они  доказывали  трогательное  незнакомство  с  жиз¬
нью;  можно  было  порадоваться,  что  существовала  вторая
палата,  чтобы  придать  им  человеческий  вид.  Для  этих  ре¬
форм  сотрудничество  Думы  с  исторической  властью  было
полезно.
 Но  на  этой  работе  кадеты  должны  были  неминуемо  стол¬
кнуться  с  трудовиками,  и  общий  фронт  оппозиции  грозил
развалиться.  Деловой  работы  в  Думе  трудовики  не  хотели.
Они  пользовались  ею  только  затем,  чтобы  поднимать  рево¬
люционное  настроение.  Относительно  кадетов  они  держа¬
лись  той  же  тактики,  какой  кадеты  относительно  власти.  Им
всегда  всего  было  мало.  Кадетские  законопроекты  о  печати
и  о  собраниях  были  прозваны  «каторжными».  Когда  кадет¬
ский  законопроект  о  собраниях  передавался  в  комиссию,
трудовики  голосовали  против  его  передачи,  как  совершенно
негодного.
 Они  оснащали  законопроекты  поправками,  которые  про¬
тиворечили  конституции,  но  против  которых  кадетам  голо¬
совать  было  трудно.  То  трудовики  предлагали  принять  зако¬
нопроект  о  смертной  казни,  не  выжидая  конституционного
месячного  срока;  то  по  продовольственному  вопросу  пред¬
лагали  образовать  при  Думе  продовольственный  комитет  и
взять  продовольствие,  т.  е.  исполнительную  власть,  в  свои
руки;  то  по  аграрному  вопросу  предлагали  создание  местных
комитетов,  избрание  их  по  четыреххвостке  для  подготовки
и  проведения  будущей  земельной  реформы.
 Со  своей  точки  зрения  во  всем  этом  трудовики  были
правы;  так  явочным  порядком  создавалась  бы  «революци¬
онная  ситуация».  Но  во  всем  этом  кадеты  им  возражали,
вступались  за  конституцию.  За  это  трудовики  подвергали
их  оскорблениям;  их  винили  в  «измене»,  в  «предательстве
интересов  народа»,  в  «парламентском  кретинизме».  Обна¬
руживалась  основная  трещина,  их  разделявшая,  водораз¬
дел  между  конституционной  и  революционной  тактикой.
 162

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Если  бы  кадеты  сразу  стали  на  свою  новую  позицию,  то  не
только  нельзя  было  бы  говорить  об  измене,  но  не  было  бы
сделано  тех  первых  ложных  шагов,  которые  приходилось
теперь  искупать.  Но  кадеты  поторопились  заявить  об
«единстве  всей  оппозиции»  и  ради  нее  13  мая  взять  рез¬
кую  трудовицкую  ноту.  Теперь  им  приходилось  противо¬
речить  себе  и,  приняв  предпосылки,  отступать  перед  вы¬
водами.  Конечно,  это  они  себе  вменяли  в  заслугу.  Милюков
отмечает  в  «Речи»  30  мая:
 «Кадеты  дифференцируются  от  «крайней  левой»  и  в  то
же  время  импонируют  правительству.  Их  сила  растет  по
мере  того,  как  выясняется  их  независимая  политическая
роль.  Конечно,  сила  эта  исключительно  в  их  моральном  ав¬
торитете  и  в  той  идее  организованной  борьбы  парламент¬
скими  средствами,  которую  они  осуществляют».
 Но  не  так  легко  рвать  заключенный  союз.  Последний
абзац  Милюкова  об  эмансипации  от  «крайней  левой»  тот¬
час  возбудил  подозрение  трудовиков;  Жилкин  в  них  чует
«измену».  Его  статьи  у  меня  не  имеется.  Но  3  июня  Ми¬
люков  ему  отвечает:
 «Г.  Жилкин  полагает,  что,  говоря  о  нашей  «дифферен¬
циации»  от  крайних  левых  партий,  мы  изменяем  своему
прошлому  и  что  «раньше»  мы  говорили  другие  речи.  Мы
говорили,  что,  пока  главный  враг  народа  не  повержен  в
прах  и  не  раздавлен,  нужно  всем  оппозиционным  силам
сплачиваться,  объединяться  в  одну  общую  грозную,  несо¬
крушимую  силу.  Ну  да,  мы  не  только  это  говорили  «рань¬
ше»,  но  говорим  и  теперь  и  будем  повторять  вперед.  Зна¬
чит  ли  это,  что  мы  призываем  к  объединению  на  почве
тактики,  которая  забывает  о  «главном  враге»  или  еще  боль¬
ше  главным  врагом  считает  нас  самих...
 Г.  Жилкин  ядовито  иронизирует  над  нашей  «приятной
надеждой  на  уважение»  «треповской  и  горемыкинской  ком¬
пании»,  над  тем,  что  в  этой  «надежде  на  близкое  уважение»
мы  «возводим  очи  кверху».  Едва  ли  мы  заслужили  эти  инси¬
нуации  и  этот  тон».
 Жизнь  брала  свое.  Как  бы  кадеты  ни  старались  уверить,
что  они  продолжают  прежнюю  линию,  что  она  не  меняет-
 163

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 с  я,  это  было  только  литературным  приемом.  Благодаря  пер¬
вому  ложному  шагу  теперь  приходилось  правду  скрывать,
притворяться  обиженным,  вести  переговоры  в  секрете  от
своих  же  союзников».
 Как  бы  то  ни  было,  Думе,  т.  е.  кадетам,  хотя  и  в  труд¬
ных  условиях,  был  дан  новый  шанс:  оставить  идеологиче¬
ские  препирательства  с  властью,  попробовать  вместе  с  ней
работать  в  законодательной  области.  Здесь  они  могли  пока¬
зать  свои  преимущества  и  достоинства.  Из  всех  сфер  дум¬
ской  деятельности  эта  была  для  них  самая  подходящая.  По¬
смотрим,  как  они  с  ней  справились.

Глава  IX
 ХАРАКТЕР  ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЙ
ДЕЯТЕЛЬНОСТИ  ДУМЫ
 Результаты  законодательной  работы  Думы,  как  извест¬
но,  оказались  очень  скудны.  Только  один  правительственный
законопроект  о  продовольственной  помощи  был  экстренно
рассмотрен  двумя  комиссиями,  внесен  из  них  в  Думу  с  по¬
правками,  несмотря  на  возражения  правительства  против
поправок,  принят  с  ними  в  пленуме  Думы,  потом  в  Государ¬
ственном  совете  и  утвержден  Государем.  К  слову  сказать,
этот  эпизод  показывает,  как  Дума  была  тогда  далека  от  пол¬
ного  бессилия,  на  которое  жаловалась,  и  как  Государствен¬
ный  совет  мог  ей  не  мешать.
 Но  этот  закон  был  единственным,  который  прошел  до
конца.  Был  еще  принят  одной  только  Думой  декларативный
и  технически  никуда  не  годный  закон  о  смертной  казни.  Но
кроме  этого,  за  73  дня  Думой  ничего  окончено  не  было.  На
это  было  несколько  главных  причин.  Мелкими  законопроек¬
тами,  по  позднейшему  хомяковскому  выражению  «верми¬
шелью»,  Дума  принципиально  не  хотела  заниматься.  Когда
в  нее  внесли  законопроекты  об  «оранжерее»  и  «прачечной»,
она  обиделась.  Крупные  же  законопроекты  требуют  для  рас¬
смотрения  в  неопытном  учреждении  много  времени.  Это  в
порядке  вещей.  Но  главная  причина  была  все  же  не  в  этом.
 Правительство  внесло  в  Думу  немало  законопроектов  не
только  большой  практической  важности,  но  для  Думы  же¬
лательных:  законопроект  «о  местном  суде»,  о  «расширении
 165

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 крестьянского  землевладения»,  о  «крестьянских  надельных
землях»  и  др.  Дума  могла  их  принять,  переделать  или  от¬
вергнуть.  Но  она  предпочла  вовсе  их  не  рассматривать,  не
сдавать  даже  в  комиссии.  Только  позднее,  когда  Наказ  ус¬
тановил  две  постоянные  комиссии  —  бюджетную  и  финан¬
совую,  —  Дума  стала  автоматически  передавать  в  них  те
законопроекты  правительства,  которые  к  этим  комисси¬
ям  подходили.  Остальные  продолжали  лежать  без  движе¬
ния.  Создалась  «обструкция»  или  просто  «затор».
 Помню,  как  Витте  жаловался,  что  авторы  конституции
этого  «злоупотребления»  не  предвидели,  не  указали  опре¬
деленного  срока,  в  который  Дума  должна  была  законопро¬
ект  рассмотреть,  иначе  бы  он  становился  законом.  Не  одна
наша  конституция  образования  законодательных  залежей
не  предусматривала.  Медлительность  парламентских  зако¬
нодательных  работ  есть  явление  общее.  Из  нее  на  Западе
ищут  экстренных  выходов,  например  decrets-lois*.  У  нас
этому  же  помогала  благодетельная  87-я  статья;  ее  с  неболь¬
шой  натяжкой  можно  было  распространять  на  подобные
случаи.  Пользование  этой  статьей  опасности  для  прав  Думы
не  представляло.  Но  депутаты  все  же  негодовали,  будто  это
действительно  нарушало  их  права.
 Но  в  1-й  Думе  дело  было  не  в  естественной  и  преходя¬
щей  медлительности  парламентской  работы.  Медлитель¬
ность  была  и  недопустимою  «тактикой».  Дума  системати¬
чески  не  давала  хода  проектам  правительства,  хотя  была
создана  главным  образом  для  рассмотрения  их.  Во  всяком
парламенте  законодательная  инициатива  самого  парламен¬
та  стоит  на  второстепенном  месте.  У  нас  было  другое.  Уже
составляя  адрес,  Дума  считала,  что  она  заменяет  правитель¬
ство;  так  и  после  она  только  свои  проекты  соглашалась  рас¬
сматривать.  Министерство  доверия  ее  не  имело,  и  она  ра¬
ботать  с  ним  не  хотела.
 Благодаря  этому  кадеты  монополизировали  всю  законо¬
дательную  функцию  Думы;  она  оказалась  посвященной  рас¬
смотрению  только  их  собственных  законопроектов.  Каза¬
 *  Декретированные  законы  (фр.).
 166

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 лось  бы,  хоть  это  могло  пойти  быстро.  У  кадетов  законо¬
проекты  были  готовы  давно;  у  них  были  первоклассные
политики  и  юристы;  Дума  считалась  единодушной.  Зако¬
нодательная  работа  могла,  казалось  бы,  идти  без  задержек.
И  тем  не  менее  за  73  дня  ничего  из  комиссий  не  вышло.
Чтобы  это  понять,  посмотрим  условия,  в  которые  Дума
сама  свою  работу  поставила.
 Как  во  всем,  кадеты  и  в  своей  медлительности  обвиня¬
ли  правительство;  оно-де  сочинило  такую  конституцию,  ко¬
торая  Думе  мешала  показать  свою  работоспособность.  Ста¬
тьи  55—57  Учр.  Гос.  думы  о  думской  инициативе  были,  по
ее  мнению,  искусственным  тормозом.  Это  шаблонное  об¬
винение  было  проверено  практикой.  Названные  статьи  за¬
бронированы  не  были;  Дума  имела  возможность  их  изме¬
нить.  Кадеты  и  внесли  для  этого  специальный  законопроект
23  мая;  из  него  можно  увидеть,  чего  они  добивались.  Опыт
был  сделан  даже  полнее.  Не  дожидаясь,  чтобы  этот  проект
стал  законом,  Дума  стала  явочным  порядком  применять
свои  новые  правила.  Помешать  не  мог  ей  никто,  кроме  ее
председателя.  Но  он  подчинялся  кадетам  и  не  препятство¬
вал.  Итак,  опыт  был  сделан.  Посмотрим,  в  чем  он  заклю¬
чался  и  к  чему  он  привел.  Это  дает  образчик  делового  ис¬
кусства  кадетов.
 Те,  кто  составляли  Основные  законы,  были  умные  люди
и  понимали,  что  законодательство  нелегкое  дело.  Думской
инициативе  они  не  мешали,  но  постарались  эту  работу  ей
облегчить.  Для  законодательной  инициативы  достаточно
было  заявления  30  человек.  Нельзя  от  них  было  требовать,
чтобы  они  сами  написали  закон.  Это  было  бы  им  не  по
силам.  Конституция  и  установила,  что  достаточно  «основ¬
ных  положений»  нового  закона.  Инициаторы  могли  огра¬
ничиться  этим  более  легким  делом.  Если  через  месяц  после
того,  как  эти  основные  положения  будут  сообщены  подле¬
жащим  министрам,  Дума  их  признавала  желательными,  то
текст  нового  закона  составлялся  правительством  в  соответ¬
ствии  с  положениями,  которые  Дума  одобрила.  После  это¬
го  законопроект,  уже  составленный  министерством,  вно¬
сился  на  окончательное  одобрение  Думы.
 167

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Правительство  могло  взглядов  Думы  на  желательность
«основных  положений»  не  разделить.  Чтобы  думской  ини¬
циативе  и  в  этом  случае  не  препятствовать,  конституция
оговорила  право  Думы  тогда  самой  закон  написать,  по¬
ручив  это  дело  особой  комиссии.  Правительство  должно
было  ей  помогать.  По  ст.  40  Учр.  Гос.  думы  Дума  мог¬
ла  обращаться  к  правительству  за  сообщением  всех  нуж¬
ных  ей  данных,  относящихся  к  делу,  которым  она  зани¬
малась.
 Так  была  поставлена  работа  в  той  думской  комиссии,
где  новый  законопроект  «вырабатывался».  Выработка  за¬
конов,  конечно,  не  дело  комиссий;  по  условиям  коллек¬
тивной  работы  они  способны  рассматривать,  а  не  выраба¬
тывать.  Но  задача  подобной  комиссии  была  облечена  тем,
во-первых,  что  у  проекта  были  инициаторы,  а  во-вторых,
тем,  что  Думой  уже  были  предварительно  приняты  «основ¬
ные  положения»,  от  которых  комиссия,  очевидно,  не  долж¬
на  была  отступать.  Так,  Дума  получила  возможность  иметь
для  своей  инициативы  содействие  власти,  если  она  с  Ду¬
мой  соглашалась,  и  право  самой  составить  и  провести  за¬
кон,  если  правительство  его  не  хотело.
 Если  кто-нибудь  должен  был  дорожить  этим  порядком,
то  прежде  всего  сама  Дума.  Он  облегчал  ей  работу.  Он  был
полезен  инициаторам,  от  которых  требовал  только  «основ¬
ных  положений»;  был  полезен  думским  комиссиям,  на  ко¬
торых  не  возлагалось  задачи  коллективно  закон  «сочинять»
неизвестно  на  каких  основаниях.  Трудно  было  более  про¬
дуктивно  наметить  основы  сотрудничества  между  Думой  и
властью,  сохраняя  их  независимость.  Предварительный  же
спор  об  «основных  положениях»  законопроекта  был  до¬
ступен  и  Думе,  и  общественному  мнению,  мог  дать  почву
для  понимания  и  соглашения.
 Этот  порядок  оказался  настолько  удобен,  что  выдержал
испытание  жизни.  После  1-й  Думы  никто  не  пытался  его
изменить.  Было  подозрение,  будто  правительство  сможет  им
злоупотреблять.  Оно-де  на  словах  согласится  законопроект
выработать,  а  этого  делать  не  станет;  на  обструкцию  Думы,
которая  правительственных  законопроектов  не  хочет  рас¬
 168

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 сматривать,  оно  само  ответит  обструкцией.  Но  жизнь  ни
разу  не  обнаружила  признаков  подобной  обструкции.  Подо¬
зрения  оказались  излишни.
 И  тем  не  менее  1-я  Дума  этим  порядком  была  недо¬
вольна.  Она  не  могла  допустить,  будто  она  сама  чего-то  не
сможет,  будто  ей  нужна  помощь  «гнилой  бюрократии».
И  кадеты  внесли  законопроект  об  изменении  названных
ст.  55  —  57  Учр.  Гос.  думы;  его  защищал  первый  подписав¬
ший  Винавер.  Он  так  живописно  его  мотивировал:  «Пред¬
положения,  которые  были  созданы  для  учреждений  Думы,
не  соответствуют  условиям  деятельности  Думы.  Я  уверен,
что  наше  предложение  встретит  сочувствие  всей  Думы,  со¬
чувствие,  направленное  к  тому,  чтобы  Дума  могла  работать,
не  теряя  времени  попусту.  Закон,  изложенный  в  Учр.  Гос.
думы,  был  приспособлен  к  представлениям  о  Думе  как  о
беспомощном,  бессловесном  младенце.  Месячный  опыт  по¬
казал,  что  мы  можем  вносить  законопроекты  и  обсуждать
их.  Дума  оказывается  зрелым  детищем,  а  не  младенцем.
Она  показала,  что  умеет  членораздельно  говорить,  она  по¬
казала  даже  зубы».  Тут,  как  полагается,  Дума  зааплодиро¬
вала.  Подобные  фразы  она  очень  ценила.
 Чем  же  хотели  инициаторы  законодательную  процеду¬
ру  ускорить?  Во-первых,  месячный  срок  для  ответа  мини¬
стра  заменялся  недельным.  Но  конечно,  не  месячный  срок
задерживал  Думу;  она  более  месяца  тратила  на  речи  о  «на¬
правлении».  При  обилии  дел  и  медленности  думских  работ
месячный  срок  проходил  незаметно.  «Ускорение»  заклю¬
чалось  в  уничтожении  «системы  двух  обсуждений»:  «суж¬
дения  о  желательности  основных  положений  и  суждения
о  готовом  законопроекте».  Инициаторы  находили,  что  суж¬
дение  о  «желательности»  является  лишним,  ибо  оно  не  ос¬
вобождает  Думу  от  вторичного  обсуждения  законопроекта
в  том  же  объеме,  по  возвращении  его  из  комиссии.  Пото¬
му  они  и  предложили  «устранить»  деление  суждений  на
две  стадии  и  вносить  в  Думу  сразу  готовый  закон,  а  не
«основные  его  положения».
 Этот  порядок  стал  немедленно  применяться;  мы  полу¬
чили  возможность  судить  о  технической  зрелости  Думы,  о
 169

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 том,  как  она  «исправила»  конституцию  и  как  умела  рабо¬
ту  «ускорить».
 Возьмем  для  примера  первый  по  времени  и  по  важно¬
сти  аграрный  законопроект.  Два  года  кадетские  специали¬
сты  его  разрабатывали.  Он  был  готов  еще  до  созыва  Думы;
оставалось  его  только  внести,  что  они  тотчас  и  сделали,
8  мая,  в  первом  же  после  адреса  заседании.  Вся  кадетская
пресса  с  восторгом  увидела  в  этом  подготовленность  к  ра¬
боте  кадетов.
 Если  бы  кадеты  шли  законным  путем,  им  надлежало
бы  формулировать  и  внести  только  «основные  положения»
этого  законопроекта  и  месяц  ждать  ответа  министра.  Че¬
рез  месяц  произошло  бы  при  участии  министерства  об¬
суждение  и  голосование  желательности  «основных  поло¬
жений».  Если  бы  после  их  одобрения  правительство  отка¬
залось  вырабатывать  законопроект  на  таких  основаниях,
Дума  могла  сделать  это  сама,  поручив  работу  особой  ко¬
миссии.  Такая  комиссия  не  стала  бы  работать  вслепую;  она
имела  бы  положения,  одобренные  пленумом  Думы.
 Основные  положения  могли  показаться  настолько  слож¬
ными  или  спорными,  что  Дума  могла  не  захотеть  сразу  об¬
суждать  даже  их  в  общем  собрании,  а  предпочла  бы,  чтобы
они  тоже  предварительно  были  рассмотрены  в  какой-либо
комиссии.  Это  было  ее  полное  право;  создание  предвари¬
тельных  комиссий  для  рассмотрения  «основных  положе¬
ний»  зависело  лишь  от  нее.  После  доклада  подобной  ко¬
миссии  произошло  бы  все-таки  голосование  желательности
«основных  положений».  К  этому  сроку  протек  бы  и  месяц,
который  конституция  предоставила  министерству.  Он  для
Думы  потерян  бы  не  был.  После  1-й  Думы  такой  порядок
стал  нормальным  явлением.
 Но  кадеты  не  хотели  идти  конституционным  путем.  Го¬
тового  аграрного  законопроекта  они  не  внесли:  он  был  им
не  под  силу.  Они  внесли  «основные  положения».  Но  они
хотели  перескочить  через  стадию  их  голосования  Думой,  не
хотели  содействия  министерства  для  написания  законопро¬
екта  и  предпочли  сразу  поручить  составление  закона  дум¬
ской  комиссии.  Их  законопроект  заканчивался  такими  сло¬
 170

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 вами:  «Предлагаем  избрать  комиссию  из  33  членов  для  раз¬
работки  и  внесения  в  Луму  законопроекта  по  земельному
делу  и  просим  передать  в  эту  комиссию  как  материал  на¬
стоящую  записку».
 Можно  ли  было  нарочно  придумать  что-либо  более  не¬
уклюжее?  Не  будем  считаться  с  тем,  что  это  нарушало  Уч¬
реждение  Гос.  думы.  Но  ведь  этим  путем  «законодательная
инициатива»  была  заменена  простым  доставлением  «мате¬
риала».  А  главное,  что  же  должна  была  делать  комиссия?
Перед  ней  не  было  одобренных  Думой  основных  положе¬
ний.  Она  должна  была  сама  законопроект  сочинять,  на  ос¬
новании  предоставленного  ей  разнообразного  материала.
Через  две  недели  после  кадетской  аграрной  записки  в  нее
передан  был  другой  материал:  законопроект  трудовиков
(104-х).  Вследствие  этого  число  членов  комиссии  с  44  уве¬
личили  до  96  человек.  6  июня  в  Думу  вносится  еще  новый
законопроект  (33-х)  тоже  как  материал.  Кадеты,  наконец,
возопили:  при  такой  системе  работать  нельзя.  Кроме  того,
последний  законопроект  с  его  первой  статьей  —  «всякая
частная  собственность  на  землю  в  пределах  Российского  го¬
сударства  совершенно  уничтожается»  —  так  своеобразен,
что  Дума  не  может  к  нему  присоединиться  передачей  за¬
конопроекта  в  комиссию.  Но  это  уже  совсем  непоследо¬
вательно.  Жилкин  справедливо  спросил:  «А  разве  переда¬
ча  первых  двух  законопроектов  в  комиссию  хоть  сколько-
нибудь  означала  их  одобрение?  Дума,  по  существу,  о  них
вовсе  не  имела  суждения.  Почему  же  для  законопроекта
33-х  исключение?»  Возражение  правильно.  Но  кадеты  все-
таки  последний  законопроект  даже  как  материал  отверга¬
ют.  Официально  в  комиссию  он  не  передается;  это  не  важ¬
но;  в  ней  все  равно  сидят  и  его  сторонники.  Они  его  от
себя  подымут  уже  при  работе  комиссии.  Немудрено,  что
в  результате  такого  «ускорения»  оказалось,  что  когда  в  за¬
седании  26  июня  осведомились  о  состоянии  работ  в  аграр¬
ной  комиссии,  то  ее  председателю  пришлось  доложить,  что
«комиссия  рассмотрела  те  разряды  земель,  которые  подле¬
жат  передаче  трудовому  населению,  но  далее  этого  ника¬
ких  положительных  основ  она  указать  не  может».
 171

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Естественно,  что  при  такой  системе  работ  все  застрева¬
ло  в  комиссиях.  Сдача  в  комиссию  стала  избавлять  и  Думу,
и  инициаторов  проекта  от  всякой  работы  и  всякой  ответ¬
ственности.  Она  сделалась  классическими  «похоронами  по
первому  разряду».  Что  могло  выйти  из  коллективной  ра¬
боты  комиссии,  которой  давали  заказ  выдумать  какой-то
проект?
 Добро  бы  сами  комиссии  были  немноголюдны,  состояли
из  специалистов  и  техников.  Они  тогда,  может  быть,  и  мог¬
ли  бы  что-нибудь  сочинить.  Но  так  как  в  основу  их  работ
клался  сырой  материал,  Думой  не  обсужденный  и  не  одоб¬
ренный,  то  комиссия  поневоле  должна  была  представлять
собой  микрокосм  самой  Думы,  соответствовать  партийным
ее  группировкам.  Ведь  комиссия  не  рассматривала,  а  сочи¬
няла.  Все  направления  хотели  быть  в  такой  комиссии  пред¬
ставленными.  Аграрная  комиссия  состояла  из  96  человек.
Она  была  слишком  велика,  чтобы  работать,  и  слишком  мала,
чтобы  Думу  собой  заменить.  Общественность  наша,  которая
лучше  бюрократии  должна  бы  была  понимать  условия  кол¬
лективной  работы,  как  будто  нарочно  избрала  тот  путь,  на
котором  ничего  сделать  было  нельзя.
 Одновременно  с  возложением  на  комиссию  обязаннос¬
ти  сочинять  новый  закон  кадеты  ввели  порядок  «прений
по  направлению».  Это  было  рекордом  «потери  времени  да¬
ром».  Одно  из  двух:  либо  сдача  в  комиссию  означает  при¬
нятие  Думой  основных  положений  законопроекта,  тогда
их  нужно  обсуждать  и  голосовать  по  существу.  Так  и  гла¬
сит  конституция  (ст.  57  Учр.  Гос.  думы).  Или  сдача  в  ко¬
миссию  этого  не  означает,  законопроект  передается  в  нее
для  свободного  рассмотрения,  и  тогда  никаких  прений  по
направлению  и  не  нужно.  Можно  обсудить,  пожалуй,  в
какую  комиссию  передать,  но  и  только.  Думский  поря¬
док  отличается  от  митинга  тем,  что  беспредметных  речей
в  ней  не  допускается;  в  основе  каждого  обсуждения  долж¬
но  лежать  определенное  предложение,  которое  и  голосует¬
ся.  Дума  поступила  иначе.  Под  видом  «прений  по  направ¬
лению»  она  обсуждала  закон  по  существу,  хотя  никаким
голосованием  этого  обсуждения  не  завершала.  Это  превра¬
 172

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 тило  ее  из  работающего  учреждения  в  митинг.  Через  не¬
сколько  дней  депутаты  это  поняли  сами.  Началась  массо¬
вая  борьба  с  навязанным  Думе  порядком.  Думская  зала
пустела  во  время  прений;  никто  не  хотел  таких  ораторов
слушать.  К  записавшимся  ораторам  обращались  с  мольбой
от  слова  своего  отказаться;  горячо  аплодировали  тем,  кто
действительно  от  слова  отказывался.  Вот  к  чему  привело  де¬
ловое  искусство  кадетов.
 У  этого  нелепого  порядка  явилось  потом  оправдание.  Он
был  введен  в  те  несколько  дней,  когда  пленуму  Думы  было
нечего  делать.  Кадеты  подозревали  правительство  в  том,
будто  оно  хотело  задушить  Думу  отсутствием  дела,  обречь
ее  на  «бездействие»  и  этим  компрометировать  ее  в  глазах
нетерпеливого  населения.  Вот  от  этой  опасности  кадеты
будто  бы  и  спасли  ее,  выдумав  прения  по  направлению.  Об
этом  живописно  рассказано  в  «Конфликтах»  Винавером.
Он  назвал  эти  прения  по  направлению  «актом  самозащи¬
ты  в  борьбе  зарождающегося  и  рвущегося  к  действитель¬
ности  учреждения  с  безнадежно  тупым  и  злостным  прави¬
тельством».  Если  бы  это  было  и  так,  то  удивительно,  что
кадеты  не  поняли,  что  несколько  пропущенных  дней  не  так
компрометировали  Думу,  сколько  эти  беспредметные  пре¬
ния.  В  данном  случае  лечение  было  хуже  болезни;  это  не
свидетельствует  о  большом  искусстве  врача.  И  здесь  еще
одно  попутное  наблюдение.  Этот  остроумный  порядок  ка¬
деты  провели  исподтишка,  как  заговорщики.  Винавер  рас¬
сказывает,  как  это  произошло.  Вот  выдержка  из  «Конф¬
ликтов»  :
 «Ив  первом  же  заседании,  когда  этот  план,  направлен¬
ный  к  тому,  чтобы  вывести  Думу  из  бездействия  и  дать  ей,
вопреки  стремлениям  правительства,  деловую  работу  зако¬
нодательную,  был  применен  на  деле,  председатель  Думы  и
совместно  с  ним  создавшие  план  руководители  партии  на¬
родной  свободы  то  и  дело  должны  были  брать  слово,  что¬
бы  вновь  ставить  на  рельсы  все  кренившуюся  то  направо,
то  налево  телегу.  Формально  позиция  была,  несомненно,
шатка,  от  малейшего  строго  формального  замечания  вся  по¬
стройка  могла  разлететься;  необходимо  было  скорее  про¬
 173

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ехать  первую  дистанцию,  чтобы  потом  уже  опираться  на
прецедент.  И  я  помню,  с  каким  замиранием  сердца  все  мы
(Новгородцев,  Набоков,  Петражицкий  и  я)  следили  за  ка¬
жущимися  ныне  неинтересными  и  бесцветными,  наивно¬
вопросительными  замечаниями  то  графа  Гейдена,  то  Аладь-
ина,  то  Кузьмина-Караваева,  то  беспартийного  крестьянина
Жуковского,  каждое  из  которых  грозило,  развернувшись,
затопить  нашу  утлую  ладью;  как  мы  нервно  вскакивали  на
кафедру,  чтобы,  поскольку  можно,  их  ублаготворить  и  в
дальнейшем  напоре  остановить,  и  как  мы  облегченно  вздох¬
нули,  когда,  наконец,  добрались  до  момента,  когда  и  Дума
решила,  и  граф  Гейден  признал,  что  «говорить,  выяснять
сущность  проекта  всегда  можно»  (с.  72).
 Может  быть,  это  необыкновенно  тонко;  но  результат
этой  хитрости  не  соответствовал  тонкости.  И  всего  удиви¬
тельнее  роль  председателя.  Его  интересовал  процесс  дум¬
ской  работы,  формальная  ее  стройность.  Он  не  мог  не
понимать,  что  это  предложение  делает  митинг  из  Думы.
И  он  все-таки  уступал  партийным  политикам.  К  их  пред¬
ложению  он  присоединил  свой  авторитет  председателя.  Он
дошел  до  того,  что,  успокаивая  графа  Гейдена,  дал  такое
разъяснение  (12  мая):  «Ничего  голосоваться  не  будет;  это
только  первоначальный  обмен  мнений  по  поводу  выбора
комиссии,  который  для  комиссии  будет,  смею  думать,  по¬
лезен».  Не  комиссия  создавалась,  чтобы  быть  полезной  для
работы  в  пленуме  Думы,  а  пленум  Думы  обменивался  ре¬
чами,  чтобы  быть  полезным  комиссии.  Муромцеву  было
лучше  молчать,  чем  так  покрывать  беспорядок.
 Всякий  опыт  становится  тогда  особенно  убедительным,
если  его  удается  проверить  обратным  испытанием.  Оно  и
было  сделано  в  Думе  кадетским  «законопроектом  о  собра¬
ниях».  О  существе  его,  в  котором  кадеты  наиболее  ярко
столкнуЙ\лсь  со  своими  союзниками,  говорить  я  не  стану.
Но  любопытен  порядок  его  «прохождения».
 Законопроект  был  внесен  30  мая,  т.  е.  уже  после  того,
как  Думой  23  мая  было  обсуждено  предложение  об  изме¬
нении  статей  Учреждения  Думы  о  порядке  рассмотрения
новых  законов.  Под  обоими  законопроектами  стояли  те  же
 174

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 громкие  кадетские  имена  —  Винавер,  Шершеневич,  Набо¬
ков  и  др.  Они  и  применили  уже  новые  правила  к  зако¬
нопроекту  о  «собраниях».  Потому  прохождение  этого  за¬
конопроекта  явилось  практической  проверкой  этих  новых
порядков.
 Законопроект  и  был  внесен,  как  полагалось  по-новому,
в  окончательном  виде,  а  не  в  виде  основных  положений;  к
счастью,  закон  был  несложен;  в  нем  было  всего  12  статей.
Внести  сразу  закон  было  бы  бесконечно  труднее,  если  бы
вопрос  был  сложнее;  но  раз  инициаторы  оказались  способ¬
ны  на  это  —  тем  лучше.  Испытание  новых  порядков  про¬
исходило  в  благоприятной  для  них  обстановке.
 Благодаря  этому  действительно  устранилась  необхо¬
димость  двух  рассмотрений  законопроекта,  первого  —  о
желательности  основных  положений  и  второго  —  по  су¬
ществу.  Законопроект  можно  было  сразу  рассматривать.
Устранялась  и  ненужная  для  кадетов  помощь  правитель¬
ства,  которое  могло  бы  взять  на  себя  составление  текста  со¬
ответствующего  одобренным  основным  положениям.  Ми¬
нуя  промежуточные  стадии  и  сроки,  создавалась  комиссия
для  рассмотрения  уже  готового  законопроекта  перед  един¬
ственным  его  обсуждением  в  Думе.  Это  было  в  законо¬
проекте  формулировано  так:  «Представляя  на  усмотрение
Думы  проект  закона  о  собраниях  и  объяснительную  запис¬
ку,  просим  признать  наше  предложение  спешным  и  для
рассмотрения  его  избрать  комиссию1.
 Законопроект  был  внесен  30  мая,  а  16  июня,  т.  е.  до
истечения  месячного  срока,  началось  его  обсуждение.  Ин¬
тересно,  что  Дума,  находившая,  что  месячный  срок  слиш¬
ком  велик,  что  довольно  недели,  сочла  возможным  сама  для
«прений  по  направлению»  ждать  три  недели.  Не  ясно  ли,
что  жалоба  на  месячный  срок  была  несерьезна?  Для  лю¬
бителей  тонких  юридических  споров  любопытно  спросить
себя,  что  бы  было,  если  бы  на  почве  этого  антиконститу¬
ционного  действия  Думы  возник  конфликт  между  ней  и
правительством?  Дума  могла  закон  свой  принять;  но  пра¬
 1  Эта  формулировка  соответствует  ст.  56  и  57  Учр.  Гос.  думы  не  в  на¬
стоящем  их  виде,  а  в  новой,  предложенной  23  мая.
 175

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ва  правительства  были  бы  нарушены  и  несоблюдением  сро¬
ка,  и  устранением  обсуждения  желательности  основных
положений;  были  бы  нарушены  и  тем,  что  у  правительства
было  отнято  право  составление  закона  взять  на  себя,  и  тем
не  менее  правительство  оказалось  бы  бессильно  этому  по¬
мешать.  Не  от  него,  а  от  Государственного  совета  зависело
бы  рассматривать  принятый  Думой  законопроект  или  нет.
А  если  бы  Государственный  совет  его  принял  и  представил
его  Государю,  можно  ли  было  допустить,  чтобы  Государь
отказал  в  его  утверждении  по  процессуальным  его  недоче¬
там?  Так  явочным  порядком  было  бы  санкционировано
нарушение  конституции.  Но  до  этого  не  дошло,  так  как
сама  жизнь  вступилась  за  здравый  смысл.
 16  июня  открылись  прения  по  направлению.  По  мысли
авторов  новых  правил,  прения  могли  идти  только  о  созда¬
нии  комиссии.  Она  получила  бы  готовый  законопроект  с
поручением  его  рассмотреть;  не  сочинять  свой,  а  рассмот¬
реть  уже  готовый  законопроект.  Дума  должна  была  решить
его  судьбу,  уже  после  доклада  комиссии.  Работа  была  бы
действительно  этим  ускорена.
 Но  дело  пошло  совершенно  иначе.  Хотя  в  Думу  были
внесены  не  «основные  положения»,  а  готовый  закон,  од¬
нако  в  «объяснительной  записке»  к  нему  авторы  сочли  по¬
лезным  указать  те  «начала,  которые  положены  в  основу
его».  Иными  словами,  отвергаемые  Думой  «основные  по¬
ложения»  контрабандой  выплыли  на  свет  в  «объяснитель¬
ной  записке».  И  когда  16  июня  открылись  прения,  яко¬
бы  по  передаче  в  комиссию,  на  деле  стали  спорить  о  «же¬
лательности  этих  основных  положений»,  т.  е.  началось  то
самое  первое  обсуждение,  которое  предписывала  конс¬
титуция,  но  которого  Дума  допускать  не  хотела.  Прения,
и  очень  интересные,  продолжались  три  заседания  —  16,
19  и  20  июня.  В  них  приняли  деятельное  участие  лучшие
кадетские  силы,  главным  образом  против  М.  Ковалевско¬
го.  Ковалевский  присоединился  к  трудовикам,  которые  счи¬
тали,  что  «основные  начала»  закона  так  плохи,  что  законо¬
проект  предлагали  отвергнуть,  не  передавая  в  комиссию.
Тут  обнаружилась  пропасть  между  кадетами  и  трудовика¬
 176

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ми,  и  кадетов  выручило  иное,  правое  большинство.  Оно  и
постановило  передать  законопроект  в  комиссию;  этим  оно
одобрило  основные  его  положения.  Так  жизнь  насмеялась
над  кадетским  ускорением  процедуры  и  вернулась  к  поряд¬
ку,  который  был  конституцией  установлен.  Остались  те  же
два  обсуждения,  только  под  другим  заглавием.  Да  еще  была
разница  в  том,  что  хотя,  очевидно,  по  существу,  голосова¬
ли  «основные  начала»  закона,  но  по  форме  о  них  голосова¬
ния  не  было;  голосовалась  только  передача  в  комиссию;
таким  образом  создавалась  двусмысленность,  оставлявшая
почву  для  спора.
 Я  не  буду  больше  настаивать.  Убедительный  опыт  был
сделан.  Составители  конституции  оказались  искуснее  в  ор¬
ганизации  думской  работы,  чем  светила  нашей  государст¬
венной  юриспруденции.  Кадеты  много  бы  выиграли,  если
бы  вместо  того,  чтобы  сразу  «исправлять»  конституцию,
попробовали  толково  ее  применять.  И  после  этого  нельзя
удивляться,  что  двухмесячная  законодательная  работа  ока¬
залась  бесплодной.  Когда  Винавер  23  мая  защищал  про¬
ект  изменения  законодательной  процедуры,  он  каламбурил,
что  Дума  больше  не  младенец,  что  она  «умеет  показывать
зубы».  В  этой  шутке  оказалась  горькая  правда.  Дума  еще
не  умела  работать,  но  при  всяком  случае  порывалась  «по¬
казывать  зубы».

Глава  X
 ГЛАВНЫЕ  ДУМСКИЕ  ЗАКОНОПРОЕКТЫ
 Как  ни  характерна  для  недостатков  кадетов  та  «законо¬
дательная  процедура»,  которую  они  хотели  ввести,  она  ме¬
нее  важна,  чем  существо  их  законопроектов.  В  них  мог  бы
обнаружиться  кадетский  государственный  смысл.  О  них
писал  Милюков  30  мая,  что  «все  без  исключения  поражены
отсутствием  плана  у  власти,  стройностью  плана  у  Думы».
 Задача  сама  по  себе  была  ясна.  В  некоторые  периоды
истории  все  сводится  к  одной  главной  реформе;  остальное
приложится.  Так  в  60-х  годах  добивались  «освобождения»,
в  900-х  годах  —  «конституции».  После  «освобождения»
гнилая  бюрократия  сумела  перестроить  русскую  жизнь  на
новых  началах  и  создала  эпоху  «великих  реформ».  После
объявления  конституции  должна  была  произойти  такая  же
перестройка;  это  вместе  с  властью  должна  была  делать  об¬
щественность.  Она  получила  права;  могла  не  давать  только
советы  со  стороны,  не  заниматься  безответственной  кри¬
тикой,  как  это  приходилось  делать  ей  раньше.  Она  мог¬
ла  предлагать  и  проводить  определенные  законодательные
меры.  Они  должны  были  быть  «органическими  реформа¬
ми»  всех  частей  государственности,  по  удачному  выраже¬
нию  Государя,  быть  «обновлением  нравственного  облика
русской  земли».  Это  не  могло  быть  сделано  сразу.  Но  пока
бы  шла  эта  длинная  работа,  Дума  могла,  не  дожидаясь  ее
конца,  устранять  то  отдельное  зло,  от  которого  население
несомненно  страдало.  Возьмем  пример.  При  вступлении  на
 178

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 престол  Николая  II,  в  период  «надежд»,  общий  голос  рус¬
ского  общества,  в  том  числе  даже  и  Государственного  со¬
вета,  просил  у  него  отмены  телесного  наказания  для  крес¬
тьян.  Это  было  раньше  толстовского  «стыдно».  Государь
мог  сделать  это,  даже  продолжая  считать  «бессмысленны¬
ми»  мечтания  земцев  об  участии  в  центральном  управле¬
нии  государства.  Одно  не  мешало  другому.  Дума  правиль¬
но  пошла  тем  же  путем,  когда  вне  общего  плана  наме¬
ченных  ею  сложных  реформ  хотела  в  экстраординарном
порядке  отменить  «смертную  казнь».  Таких  отдельных  и
простых,  но  очень  ощутимых  реформ  было  много.  Думе
надо  было  сознательно  идти  по  обеим  дорогам,  т.  е.  по
пути  органического  преобразования  и  по  пути  немедлен¬
ного  устранения  особенно  кричащего  зла.  Посмотрим,  как
она  справилась  с  обеими  этими  задачами.
 Преобразовательный  план,  по  мнению  Думы,  был  изло¬
жен  ею  в  адресе.  Я  уже  указывал,  что,  к  сожалению,  это  не
было  практическим  планом;  это  было  журнальной  статьей,
где  все  было  смешано.  Но  кадетская  партия  приготовилась
и  к  настоящему  законодательству.  Ее  специалисты  давно  си¬
дели  над  разными  законопроектами;  они  разрабатывались  в
партийных  комиссиях;  были  обсуждаемы  и  приняты  пар¬
тийными  съездами.  Не  успела  Дума  открыться,  как  некото¬
рые  из  них  тотчас  были  в  нее  внесены.  8  мая  —  аграрный
закон,  15  мая  —  «о  равенстве».  Такая  быстрота  считалась
торжеством  кадетов.  Они  показались  много  выше  прави¬
тельства,  с  его  смехотворной  «оранжереей»  и  «прачечной».
Но  посмотрим,  как  кадеты  подошли  к  этим  вопросам.
 Возьмем  самый  капитальный  вопрос  о  «правовом  ра¬
венстве»  .
 Кто  мог  оспаривать  необходимость  этой  реформы?  На
неравенстве  была  построена  вся  русская  жизнь.  Не  прошло
еще  50  лет  со  дня  уничтожения  рабства,  т.  е.  с  тех  пор,
как  одни  русские  граждане  «продавали»  других.  «Неравен¬
ство»  оставалось  в  нравах,  а  нравы  поддерживались  всем
строем  государственной  жизни.  Без  крестьянского  нерав¬
ноправия  тогдашнее  государство  не  смогло  бы  держаться.
Кадеты,  которые  несколько  лет  занимались  этим  вопросом,
 179

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 могли  внести  в  Думу  ряд  .конкретных  предложений,  кото¬
рые  бы  постепенно  перестроили  жизнь.
 Они  такой  закон  и  внесли.  Но  при  ознакомлении  с  ним
можно  прийти  в  недоумение.  Неужели  такое  законодатель-
ствование  было  серьезно?
 Кадеты  хорошо  понимали,  что  речь  шла  не  о  написании
какого-либо  одного  закона.  Самый  заголовок  законопроек¬
та  гласил:  «Основные  положения  законов  о  гражданском
равенстве».  Текст  его  начинался  словами:  «Предлагаем  Го¬
сударственной  думе  приступить  к  выработке  ряда  законо¬
проектов  и  т.  д.».
 Инициаторы  прибавляли,  что  «устранение  неравенства
путем  единого  законодательного  акта  представляется  невоз¬
можным...»,  и  предлагали  «разделить  законодательную  ра¬
боту,  направленную  к  установлению  в  стране  гражданского
равенства,  на  четыре  разряда  законов».
 Не  буду  настаивать,  что  это  формально  неправильно
и  противоречит  ст.  55  Учр.  Гос.  думы.  Но  какой  вообще
смысл  вносить  одно  законодательное  предположение,  если
оно  должно  вести  к  выработке  четырех  разрядов  новых  за¬
конов?  Эти  законы  могли  быть  между  собой  не  связаны  и
самое  отношение  к  ним  могло  быть  неодинаково.  Сторон¬
ники  «еврейского  равноправия»  не  должны  были  из-за  это¬
го  быть  и  за  «уравнение  женщин».  Что  общего  между  тем
и  другим?  Для  кого  и  для  чего  выгодно  эти  проблемы  свя¬
зывать  вместе?  Известен  классический  способ  обструкции,
когда  затем,  чтобы  помешать  принятию  закона,  его  умыш¬
ленно  усложняют,  углубляют,  исправляют:  находят  его  не¬
достаточным  и  в  результате  делают  неприемлемым.  Это
ловкий  прием  и  часто  цели  своей  достигает.  Но  зачем  все
это  делала  Дума?
 И  при  этом:  какая  же  задача  ставилась  для  комиссии?
Неопределенная  и  необъятная;  можно  прибавить,  и  непо¬
нятная.  Инициаторы  выводили  все  разряды  будущих  новых
законов  из  якобы  одного  положения:  «Все  граждане  обо¬
его  пола  равны  перед  законом».
 Это  вовсе  не  «общее  положение»  закона,  а  декларация,
или,  проще,  «фраза».  Она  или  ничего  не  означает,  или  го¬
 180

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ворит  больше,  чем  хочет.  Она  ничего  не  означает,  если  под
ней  понимают  лишь  то,  что  никто  не  может  быть  выше
закона,  что  законы  для  всех  обязательны.  Тогда  это  общее
место.  Если  же  этим  хотели  сказать,  будто  все  граждане
подлежат  одним  и  тем  же  законам,  то  это  неправда.  В  на¬
ивном  XVIII  веке  это  могли  провозглашать  в  «Декларации
прав»;  в  XX  же  в  такой  абсолютной  форме  это  положение
было  уже  неверно.  Не  будем  же  мы  отрицать  социального
законодательства,  которое  защищает  одни  классы  людей
против  других,  специальных  законов  о  защите  женщин  и
много  другого?  Создать  комиссию  и  поручить  ей  вырабо¬
тать  4  группы  законов  на  этом  начале  —  есть  литература,
а  не  законодательство.
 Инициаторы  закона  должны  были  сами  дать  себе  труд
подумать  и  поработать;  указать  конкретные  проявления
того  неравенства,  которые  они  осуждают,  и  те  начала,  на
которых  предлагают  его  устранить.  Это  надо  было  черпать
из  жизни  и  русского  законодательства.  Кадетские  специа¬
листы  имели  на  это  достаточно  времени.  Они  помогли  бы
Думе,  если  бы  принесли  в  нее  результат  подобной  работы;
это  и  было  бы  с  их  стороны  «законодательной  инициати¬
вой».  Без  этого  же  их  предложения  только  материал  для
журнальных  статей  или  для  резолюций  на  митингах.  Зако¬
нодательной  работе  Думы  они  только  мешали.
 Результатом  такой  «инициативы»  явилось  одно:  созда¬
ли  комиссию  многолюдную,  разнопартийную  и  ей  поручи¬
ли  работу,  которую  не  сумели  выполнить  «инициаторы».
Такая  система  законодательства  была  бесцеремонным  от¬
ношением  к  чужому  труду.  Такие  поручения,  «выдумать
закон»,  прежние  начальники  давали  своим  подчиненным.
Но  в  бюрократическом  мире  подчиненные  были  специа¬
листами.  В  Думе  это  были  те  же  самые  люди  —  так  же
мало  опытные,  никому  не  подчиненные  —  и  комиссии,  ко¬
торым  инициаторы  давали  подобные  поручения,  неизбеж¬
но  превращались  в  «бюро  похоронных  процессий».  Зато
сами  инициаторы  в  общих  собраниях  Думы,  в  прениях  по
направлению,  оставляли  за  собой  «благую  часть»,  произно¬
сили  речи  о  высоких,  а  при  данном  составе  Думы  бесспор¬
 181

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ных  вопросах.  Это  стало  называться  законодательной  ини¬
циативой.  Так  была  облегчена,  но  зато  и  совершенно  ис¬
кажена  процедура  работы.  Серьезно  законодательствовать
таким  способом  было  нельзя.
 И  любопытно.  В  прениях  по  направлению  закона  о  ра¬
венстве  5,  6  и  8  июня  на  все  это  обстоятельно  и  деловито
указывал  граф  Гейден.  Все  кадетские  юристы  бросились  за¬
пальчиво  ему  возражать.  Петрункевич,  Кокошкин,  Родичев,
Винавер  и  dii  minores  уличали  его  в  противоречиях,  в  ме¬
лочности,  непоследовательности,  обструкции,  в  неспособно¬
сти  понять  идейную  высоту  их  закона,  конечно,  в  несо-
чувствии  равенству  и  т.  д.  Был  фейерверк  партийной  по¬
лемики,  из-за  чего  проявилось  столько  горячности,  когда
вопрос  был  чисто  технический  о  наиболее  верном  и  быст¬
ром  пути  провести  те  реформы,  о  существе  которых  не
спорили?  Это  невозможно  понять,  если  не  признать  пе¬
чальную  истину,  что  у  кадетов  разработанных  законопро¬
ектов  о  равенстве  не  было.  Если  не  принять  их  манеры  за¬
конодательствовать,  то  скоро  стало  бы  ясно,  что  хваленый
стройный  план  кадетских  работ  есть  только  блеф,  что  в  рас¬
поряжении  партии  были  либо  тоже  либеральные  «оранже¬
реи»  и  «прачечные»,  либо  «Декларации  прав»,  с  которыми
они  опоздали  на  125  лет.  Упрекать  кадетов  за  это  нель¬
зя;  подготовить  проекты  было  делом  правительства.  Но  не
надо  было  противопоставлять  свою  подготовленность  без¬
дарности  разложившейся  бюрократии.  А  ведь  из  этого  вы¬
сокомерного  противопоставления  делались  выводы.
 Законопроект  о  «равенстве»  демонстрировал  скудость
законодательного  кадетского  багажа.  Было  легче,  конечно,
вместо  того  чтобы  поработать  над  положительным  правом,
провозгласить  «общий  принцип»  и  поручить  комиссии  в
«спешном  порядке»  превратить  его  в  «целый  ряд»  новых
законов.  А  потом  утверждать,  что  законопроект  о  равен¬
стве  был  ими  ранее  приготовлен.  Зачем  было  так  делать?
Ведь  Дума  не  избегала  работы.  Но  Дума  еще  больше  рабо¬
ты  любила  эффекты  и  громкие  фразы,  хотя  бы  от  них  ре¬
зультаты  работы  страдали.  Идеалом  лидеров  Думы  был  не
рабочий  парламент,  трудящийся  над  положительным  за¬
 182

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 конодательством,  a  Assemblee  Nationale  1789  года,  броса¬
ющая  в  мир  «принципы».  Но  эта  Assemblee  Nationale  и
имела  исторической  миссией  совершить  Революцию,  а  не
мирно  преобразовать  Государство.
 Насколько  кадетские  специалисты  оказались  мало  подго¬
товлены  к  практическому  «законодательству»,  можно  судить
по  тому  же  законопроекту  о  «равенстве»,  поскольку  он  ка¬
сался  вопроса  крестьянского.
 Уравнение  крестьян  в  правах  с  другими  сословиями
было  давно  общим  местом  либеральной  программы.  Но
положение  крестьян  в  России  было  так  своеобразно,  так
связано  со  всем  ее  прошлым,  что  для  разрешения  этой  про¬
блемы  было  нельзя  вдохновляться  одними  примерами  За¬
пада  или  Америки.  Надо  было  самим  поработать.  И  если
было  ошибкой  соединять  вместе,  для  однообразного  разре¬
шения,  вопросы  совершенно  различные,  то  было  не  мень¬
шей  ошибкой  один  цельный  и  связанный  крестьянский  во¬
прос  «раздроблять».
 Витте  не  раз  при  мне  с  горечью  упрекал  1-ю  Думу,  буд¬
то  она  не  интересовалась  крестьянским  вопросом.  Такой
упрек  казался  кощунством.  Кадеты  гордились,  что  они  пер¬
вые  его  серьезно  поставили.  Упрек  был  и  несправедлив.  Ка¬
деты,  конечно,  искренно  хотели  его  разрешить.  Но,  при
всем  своем  народолюбии,  они  с  крестьянским  вопросом  не
только  не  справились,  но  и  особенностей  его  не  усвоили.
Они  увидели  в  нем  лишь  часть  вопроса  о  равенстве,  наряду
с  женским,  национальным  и  другими  вопросами.  Дело  бы¬
ло,  однако,  не  в  этом;  все  стороны  крестьянского  вопроса
в  России  были  связаны  вместе.  Витте  это  лучше  их  пони¬
мал.  Все  мероприятия,  носившие  след  его  руки,  всегда  под¬
нимали  общий  крестьянский  вопрос;  так  он  был  поставлен
в  Особом  совещании  по  сельскохозяйственной  промыш¬
ленности,  затем  в  Указе  12  декабря  1904  года.  Следы  этой
же  точки  зрения  сохранились  и  в  декларации  13  мая,  при
 183

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 нем  подготовленной,  но  которую  уже  не  он  прочитал.  Но
кадетский  законопроект  о  «равенстве»  этого  не  заметил  и
искусственно  крестьянский  вопрос  разложил  по  разным
ящикам.
 «Неравноправие»  крестьян  в  России  было  самым  кри¬
чащим  явлением,  потому  что  касалось  большинства  насе¬
ления.  Но  его  своеобразие  было  в  том,  что  в  основе  кресть¬
янского  неравенства  лежала  отчасти  и  крестьянская  при¬
вилегия;  исключительное  и  особенное  право  крестьян  на
надельную  землю.  Особенность  эта  была  принята  в  интере¬
сах  крестьян.  Чтобы  защищать  только  что  освобожденные
крестьянские  общества  от  скупки  у  них  надельной  земли,
а  отдельных  крестьян  от  обезземеления,  надельная  земля
была  объявлена  неотчуждаемой  и  принадлежала  не  отдель¬
ным  лицам,  а  целому  крестьянскому  обществу.  Это  созда¬
ло  своеобразный,  незнакомый  общему  праву  и  для  своего
времени  благодетельный  институт.  Но  у  него  были  оборот¬
ные  стороны;  из  него  вытекла  замкнутость  крестьянского
сословия,  особые  условия  для  входа  и  выхода  из  него,  связь
надельной  земли  с  сословностью,  своеобразный  характер
общей  земельной  собственности,  неподсудной  общим  су¬
дам;  вытекли  особые  права  общества  на  своих  членов,  кре¬
стьянское  сословное  самоуправление  и  сословный  суд,  свое¬
образный  порядок  наследования  и  много  другого.  Все  это
вместе  делало  из  крестьян  status  in  statu*.  А  как  бы  в  уп¬
лату  за  это  на  крестьянском  обществе  остались  лежать  спе¬
циальные  обязанности  на  пользу  всего  государства,  из  ко¬
торых  главной  и  самой  несправедливой  была  повинность
обязательной  государственной  службы  на  низших  постах
администрации.  Такова  была  историческая  почва,  на  кото¬
рой  покоился  у  нас  крестьянский  вопрос.
 Как  можно  было  распутать  этот  гордиев  узел  только  с
точки  зрения  равенства?  Самые  горячие  сторонники  этого
принципа  не  решились  бы  объявить  сразу  свободу  надель¬
ных  земель,  прикончить  с  общиной  по  правилам  10-го  тома
и  даже  хотя  бы  только  заменить  трудовой  принцип  насле¬
 *  Государство  п  государстве  (лат.).
 184

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 дования  кровным  родством.  Как  обойтись  без  «натураль¬
ных  повинностей»,  включая  в  них  же  и  отбывание  одними
крестьянами  и  за  их  только  счет  полицейской  службы  в
деревне?  Для  1-й  Думы  все  это  осталось  вне  поля  зрения,
ибо  разрешить  это  одной  отменой  правовых  ограничений
было  нельзя.  Можно  было  уничтожить  для  крестьян  сослов¬
ное  законодательство;  но  тогда  пришлось  бы  заменять  его
социальным,  из  крестьянского  сословия  сделать  социальный
класс  мелких  землевладельцев  и  защищать  его  против  силь¬
ных.  Здесь  было  поприще  для  творчества  наших  народни¬
ков  и  знатоков  сельского  быта;  ставить  этот  вопрос  на  одну
доску  с  женским  и  еврейским  неравноправием,  выхватив
из  него  только  эту  черту  неравенства,  было  совершенно
поверхностным  подходом  к  вопросу.
 Декларация  правительства  гораздо  разумнее  поставила
этот  вопрос,  чем  инициаторы  Думы.  Но  разрешить  вопроса
и  правительство  не  сумело.  Позднейшие  законы  50  октяб¬
ря  и  9  ноября  1906  года  всей  его  совокупности  не  обнима¬
ли.  Но  1-я  Дума  не  сделала  даже  и  этого.  О  том,  насколько
кадеты  были  далеки  от  понимания  русского  крестьянского
вопроса  со  всем  его  своеобразием,  я  могу  судить  по  собствен¬
ному  опыту  и  наблюдению.  Я  был  в  этом  отношении  так  же
мало  подготовлен,  как  и  мы  все;  принцип  «равноправия»  для
нас  решал  весь  сложный  вопрос.  Впрочем,  сам  Витте  расска¬
зал  в  «Воспоминаниях»,  что  и  он  сначала  не  интересовал¬
ся  крестьянским  вопросом.  Благодаря  общему  равнодушию
этот  вопрос  и  мог  так  долго  существовать  в  его  виде.  К  по¬
ложению  крестьян  все  так  привыкли,  что  немногие  себе  от¬
давали  отчет,  в  чем  оно  заключалось  и  какие  оно  тем,  кто  к
нему  приступает,  готовит  сюрпризы.
 Мне  пришлось  столкнуться  с  этим  вопросом  случайно,  в
1916  год  '.  «Прогрессивный  блок»  решил  «для  демонстра¬
ции»  поставить  на  гювестку  тот  правительственный  законо¬
проект  о  крестьянском  равноправии,  который  был  внесен
еще  в  1907  году,  в  замену  закона  5  октября  1906  года,  про¬
веденного  П.А.  Столыпиным  в  порядок  87-й  ст.  Основных
законов.  Я  был  намечен  докладчш  ом.  Для  меня  это  было
новое  дело;  но  доклад  трудностей  не  предвещал.  Закон  5  ок¬
 185

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 тября  1906  года  давно  вошел  в  жизнь.  Никто  его  не  оспа¬
ривал.  Учреждение  его  Думой  казалось  простой  формально¬
стью.  Чиновник  канцелярии  принес  мне  для  подписи  уже
заготовленный  им  краткий  доклад.  Такой  способ  работы  был
тогда  у  депутатов  очень  в  ходу.  Я  рад,  что  им  не  соблазнил¬
ся,  и  над  вопросом  сам  поработал;  хотя  труды  и  пропали,
зато  я  мог  оценить,  с  каким  багажом  мы  принимались  за
дело.
 Я,  естественно,  решил  не  ограничиваться  одним  утвер¬
ждением  действующего  закона,  а  попытался  его  расширить
на  области,  которых  он  до  тех  пор  не  касался.  Положение
было  деликатное,  но  и  выгодное.  Если  бы  законопроект  с
поправками  был  Государственным  советом  отвергнут,  то
прекратили  бы  действие  и  те  меры,  которые  были  введены
с  1906  года.  Обеим  законодательным  палатам  было  труд¬
но  взять  на  себя  такую  ответственность.  Если  бы  Дума  со
своими  поправками  пошла  слишком  далеко  и  из-за  них
закон  был  бы  отвергнут,  ответственность  за  гибель  того,  что
было  уже  сделано,  легла  бы  на  Думу.  Такую  же  ответствен¬
ность  приняла  бы  на  себя  и  вторая  палата,  если  бы  оказа¬
лась  чересчур  несговорчивой.  Нужен  был  компромисс.  Ког¬
да  мой  доклад  был  Думой  принят  и  перешел  в  Гос.  совет,
там  докладчиком  был  назначен  А.С.  Стишинский.  Он  по¬
нял  трудность  позиции  и  приходил  ко  мне  торговаться,
чтобы  непременно  прийти  к  соглашению.  Революция  по¬
мешала  узнать,  на  чем  бы  это  окончилось.
 Я  не  собираюсь  рассказывать  этого  эпизода,  так  как  у
меня  с  ним  связано  слишком  много  личных  воспоминаний.
Хочу  установить  только  одно.  Когда  я  знакомился  с  лите¬
ратурой  вопроса,  я  мог  увидать  —  и  это  было  понятно,  —
что  плана  практических  действий  себе  литература  не  стави¬
ла.  Это  было  вне  ее  компетенции.  Но  и  подготовительные
работы  кадетских  законодателей,  намеревавшихся  кресть¬
янский  вопрос  практически  разрешить,  в  этом  отношении
ничего  не  давали.  Они  не  отличались  от  журнальных  ста¬
тей.  Отсутствие  опыта  в  этом  сказалось.  Как  мало  понима¬
ла  кадетская  фракция  крестьянский  вопрос  в  его  практи¬
ческом  разрешении,  показала  ее  поправка  при  обсуждении
 186

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 закона  5  октября,  ею  внесенная  в  Луму;  она  предложи¬
ла  включить  в  крестьянский  закон  и  еврейское  равнопра¬
вие.  Оно  ведь  соответствовало  общему  принципу  равенства.
Худший  враг  евреев  не  мог  бы  придумать  более  ложного  и
для  евреев  более  вредного  шага,  т.  е.  рисковать  на  этой
поправке  провалить  все  крестьянское  равноправие.  Мне,
как  докладчику,  пришлось  возражать  собственной  фракции.
Нарушение  дисциплины  прошло  для  меня  без  последствий,
более  всего  потому,  что  партийное  начальство  было  тогда
в  заграничной  поездке  (весна  1916  года).  При  проведении
моего  доклада  я  имел  удовольствие  иметь  полную  поддер¬
жку  одного  из  немногих  думских  знатоков  крестьянского
вопроса  А.С.  Постникова;  помню  благодарственный  адрес
мне  думских  крестьян.  Помню  много  другого,  о  чем  умол¬
чу,  чтобы  не  нарушать  нити  рассказа.
 Занявшись  этим  вопросом,  я  не  мог  не  увидеть,  что  в
России  существует  один  цельный  крестьянский  вопрос.  Было
полезно  представить  синтез  его  и  наметить  план  к  посте¬
пенному,  но  зато  и  к  полному  его  разрешению.  Это  было  но¬
вой  работой,  которую  мне  никто  не  поручал  и  которая,  оче¬
видно,  силы  мои  превышала.  Я  решил  поставить  вопрос,  по
крайней  мере,  перед  широким  общественным  мнением.
На  эту  тему  я  прочел  два  доклада  в  Юридическом  обществе
(Петербургском  и  Московском).  В  Москве  я  читал,  между
прочим,  в  самый  день  убийства  Распутина.  Доклад  был.  по¬
том  напечатан  в  декабрьской  и  январской  книжках  «Вест¬
ника  гражданского  права»  (за  1916  и  1917  год).  Но  я  на¬
прасно  искал  помощи  в  юридических  обществах;  и  в  них
было  немного  людей,  которые  над  этим  вопросом  задумы¬
вались.  Один  из  немногих  знатоков  его,  А.А.  Леонтьев,  мой
доклад  приветствовал  как  раз  за  то,  что  он  ставит  этот  воп¬
рос,  которым,  по  его  наблюдению,  образованные  юристы
слишком  мало  интересовались.  Нашей  либеральной  обще¬
ственности,  очевидно,  надо  было  еще  много  самой  порабо¬
тать  и  поучиться,  прежде  чем  с  самоуверенностью  хватать¬
ся  за  этот  вопрос.  Бюрократический  опыт  был  бы  ей  очень
полезен.  Там  вопрос  знали;  там  все  время  пытались  практи¬
чески  его  разрешить,  хотя  при  разрешении  его  стояли  на
 187

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ложном  пути.  Нигде  сотрудничество  бюрократии  и  зрелой
общественной  мысли  не  могло  быть  продуктивнее.  Но  это
как  раз  то,  чего  общественность  не  хотела  признать  и  пред¬
почитала  с  налета  сама  решать  весь  вопрос.
 Но  если  кадеты  недооценили  правовой  стороны  кресть¬
янского  вопроса,  утопив  его  в  бездне  общего  равноправия,
то  они  гордились  тем,  что,  по  крайней  мере,  разрешили  его
главную  аграрную  сторону.  Многие  до  сих  пор  полагают,
что  если  бы  кадетский  аграрный  законопроект  был  вовре¬
мя  принят,  то  не  было  бы  и  Революции.  Это  мнение  при¬
мер  того,  как  создаются  и  выживают  легенды.  Об  этом  за¬
конопроекте  я  говорил  в  предыдущей  главе  с  точки  зрения
его  процедуры;  посмотрим  его  существо.
 Этот  проект  42-х,  конечно,  не  заслуживал  того  безуслов¬
ного  осуждения,  которое  было  высказано  в  декларации  Со¬
вета  министров.  Но  это  осуждение  относилось  совсем  не
к  нему,  а  к  думскому  адресу.  Взгляд  правительства  на  ка¬
детский  законопроект  был  высказан  в  заседании  19  мая
Стишинским  и  Гурко;  они  его  не  объявляли  «безусловно
недопустимым»,  но  представили  против  него  ряд  серьезных
и,  во  всяком  случае,  вполне  деловых  возражений.
 Для  оценки  этого  законопроекта  нужно  прежде  всего
себе  дать  отчет,  что  общего  крестьянского  аграрного  вопро¬
са  он  не  решал  и  даже  не  ставил.  В  крестьянском  землевла¬
дении  он  пока  все  оставил  по-старому;  ни  одного  намека  на
улучшение  в  нем  не  заключалось.  В  нем  речь  шла  только  о
составлении  из  отчужденных  земель,  по  кадетской  термино¬
логии,  особого  «государственного,  земельного  запаса»  и  о  по¬
рядке  пользования  этим  запасом;  по  терминологии  же  тру-
довицкой  (проект  104),  то  же  самое  именовалось  «общена¬
родным  земельным  фондом».  Эти  специальные  земли  каде¬
тами  были  предназначены  для  «крестьян»,  а  трудовиками
вообще  для  «трудящихся»;  для  пользования  только  этими
землями  оба  проекта  предлагали  особые  правила.  Основной
чертой  обоих  этих  порядков  было  то,  что  эти  земли  переда¬
вались  не  в  собственность,  а  только  в  ограниченное  пользо¬
вание.  По  кадетскому  проекту,  наделение  не  должно  было
превышать  «продовольственной  нормы»,  с  расчетом  на  «едо¬
 188

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ка»,  а  по  трудовицкому  —  «трудовой  нормы».  Полученные
по  такому  наделению  земли  нельзя  было  передавать  в  дру¬
гие  руки.  А  если,  по  изменившимся  условиям,  у  наделенно¬
го  оказались  против  нормы  излишки,  они  могли  быть  ото¬
браны.
 Не  хочу  входить  в  разбор  этих  земельных  фантазий.  Как
все  отрицатели  частной  земельной  собственности,  авторы
законопроектов  устанавливали  для  всех  наделенных  кре¬
стьян  самое  непрочное  право  на  землю  и  этим  начинали
чреватое  опасностями  сосредоточение  земли  в  руках  влас¬
ти.  Эту  их  фантазию  большевики  потом  осуществили  на
практике,  отнеся  ее  к  числу  своих  «достижений».
 Но  вот  что  существенно:  все  эти  проекты  касались  толь¬
ко  вновь  отчужденных  земель.  Но  ведь,  кроме  них,  у  тех
же  крестьян  были  и  надельные  земли  с  особыми  правами
на  них;  были  приобретенные  на  общих  основаниях  земли.
Таких  земель  было  у  них  большинство;  какие  же  улучше¬
ния  кадеты  предлагали  для  них?  Никаких.  Старого  крес¬
тьянского  землевладения  проект  не  затрагивал.  А  именно
его  улучшение  было  самой  неотложной  и  главной  задачей.
 Авторы  законопроекта  прекрасно  понимали,  что  они  об¬
щего  земельного  вопроса  не  ставили.  «Мы,  —  объяснял  Гер-
ценштейн  18  мая,  —  говорили  о  дополнительном  наделении
как  о  части,  и  весьма  незначительной  части,  аграрного  во¬
проса».  Но  раньше  чем  отчуждать  в  пользование  крестьян
новые  земли,  казалось,  следовало  бы  исправить  хоть  часть  тех
недостатков  крестьянского  хозяйства,  которые  обусловлива¬
ли  малую  его  продуктивность  и  с  малоземельем  не  были  свя¬
заны.  Даже  большевики  об  том  подумали  и  в  виде  компен¬
сации  вводили  аграрную  индустриализацию;  пусть  одни  не¬
достатки  крестьянского  хозяйства  они  с  избытком  заменили
другими,  но,  по  крайней  мере,  самый  вопрос  был  ими  по¬
ставлен.  Но  1-я  Дума,  зная,  как  плохо  идет  хозяйство  кре¬
стьян,  начинала  все-таки  не  с  забот  о  нем,  а  с  ликвидации
более  доходного  частного  землевладения;  при  этом  она  от¬
давала  частные  земли  крестьянам  на  условиях  еще  худших,
чем  те,  на  которых  крестьяне  владели  надельной  землей.
Шло  типичное  «поравнение»  по  самому  худшему  уровню.
 189

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 С  какой  целью  был  принят  подобный  подход  к  большо¬
му  вопросу?  В  Думе  это  мотивировалось  тем,  будто  с  от¬
чуждением  частных  земель  ждать  больше  было  нельзя.  За¬
кон  вводился  будто  бы  для  охранения  порядка  в  России.
Правда,  бывали  многочисленные  случаи  аграрных  волнений,
но  они  предложенной  меры  совсем  не  оправдывали.  То,  что
в  1906  году  предложили  кадеты,  было  равносильно  тому,
как  если  бы  во  Франции  в  1936  году,  под  влиянием  окку¬
пации  нескольких  фабрик,  был  внесен  законопроект  о  не¬
медленной  принудительной  национализации  частной  про¬
мышленности,  уничтожении  патроната  и  передаче  фабрик
рабочим.  Судя  по  кадетским  речам,  в  1906  году  было  не
время  думать  об  улучшении  крестьянского  землевладения.
«Нельзя,  —  говорил  Герценштейн  19  мая,  отвечая  Стишин-
скому  и  Гурко,  —  предлагать  теперь  меры,  рассчитанные
на  продолжительный  срок,  необходимы  экстренные  ме¬
ры,  и  принудительное  отчуждение  и  есть  экстренная  мера.
(Продолжительные  аплодисменты.)  Мы  переживаем  та¬
кое  время,  когда  надо  действовать  не  медленным  путем,  а
чрезвычайно  быстро.  Мало  вам  разве  опыта  майских  иллю¬
минаций  прошлого  года,  когда  в  Саратовской  губернии,
чуть  ли  не  в  одни  день,  погибло  150  усадеб?»  Что  за  testi¬
monium  paupertatis  законодателей,  будто  им  нельзя  прини¬
мать  мер,  рассчитанных  на  долгие  сроки?  Это  уже  не  за¬
конодательство,  а  паника,  крик:  «Спасайся  кто  может!».
И  как  в  этом  Герценштейн  ошибался!  Народ  не  восстал,
сколько  это  ни  пророчили  после  роспуска  Думы.  А  когда
Столыпин  принялся  за  меры,  рассчитанные  на  продолжи¬
тельный  срок,  т.  е.  за  закон  9  ноября,  то,  несмотря  на  его
недостатки,  он,  в  самом  крестьянстве,  нашел  неожиданный
сочувственный  отклик.  Не  будь  войны,  этот  закон  избавил
бы  Россию  от  Революции,  а  не  кадетский  проект.
 В  своей  тревоге  Герценштейн  был  искренен,  и  в  этом
его  оправдание.  Иначе  было  бы  преступлением  так  закон
мотивировать.  Ибо  какое  оружие  он  с  трибуны  Думы  да¬
вал  революционным  агитаторам,  которые  могли  теперь
говорить,  что,  даже  по  мнению  Думы,  для  крестьянского
дела  полезны  «иллюминации»!
 190

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Если  всмотреться  в  кадетский  аграрный  законопроект,
как  .он  был  ими  в  Думу  представлен,  то  менее  всего  в  нем
можно  увидать  заботы  о  пользе  самих  крестьян.  Он  был
продиктован  мотивами  чистой  «политики».  Начиналась  ре¬
форма  не  с  улучшения  крестьянского  хозяйства,  а  с  отчуж¬
дения  в  больших  или  меньших  размерах  земли  у  частных
владельцев.  Это  отнятие  земель  у  помещиков  было  действи¬
тельно  если  не  волей  народа,  то  давнишней  мечтою  крес¬
тьян.  Оно  было  заслуженной  Немезидой  за  то  правовое  по¬
ложение,  в  котором  правящие  классы  держали  крестьян  и
благодаря  которому  крестьяне  имели  право  видеть  в  поме¬
щиках  не  простого  «соседа»,  а  прежнего  «барина».  По¬
тому  аграрные  планы  кадетов,  поскольку  и  они  начина¬
ли  с  «отчуждения»,  завоевали  им,  на  время,  среди  кресть¬
ян  популярность.  Конечно,  на  этой  почве  кадеты  не  смогли
состязаться  с  революционными  партиями  и  популярность
свою  потерять  в  крестьянской  середе  не  замедлили.  Попер¬
воначалу  этим  проектом  заботились  о  приобретении  попу¬
лярности  не  для  партии,  а  для  самой  конституции.  При
выработке  аграрной  программы,  в  эпоху  «Освободительно¬
го  Движения»,  ее  авторы,  Герценштейн  и  Мануйлов,  наста¬
ивали,  что  только  этим  можно  привлечь  крестьян  к  кон¬
ституции;  такую  же  земельную  карту  Витте  грозил  сыграть
против  либерализма,  в  пользу  Самодержавия.
 Потом  ставку  понизили.  Накануне  созыва  Думы  поли¬
тические  лидеры,  не  скрываясь,  указывали,  что  для  удач¬
ного  исхода  неизбежного  конфликта  Думы  с  Монархом
надо  вызвать  конфликт  на  земельном  вопросе,  который
один  волнует  крестьян.  Таким  образом,  кадетский  аграр¬
ный  проект  был  вдохновлен  не  благом  крестьян,  а  «поли¬
тикой»,  борьбой  сначала  за  конституцию,  а  потом  только
за  данную  Думу.  В  этом  виде  он  играл  в  руку  Революции,
а  не  успокоению.  Как  всегда,  кадеты  и  в  нем  сидели  на
двух  стульях:  они  и  возбуждали  революционные  настрое¬
ния,  и  предлагали  свои  меры,  чтобы  их  успокоить.
 В  этой  «политике»  была  и  другая  сторона,  не  менее
вредная.  Аграрным  законопроектом  кадеты  вырывали  про¬
пасть  между  собой  и  нереволюционными  либеральными
 191

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 партиями.  Ведь  аграрный  проект  имел  бы  результатом  уни¬
чтожение  класса  землевладельцев.  Этот  класс  и  без  того
быстро  таял.  Жизнь  самотеком  передавала  крестьянам  зем¬
ли  их  бывших  помещиков.  Это  течение  было  неотвратимо
и  потому,  в  общем,  здорово.  Достаточно  было  этому  про¬
цессу  помогать,  вместо  того  чтобы  с  ним  бороться.  По¬
ощрять  переход  земель  в  крестьянские  руки,  ускорить  его
прогрессивным  налоговым  прессом  на  землю,  прекратить
незаконные  льготы  заложенным  помещичьим  землям  и
т.  д.;  этого  уже  было  бы  достаточно,  чтобы  помещичья  зем¬
ля  ускоренным  темпом  стала  переходить  к  тем,  кто  мог  ею
воспользоваться,  у  кого  земля  не  лежала  бы  втуне.  Это  был
бы  естественный  и  потому  полезный  процесс.
 Могли  быть,  конечно,  отдельные  острые  случаи,  для  ко¬
торых  ждать  общего  улучшения  было  бы  неосторожно.  Там
можно  было  прибегнуть  и  к  отчуждениям.  Например,  в
случаях,  где  малоземелье  крестьян  не  позволяло  им  обой¬
тись  без  аренды  и  где  помещики  эксплуатировали  свои  ла¬
тифундии  крестьянской  арендой.  Против  этого  мог  быть  не
только  арендный  закон,  но  и  выкуп  земель  в  пользу  арен¬
даторов.  Он  был  бы  так  же  естествен  и  законен,  как  вы¬
куп  земель  тех  городских  поселений,  которые  еще  нахо¬
дились  в  частном  владении.  Выкуп  был  бы  естественен,  и
для  исправления  некоторых  ошибок  и  злоупотреблений
1861  года,  когда  намеренно  создавалась  экономическая  за¬
висимость  освобожденных  крестьян  от  помещиков  в  фор¬
ме  чересполосицы  и  других  аналогичных  ловушек.  А  там,
где  свободных  земель  не  осталось  ни  для  приобретения,  ни
для  отчуждения,  можно  было  поощрять  переселение.  Та¬
кая  политика  могла  смягчать  острые  положения.  Она  по¬
шла  бы  в  русле  естественного  развития  жизни  и  избавила
бы  страну  от  той  авантюры,  в  которую  ее  завело  бы  мас¬
совое  уничтожение  частного  землевладения.  Но  зачем  нуж¬
но  было  уничтожать  класс  частных  землевладельцев  уско¬
ренным  способом,  «велением  власти»,  вместо  того  чтобы
предоставить  ему  умирать  естественной  смертью?
 Революционные  партии  могли  считать  благом  исчезно¬
вение  класса  помещиков;  в  нем  они  чувствовали  своего  по¬
 192

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 литического  врага.  Тогда  это  уже  не  аграрный  вопрос,  а  по¬
литика.  Но  зачем  это  исчезновение  нужно  было  кадетам,
добрая  половина  которых  вышла  из  земских,  т.  е.  земле¬
владельческих  рядов?  После  их  аграрного  законопроекта
произошел  разрыв  кадетов  с  русским  земством,  которое  от
них  отошло.  Это  же,  в  свою  очередь,  уменьшало  шансы  на
мирное  преобразование  государства,  а  если  своим  законо¬
проектом  кадеты  действительно  думали  остановить  аграр¬
ную  Революцию,  то  это  было  наивно.  Он  был  бы  первым
шагом  именно  к  ней.  Отобрать  землю  у  помещиков  было
нетрудно:  но  разделить  ее  между  крестьянами,  не  увели¬
чив  неудовольствия,  избежав  поножовщины,  было  невоз¬
можно;  это  потребовало  бы  такого  напряжения  власти,  при
котором  не  осталось  бы  следов  либерализма.  Поскольку
«революционеры»  считали  полезным  довести  Россию  до  Ре¬
волюции,  кадетский  аграрный  проект  был  им  полезен.  Ли¬
берализм  осуществить  его  бы  не  мог.  Кадетский  аграрный
почин  открывал  новый  шанс  Революции.
 При  всех  своих  тактических  недостатках  кадеты  были
государственной,  не  революционной  партией.  Только  ради
«тактики»  в  их  программе  появились  инородные  тела,  ко¬
торым  им  были  внушены  Революцией  и  которые  их  су¬
ществу  противоречили.  Именно  в  их  программу  было  вне¬
сено  и  Учредительное  собрание,  и  их  аграрный  проект.
То  и  другое  даже  не  пункты  программы,  а  единовремен¬
ные  мероприятия;  и  то  и  другое  —  подчинение  дема¬
гогии.
 Конечно,  было  благодарной  задачей  сопоставлять  богат¬
ства  крупных  землевладельцев  с  вопиющей  крестьянской
нищетой  и  нуждой.  Ибо  главной  причиной  этого  неравен¬
ства  было  несправедливое  отношение  государства  к  кресть¬
янам,  заставлявшее  крестьян  работать  и  платить  за  других.
И  поскольку  их  нужда  вытекала  из  политики  государства
и  диктовалась  эгоизмом  привилегированных  классов  —  эту
политику  надо  было  изменить  радикально.  Но  из  этого  во¬
все  не  следовало,  чтобы  надо  было  отнимать  землю  част¬
ных  владельцев  и  их  «как  класс  ликвидировать».  Зачем  же
кадеты  на  это  пошли  в  аграрном  вопросе?  Ведь  социаль-
 7  R.  Маклакон  «11ерная  Госуларстпопмия  дума»  -JG3

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ное  неравенство,  не  менее  резкое  и  возмутительное,  суще¬
ствовало  и  вне  землевладения,  на  фабриках  и  на  заводах.
Кадеты  понимали,  однако,  что  бороться  с  этим  неравенст¬
вом  надо  постепенным  развитием  социального  законода¬
тельства,  что  даже  8-часовой  день  надо  вводить  «по  воз¬
можности»;  они  не  предлагали  единовременных  мер  вро¬
де  «национализации»  всех  предприятий  или  уничтожения
патроната  «как  класса».  И  без  большевистского  опыта  они
понимали,  что  в  хозяйственном  строе  «идеальный  порядок»
нельзя  вводить  по  приказу.
 Почему  же  кадеты  это  забыли  в  аграрном  вопросе?  Вме¬
сто  социального  крестьянского  законодательства,  они  пред¬
ложили  только  отобрание  земли  у  частных  владельцев,  раз¬
рушение  крупных  хозяйств.  Ведь  это  «единовременное  ото¬
брание»  вопроса  совсем  не  решало.  Кадетский  проект  был
только  «политическим  ходом»,  плодом  сочетания  револю¬
ционной  «идеологии»  с  кадетской  «тактикой».
 Можно  и  сейчас  встретить  энтузиастов  кадетской  аг¬
рарной  реформы,  которые  с  торжеством  утверждают,  буд¬
то  послевоенная  политика  Европы  их  оправдала;  сколь¬
ко  стран  провели  то  же  «принудительное  отчуждение»  и  с
полным  успехом.
 Вопрос  крайне  интересен,  но  слишком  сложен,  чтобы
мимоходом  его  разбирать;  преждевременно  говорить  о  пол¬
ном  успехе.  Но  как  для  кадетов  это  сопоставление  харак¬
терно!
 Представителям  идеи  «правового  порядка»  вообще  не¬
последовательно  ссылаться  на  законы  и  права  послевоенно¬
го  времени;  они  не  пример  для  подражания.  Часто  они  —
отрицание  всякого  права,  кроме  «права  силы»,  которая  мо¬
жет  делать  все,  что  захочет,  будь  эта  сила  целое  государ¬
ство  или  только  победивший  на  время  социальный  класс.
Отрицать  эти  печальные  явления  так  же  бесполезно,  как
отрицать  и  «войны»  и  «революции».  Но  искать  в  них  уро¬
ки  для  законодательств  в  мирное  время,  особенно  тогда,
когда  задачей  момента  было  укрепить  в  России  правовое
начало,  поставить  «право»  на  место  «усмотрения»  Самодер¬
жавия,  значило  для  либералов  «спускать  свое  знамя».
 194

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 В  послевоенное  время  в  Европе  действительно  резко  уси¬
лилась  тенденция  перехода  от  крупного  землевладения  к
мелкому.  Он  пошел  ускоренным  темпом.  В  общем,  этот
процесс  естественный  и  здоровый.  Однако  опыт  уже  сей¬
час  заставляет  сомневаться  в  том,  чтобы  этот  процесс  был
последним.  Развитие  земледельческих  машин  требует  круп¬
ных  хозяйств.  Удастся  ли  найти  выход  из  этого  противо¬
речия  в  кооперации  мелких  хозяйств,  или  это  требование
возродить  крупное,  не  коллективное  хозяйство  —  вопрос
далекого  будущего.  Решит  его  опыт,  не  теоретики.  Но  пока
проходит  только  период  ликвидации  крупных  хозяйств.
 Для  ускорений  этого  процесса  экстраординарных  мер,
вроде  отчуждения,  вовсе  не  нужно.  Нигде  этот  процесс  не
идет  так  нормально,  как  в  Англии.  И  достигается  он,  глав¬
ным  образом,  действием  налогового  пресса.  Оттого  у  это¬
го  процесса  там  здоровый  характер;  ликвидация  начинается
с  наименее  доходных  хозяйств,  и  переходят  эти  хозяйства
в  наиболее  предприимчивые  или  искусные  руки.
 В  России  тот  же  процесс  начался  давно.  Близорукая  по¬
литика  нашей  власти  ему  старалась  мешать  и  крупные  хо¬
зяйства  искусственно  охранять.  И  все-таки  этот  процесс
развивался.  Что  бы  было,  если  бы  политика  власти  пере¬
менилась,  стала  бы  содействовать  переходу  земель  в  руки
крестьян,  воспользовавшись  хотя  бы  прогрессивным  нало¬
гом?  Ведь  этим  тоже  был  бы  поощрен  «естественный  от¬
бор»;  те  крупные  хозяйства,  которые  бы  налога  оправдать
не  могли,  уходили  бы  в  руки  мелких  владельцев,  непосред¬
ственно  или  через  посредство  государственных  учрежде¬
ний.  А  доходные,  культурные  хозяйства  сохранялись  бы  с
пользой  для  государства.
 При  остром  малоземелье  в  стране  этого  нельзя  дожи¬
даться.  Тогда  экстренные  меры  оправданны.  При  войне
реквизируют  и  движимое  имущество,  и  квартиры;  вводят
хлебные  карточки,  запрещают  за  столом  лишние  блюда.  Все
эти  меры  тогда  бывают  понятны.  Но  без  необходимости
они  же  показались  бы  необъяснимым  насилием.  В  России
этой  необходимости  не  было.  Смешно  было  говорить  в  ней
об  остром  малоземелье.  В  ней  были  еще  громадные,  неис¬
 195

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 пользованные  запасы  земель;  на  них  нужно  было  поощрять
расселение,  внутреннюю  колонизацию.  Более  легкий  захват
соседних  помещичьих  земель,  разрушение  культурных  хо¬
зяйств  —  было  бы  отвлечением  от  этой  политики.
 Ссылки  кадетов  на  послевоенное  законодательство  Евро¬
пы  поучительны  с  другой  стороны.  Изучение  этого  законо¬
дательства  показывает,  что  и  в  Европе  причиной  многих  аг¬
рарных  мер  была  только  политика.  Это  ярко  проявлялось
при  возникновении  новых  государств,  где  крупное  земле¬
владение  оказывалось  в  руках  национальных  меньшинств.
Отчуждение  всех  крупных  хозяйств  под  покровом  аграр¬
ной  реформы  было  там  скрытой  национальной  борьбой.
В  других  случаях,  при  образовании  демократических  госу¬
дарств  на  развалинах  прежних  центральных  империй,  борь¬
ба  с  крупным  землевладением  была  последствием  совер¬
шившейся  социальной  революции,  добиванием  старых  со¬
циальных  врагов.  Это  и  определяло  специфический  харак¬
тер  послевоенного  аграрного  законодательства  в  Европе.
Кадетская  аграрная  реформа  без  надобности  вдохновлялась
такой  же  революционной  идеологией.  Ее  можно  было  бы
понять  и  оправдать  как  начало  социальной  революции  и
попытку  уничтожить  в  России  вчерашний  правящий  класс;
но  это  не  могло  быть  задачей  либерализма  в  России.  А  ка¬
деты,  бессознательно  служа  этой  цели,  представляли  свою
реформу  только  как  аграрную  меру,  направленную  на  бла¬
го  всего  государства.  Это  было  облечением  революционных
стремлений  в  якобы  правовые  и  безобидные  формы.  В  этой
лжи  и  был  основной  грех  кадетской  тактики.
 Остановлюсь  теперь  не  на  органических  реформах,  раз¬
решение  которых  оказалось  Думе  не  по  плечу,  а  на  несрав¬
ненно  более  легкой  задаче:  на  попытках  устранения  отдель¬
ного  зла,  ни  с  какими  общими  реформами  не  связанного.
Самым  характерным  примером  этого  была  борьба  Думы  со
смертной  казнью.
 Закон  об  отмене  ее,  в  отличие  от  большинства  других
думских  законопроектов,  успел  дойти  до  конца  и  был  Ду¬
мой  вотирован  в  особом  спешном  порядке.  Дума  этим  за¬
коном  очень  гордилась.  Им  она  уже  тогда  «перегоняла»
 196

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Европу.  Но  нетрудно  увидеть,  что  даже  этого  простого  за¬
кона  Дума  благополучно  провести  не  сумела.
 Смертная  казнь  во  всем  мире  имеет  принципиальных
противников.  Если  бы  дело  шло  только  о  «декларации»,  о
том,  чтобы  дать  миру  пример,  можно  было  бы  этот  воп¬
рос  ставить  абстрактно,  как  «принцип».  Но  это  значило  бы
закрыть  глаза  на  Россию.  Для  России  дело  было  уже  не  в
принципе.  В  ней  смертная  казнь  сделалась  повседневным
явлением,  применялась  в  возмутительной  по  несправедли¬
вости  форме,  и  надо  было  бороться  с  нею  практически,
прежде  чем  давать  миру  уроки  теории.
 Чем  в  то  время  вызывалось  у  нас  неслыханное  до  появ¬
ления  «большевиков»  обилие  казней?  Не  свирепостью  на¬
ших  судов  или  нашего  Уголовного  кодекса.  Напротив.  Они
были  мягче  других.  Казни  назначались  лишь  потому,  что
ст.  18  исключительных  положений,  которые  были  введены
почти  повсеместно,  давала  право  административным  влас¬
тям  изъять  любое  дело  из  ведения  общих  судов  и  передать
его  военным  судам  для  суждения  по  законам  военного  вре¬
мени.  Здесь  были  два  типичных  для  России  греха.  Был,  во-
первых,  недопустимый  в  правовом  государстве  произвол  ад¬
министрации;  подсудность  дел  определялась  не  свойством
преступления,  даже  не  личностью  подсудимого,  а  усмот¬
рением  административной  власти  для  каждого  отдельного
случая.  А  во-вторых,  приказ  судить  преступление,  совер¬
шенное  гражданским  лицом  в  мирное  время,  военным  су¬
дом  по  страшным  законам  военного  времени  было  прямым
злоупотреблением  власти,  извращением  понятия  «военно¬
го  времени».  Не  от  Думы  зависело  «исключительные  по¬
ложения»  снять;  это  было  прерогативой  Монарха  (ст.  15
Основных  законов).  Не  от  Думы  зависела  строгость  воен¬
ных  судов  и  военных  законов;  это  была  область  «особо¬
го  военного  законодательства»,  из  ведения  Думы  изъятого
(ст.  96,  97  Основных  законов).  Зато  Дума  была  компетент¬
на  собственной  инициативой  изменить  Положение  об  ох¬
ране  и  кровавую  ст.  18  упразднить;  негодности  исключи¬
тельных  положений  никто  не  отрицал.  Здесь  был  легальный
путь,  перед  Думой  открытый;  путь  настолько  простой  и
 197

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 бесспорный,  что  по  нему  можно  было  действительно  прой¬
ти  ускоренным  темпом.
 Вместо  этого,  что  делают  ученые  авторы  законопроек¬
та?  18  мая  они  вносят  в  Думу  закон  из  двух  статей,  из
которых  первая  гласит:  «Смертная  казнь  отменяется».  Речь
идет,  таким  образом,  не  о  конкретном  явлении,  которое
нельзя  защищать,  о  смертной  казни  по  усмотрению  губер¬
наторов.  Вопрос  поставлен  о  «смертной  казни»  вообще,  что
вопрос  осложняло.  Этот  законопроект  предлагают  сдать  в
комиссию.  Ни  единый  человек  в  Думе  смертной  казни  не
защищает.  И  тем  не  менее  «по  направлению»  произнесе¬
но  19  речей,  занимающих  21  страницу  стенографического
отчета,  а  затем,  тоже  «для  ускорения»,  трудовики  предла¬
гают  не  соблюдать  ст.  55  —  57  о  сроках  и  законопроект
принять  немедленно,  не  ожидая  ответа  министров.  Кадеты
принуждены  возражать;  предложение  трудовиков  не  было
принято,  но  председателю  Думы  дано  поручение  принять
свои  меры,  чтобы  ответ  министерства  мог  быть  получен
раньше  законного  срока.
 Если  бы  дело  шло  только  об  отмене  ст.  18  Положения
об  охране,  заинтересованным  ведомством  было  бы  одно
Министерство  внутренних  дел  и  самый  вопрос  был  бы  так
прост,  что  можно  было  бы  претендовать  на  скорый  ответ.
Но  для  Думы  этот  практический  выход,  фактически  отме¬
нявший  смертную  казнь,  кажется  недостаточно  эффект¬
ным.  Во-первых,  отменяя  одну  статью  Положения  об  охра¬
не,  она  тем  самым  как  бы  молчаливо  признавала  закон¬
ность  других.  Во-вторых,  если  смертной  казни  и  не  было
бы  больше  на  практике,  то  на  бумаге  она  бы  все-таки  оста¬
валась.  Гордиться  перед  Европой  было  бы  нечем.  И  Дума
затевает  дело,  достойное  ее  величия.  Она  принципиально
отменяет  смертную  казнь.  Это  создавало  одно  специаль¬
ное  затруднение.  Ведь  такая  статья  отменила  бы  смертную
казнь  и  на  театре  войны.  Можно  быть  противником  смерт¬
ной  казни  и  все-таки  не  идти  так  далеко.  На  войне,  т.  е.  в
организованном  легальном  убийстве,  где  дозволено  все,  где
убивают  людей  ни  в  чем  не  повинных,  гуманитарные  воз¬
ражения  против  смертной  казни  представляются  лицеме¬
 198

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 рием.  Ни  в  одном  государстве  смертная  казнь  для  этих
случаев  отменена  не  была.  Разрешить  подобный  вопрос  в
спешном  порядке,  дать  на  него  тотчас  ответ  значило  бы  для
правительства  показать  недостойное  его  легкомыслие.  Ста¬
вя  вопрос  таким  образом,  Дума  сама  вызывала  отказ.  И  она
его  получила.  Заинтересованным  ведомством  оказалось  не
одно  Министерство  внутренних  дел,  как  было  бы  при  от¬
мене  ст.  18  Положения  об  охране,  а  Министерство  юсти¬
ции,  Военное  и  Морское;  через  неделю  от  них  был  полу¬
чен  ответ  в  одинаковых  выражениях.  Они  говорили,  что
ввиду  того,  что  предложение  Думы  касается  применения
смертной  казни  «не  только  по  общеуголовным  законам,  но
и  по  воинскому  и  военно-морскому  уставу  о  наказаниях,  а
также  по  законам,  действующим  в  военное  время,  —  во¬
прос  представляется  в  высшей  степени  сложным,  требу¬
ющим  подробнейших  соображений,  и  дать  ответ  раньше
законного  срока  министерства  не  могут».  Правительство
было  право.  Отменить  смертную  казнь  на  бумаге  нетрудно.
В  1917  году  это  сделало  «навсегда»  Временное  правитель¬
ство,  но  тотчас  само  ее  восстановило  на  фронте.  Второй  раз
ее  «окончательно»  отменили  большевики.  Правительство
1906  года  так  легкомысленно  поступать  не  хотело.  Думе
пришлось  подчиниться;  закон  был  против  нее.  Она  утешила
себя  тем,  что  после  24  речей  приняла  формулу  перехода,
что  «дальнейшее  исполнение  смертных  приговоров,  объяс¬
няемое  неподготовленностью  министров  в  то  время,  когда
само  правительство1  уже  приступило  к  решению  вопроса
об  отмене  смертной  казни,  является  попранием  основных
нравственных  начал  и  в  глазах  страны  будет  не  актом  пра¬
восудия,  а  убийством».  Это  заявление  было,  может  быть,
страшно,  но  никого  не  испугало.
 Когда  прошел  месячный  срок,  законопроект  стал  обсуж¬
даться  по  существу,  т.  е.  о  желательности  его  «основных
положений».  Докладчик  Кузьмин-Караваев  в  очень  длинной
 1  Правительство  вовсе  не  приступало  к  этой  отмене.  Но  недаром  Муром¬
цев  разъяснил,  что  Дума  есть  сама  «часть  правительства».  Очевидно,  внесе¬
ние  думского  законопроекта  для  важности  называлось  «приступом  правитель¬
ства  к  отмене  смертной  казни».
 199

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 речи  защищал  законопроект,  которого  в  Думе  никто  не  ос¬
паривал.  Он  между  прочим  зачем-то  указал,  что,  по  его
личному  мнению,  и  на  войне  «смертная  казнь  не  только
не  необходима,  но  совершенно  не  нужна».  Эти  слова,  ко¬
нечно,  вызвали  «продолжительные  аплодисменты».  Однако
он  тут  же  прибавил,  что  «смертная  казнь  в  военное  время
существует  решительно  во  всех  военно-уголовных  кодексах
европейских  стран»;  что  потому  этого  вопроса  комиссия
решила  «пока  не  поднимать».  Это  разумно,  но  только  пос¬
ле  этого  нельзя  было  говорить,  что  всякая  «смертная  казнь
отменяется».  Затем  отвечали  министры.  Представителю  Во¬
енного  министерства  Павлову  свистом  и  шумом  говорить
не  позволили,  а  представитель  Морского  министерства  ука¬
зал  —  и  это  было  внушительно,  —  что  смертная  казнь  по
воинскому  и  морскому  уставу  о  наказаниях  могла  бы  быть
отменена  только  в  особом  порядке  военного  законодатель¬
ства,  в  котором  Дума  не  компетентна.  Воздвигался,  таким
образом,  законный  барьер,  в  виде  96-й  и  97-й  ст.  Основ¬
ных  законов.
 Вопрос  теперь  стоял  ясно.  Ораторы  излили  свое  него¬
дование,  превознесли  свое  обращение  с  Павловым  и  обе¬
щали  и  на  будущее  время  с  ним  так  поступать;  но  что  было
делать  им  дальше  со  смертной  казнью?  Было  решено,  вви¬
ду  ответа  министров,  сейчас  же  передать  дело  комиссии
для  выработки  законопроекта.  Это  была  пустая  формаль¬
ность,  ибо  в  законопроекте  были  не  основные  положения,
а  окончательный  текст.  И  затем  пошли  прения  высокого
интереса.
 Закон  состоял  из  двух  статей.  Первая:  «Смертная  казнь
отменяется».  Вторая:  «В  тех  случаях,  когда  она  законом  ус¬
тановлена,  она  заменяется  непосредственно  следующим  по
тяжести  наказанием».
 К  чему  вел  этот  законопроект?  Представим  себе,  что  он
был  бы  принят  не  только  Гос.  думой,  но  и  второй  палатой
и  утвержден  Государем.  Он  стал  бы  законом.  Но  он  не  от¬
менял  ст.  18  Положения  об  охране;  губернатор  по-прежне¬
му  сохранял  бы  формальное  право  передавать  отдельные
дела  военным  судам  для  суждения  по  законам  военного
 200

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 времени.  А  что  могли  бы  в  этих  случаях  делать  военные
суды?  Они  должны  были  руководиться  военным  законом.
Дума  его  не  коснулась,  ибо  ст.  96  и  97  этого  ей  не  позво¬
ляли.  Высший  судебный  авторитет,  Главный  военный  суд,
военным  судам  это,  конечно,  бы  разъяснил,  и  его  разъяс¬
нение  было  бы  для  них  обязательно.  Недаром  сам  доклад¬
чик  от  имени  комиссии  заявил,  что  смертной  казни  для
военного  времени  Дума  в  законопроекте  своем  не  касает¬
ся.  Потому  суды  на  самом  законном  основании  к  смерт¬
ной  казни  по-прежнему  должны  были  бы  приговаривать,
несмотря  на  новый  закон.
 Вот  результат  закона  так  много  обещавшего;  он  не  спас
бы  ни  одной  жизни  казнимых.  И  это  предложила  комиссия!
 На  это  недомыслие  или  лицемерие  обратил  внимание
рядовой  депутат  Шольп.  Он  указал,  что  у  военных  судов
недоразумения  будут  неизбежны,  и  предложил  во  второй
статье  вместо  слов  «действующий  закон»  эти  законы  на¬
звать  поименно,  т.  е.  в  том  числе  и  военный.  Тогда  все
будет  ясно.
 Он  был  прав,  и  такой  юрист,  как  Набоков,  не  мог  это¬
го  не  понимать;  но  Набоков  понимал  и  другое.  Сделать  так,
как  предлагал  Шольп,  значило  провести  весь  закон  на  убой;
ст.  96  и  97  Основных  законов  в  подобной  редакции  его  не
допускали.  А  кроме  того,  если  бы  закон  был  издан  в  этой
форме,  то  смертная  казнь  оказалась  бы  отмененной  и  на
войне,  в  военное  время,  чего  сама  комиссия  не  хотела  и  о
чем  от  ее  имени  объявил  Кузьмин-Караваев.  Какой  же  вы¬
ход  из  этого?  Приличного  выхода  быть  не  могло.  Набоков
предложил  не  менять  текста  законопроекта,  о  воинском
уставе  не  говорить,  зато  принять  постановление,  что  «по
мнению  Думы,  этот  закон  распространяется  на  все  реши¬
тельно  случаи,  когда  действующее  законодательство  при¬
меняет  смертную  казнь».  На  такой  поистине  малодушной
и  недостойной  позиции  Дума  устоять  не  могла;  уступила
комиссия.  Поправка  Шольпа  была  принята,  и  Дума  воти¬
ровала  закон,  которого  действительно  «еще  не  бывало  в
Европе».  Смертная  казнь  неожиданно  отменялась  на  теат¬
ре  войны  и  во  время  войны.  А  что  это  значило?  Только  то,
 201

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 что  судьба  тех,  кого  казнили  по  усмотрению  губернатора,
оказалась  неразрывно  связана  с  судьбой  воинских  преступ¬
лений  во  время  войны.  Такой  остроумный  способ  действий
Гос.  думы  не  показал  заботы  о  тех,  кого  вешали  и  кого  она
могла  от  казни  спасти.  Спасению  их  она  предпочла  эффект¬
ную,  но  бесполезную  декларацию,  чтобы  не  сказать  «дек¬
ламацию».  Такова  была  думская  тактика.
 Эти  примеры  показывают,  в  чем  были  главные  причи¬
ны  законодательного  бесплодия  Думы.  Не  обструкция  пра¬
вительства,  не  месячный  срок  для  ответа,  не  сложность  за¬
конодательной  процедуры.  Процедура,  которую  придумала
Дума,  была  трудней,  чем  та,  которая  была  установлена  кон¬
ституцией.  Думе  больше  всего  мешало,  что  она  от  консти¬
туции  отступила  и  не  понимала  трудности  дела,  за  кото¬
рое  так  смело  бралась;  мешало  то,  что  она  предпочитала
эффектные  фразы  практическим  достижениям  и  ради  эф¬
фектов  осложняла  простые  проблемы.  Она  торопила  вно¬
сить  проекты,  над  которыми  поработать  не  удосужилась,
задавая  неосуществимые  задачи  комиссиям.  Винить  Думу
нельзя;  законодательная  работа  была  ей  вновь;  со  временем
она  бы  ей  научилась.  Только  она  не  хотела  учиться,  а  счи¬
тала,  что  может  учить  всех  других.

Глава  XI
 КОНТРОЛЬ  ДУМЫ  ЗА  УПРАВЛЕНИЕМ
 Второй  «деловой»  задачей  Думы  был  контроль  за  управ¬
лением;  он  осуществлялся  главным  образом  в  форме  запро¬
са.  Этим  правом  Дума  не  пренебрегала.  Если  в  законодатель¬
стве  она  оказалась  бесплодной,  то  в  сфере  контроля  побила
рекорды.  В  ходе  39  заседаний  ею  было  внесено,  рассмотре¬
но  и  принято  более  300  запросов.  Почти  все  были  приня¬
ты  единогласно.  Так  же  почти  единогласно  принимались  по
поводу  них  формулы  перехода.  С  внешней  стороны,  таким
образом,  эта  деятельность  Думы  проходила  с  успехом.
 И  в  то  же  время  по  существу  она  не  привела  ни  к  чему.
Сами  члены  Думы  это  с  горечью  признавали.  Никакому
беззаконию  они  не  помешали;  никого  не  спасли.  Но  что
еще  хуже,  своей  системой  пользования  правом  запроса  они
убили  к  нему  интерес  и  в  прессе,  и  в  самой  Думе.  Очень
скоро  Дума  начала  бороться  с  запросами;  стала  придумы¬
вать  ограничения,  чтобы  от  них  избавляться;  стала  сдавать
их  без  прений  в  комиссию,  назначать  для  их  обсуждения
особые  дни,  а  позднее  даже  часы.  При  переходе  к  их  об¬
суждению  зала  стала  пустеть.  Все  поняли,  что  запросы,  как
их  Дума  поставила,  стали  напрасной  тратой  времени.
 Конечно,  за  эту  неудачу  кадеты  винили  прежде  всего
конституцию.  Можно  удивляться  мелочности  причин,  ко¬
торые,  по  мнению  Думы,  приводили  к  такому  последствию.
Неудачу  запросов  приписывали  тому,  что  по  конституции
права  депутатов  чересчур  ограничены.  Дума-де  могла  за¬
 203

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 прашивать  только  о  «незакономерных»  действиях  власти;
министерству  давали  слишком  длинный  (месячный)  срок
на  ответ;  наконец,  запрос  мог  исходить  только  от  Думы,  а
не  от  отдельных  депутатов.  Права  их  этим  оказались  ума¬
лены;  Дума  могла  запрос  отклонить,  не  передавая  его  ми¬
нистерству,  и  т.  д.
 Смешно  вспомнить  эти  и  подобные  обвинения.  На  ос¬
новании  опыта  можно  сказать,  что,  когда  запрос  возбуж¬
дал  интерес,  правительство  месячного  срока  не  выжидало,
отвечало  иногда  даже  раньше,  чем  был  принят  запрос.  За
узкое  понимание  слова  «закономерность»  оно  не  пряталось.
Наконец,  ни  один  парламент  и  не  обязан  тратить  время
на  выслушивание  интерпелляции,  если  он  этого  не  жела¬
ет.  Во  Франции  интерпеллировать  может  любой  депутат;
но  день  для  выслушивания  интерпелляции  без  прений  на¬
значает  парламент,  и  этим  путем  она  может  быть  сразу
отклонена.  Любопытно,  кроме  того,  что  статьи  о  запросах
не  были  забронированы  Основными  законами  и  что,  хотя
попутно  были  делаемы  указания  на  желательность  измене¬
ния  некоторых  относящихся  к  запросу  статей,  никто  на
себя  законодательной  инициативы  на  это  не  взял.
 Главный  упрек,  который  делался  нашим  запросам,  был
тот,  что  они  были  без  санкции;  оттого  они  будто  бы  были
бесплодны  и  интерес  к  ним  иссяк.  Этот  упрек  характерен.
 Санкций  для  запросов  действительно  не  было;  ст.  60
указывала  одну  возможность,  а  именно  доведение  разногла¬
сия  Думы  с  министрами  до  Государя.  Но  эта  статья,  пере¬
несенная  из  булыгинской  совещательной  Думы,  никогда  не
применялась;  она  не  совмещалась  с  ролью  Монарха  в  кон¬
ституционной  стране.
 Но  какую  вообще  санкцию  можно  было  бы  дать?
Нельзя  было,  конечно,  предоставить  Думе  право  отменять
постановления,  которые  она  осуждала.  Это  было  бы  недо¬
пустимой  анархией.  Оставалось  одно  —  отставка  министра
при  его  осуждении  Думой.  При  конституции  парламентар¬
ной  этого  незачем  постановлять;  это  само  собой  разумелось
бы.  Если  же  парламентаризма  у  нас  не  было,  то  подобная
санкция  для  одного  запроса  была  бы  непоследовательнос¬
 204

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 тью  и  даже  уродством.  А  парламентаризм  вводится  в  кон¬
ституцию  не  особым  законом,  а  практикой,  нравами.  Вве¬
дение  в  нашу  конституцию  права  запроса  фактически  от¬
крывало  и  у  нас  для  установления  парламентаризма  дорогу,
могло  к  нему  привести,  если  бы  только  Дума  умела  этой
дорогой  воспользоваться.
 Дума  жаловалась  на  недостаток  своих  прав  и  не  хоте¬
ла  оценить,  какое  громадное  право  ей  было  дано.  Запрос,
т.  е.  право  публично  обличать  незакономерное  действие
власти  и  требовать  по  нему  у  правительства  объяснения,
сам  по  себе  менял  атмосферу  страны.  Недаром  ни  один  аб¬
солютизм  этого  не  допускал:  ни  Самодержавие,  ни  боль¬
шевизм,  ни  теперешние  тоталитарные  государства.  Если
они  и  поощряют  то,  что  так  живописно  называют  теперь
«самокритикой»,  то  только  в  направлении  и  пределах  вла¬
стью  предписанных  и  соответствующих  «видам  правитель¬
ства».  Пока  у  Думы  оставался  запрос  и  запрос  был  свобо¬
ден,  общественность  для  борьбы  с  властью  сохраняла  «ору¬
жие».  Но  этого  мало.  На  обязанности  правительства  лежа¬
ло  на  запрос  давать  «объяснения».  В  каком-то  указе  Петра
Великого  было  предписано  сенаторам  публично  формули¬
ровать  свое  мнение,  дабы,  как  откровенно  выражался  указ,
«каждого  дурость  всем  явлена  была».  Это  же  вменялось
сейчас  и  в  долг  власти.  Русский  парламент  имел  возмож¬
ность  перед  лицом  всего  общества,  и  друзей  и  врагов,  по¬
казать  свое  преимущество  над  правительством,  большую
верность  своего  понимания.  Разница  между  старым  поряд¬
ком  и  тем,  который  был  теперь  конституцией  установлен,
была  не  менее  разительна,  чем  между  дореформенным,
приказным  судом  и  состязательным,  гласным  процессом.
Правду  надолго  скрыть  было  нельзя,  а  говорить  публич¬
но  неправду  министерству  было  опасно.  Так  постепенно
фактически  открывалась  дорога  к  ответственности  мини¬
стерства  перед  парламентом.  Вот  какое  оружие  было  Думе
дано.
 Но  чтобы  запросы  могли  дать  свои  результаты,  было  не¬
обходимо  несколько  условий.  Чтобы  Дума  могла  с  убеди¬
тельностью  обличать  «незакономерные»  действия  власти,
 205

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 необходимо  было,  чтобы  она  сама  стояла  на  почве  закона.
Тенденция  тогдашнего  либерализма  воображать  себя  в  «ре¬
волюционной  ситуации»  и  к  «формальной  законности»  от¬
носиться  с  пренебрежением  уничтожала  логическую  силу
запроса.  Она  делала  из  него  то  же  уродство,  которым  была
Следственная  комиссия  Муравьева  в  1917  году.  «Револю¬
ционному»  правительству  не  приходится  говорить  о  закон¬
ности.  Идея  Следственной  комиссии  над  побежденным
старым  режимом  была  здоровой  идеей,  но  при  условии,
чтобы  она  не  притворялась,  будто  преследует  старые  влас¬
ти  за  «незаконные  действия».  Ухищрения  Муравьева  под¬
водить  действия  старых  властей  под  уголовные  статьи  ста¬
рых  законов  отталкивали  своей  внутренней  фальшью  и  ли¬
шали  убедительности  его  заключения.  Счастье  комиссии,
что  она  осталась  лишь  историческим  сборником,  а  сама  не
попала  на  общественный  суд.  Так  и  контроль  Думы  за  за¬
конностью  действий  властей,  чтобы  быть  убедительным,
должен  был  стоять  сам  на  почве  закономерности,  вернос¬
ти  правовому  порядку,  т.  е.  существующей  конституции.
 Было  и  другое  условие.  Чтобы  запросы  могли  оправды¬
вать  притязания  на  ответственность  министерства  перед
Думой,  было  необходимо,  чтобы  при  оценке  действий  вла¬
стей  и  объяснений  министров  Дума  сохраняла  хотя  бы  ви¬
димость  «объективности»;  чтобы  она  проявляла  и  со  своей
стороны  добросовестность,  была  бы  судьей,  а  не  воюющей
стороной,  которая  считает,  что  относительно  врага  все  по¬
зволено.
 При  наличии  этих  условий  запросы  могли  быть  сильным
орудием  в  руках  Думы;  без  них  они  переставали  произво¬
дить  впечатление  и  даже  возбуждать  интерес.  Так  случи¬
лось  и  с  той  массой  запросов,  которые  были  Думой  предъ¬
явлены;  можно  подумать,  что  Дума  нарочно  сделала  все,
чтобы  данное  ей  в  руки  оружие  самой  изломать.
 Возьму  несколько  примеров.
 Одним  из  предметов  —  если  не  наиболее  частых,  то
наиболее  страстных  запросов,  —  была  смертная  казнь.
Применение  ее  Думу  приводило  в  негодование;  на  борь¬
бу  со  смертной  казнью  она  напрягла  всю  свою  изобрета¬
 206

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 тельность.  Я  показывал  в  предыдущей  главе,  как  неудач¬
но  пыталась  она  ее  уничтожить  законодательным  путем.
Посмотрим,  как  она  с  ней  боролась  на  почве  запроса.
 Этот  путь  был  труднее,  но  он  не  был  безнадежен.  В  ос¬
новании  смертного  приговора  у  вас  всегда  лежало  приме¬
нение  18-й  ст.  Положения  об  охране,  т.  е.  передача  адми¬
нистративной  властью  военному  суду  определенного  дела
или  суждения  его  по  законам  военного  времени.  Формаль¬
ное  право  ее  на  это  было  бесспорно;  но  так  как  понятие
«закономерности»  шире  понятия  «формального  права»  и
предполагает  согласие  с  «целью»  закона,  то  можно  было  до¬
казывать,  что  в  ряде  случаев  —  и  это  было  бы  правдой  —
пользование  этой  статьей  было  несогласно  ни  с  «правовым
порядком»,  установленным  конституцией,  ни  с  целью  са¬
мих  исключительных  положений,  словом,  что  по  француз¬
ской  терминологии  мы  имели  дело  с  «abus  du  pouvoir».
Подобный  запрос  к  Министерству  внутренних  дел  о  «не¬
закономерном»  пользовании  18-й  статьей  был  возможен.
Но  с  того  момента,  как  дело  попало  в  военный  суд,  кроме
случая  оправдания,  если  виновность  доказана  не  была,  из¬
бежать  смертной  казни  уже  было  нельзя.  Военно-судебные
законы  с  разъяснениями  Главного  военного  суда  и  с  инст¬
рукциями  Военного  министерства  не  давали  суду  права  на
понижение  наказания.  В  этом  и  был  ужас  ст.  18  об  охране.
Распоряжение  административной  власти  исход  суда  пред¬
решало;  оно  было  само  «приговором»,  только  поставлен¬
ным  не  судом,  а  вне  суда,  распоряжением  административ¬
ных  властей.
 Это  показывало,  что  можно  было  Думе  делать  и  чего  де¬
лать  было  нельзя.  Можно  было  спрашивать  Министерство
внутренних  дел,  почему  подчиненная  ему  администрация
в  данном  случае  отступила  от  общего  права,  и  оспаривать
закономерность  этого  отступления.  Но  нельзя  было  запра¬
шивать  Военное  министерство,  почему  приговор  к  смерт¬
ной  казни  был  военным  судом  произнесен,  и  особенно  по¬
чему  он  был  исполнен.
 Кадетские  юристы  все  это  знали,  но  этим  путем  идти  не
хотели.  Они  не  соглашались  сделать  предметом  запроса  зло¬
 207

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 употребление  18-й  статьей.  Для  этого  были  те  же  мотивы,
которые  Думе  не  позволили  в  законодательном  порядке  от¬
менить  эту  статью.  Основанием  для  запросов  она  взяла  не
злоупотребление  18-й  ст.,  а  самую  смертную  казнь.  В  чем  же
тогда  беззаконие?  По  мнению  Думы,  оно  заключалось  в  том,
что  она,  Дума,  к  смертной  казни  относится  отрицательно  и
собирается  ее  отменить.  Трудно  поверить,  что  Дума  в  здра¬
вом  уме  могла  выбрать  такую  постановку  запроса.  Нельзя
было  нарочно  придумать  ничего  более  опасного  для  его  ре¬
зультатов.  И  тем  не  менее  Дума  пошла  этим  путем,  варьи¬
руя  выражения,  но  не  изменяя  их  смысла.
 Достаточно  пересмотреть  формулировку  нескольких  зап¬
росов,  чтобы  видеть,  с  каким  упорством  Дума  держалась
за  эту  свою  несчастную  мысль.
 12  мая,  в  первом  запросе,  она  задает  Председателю  Со¬
вета  министров  вопрос  по  поводу  возможной  конфирмации
смертного  приговора.  «Имея  в  виду,  —  говорит  запрос,  —
что  Гос.  дума  в  ответном  адресе  на  тронную  речь  отметила
необходимость  приостановления  исполнения  смертных  при¬
говоров...  сделано  ли  сношение  по  телеграфу  с  прибалтий¬
ским  генерал-губернатором  о  приостановлении  приведения
в  исполнение  упомянутых  смертных  приговоров?»
 24  мая  она  запрашивает  в  таких  выражениях:  «Наме¬
рено  ли  правительство,  ввиду  твердо  выраженного  отно¬
шения  Гос.  думы  к  смертной  казни,  принять  по  делу  Не-
плюева  экстренные  меры  для  предупреждения  казней?»
 26  мая  при  обсуждении  думского  законопроекта  о  смерт¬
ной  казни  Дума  приняла  такую  формулу  перехода:  «Прини¬
мая  во  внимание...  что  дальнейшее  исполнение  смертных
приговоров...  в  то  время,  когда  само  правительство  уже  при¬
ступило  к  решению  вопроса  об  отмене  смертной  казни,  яв¬
ляется  попранием  основных  нравственных  начал  и  в  глазах
страны  будет  не  актом  правосудия,  а  убийством...  требуя
приостановки  смертных  приговоров,  Дума  переходит  к  оче¬
редным  делам».
 Эта  формула  перехода  явится  новым  мотивом,  чтобы  в
будущем  считать  смертную  казнь  незакономерной;  она-де
противоречит  принятой  Думой  формуле.
 208

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Такие  запросы  только  показывали,  что  Лума  свою
«волю»,  даже  свои  «намерения»  считала  выше  закона.  Было
еще  возможно,  чтобы  ввиду  желания  Думы  министр  внут¬
ренних  дел  предписал  губернаторам  не  пользоваться  ст.  18
впредь  до  пересмотра  «исключительных  положений».  Это
было  бы  его  правом.  Во  2-й  Думе  так  и  сделал  Столыпин
с  полевыми  судами.  Прослушав  прения  в  Думе  13  марта
1907  года,  он  заявил:  «Вдумавшись  в  этот  вопрос,  прави¬
тельство  пришло  к  заключению,  что  страна  ждет  от  него
не  оказательства  слабости,  а  оказательства  веры...  Мы  хо¬
тим  верить,  господа,  что  от  вас  услышим  слово  умиротво¬
рения...  В  ожидании  этого  слова  правительство  примет  ме¬
ры  для  того,  чтобы  ограничить  этот  суровый  закон  только
самыми  исключительными  случаями  самых  дерзновенных
преступлений  с  тем,  чтобы,  когда  Дума  толкнет  Россию
на  спокойную  работу,  закон  этот  пал  бы  сам  собой  путем
невнесения  его  на  утверждение  Законодательного  собра¬
ния».  Столыпин  слово  сдержал;  больше  закон  о  военно-
полевых  судах  не  применялся,  в  Думу  не  был  внесен  и  сам
собой  пал.  И  это  было  сделано  во  2-й  Думе,  судьба  кото¬
рой  была  решена  при  самом  избрании.  Было  гораздо  легче
сделать  этот  же  жест  в  угоду  1-й  Думе,  «лучшим  людям»
страны.  Но  когда  Дума  утверждала,  что  ввиду  выраженно¬
го  ею  желания  исполнение  приговоров,  вошедших  в  закон¬
ную  силу,  допускаться  не  может,  и  требовала,  чтобы  пра¬
вительство  по  телеграфу  их  задерживало,  то  подчиниться
подобному  требованию  значило  признать  надзаконность
думских  желаний.  Ведь  даже  в  адресе  Дума  не  спорила,  что
приостановление  смертных  приговоров  может  быть  сдела¬
но  только  верховной  властью.  Она  говорила:  «В  предвиде¬
нии  этого  закона  страна  ждет  приостановления  ныне  же
Вашею,  Государь,  властью  исполнения  всех  смертных  при¬
говоров».  На  это  Государь  не  ответил;  приговоров  не  при¬
остановил  своею  властью.  И  после  этого  Дума  все  же  счи¬
тает,  что  благодаря  высказанному  ею  желанию  приостанов¬
ление  должны  делать  уже  сами  генерал-губернаторы,  да
еще  по  телеграфу!  Желание  Думы  должно  быть  ими  по¬
ставлено  выше  законных  прав  Государя.
 209

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Ставя  запрос  таким  образом,  Дума  сама  строила  эшафот
осужденным;  вопрос  о  смертной  казни  нескольких  человек
она  превращала  в  вопрос,  что  управляет  в  России:  «закон»
или  «желания  Думы»  ?
 Запрос  был  так  вызывающе  незаконен,  что  и  Предсе¬
датель  Совета  министров,  и  военный  министр  могли  бы  на
него  резко  ответить,  указав  Думе  ее  конституционное  мес¬
то.  Этого  сделано  не  было.  Запросам  был  дан  обычный  ход.
1  июня  военный  министр,  через  главного  военного  прокуро¬
ра,  дал  ответ  на  предъявленные  к  ним  запросы  о  действиях
военных  властей.
 С  юридической  стороны  ответ  министра  был  безупречен.
Раз  дело  передано  военным  судам  для  суждения  по  законам
военного  времени,  военные  суды,  исполняя  свой  долг  и  при¬
меняя  закон  в  обязательном  для  них  толковании  его  высшей
военно-судебной  инстанцией,  не  могли  не  приговаривать  к
смерти  и  не  могли  «приостанавливать  исполнение  пригово¬
ров».  Закон  не  давал  военному  министру  права  этого  делать.
Для  этого  недостаточно  выраженного  Гос.  думой  ее  отрица¬
тельного  отношения  к  смертной  казни.
 Иного  ответа  военный  министр  дать  и  не  мог.  Но  что
же  на  это  ответила  Дума?
 Специалист  по  военным  законам  профессор  Кузьмин-
Караваев  не  отрицал,  что  закон  не  был  нарушен.  «Если  бы
мы  считали,  —  иронизировал  он,  —  что  власть  действова¬
ла  и  действует  не  по  закону,  разве  бы  был  так  формулиро¬
ван  наш  запрос?..  Мы  спросили  бы,  предан  ли  генерал-гу¬
бернатор  суду  и  казнен  ли  он  уже?»  Остроумная  шутка  в
устах  человека,  который  еще  недавно  доказывал  в  Думе,  что
смертная  казнь  ни  при  каких  условиях  не  должна  быть
применяема.  Но  если  все  было  сделано  по  закону,  то  во
имя  чего  военный  министр  мог  бы  вмешаться  в  судебный
процесс?  «Высший  законодательный  орган  в  империи,  —
объясняет  Кузьмин-Караваев,  —  высказал  свой  взгляд  на
смертную  казнь.  Дума  указала  в  ответном  адресе  Госуда¬
рю  на  необходимость  немедленной  приостановки  исполне¬
ния  смертных  приговоров...  Что  же,  —  вопрошает  Кузь¬
мин-Караваев,  —  мы  в  ответ  на  это  услышали?  Военный
 210

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 министр  прикрылся  законом;  закон  ему  не  дает  права  вме¬
шаться»  .
 Таков  был  печальный,  а  для  сторонников  правового  по¬
рядка  постыдный  довод  Государственной  думы,  когда  она
конституционную  почву  оставила.  Кроме  высокопарного
утверждения,  что  она  высший  законодательный  орган  и,
по-видимому,  стоит  выше  закона,  она  незакономерности
действий  военных  властей  не  доказала  ничем.  Ей  пришлось
пустить  свое  красноречие  по  другому  руслу.  И  в  этот  день
было  сказано  много  сильных  и  красивых,  а  также  и  про¬
сто  грубых  речей,  которые  громили  смертную  казнь  вооб¬
ще.  Тема  была  благодарна,  а  великолепных  ораторов  было
в  Луме  немало.  Недостатком  всех  этих  речей  было  то,  что
они  были  вне  темы.  Дума  не  хотела  говорить  о  том,  о  чем
говорить  было  можно  и  нужно,  о  негодности  ст.  18  или
хотя  бы  злоупотреблениях  ею.  Ораторы  предпочли  негодо¬
вать  на  то,  что  военный  министр  осмелился  поставить  за¬
кон  выше  пожелания  Лумы,  не  посчитался  с  ее  настроени¬
ем,  что  он,  говоря  словами  Винавера,  не  пожелал  «прекло¬
ниться  перед  суверенной  волей  народного  представитель¬
ства».  Эту  претензию  Дума  закрепила  своим  переходом,
в  котором  указала,  будто  «военный  министр  прикрывает
явное  нежелание  удовлетворить  требование  Думы  формаль¬
ным  отводом,  ссылаясь  на  то,  что  он  не  вправе  «вмеши¬
ваться  в  распоряжения  генерал-губернаторов  по  судебным
делам»,  что  «такая  необходимость  вмешательства  повели¬
тельно  указывалась  в  настоящем  случае  как  единогласным
решением  Думы  (!),  так  и  крайней  серьезностью  положе¬
ния,  которого  упорно  не  хочет  видеть  правительство,  что
выражая  свое  глубокое  негодование  по  поводу  содержания
и  формы  ответа  военного  министра»  и  т.  д.
 Этот  финал  обнаружил  бессилие  Думы,  но  не  убедил  ее
в  том,  что  для  результата  нужно  было  идти  другой  доро¬
гой.  На  другой  день  кадетская  пресса  ликовала  по  поводу
этой  своей  новой  «победы».
 «Еще  один  дебют,  и  какой,  —  писал  Милюков  в  «Речи»
2  июня.  —  Господину  Павлову  ответили  юристы  —  во  имя
права.  Ему  ответил  и  священник  в  рясе  —  во  имя  совести.
 211

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Г-н  военный  прокурор  стушевался  тотчас  после  своей  речи,
не  дожидаясь  уничтожающих  ударов,  которые  на  него  по¬
сыпались.  Если  бы  он  остался,  ему  пришлось  бы  готовить
другой  ответ,  гораздо  более  существенный  и  длинный.  Кузь¬
мин-Караваев,  Ледницкий,  потом  Винавер  доказали  ему,
что  отвод  по  некомпетентности  —  лицемерен  и  фальшив;
что  помимо  того,  что  власть  не  смущалась  никогда  вме¬
шательством  в  юстицию,  в  данном  случае  речь  шла  лишь
о  добросовестном  применении  исполнительной  власти...
Страшный  удар  и  страшный  урок».  Так  тогда  писали  ис¬
торию  и  так  боролись  за  право.
 Кого  кроме  «своих»  мог  убедить  или  разбудить  запрос,
так  сервированный?  А  между  тем  Дума  после  своей  «но¬
вой  победы»  продолжала  свою  успешную  тактику;  она  за¬
просы  о  смертных  казнях  продолжала  предъявлять  на  тех
же  основаниях;  разница  редакции  их  существа  не  меняла.
Запросы  превратились  в  отписку;  и  военный  министр  стал
отвечать  на  них  по  тому  же  трафарету.  Так,  30  июня  в
ответ  на  7  запросов,  обращенных  к  нему  в  той  же  форме,
военный  министр  только  сослался  на  данные  уже  им  ра¬
нее  объяснения.  Набоков  не  без  остроумия  отвечал:  «Если
ответы  тождественны,  то  тождественно  и  то  негодование,
которое  испытывает  Дума».  Набоковская  реплика  награж¬
дается  «продолжительными  аплодисментами».  Но  это  не¬
искренно;  негодования  здесь  уже  быть  не  могло;  это  слиш¬
ком  сильное  чувство  для  той  канцелярщины,  в  которую
Дума,  из-за  своего  высокомерия,  превратила  эти  запросы.
 Другой  самой  многочисленной  группой  запросов  были
те,  которые  имели  основанием  применение  полномочий
предоставленных  администрации  «правилами  об  исклю¬
чительных  положениях».  Содержание  под  стражей  без
предъявления  обвинения,  беспричинные  обыски,  немо¬
тивированные  высылки,  неутверждения  на  должности  и
увольнения  —  вся  беззащитность  обывателя  против  госу¬
дарственной  власти  потоком  лилась  через  Думу.  Такие
конкретные  случаи,  когда  их  видишь  своими  глазами  или
когда  они  изображены  в  художественном  произведении,
впечатление  производят.  Если  они  преподносятся  массой
 212

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 в  виде  шаблонов,  они  только  утомляют  и  ослабляют  вни¬
мание.
 Борьба  и  с  этим  злом  была  вполне  в  компетенции  Ду¬
мы.  Негодность  исключительных  положений  была  признана
властью.  Пересмотр  их  был  важнее  закона  о  «неприкосно¬
венности  личности».  При  существовании  исключительных
положений  этот  закон  остался  бы  академическим.  Поря¬
док  введения  исключительных  положений  не  зависел  от
Думы;  он  был  забронирован  Основными  законами.  Но  их
содержание,  объем  прав  административных  властей,  уста¬
новление  ответственности  за  злоупотребления  или  порядок
контроля  и  самозащиты  —  все  было  во  власти  Думы.  Было
благодарной  задачей  дать  правительству  бой  на  этой  пози¬
ции,  показав,  как  эти  положения  применялись.  Пользо¬
вание  ими  для  случаев,  где  никакой  «политики»  не  было,
было  так  общеизвестно,  что  защищать  прежний  порядок
сама  власть  не  посмела  бы.  Вот  путь,  которым  надо  было
идти,  если  искать  результатов.
 Дума  на  него  не  вступила;  причина  та  же.  «  Исключитель¬
ные  положения»  она  хотела  не  исправлять,  а  уничтожить
совсем.  От  мысли  внести  в  них  гарантии  она  отскакивала,
как  убежденные  пацифисты  от  приглашения  «смягчить»
приемы  войны.  В  объяснительной  записке  к  законопроек¬
ту  о  «неприкосновенности  личности»  было  изложено,  что
одновременно  с  ним  «отменяются  все  те  законы,  которые
по  самому  своему  существу  противоречат  началу  неприкос¬
новенности  личности»;  к  ним,  говорил  проект,  «относятся
и  действующие  узаконения  о  мерах  к  охранению  государ¬
ственного  порядка  и  общественного  спокойствия».  И  в  сво¬
ем  адресе  Дума  говорила  только  о  «снятии»  исключительных
положений,  а  не  об  их  пересмотре.
 Конечно,  исключительные  положения  не  должны  были
быть  нормальным  состоянием,  как  это  было  у  нас.  Но  сей¬
час  позволительно  себя  спросить:  было  ли  искренне  утвер¬
ждение  Думы,  что  никаких  исключительных  полномочий
для  власти  не  нужно?  Что  страной  можно  управлять  од¬
ной  «неприкосновенностью  личности»?  Такому  утвержде¬
нию  трудно  поверить  уже  потому,  что  в  Думе  признавалось
 213

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 и  повторялось  охотно,  что  она  жила  в  эпоху  «гражданской
войны».  При  обсуждении  закона  о  собраниях  кадетские
ораторы  Винавер  и  Кокошкин  напоминали  о  громадных
правах,  которыми  в  Англии  пользуется  чиновник  против
собраний,  «которые  начнут  общественному  спокойствию
угрожать»...  «Собрания  бывают  разные,  —  кстати  вспом¬
нил  Винавер.  —  Мы,  которые  пережили  ужасы  последних
лет,  перед  глазами  которых  реют  собрания  с  разгорячен¬
ными  лицами  готовящихся  идти  на  погромы,  мы  не  за¬
кроем  глаз  на  возможность  таких  собраний  и  в  будущем».
Это  было  характерно;  опасность  от  безвластия  поняли,  ко¬
гда  «сами»  от  него  пострадали.  Речь  шла  о  собраниях,  но
вопрос  ставился  вообще  об  исключительных  правомочиях.
Могут  ли  они  иногда  стать  необходимыми,  хотя  бы  они  и
противоречили  «закону  о  неприкосновенности  личности»?
 В  тот  же  день,  когда  это  говорилось  Винавером,  20  июня
Дума  приняла  лаконический  запрос,  внесенный  трудовика¬
ми  и  социал-демократами.  Он  был  формулирован  так:
 «В  Батуме  после  убийства  казачьего  сотника  начинается
погром.  Население  в  панике.  Нужны  экстренные  меры.
 Что  намерен  Председатель  Совета  министров  предпри¬
нять  для  предупреждения  погрома?»
 В  панике,  очевидно,  было  не  одно  население,  а  и  авто¬
ры  запроса.  Иначе  они  не  говорили  бы  о  «предупрежде¬
нии»  погрома,  который,  по  их  словам,  уже  начался.  Но  из
запроса  все-таки  очевидно,  что  авторы  допускали  необхо¬
димость  экстренных  мер,  а  потому  как  будто  и  экстрен¬
ных  полномочий.  Нельзя  экстренно  предупредить  погром
для  впавшего  в  панику  населения  одной  «неприкосновен¬
ностью  личности».
 Не  стоит  на  этом  настаивать.  Дума  не  отрицала  прин¬
ципиальной  необходимости  исключительных  мер,  иногда
сама  к  ним  призывала.  Она  только  осуждала  приемы,  а
главное,  поводы,  которыми  пользовалось  правительство  при
их  применении.  Если  так,  перед  ней  были  две  законных
дороги.  Или  законодательный  пересмотр  исключительных
положений.  Это  был  правильный  путь,  но  Дума  его  не  хо¬
тела.  Революционная  идеология  этого  не  допускала.  Или
 214

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 обличение  правительства  в  том,  что  оно  исключительными
положениями  «злоупотребляло»,  применяло  их  «незако¬
номерно»,  в  противоречии  с  «целью  закона».  Этого  Дума
хотела  еще  меньше.  Не  говоря  о  том,  что  это  требовало
бы  такого  ознакомления  с  фактической  стороной  каждого
случая,  которое  было  ей  не  по  силам,  это  все-таки  молча¬
ливо  санкционировало  бы  законность  исключительных  по¬
ложений,  пока  они  не  отменены.  И  Дума  пошла  третьим
безнадежным  путем.  Она  просто  нашла,  что  самое  при¬
менение  их  —  уже  беззаконие  и  потому  дает  повод  к  за¬
просу.
 Но  почему  оно  стало  вдруг  «беззаконием»?  Думские
юристы  аргументацией  не  затруднялись.  Ведь  еще  13  мая
Кокошкин  нашел,  что  они  были  отменены  Манифестом
17  октября.  Другие  находили,  что  они  противоречат  до¬
кладу  Витте,  который  Государь  велел  «принять  к  руковод¬
ству».  Потом  стали  настаивать,  что  беззаконны  они  пото¬
му,  что  Дума  внесла  свой  законопроект  о  неприкосновен¬
ности  личности,  в  котором  предполагала  их  отменить.  От
таких  аргументов  становится  тошно.  Они  все  вне  темы  и
не  могли  быть  искренни.  И  Дума  кончала  привычным  кри¬
ком:  в  отставку.  Она  могла  быть  довольна  сама  собой;  но
это  не  могло  называться  «контролем».
 Ясно,  что,  обличая  правительство  за  незакономерные
действия,  Дума  сама  становилась  на  незаконную  почву;  она
принимала  за  закон  свои  пожелания,  считала  себя  выше  за¬
кона.  Ее  запросы  поэтому  роняли  авторитет  ее,  а  не  власти;
они  обнаруживали,  чем  бы  грозило  у  нас  введение  парла¬
ментарного  строя.  Не  было  бы  правового  порядка,  а  толь¬
ко  самодержавие  наизнанку,  самодержавие  думского  боль¬
шинства.
 Любопытно  посмотреть  на  другую  сторону  дела:  сохра¬
няла  ли  Дума  хоть  бы  видимость  объективности?  На  это
бесполезно  рассчитывать,  как  во  время  войны  на  объектив¬
ное  отношение  к  неприятелю.  Примеры  можно  найти  на
каждой  странице  отчетов.  Но  какой  при  таких  отношени¬
ях  может  быть  контроль?  Для  иллюстрации  я  остановлюсь
на  двух  интересных  запросах.
 215

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Самый  интересный  по  существу  думский  запрос  был
предъявлен  еще  8  мая  «по  поводу  печатавшихся  в  Депар¬
таменте  полиции  погромных  воззваний».  Он  разоблачал  во¬
пиющее  зло  в  самом  центре  управления  и  бросал  поучи¬
тельный  свет  на  приемы  старого  строя.  В  нем  был  только
один  недостаток:  он  относился  к  декабрю  1905  года,  ког¬
да  не  было  Думы,  затрагивал  черты  той  правительственной
анархии,  когда  старый  режим  и  революция  с  разных  кон¬
цов  вели  под  Витте  и  октябрьскую  реформу  подкоп.  Ми¬
нистром  внутренних  дел  был  тогда  Дурново,  не  Столыпин;
Столыпин  имел  полное  право  от  ответа  на  такой  запрос
уклониться.  Он  этого  не  захотел;  он  был  еще  полон  надежд
на  возможность  с  этой  Думой  работать.  Он  решил  запро¬
сом  воспользоваться,  чтобы  отречься  от  прошлого  и  ясно
определить  свое  направление.  Перед  Думой  он  ничего
скрывать  не  хотел.  «Оговариваюсь  вперед,  —  заявил  он
8  июня,  —  что  недомолвок  не  допускаю  и  полумер  не  при¬
знаю».  После  этого  предисловия  он  дал  картину  того,  что
в  Департаменте  полиции  в  то  смутное  время  творилось.  Он
рассказал,  как  в  нем  печатались  погромные  прокламации,
как  за  это  последовали  некоторые  санкции,  как  был  от¬
странен  от  службы  Рачковский,  получил  внушение  Будаков-
ский,  но  как  последний,  в  то  же  самое  время,  за  другое
деяние  получил  Высочайшую  благодарность.  Обличив  про¬
шлое,  Столыпин  отчетливо  высказал  свое  отношение  к  по¬
добным  приемам.  «Эти  действия,  —  признает  он,  —  были
неправильны,  и  министерство  обязывается  принимать  са¬
мые  энергичные  меры  к  тому,  чтобы  они  не  повторялись;
я  могу  ручаться,  что  повторения  их  не  будет».
 Чего  большего  можно  было  требовать  от  министра,  ко¬
торый  за  действия  своих  предшественников  не  отвечает?
Столыпин  первой  формации,  не  тот,  каким  его  впослед¬
ствии  сделали,  был  человек,  которому  в  доверии  не  отка¬
зывали  даже  противники.  О  личном  к  нему  уважении,  в
том  же  заседании,  заявили  Урусов,  Родичев  и  Ковалевский.
И  этот  министр  давал  публичное  обещание.  Нужно  было
закрепить  эти  слова  и  ждать  дальнейших  событий.  Можно
было  указать  на  условия,  которые  были  необходимы,  что¬
 216

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 бы  он  обещание  свое  мог  сдержать.  Здесь  был  центр  во¬
проса.  Столыпин,  несомненно,  преувеличивал  свои  силы,
как  носителя  власти,  как  кадеты  преувеличивали  свои,  как
представителей  «воли  народа».  Оба  противника  свою  на¬
стоящую  силу  могли  дать  лишь  при  соглашении  и  сотруд¬
ничестве.  Обращение  Столыпина  к  Думе  с  обличением
прошлых  порядков,  чего  сторонники  старого  ему  не  про¬
щали,  и  было  попыткой  того  примирения  власти  с  либе¬
ральной  общественностью,  которое  для  успеха  общего  дела
было  необходимо  обоим.  К  этому  выводу  его  и  подвел  кн.
Урусов  в  замечательной  речи.
 В  1-й  Думе  замечательных  по  государственному  смыслу
речей  было  немного.  Речь  Урусова  одна  из  них.  В  историю
от  нее  перешел  только  заключительный  и  не  очень  удач¬
ный  намек  на  тех  «кто  по  воспитанию  вахмистры  и  горо¬
довые,  а  по  убеждению  погромщики».  Речь  стоила  больше¬
го,  чем  память  об  этих  словах.
 Урусов,  как  и  Столыпин,  принадлежал  к  той  плеяде  ли¬
беральных  бюрократов,  у  которых,  в  правящем  классе,  бы¬
ло  достаточно  связей  и  положения,  чтобы  позволить  себе
роскошь  быть  самостоятельными.  Таких  людей  было  нема¬
ло;  их  помощь  была  кадетам  нужна,  чтобы  Россия  могла
преобразоваться  в  мирном  порядке.  К  сожалению,  обще¬
ственность  умела  утилизировать  их  только  тогда,  когда  они
с  бюрократией  рвали.  Урусов,  благодаря  бюрократическо¬
му  опыту,  понимал  обстановку.  Он  не  делал  себе  распрос¬
траненных  иллюзий,  что  стоит  кадетам  получить  власть  в
свои  руки,  как  все  пойдет  благополучно.  Он  предупредил
об  этом  словами:  «Я  могу  утверждать,  что  никакое  мини¬
стерство,  будь  оно  взято  из  состава  Государственной  думы,
не  сможет  обеспечить  порядок,  пока  какие-то  неизвест¬
ные  люди  или  темные  силы,  стоящие  за  недосягаемой  огра¬
дой,  будут  иметь  возможность  хвататься  за  отдельные  час¬
ти  государственного  механизма».  Зло  было  действительно
тут.  Урусов  предупреждал  Столыпина,  что  его  министер¬
ство  одно  будет  бессильно  с  ними  бороться.  «Главные  вдох¬
новители  находятся,  очевидно,  вне  сферы  воздействия  Ми¬
нистерства  внутренних  дел,  и  вот  почему  я,  не  направляя
 217

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 своих  слов  ни  против  министерства,  ни  против  отдельных
министров,  могу  все-таки  утверждать,  что  категорическое
заявление,  сделанное  нам  сегодня,  вряд  ли  имеет  под  со¬
бой  твердую  почву».  Это  был  подход  к  центру  вопроса.  Кто
же  были  эти  темные  силы  и,  главное,  в  чем  было  их  могу¬
щество?  Урусов  был  опытнее,  чем  Столыпин,  и  понимал
это  лучше.  На  самого  Столыпина  он  не  нападал:  «Я  совер¬
шенно  уверен,  что  г.  министр  внутренних  дел  сообщил  нам
все,  что  мог,  уверен  в  искренности  его  сообщений,  и  не
сомневаюсь  в  том,  что  при  министре  Столыпине  никто  не
решится  воспользоваться  зданием  министерства  и  мини¬
стерскими  суммами,  чтобы  организовать  погромы  и  устра¬
ивать  подпольные  типографии».
 Но  вывода  из  всего  этого,  к  сожалению,  Урусов  не  де¬
лал;  он  правильно  указывал  зло,  но  не  указывал  способов  к
его  излечению.  Тогдашняя  кадетская  «тактика»  этого  не
позволила.  Потому  и  Столыпин  не  понял  его  или  мог  сде¬
лать  вид,  что  не  понял.  Он  с  гордостью  ответил  Урусову:
«Я  должен  сказать,  что  по  приказанию  Государя  Импера¬
тора,  вступив  в  управление  Министерством  внутренних  дел,
я  получил  всю  полноту  власти,  и  на  мне  лежит  вся  тяжесть
ответственности.  Если  бы  были  признаки,  которые  бы  ме¬
шали  мне,  то  эти  призраки  были  бы  разрушены,  но  этих
призраков  я  не  знаю».
 Жизнь  надсмеялась  над  этой  самоуверенностью.  «Тем¬
ные  силы»  не  только  убили  Столыпина,  они  погубили  Рос¬
сию.  Урусов  был  прав:  с  ними  не  справились.
 Но  мало  было  пророчески  окрестить  эти  неизвестные
силы,  как  это  сделал  Урусов.  Было  необходимо  дать  себе
отчет,  в  чем  было  их  могущество?  Оно  было  не  в  том,  ко¬
нечно,  что  они  «вахмистры  и  погромщики»,  как  при  «не¬
смолкаемом  громе  аплодисментов»,  закончил  Урусов.  Сила
их  была,  к  несчастью,  в  том,  что  либеральная  обществен¬
ность  своей  тактикой  создавала  для  их  интриг  и  их  укреп¬
ления  благодарную  почву.  Не  идя  на  соглашение  с  властью,
либерализм  ослаблял  все  государство.  Революционеры  спра¬
ва,  которые  производили  погромы  «жидов»,  как  и  те  рево¬
люционеры  слева,  государственная  мудрость  которых  изоб¬
 218

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 рела  погромы  «помещиков»,  террористы,  которые  убили
Герценштейна  и  Иоллоса,  и  те,  кто  подстреливали  городо¬
вых  на  постах,  —  одинаково  были  не  «красой  и  гордос¬
тью»,  а  болезнью  страны.  В  здоровом  государственном  орга¬
низме  ни  тех  ни  других  быть  не  должно;  такие  явления  там
только  индивидуальные  преступления.  Заразительность  их
гибнет  в  здоровой  правовой  атмосфере.  У  нас  было  другое.
Левый  Ахеронт  сделался  союзником  либерализма,  и  отречь¬
ся  от  него  либерализм  до  тех  пор  не  решался.  Потому  и
правый  Ахеронт  нашел  свою  опору  в  правительстве,  в  са¬
мом  Государе  включительно.  Оба  гибельных  Ахеронта  пи¬
тали  друг  друга.  Дума  ромила  «правых  погромщиков»,  но
требовала  амнистии  для  «своих»  за  «убийства»  и  даже  за
все  «аграрные»  преступления.  Государь  в  ней  Думе  отка¬
зал,  а  зато  «миловал»  своих  по  предстательству  дубровин-
ской  шайки.  Сопоставление  тех  и  других  морально  может
казаться  кощунством,  но  политически  они  были  друг  на
друга  похожи,  как  негатив  похож  на  фоторафию.  Недаром
часто  нельзя  было  отделить  революционеров  от  охранки;  а
«революционеры»,  ставши  властью,  свое  «охранное»  лицо
показали.  Размножение  революционных  бактерий  было  од¬
ним  из  последствий  самодержавия.  Объявление  конститу¬
ционной  монархии  могло  стать  началом  выздоровления.  Но
для  этого  было  необходимо  соглашение  и  сорудничество
власти  с  либеральной  общественностью.  Ее  амплуа  занима¬
ли  кадеты;  они  ее  за  собой  вели.  Только  взаимное  согла¬
шение  их  с  исторической  властью  могло  их  обоих  избавить
от  своих  вредных  Ахеронтов.  В  этом  была  их  задача  и  за¬
лог  «морального  обновления»  русской  земли.
 Но  когда  Столыпин  пришел  перед  Думой  с  осуждени¬
ем  правого  Ахеронта,  с  обещанием,  что  прибегать  к  нему
при  нем  больше  не  будут,  как  его  встретила  Дума?  Она  не
поняла,  что  в  ее  интересах  было  дать  опору  Столыпину
в  обещанной  им  новой  политике.  Она  как  будто  нарочно
поставила  себе  целью  во  славу  «темных  сил»  Столыпина  до¬
капать.  Винавер  красноречиво  громил  предыдущее  мини¬
стерство,  лицемерное  его  отношение  к  Рачковскому  и  Бу-
даковскому,  делал  ядовитые  намеки  на  Трепова  (который
 219

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 в  это  время  вел  с  Милюковым  переговоры  о  кадетском
правительстве).  Родичев  уверял,  что  «был  день,  когда  ми¬
нистерство  могло  торжественно  заявить  стране,  что  отре¬
кается  от  старых  путей  насилия  и  произвола,  от  старых
путей  лжи;  оно  этого  не  сделало  в  тот  день».  И  он  кончил
указанием,  что,  только  «покинув  министерские  места,  они
могут  исполнить  долг  перед  родиной.  (Бурные  аплодисмен¬
ты,  голоса:  «В  отставку,  в  отставку».)»
 Аладьин  вышучивал  речь  Столыпина,  который  «объяс¬
няясь  с  нами  с  трогательным  дрожанием  в  голосе,  смирен¬
но  просил,  чтобы  мы  простили  им  грех  в  прошлом  потому,
что  они  в  настоящем  раскаялись».  Рамишвили  издевался
над  Столыпиным,  будто  «он  признал,  что  сознательно  де¬
лалось  то,  что  делалось  темного,  омерзительного,  губящего
всю  Россию.  Сказал  или  так  проговорился  министр,  все
равно  он  выложил  всю  душу;  простите  за  прошлое,  в  бу¬
дущем  не  будет  ничего  подобного».  В  формуле  перехода,
принятой  Думой,  было  изложено,  что  «только  немедленная
отставка  настоящего  министерства  и  передача  власти  ка¬
бинету,  пользующемуся  доверием  Гос.  думы,  в  состоянии
вывести  страну  из  тяжелых  и  быстро  возрастающих  затруд¬
нений».  Так  отнеслась  Дума  к  откровенной  и  мужествен¬
ной  речи  Столыпина.
 А  на  другой  день  восторги  Милюкова  в  «Речи».  «Резо¬
люция,  принятая  вчера  Государственной  думой  по  пово¬
ду  ответа  министра  внутренних  дел,  —  писал  он  в  «Речи»
10  июня,  —  ярко  подчеркивала  мораль,  вытекающую  из
нового  урока,  преподанного  Думой  министерству...  Уста¬
ми  целого  ряда  ораторов  она  доказала  министру,  что  ми¬
нистерство  не  способно  понять  свой  долг  перед  страной,
бессильно  его  выполнить  и,  следовательно,  должно  уступить
свое  место  министерству,  вооруженному  настоящей  силой,
моральным  авторитетом».
 Поведение  революционных  партий  в  этом  заседании
Думы  было  понятно.  Они  старались  мешать  соглашению
с  властью  и  поднимать  революционное  настроение.  Но
как  объяснить  кадетскую  тактику?  О  каком  беспристра¬
стии  и  объективности  можно  было  после  этого  говорить?
 220

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 И  кого,  кроме  «своих»,  могла  убеждать  думская  формула
перехода?
 С  запросом  к  министру  внутренних  дел  поучительно
сопоставить  другой  запрос  к  министру  юстиции.
 Мировые  судьи  Петербурга  неожиданно  вспомнили,  что
по  уставам  1864  года  им  было  предоставлено  право  про¬
верять  места  заключения  и  освобождать  тех,  кто  был  за¬
держан  неправильно.  Давно  никому  из  них  не  приходило
в  голову  этим  правом  воспользоваться.  После  объявления
конституции  судьи  это  попробовали.  Как  и  должно  было
ожидать,  оказалось,  что  многие  арестованные  содержались
без  оправдательных  документов.  Немедленно  это  было  ис¬
правлено;  документы  были  доставлены,  и  «законность»  во¬
сторжествовала.  Положение  об  охране  делало  это  исправ¬
ление  очень  легким.  Но  интерес  запроса  был  не  в  действиях
Министерства  внутренних  дел,  которое  по-домашнему  со¬
держало  арестованных  без  ордера,  а  в  действиях  судебных
властей  и  самого  Министерства  юстиции.  Почему  за  все  это
время  бездействовали  мировые  судьи  и  прокурор?  Как  к
этому  бездействию  отнесется  новое  Министерство  юсти¬
ции?  Запрос  был  об  этом.
 От  него  30  июня  выступил  товарищ  министра  сенатор
Соллертинский.  Если  отнестись  к  его  словам  без  предвзя¬
тости,  нужно  будет  признать,  что  Министерство  юстиции
сделало  все,  что  могло  по  конституции  сделать.  Соллертин¬
ский  печальный  факт  подтвердил.  «Как  ни  узки,  —  гово¬
рил  он,  —  полномочия  мировых  судей  и  прокурора,  сво¬
дящиеся  почти  исключительно  к  формальной  проверке  до¬
кументальной  правильности  заключения,  нужно  сознаться,
что  и  эти  полномочия  имеют  свою  печальную  историю,
лишний  раз  устанавливающую,  что  отдельные  законополо¬
жения,  не  согласованные  с  общим  политическим  режимом,
нежизнеспособны...  Эти  законоположения,  начертанные  в
судебных  уставах  1864  года,  за  42  года  захирели,  омертве¬
ли  и  успели  забыться  так  основательно,  что  когда  столич¬
ные  мировые  судьи,  спустя  40  лет  после  открытия  столич¬
ных  мировых  учреждений,  вспоминали  о  существовании
этих  статей,  то  появление  их  в  местах  заключения  произ¬
 221

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 вело  некоторый  переполох;  переполох  не  только  среди  на¬
чальников  тюремных  мест,  не  видевших  дотоле  мировых
судей  у  себя,  но  и  среди  прокурорского  надзора,  поспе¬
шившего  отозваться  на  это  самым  ограничительным  тол¬
кованием  этих  полномочий,  а  значит,  и  своих  собственных.
Прокурор  Петербургской  судебной  палаты  сообщил  в  по¬
рядке  надзора  относящееся  сюда  определение  мировых  су¬
дей  в  соединенное  присутствие  Правительствующего  се¬
ната.  Мало  того,  я  должен  сказать,  что  сам  Правительству¬
ющий  сенат  в  соединенном  присутствии,  отменив  своим
определением  8  июня  некоторые  подробности  общего  оп¬
ределения  съезда  мировых  судей,  признал  вопрос  о  преде¬
лах  права  посещения  мировыми  судьями  мест  заключения
вопросом  настолько  новым  в  судебной  практике,  что  по¬
становил  передать  его  на  рассмотрение  общего  собрания
Правительствующего  сената».
 Вот  что  по  рутине  происходило  в  столице,  в  прокурату¬
ре  Петербургской  палаты  и  в  Сенате  —  на  втором  меся¬
це  управления  Щегловитова.  Что  же  сделал  новый  министр,
когда  про  это  узнал?  «Прежде  чем  состоялось  постановле¬
ние  общего  собрания  Сената,  —  говорил  Соллертинский,  —
прежде  чем  состоялось  даже  такое  постановление  соединен¬
ного  присутствия  (т.  е.  раньше  8  июня),  министр  юстиции,
идя  навстречу  назревшей  потребности  восстановления  ос¬
новных  начал  судебной  реформы  20  ноября,  отменил  рас¬
поряжение-  прокурора  Петербургской  палаты  как  непра¬
вильное  и  предписал  ему  немедленно  уведомить  началь¬
ников  мест  заключения  о  том,  что  мировые  судьи  имеют
право  беспрепятственно  входить  в  места  содержания  заклю¬
ченных,  и  одновременно  предписал  циркулярно  прокурорам
окружных  судов  проверять  немедленно  лично  или  через  сво¬
их  товарищей  правильность  задержания  арестантов  и  впредь
неуклонно  исполнять  ст.  10  Уст.  Уголовного  суда.  В  отноше¬
нии  начальников  мест  заключения,  по  нерадивости  допус¬
тивших  продление  срока,  возбуждено  министром  юстиции
дисциплинарное  производство».
 Что  мог  сделать  большого  министр  юстиции?  В  реши¬
тельности,  с  которой  он  выступил  на  защиту  судебных  ус-
 222

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 тавов,  сказался  прежний,  настоящий  Щегловитов,  пока  он
не  превратился  во  врага  и  конституции  и  независимости
судебных  установлений  и  не  стал  одним  из  лидеров  реак  ¬
ции.  Но  в  тот  момент  он  был  на  высоте.  Назидательно  и
правдиво  и  указание  Соллертинского,  как  «умирают»  зако¬
ны,  не  согласованные  с  общим  политическим  строем.  Раз¬
ве  он  был  не  прав?  Ведь  в  ту  пору,  когда  Александр  III  при¬
казывал  уничтожить  мировых  судей,  «как  вредных»,  когда
Катков  называл  судебные  установления  «судебной  респуб¬
ликой»,  покушение  прокурора  учредить  контроль  за  жан¬
дармами  или  мировых  судей  освобождать  заключенных  —
повело  бы  к  новому  ограничению  их  полномочий.  Разве
друзья  судебных  уставов,  как  Д.Н.  Набоков,  не  спасали  ус¬
тав  тем,  что  бросали  балласт?  В  России  все  знали,  что  ре¬
формы  60-х  годов,  начало  нашего  обновления,  были  оста¬
новлены  именно  тем,  что  они  оказались  «не  согласованны¬
ми  с  Самодержавием».  Этим  доводом  несогласованности
одинаково  били  и  по  суду  и  по  земству.  Потому-то  и  в  «Ос¬
вободительное  Движение»,  с  его  кличем  «Долой  Самодер¬
жавие»,  включились  не  только  революционеры  со  своими
утопиями,  но  и  либерализм,  который  хотел  только  разви¬
тия  «великих  реформ».  В  1906  году  и  был  дан  новый  по¬
литический  строй,  новая  «форма  правления».  С  ней,  а  уже
не  с  Самодержавием  должны  были  отныне  быть  согласова¬
ны  приемы  управления.  Очередь  хиреть  и  умирать  была  за
другими  законами,  даже  раньше  их  формальной  отмены.
 Как  же  встретила  Дума  заявление  Соллертинского?  В
искренности  этого  честнейшего  человека  не  сомневался  ни¬
кто.  Первыми  же  словами  Родичев  отдал  ему  справедли¬
вость.  «Товарищ  министра  юстиции,  —  сказал  он,  —  го¬
ворил  субъективно  не  только  правду,  но  всю  правду».  Но
затем  начался  красноречивый  разнос  Министерства  юсти¬
ции  за  то,  что  было  прежде,  за  то,  что  оно  давно  превра¬
тилось  в  служанку  Министерства  внутренних  дел  (апло-
дисменты),  за  бессилие  судебных  властей  привлекать
должностных  лиц  к  ответственности,  хотя  законопроект  об
этом  был  новым  министром  внесен  уже  более  месяца,  но
Думой  оставлен  пока  без  движения;  он  громил  за  беззакон¬
 223

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ные  действия  бывшего  министра  Акимова,  за  оставшие¬
ся  безнаказанными  какие-то  не  названные  оратором  пре¬
ступные  действия  по  службе  обер-прокурора  Ширин-
ского-Шихматова.  Конечно,  все  это  могло  быть  вполне
справедливо.  Но  какое  отношение  это  имело  к  запросу?
Жилкин  иронически  вопрошал  Соллертинского:  «Кто  же
способствовал  полному  искажению  уставов  1864  года?  Мы
знаем,  что  вы  выходите  из  среды  тех  лиц,  которые  совер¬
шали  это  уродование  закона;  и  если  вы  сделали  так,  чтобы
всякая  законность  исчезла,  то  каким  образом  осмеливаетесь
вы  сюда  приходить  и  предлагать  нам  руку  для  совместной
общей  работы?  Раз  вы  себя  высекли,  то  пусть  это  будет
вашим  последним  появлением;  не  приходите  сюда  больше.
(Аплодисменты.)  Если  у  вас  есть  понимание,  а  не  одни
только  слова,  то  вам  остается  исполнить  требование  Госу¬
дарственной  думы,  уйти,  и  дать  дорогу  другому,  настояще¬
му  кабинету.  (Взрыв  аплодисментов.)»
 Даже  Винавер,  хорошо  знавший  судебное  дело  и  судеб¬
ных  людей,  не  отказался  от  удовольствия  вышутить  Сол¬
лертинского.  «Оказалось,  —  говорил  он,  —  что  в  течение
40  лет  закон  был  забыт,  а  когда  затем  он  был  обнаружен,
случился  переполох,  прежде  всего  в  тюремном  ведомстве;
затем  переполох  перешел  в  область  прокуратуры;  прокурор
поспешил  прекратить  действие  этого  вновь  обнаруженно¬
го  закона,  а  когда  дело  дошло  до  Сената,  то  Сенат  остался
в  недоумении  и  обратился  к  общему  собранию:  куда  де¬
вать  вновь  найденный  закон?  Министерство  юстиции  объ¬
ясняет  это  неожиданное  приключение  тем,  что  закон,  не
соответствующий  политическому  режиму,  хиреет  и  т.  д.».
 Это  остроумно;  но  можно  было  сказать:  над  собой  сме¬
етесь.  Закон  был  забыт  не  только  тюремным  ведомством  и
прокуратурой;  его  забыли  и  мировые  судьи,  и  адвокаты,
и  сама  образованная  общественность.  Кто  мешал  им  пос¬
ле  17  октября  вспомнить  про  этот  закон,  потребовать  его
применения?  Когда  писались  ненужные  и  нелепые  статьи
о  том,  будто  после  17  октября  новых  законов  не  может
быть  издаваемо,  когда  отрицалось  право  Монарха  «октро¬
ировать  конституцию»,  казалось,  было  нетрудно  отправить
 224

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 мировых  судей  проверить  места  заключения  и,  если  бы  их
не  пустили,  кричать  о  действительном  беззаконии.  Но  ник¬
то  не  сделал  этого,  так  как  законы,  «не  согласованные  с  по¬
литическим  строем»,  даже  передовой  нашей  общественно¬
стью  действительно  были  забыты.
 Те,  кто  вспомнили  про  этот  закон  и  произвели  спаситель¬
ный  переполох,  заслуживали  общественной  благодарности.
Однако  и  министр  юстиции,  который  своей  властью  восста¬
новил  его  силу,  а  не  пытался  доказывать,  что  позднейший
закон  об  охране  его  отменил,  имел  право  не  на  одни  только
насмешки.  На  таком  примере  нужно  было  различать  друзей
от  врагов;  тактика,  которая  состояла  в  том,  чтобы  смешать
их  всех  вместе,  была  бы  удачной  только  в  том  случае,  если
стоять  на  принципе:  все  или  ничего.  И  эта  тактика  показа¬
ла  правительству,  что  те  его  члены,  кто  хотел  с  1-й  Думой
работать,  попадали  в  худшее  положение,  чем  те,  кто  откро¬
венно  над  ней  смеялся.
 Это  последнее  можно  увидеть  на  печальной  судьбе  дру¬
гого  запроса:  о  печатании  в  «Правительственном  вестнике»
черносотенных  телеграмм  на  Высочайшее  имя.
 Я  указывал  в  предыдущих  главах,  что  враги  конституции
притаились  в  первые  дни  торжественного  открытия  Думы.
Но  Дума  своим  адресом  подала  им  сигнал;  они  сочли  мо¬
мент  удобным  для  нападения  и  вышли  наружу.  Черносо¬
тенные  деятели  только  пошли  по  следам  «освобожденцев»,
их  адресных,  телеграфных  и  банкетных  «кампаний»;  и  они
стали  создавать  видимость  общественного  мнения  и  из  раз¬
ных  мест  России  посылать  телеграммы  на  Высочайшее  имя;
они  обвиняли  Думу  в  том,  что  она  «стремится  к  захва¬
ту  верховной  власти»,  «действует  в  революционном  духе»,
«угождая  иностранцам,  посягает  на  единство  и  цельность
Российской  империи»  и  т.  д.  Государя  просили  «убрать
Думу»,  «сохранить  свое  неограниченное  самодержавие»  и
т.  д.  Эти  обращения  к  Государю  были,  конечно,  бестактны
сами  по  себе.  Но  было  уже  совсем  неприлично,  что  они
печатались  в  официальном  «Правительственном  вестнике».
Правительство  этим  не  только  себя  с  ними  солидаризова-
ло,  но  чисто  партийные  выступления  позволило  связывать
 S  IV  Млклпкон  «11ерп;1я  1\худ;фспкм  11  мм  дум.1»  2,25

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 с  именем  Государя.  Ведь  обывателю  было  трудно  поверить,
что  это  печатание  могло  произойти  без  Высочайшего  раз¬
решения.  Это  печатание  было  так  недопустимо,  что  Дума
получила  для  запроса  великолепную  почву.  Она  могла  не
только  уличить  министров  в  поощрении  неприличных  на¬
падок  на  конституционное  учреждение,  но  и  выступить
против  недостойного  вмешивания  правительством  имени
Государя  в  партийные  распри.  Удар,  затеянный  Горемыки¬
ным  Думе,  мог  обернуться  против  него  самого.
 Но  использовать  эту  благодарную  позицию  Думе  поме¬
шали  ее  прежние  выступления  и  самый  текст  ее  адреса.
Как  ни  преувеличены  были  обвинения  телеграмм,  повод
к  ним  был  Думою  дан.  Она  «начала».  Но  правительство,
своим  поощрением  телеграмм,  все-таки  ее  превзошло  и
открывало  Думе  возможность  реванша.  Однако  Дума  не
только  выгод  своей  позиции  использовать  не  сумела,  но
ухитрилась  и  в  этом  вопросе  превзойти  бестактность  пра¬
вительства.
 Авторы  запроса  сочли  возможным  найти,  что  напечатан¬
ные  в  «Правительственном  вестнике»  телеграммы  заклю¬
чают  в  себе  «дерзностное  неуважение»  к  высшему  зако¬
нодательному  учреждению».  «Дерзостное  неуважение»  —
техническое  выражение;  это  подлинный  текст  известной
ст.  128  Уголовного  уложения.  Но  эта  статья  говорила  о
«дерзостном  неуважении»  только  к  «верховной  власти»,  а
не  к  составу  лиц  данных  законодательных  учреждений.  Это
была  заносчивая  и  несчастная  мысль  употреблять  эти  «сак¬
раментальные  термины»  по  отношению  к  Думе,  прирав¬
нивать  уважение  к  ней  к  уважению  к  верховной  власти  и
в  нападках  на  нее  усматривать  как  бы  laesio  majestatis.  Но
членам  Думы  не  следовало,  под  угрозой  уголовного  обви¬
нения,  требовать  от  населения  почтительного  к  себе  ува¬
жения.  Во  вполне  неприличных  телеграммах  все-таки  ни¬
чего  уголовно  преступного  не  было,  и  никакой  суд  за  них
не  мог  осудить.
 Главное  обвинение  против  правительства  должно  было
быть  вовсе  не  в  этом,  а  в  том,  что  публикацией  телеграмм
оно  примешивало  самого  Государя  к  партийным  спорам.
 226

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 По-видимому,  запрос  это  и  хотел  поставить  министрам  в
вину.  Но  сказал  он  совершенно  другое.  В  запросе  было  из¬
ложено:  «Печатание  подобных  отзывов,  прежде  всего  ко¬
леблющих  достоинство  того  лица,  к  которому  они  обраще¬
ны,  и  т.  п.».  Что  это  за  двусмысленная  фраза?  Как  могла
Дума  считать,  что  какие-то  телеграммы  безответственных
лиц  способны  поколебать  «достоинство  Государя»  ?  Против
этих  злополучных  слов  очень  мягко  и  сдержанно  возража¬
ли  Стахович  и  Гейден.  Набоков  стал  их  защищать,  и  не¬
удачно.  Он  говорил,  что  «если  в  конечном  результате  эти
телеграммы  и  не  имеют  таких  последствий,  как  колебание
достоинства  Государя,  то  они,  собственно  говоря,  стремят¬
ся  к  такому  результату,  потому  что  несомненно,  если  бы
Государь  Император  последовал  тем  приглашениям  и  пред¬
ложениям,  которые  к  нему  обращались,  то  этим  он  поко¬
лебал  бы  свое  достоинство».  Это  из  Сциллы  в  Харибду.  Го¬
ворить,  что  в  случае  свершения  каких-то  действий  Государь
поколебал  бы  свое  достоинство,  есть  просто  риторический
оборот,  недопустимый  по  отношению  к  личности  «непри¬
косновенного»  Государя.  Набоков,  очевидно,  почувствовал
сам,  что  запутался,  и  от  этой  фразы  в  запросе  отказался.
Но  тогда  что  же  в  нем  осталось?  При  исключении  этих
слов  весь  обвинительный  пункт  из  запроса  исчез.  Осталось
только  возмущение  Думы  тем,  что  ей  было  оказано  «дер¬
зостное  неуважение».  И  вместо  обличения  действий  пра¬
вительства,  запрос  принял  форму  ряда  вопросов  о  проце¬
дуре  и  целях  печатания  телеграмм  на  Высочайшее  имя.
 Вот  как  запрос  был  изложен:
 «1)  В  каком,  вообще,  порядке  разрешается  печатание
телеграмм,  поступающих  на  имя  Его  Величества?  На  ка¬
кие  учреждения  или  лица  возложен  выбор  телеграмм  для
печатания  ?
 2) 	Последовало  ли  печатание  в  данном  случае  с  ведома
и  согласия  Председателя  Совета  министров?
 3) 	Если  печатание  подобных  отзывов  (прежде  всего  ко¬
леблющих  достоинство  того  лица,  которому  они  обраще¬
ны)  последовало  с  ведома  и  согласия  Председателя  Совета
министров,  то  с  какими  целями  оно  было  сделано?»
 227

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Из  последнего  пункта,  как  я  уже  указывал,  взятые  в
скобки  слова  были  опущены.
 Запрос  в  такой  форме  не  был  страшен  ни  для  кого;  он
«выпускал»  Горемыкина.  Это  не  случайность.  Этой  Думе,
к  сожалению,  было  не  к  лицу  заступаться  ни  за  коррект¬
ность  выражений  по  отношению  к  органам  конституции,
ни  за  ревнивое  отношение  к  достоинству  Государя.  Но  зато
формальную  ошибку  Думы  Горемыкин  удачно  использовал.
В  редакции  предъявленного  запроса  он  не  без  основания
усмотрел  применение  не  58-й,  а  40-й  ст.  Учр.  Гос.  думы,
которая  давала  право  обращаться  за  «разъяснениями»,  ког¬
да  они  непосредственно  касаются  рассматриваемых  Думой
дел.  Горемыкин  не  без  иронии  отвечал,  что  из  думского
запроса  он  не  усматривает,  какого  именно  из  рассматри¬
ваемых  Думой  дел  касается  изложенный  в  срочном  пред¬
ложении  вопрос?  Тогда  уже  сам  председатель  сделал  оп¬
лошность.  Он  мог  ответить  Горемыкину,  что  текст  запро¬
са  указывал  на  незакономерные  действия  власти,  которые
подлежали  контролю  Думы,  независимо  от  того,  касались
ли  они  или  нет  рассматриваемых  Думой  дел.  Муромцев
этого  не  сделал  и  направление  запроса  по  ст.  40  признал  и
подтвердил.  На  иронию  Горемыкина  он  захотел  ответить
тоже  иронией.  26  мая  Муромцев  оглашает  в  Думе  письмо
Горемыкина  и  своей  язвительный  ответ  на  него.  В  ответе
говорится:  «Почитаю  долгом  высказать  ту  уверенность,  что
забота  об  ограждении  достоинства  высших  государствен¬
ных  установлений,  существование  которых  покоится  на  Ос¬
новных  законах  империи,  от  распространения  через  по¬
средство  официальных  органов  власти  нападок  преступно¬
го  характера,  составляет  неизменный  предмет  постоянно¬
го  дела  правительственных  учреждений».  В  этом  пункте
чтение  председателя  остановлено  аплодисментами  и  кри¬
ками  «браво».  «В  этой  уверенности,  —  продолжает  свое
чтение  председатель,  —  мною  и  было  сообщено  вашему
высокопревосходительству  принятое  Государственной  ду¬
мой  срочное  заявление,  которое  исходило  из  факта,  что
в  «Правительственном  вестнике»  совершается  оглашение
отзывов  различных  лиц,  заключающих  в  себе  дерзостное  не¬
 228

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 уважение  к  законодательному  установлению  и  возбуждаю¬
щих  одну  часть  населения  против  другой».  Дума  была  так
довольна  этим  письмом,  что  немедленно  приняла  формулу
перехода:  «Одобряя  действия  председателя».  К  этим  сло¬
вам,  по  требованию  какого-то  депутата,  прибавлено  еще
слово:  «вполне».  Дума  голосовала  эту  формулу  по  всей  тон¬
кости  Наказа,  под  председательством  товарища  председа¬
теля,  ибо  «формула  касалась  действий  председателя»  и  была
принята  при  «продолжительных  аплодисментах».  Удоволь¬
ствие  Думы  от  эффектного  ответа  скрыло  его  пороки;  во-
первых,  теперь  уже  и  Дума  вслед  за  председателем  призна¬
ла,  что  это  не  запрос,  а  обращение  по  40-й  статье.  Во-вто¬
рых,  на  формальное  возражение  Горемыкина  ответа  дано
не  было;  речь  шла  не  о  том,  что  есть  «непременный  пред¬
мет  постоянных  дел  правительственных  учреждений»,  а  о
том,  какое  соответствующее  вопросу  дело  находилось  на
рассмотрении  Думы;  а  после  всего  того,  что  сама  Дума  го¬
ворила  и  делала,  при  ее  отношении  к  Основным  законам
и  к  правительству,  было  странно  ей  претендовать  на  «ог¬
раждение  достоинства  высших  государственных  учрежде¬
ний,  существование  которых  покоится  на  Основных  зако¬
нах  империи».  Этот  величавый  тон  был  глубоко  фальшив  в
устах  органа  революционной  стихии.
 Этим  письмом  Муромцев  дал  Горемыкину  повод  для  но¬
вой,  уже  явной  насмешки.  2  июня  Горемыкин  ответил:
«Обязываюсь  сообщить  вам,  что  указываемая  вами  забо¬
та  об  ограждении  достоинства  высших  государственных  ус¬
тановлений,  существование  коих  покоится  на  Основных
законах  империи,  руководит  моими  действиями  в  не  мень¬
шей  мере,  чем  проявленным  в  этом  направлении  попече¬
нием  Государственной  думы».  Это  не  в  бровь,  а  в  глаз.  Из¬
девательство  Горемыкина  было  направлено,  по-видимому,
даже  не  столько  против  запроса  Государственной  думы,
сколько  против  высокопарного  письма  ее  председателя.
 Дума  попала  в  глупое  положение;  тогда  она  вспомнила,
что  у  нее  есть  право  запроса,  и  прежнее  обращение  Горе¬
мыкина  направила  третий  раз  в  этом  порядке.  Заключи¬
тельный  пункт  запроса  при  этом  она  формулировала  так:
 229

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 «Привлечены  ли  к  ответственности  виновные  лица?»  Но
после  происходившей  переписки  подобный  вопрос  был  уже
шалостью;  состязаться  далее  в  язвительности  тона  Горемы¬
кин  не  захотел.  30  июня  он  и  положил  конец  переписке,
не  находя  возможным  давать  новый  ответ.  А  Дума  утеши¬
ла  себя  тем,  что  в  формуле  перехода  заявила,  что  в  этом
отказе  усматривает  «новое  нарушение  обязанностей,  воз¬
ложенных  законом  на  исполнительную  власть».
 Дума  на  этом  примере  могла  увидеть  разницу  отноше¬
ний  к  себе.  Министерство  внутренних  дел  и  Министерст¬
во  юстиции  ответили  полностью  на  запросы  и  за  дефекты
формы  не  прятались.  Но  по  отношению  к  тем,  которые  с
ней  хотели  работать,  Дума  взяла  такой  повышенный  •  тон
негодования,  дальше  которого  идти  былолнекуда.  Столыпи¬
на  и  Щегловитова  она  гнала  криками  <свон»  и  «в  отстав¬
ку»;  на  главного  врага  у  нее  после  этого  уж  не  хватило
оружия.  С  Горемыкиным,  который  под  нее  явно  подкапы¬
вался  и  над  ней  смеялся  в  лицо,  она  пикировалась  литера¬
турной  язвительностью.  Это  был  грустный  урок,  который
она  давала  и  друзьям,  и  врагам.  Не  неискусство  помешало
Думе  справиться  с  исключительно  благодарной  задачей,  а
занятая  ею  политическая  позиция.  Она  с  конституционной
ролью  Думы  не  совмещалась.  И  поведение  Думы  в  этом
запросе,  введению  у  нас  парламентарного  строя,  содейство¬
вать  никак  не  могло.

Глава  XII
 ВЛИЯНИЕ  НА  СТРАНУ  ДУМСКОЙ  РАБОТЫ
 Жизнь  показала,  что  благих  результатов  от  деловой  ра¬
боты  Думы  ожидать  было  нельзя.  «Совместной»  работы
с  правительством  не  получилось.  Законопроектов  прави¬
тельства  Дума  не  рассматривала;  свои  собственные  она  без
прений  по  существу  сдавала  в  комиссии  или  как  сырой
материал  (аграрный  законопроект,  равенство),  или  в  окон¬
чательном  виде  (закон  о  собраниях).  В  такие  комиссии
представители  министерства  не  приглашались.  Правитель¬
ству  предоставлялось  либо  принимать  участие  в  прениях
якобы  «по  направлению»  (как  это  сделали  Стишинский  и
Гурко  по  аграрному  законопроекту),  что  было  конституци¬
онно  уродливо,  либо  ждать,  когда  готовый  законопроект  из
комиссии  выйдет  и  тогда  уже  в  общем  собрании  предла¬
гать  поправки  к  нему.  Законодательный  ход  думских  ра¬
бот  получит  вид  Версальской  конференции;  несколько  ме¬
сяцев  союзники  спорили  только  между  собой;  Германии  же
на  размышление  и  возражения  дали  срок  неделю.  Такой
системой  Дума  устранила  возможность  не  только  соглаше¬
ния  с  властью,  но  и  просто  совместной  с  нею  работы.
 В  области  контроля  было  не  лучше.  Правда,  запросы  об¬
ращались  к  правительству  и  ответы  на  них  обсуждались.  Но
запросы  ставились  так,  что  отвечать  на  них  было  нечего.
Что  можно  отвечать  на  претензию  Думы,  чтобы  высказан¬
ное  ею  желание  было  поставлено  выше  закона  (смертная
казнь),  или  на  упорное  ее  утверждение,  будто  исключи¬
 231

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 тельные  положения  уже  отменены  Манифестом?  А  когда
товарищ  министра  Макаров  попытался  в  ответ  на  запрос
каждый  отдельный  случай  разбирать  и  оправдывать,  его
перебивали  на  каждом  слове,  а  Рамишвили  по  окончании
его  речи  грозно  спросил:  «Как  смеют  приходить  с  такими
объяснениями?»  Ответ  Макарова  был,  конечно,  совершен¬
но  не  нужен,  если  пользование  полномочиями  по  охране
уже  преступление.  Но  тогда  говорить  было  не  о  чем.  Для
совместной  работы  нужен  общий  язык.  У  Думы  с  прави¬
тельством  его  быть  не  могло,  раз  существовавшей  конс¬
титуции  Дума  не  признавала.  И  поскольку  правительство
надеялось,  что  деловая  работа  соглашение  с  Думой  ему  об¬
легчит,  пришлось  эту  нужду  оставить.
 Правительство  не  могло  быть  настолько  слепым,  чтобы
этого  не  понять.  Но  это  начали  понимать  и  в  стране.  Те  обы¬
ватели,  которые  смысл  нового  строя  видели  не  в  том,  что  у
нас,  наконец,  появился  «парламент»,  а  в  том,  что,  наконец,
наверху  занялись  их  насущными  нуждами,  от  Думы  ждали
не  этой  политики.  Они  рассчитывали,  что  если  теперь  рево¬
люция  кончена,  то  зато  время  реформ  наступило.  Но  ре¬
форм  не  было  видно,  а  подобие  революции  продолжалось.
Невольно  задавали  вопрос:  неужели  то,  что  делалось  в  Думе,
и  есть  хваленый  конституционный  порядок?  Позиция  Думы
сбивала  всех  с  толку.  Если  бы  она  сказала  всю  правду,  т.  е.
что  ее  права  покоятся  на  законах,  которые  установила  пре¬
жняя  власть,  и  что  потому  они  ограничены,  что  есть  вторая
палата,  которая  имеет  те  же  права,  что  и  первая,  что  «уп¬
равление»  осталось  за  старой  властью,  —  обыватели,  как  бы
они  ни  были  нетерпеливы,  чуда  не  ждали  бы.  Они  бы  поня¬
ли,  что  обещанное  обновление  «облика  русской  земли»  бу¬
дет  происходить  медленно,  совместными  усилиями  Думы  и
власти.  Но  Дума  о  себе  говорила  иначе:  она  уверяла,  будто
она  одна  выражает  волю  народа,  а  воля  его  выше  законов;
будто  министры  обязаны  подчинением  Думе.  И  обыватель
недоумевал:  почему  же  тогда  все  остается  по-старому?  Это¬
го  мало.  Газеты  все  время  трубили  о  новых  победах  Думы
над  властью  не  меньше,  чем  это  делают  большевики  о  своих
«достижениях».  Но  где  же  практический  результат  этих  по¬
 232

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 бед?  Тактика  Думы  наносила  удар  той  самой  идее,  которая
победила  на  выборах,  идее  спасительности  конституционно¬
го  строя;  она  компрометировала  более  всего  сторонников
правового  порядка.  Их  бессилие  обнаруживалось  на  глазах
у  всех,  и  их  престиж  колебался.
 Понятно,  кому  это  могло  быть  полезно.  Во-первых,  на
сцене  опять  появились  те  реакционеры,  которых  «Освобо¬
дительное  Движение»  как  будто  уничтожило.  Предупреж¬
дения  их,  по-видимому,  сбывались.  Казалось,  что  Россия  до
конституции  еще  не  созрела.  Дума  только  бесплодно  вол¬
нует  и  возбуждает  страну.  Люди  старого  режима  смеялись
над  «либеральными»  бюрократами,  которые  изменили  «за¬
ветам  истории»  и  поставили  нелепую  ставку  на  соглаше¬
ние  с  Думой.  Они  могли  любоваться  плодами  этой  поли¬
тики.  Сначала  шло  только  нашептывание;  но  это  течение
в  дальнейшем  усилится  и  станет  для  либеральной  бюрок¬
ратии  самым  опасным  врагом.  Его  воскресила  из  мертвых
думская  тактика.
 Во-вторых,  торжествовал  еще  тот  левый  лагерь,  который
не  верил  в  успех  конституции,  да  успеха  этого  и  не  хотел.
Для  этого  лагеря  возвещенная  конституция  казалась  «преж¬
девременным  миром».  Как  «государственное  установление»
Дума  бессильна  —  говорил  этот  лагерь;  но  она  незамени¬
ма  как  «орудие  революции».  Она  доламывает  и  уничто¬
жает  старый  порядок.  Разбитым  обломкам  исторической
государственности  она  в  своем  лице  противополагает  вер¬
ховную  волю  народа.  Всем  должно  быть  ясно,  где  настоя¬
щая  сила,  и  это  было  нужно  показывать.  Когда  Дума  на¬
зывала  себя  «законодательной  властью»,  которой  министры
должны  подчиняться,  когда  она  объявляла  незакономерным
то,  что  военные  судьи  повинуются  законам,  а  не  ее  поже¬
ланиям,  то  хотя  бы  эти  притязания  со  стороны  правитель¬
ства  и  не  встречали  должного  протеста.  Эта  тонкая  тактика
все  же  не  могла  быть  понятной  широкой  стране.  Подоб¬
ные  думские  победы  за  стены  Таврического  дворца  не  вы¬
ходили,  как  бы  пресса  их  ни  восхваляла.  Но  зато  широ¬
кие  и  мирные  массы  народа  получали  почти  ежедневно  от
Думы  другой  и  уже  вполне  наглядный  урок.  Для  масс  было
 233

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 неожиданным  откровением,  что  назначенные  Государем
министры  могут  быть  Думой  шельмуемы,  оскорбляемы,
выгоняемы  вон  и  что  это  признается  нормальным.  К  та¬
кому  обращению  с  ними  у  нас  еще  не  привыкли;  оно  для
масс  стало  самым  убедительным  доказательством  бессилия
и  обреченности  власти.  Для  темных  людей  этого  было  до¬
статочно.  Припоминаю  эпизод  более  позднего  времени.
27  апреля  1917  года  был  парадное  заседание  всех  четырех
Дум  в  память  открытия  1-й.  Мне  нужно  было  поговорить
с  кн.  Львовым,  который  сидел  не  в  ложе  министров,  а  на
депутатских  местах.  Разговаривая  с  ним,  я  для  удобства  на
ручку  его  кресла  присел.  А.Ф.  Керенский  тогда  же  меня  уп¬
рекнул,  что  такой  фамильярностью  я  роняю  престиж  пред¬
седателя  в  глазах  публики,  которая  могла  с  хор  нас  видеть.
Не  думаю,  чтобы  это  имело  значение  для  той  избранной
публики,  которая  на  этот  день  достала  билеты;  но  дело  не
в  этом;  его  замечание  характерно  и  было  не  лишено  осно¬
вания.  Может  быть,  этой  фамильярности  было  лучше  не
допускать.  Но  тогда  для  левых  людей  должно  было  быть
ясно,  какой  удар  престижу  исторической  власти  наносило
усвоенное  Думой  обращение  с  ней.  Чтобы  подорвать  веру
в  богов,  Владимир  Святой  рубил  идолов  в  Киеве.  То,  что  с
министрами  делала  Дума,  во  всех  подробностях  разносили
по  России  газеты;  они  всегда  особенно  интересуются  сцен¬
ками  подобного  рода.  Ими,  а  не  серьезными  речами  Дума
укрепляла  свою  популярность,  как  позднее  аналогичными
приемами  создал  ее  себе  Пуришкевич.  Интерес  к  заседа¬
ниям  Думы  так  возрастал,  что  опять,  как  во  время  войны,
толпы  ребят  стояли  по  линиям  железных  дорог  и  кричали:
«Газеты!»  Всей  России  становилось  известно,  что  за  злодеи
наши  министры  и  что  с  ними  делает  Дума.
 Если  бы  это  были  только  выходки  отдельных  людей  или
редкие  сцены,  можно  было  бы  рассматривать  их  как  слу¬
чайность.  Но  такие  сцены  все  учащались.  Они  становились
неотъемлемой  частью  думского  заседания.  Тон  Думы  все
повышался.  Конечно,  сами  кадеты  до  этого  не  доходили;
это  не  было  их  genre  de  beaute.  Это  было  специальностью
их  друзей  и  союзников.  Но  против  них  кадеты  обыкно¬
 234

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 венно  не  восставали,,  а  Муромцев  своим  поведением  и  ,всю
Думу  к  ним  приобщал.
 Поведение  С.  Муромцева  в  этом  отношении  было  зага¬
дочно.  Скандалы  и  насилия  в  Думе  были  глубоко  против¬
ны  его  мирной,  корректной,  величавой  фигуре,  не  говоря
уже  о  его  пристрастии  к  благообразию  парламентских  за¬
седаний.  И  все  же  он  их  допускал.  Приходится  признать,
что  хотя  Муромцев  имел  репутацию  председателя  Божией
милостью,  но  он  не  умел  обуздывать  страсти.  Он  был  пред¬
седатель  для  торжественных  дней,  не  для  черной  работы;
для  избранных,  а  не  для  толпы;  скорее  напоминал  церемо¬
ниймейстера,  чем  руководителя.  Если  бы  Дума  не  была  так
скоро  распущена,  он  бы,  вероятно,  и  на  месте  председате¬
ля  сделался  одной;,  из  первых  жертв  своего  доверия  к  об¬
щественной  зрелости,  как  позднее  на  посту  Председателя
Совета  министров  такой  жертвой  был  кн.  Г.Е.  Львов.  Му¬
ромцев  не  такой  представлял  себе  Думу  и  русский  парла¬
мент,  мог  об  этом  скорбеть,  но  не  умел  не  только  спра¬
виться  с  этим,  но  даже  бороться.
 Приведу  несколько  примеров  поведения  Думы  и  ее
председателя.  Они  дают  понятие  о  том,  что  было  «стилем
1-й  Думы»1.
 В  заседании  12  июня,  по  продовольственному  вопросу,  в
присутствии  министров  Аладьин  разражается  такой  тира¬
дой:  «Каждый  раз,  когда  нужны  многомиллионные  затраты,
министры  появляются  своевременно,  и  мы  знаем  результа¬
ты  их  появления;  три  четверти  денег  останется  в  карманах,
начиная  с  министров  и  кончая  последним...  (Взрыв  аплодис¬
ментов.  )  Русский  народ  грабить  вы  никогда  не  опаздывали,
г-да  министры.  Помощь  голодающим  нужна,  и  мы  помо¬
жем;  у  нас  есть  своя  собственная  комиссия  из  11;  я  думаю,
что  наиболее  действительное  средство  помочь  народу  —  это
взять  дело  народа  в  наши  собственные,  пока  еще  ничем  не
запятнанные  руки...»  И  речь  кончается  словами:  «Когда  же
наконец,  г-да  министры,  найдется  у  вас  настолько  порядоч¬
ности  и  честности,  чтобы  убраться  с  ваших  мест  отсюда.
 1  Винавер.  Недавнее.  С.  137.
 235

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 (Шумные  аплодисменты  центра  и  левой.  Голоса:  «Уйдите
отсюда.  В  отставку».)»
 С  Аладьина  можно  не  взыскивать.  Но  что  делает  предсе¬
датель?  С  его  стороны  ни  одного  замечания.  Столыпин  не
выдержал  этого  тона.  Ответив  на  возражения  других  ора¬
торов  по  существу,  он  по  адресу  Аладьина  заявил:  «Скажу
на  их  клеветы,  на  их  угрозы,  на  их  (шум,  крики:  «Доволь¬
но»)  угрозы  захвата  исполнительной  власти  (шум,  крики:
«Довольно»),  что  министр  внутренних  дел,  носитель  закон¬
ной  власти,  им  отвечать  не  будет.  (Шум,  крики:  «Довольно»
и  т.  7г.).»
 В  сравнении  с  выходкой  Аладьина  ответ  Столыпина  был
очень  сдержан;  но  левые  депутаты  сочли  себя  оскорблен¬
ными.  Жилкин  возмущается  словами  Столыпина:  «Мы  ви¬
дели  покрасневшее  лицо,  угрожающие  >£есты,  обращенные
к  левой  стороне,  нам  бросили  слово:  «клевета».  Разве  мы
можем  равнодушно  выслушивать  это?»  Не  председатель,  а
гр.  Гейден  напоминает  Жилкину,  что  Дума  слышала  и  «не¬
парламентское  выражение  по  отношению  к  министрам.
Если  я  взвешу,  насколько  парламентарны  оба  выражения,
то  одно  перевесит  другое».  После  гр.  Гейдена  слово  берет
председатель.  Можно  было  надеяться,  что,  хотя  с  опозда¬
нием,  он  справедливо  ликвидирует  инцидент.  Но  он  гово¬
рит  только  по  постановке  вопроса,  а  инцидент  со  Столы¬
пиным  обходит  вовсе  молчанием.  На  другой  день  новые
нападки  за  ту  же  фразу  опять  сыплются  на  Столыпина.
«Оправдываться  ему  нельзя,  —  говорит  Недоносков,  —  как
бы  сильно  он  ни  кричал,  ни  бил  себя  в  грудь,  заявляя  о  сво¬
ей  честности,  о  своей  законности.  И  не  словом  «клевета»,
которое  он  дерзнул  произнести  здесь,  оправдаться  ему».
 Через  неделю,  19  июня,  происходит  эпизод  с  выступле¬
нием  Павлова.  У  политических  защитников  моего  поколе¬
ния  к  Павлову  добрых  чувств  быть  не  могло.  Он  для  нас  оли¬
цетворял  «смертную  казнь».  Требовал  от  судей  ее  примене¬
ния,  смещал  мягких  судей,  отменял  приговоры,  в  которых
смертной  казни  назначено  не  было,  восстановлял  сроки  для
протестов  —  словом,  делал  все,  чтобы  никто  от  виселицы
не  ускользнул.  Чем  он  руководился  —  не  знаю.  Позднее  мы
 236

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 насмотрелись,  как  у  убийц,  на  совести  которых  было  боль¬
ше  крови,  чем  было  у  Павлова,  признавались  «золотые  серд¬
ца»;  как  прежние  свободолюбивые  люди  им  рукоплескали,
как  звание  провокатора  и  «палача»  стало  почетным.  Но  не
надо  было  всего  этого  видеть,  чтобы  признать  и  без  того,  что
душа  человека  сложна  и  мотивы  разнообразны.  «Фанатизм»
не  похож  на  угодничество,  но  результаты  того  и  другого  мо¬
гут  быть  одинаковы.  От  морального  суждения  о  наших  про¬
тивниках  лучше  воздерживаться,  пока  мы  их  не  знаем.  Пав¬
лова  с  внутренней  стороны  никто  не  знал.  Он  был  только
враг,  откровенный,  опасный  и  неумолимый.  С  врагами  дол¬
жно  бороться,  но  нет  основания  и  права  их  оскорблять.
 Но  когда  19  июня  при  обсуждении  законопроекта  о
смертной  казни  Павлов  вошел  на  трибуну,  поднялся  скан¬
дал;  стенографический  отчет  лаконичен.  Он  инцидент  так
излагает:
 «Председатель.  По  поручению  военного  мини¬
стра  {шум)  главный  военный  прокурор...  (Шум.)
 Г  о  л  о  с  а.  Долой!
 Председатель.  Господа,  если  вам  не  угодно
прервать  заседание,  то  прошу  окончить.  (Шум,  крики.)
 Голоса.  Перерыв.  Довольно,  не  желаем.
 Председатель.  Заседание  прерывается  на  один
час».
 Но  вот  что  пишет  Винавер:  «Как  только  Павлов  появил¬
ся  на  трибуне,  зал  огласился  неслыханным  воем  и  свистом,
стуком  пюпитров,  сотнями  беспорядочных  возгласов».  Вот
другая  выдержка  из  книги  Локотя:  «Я  не  мог  оторвать  глаз
от  одного  из  сидевших  в  рядах  партии  народной  свободы,
уже  почти  совершенно  седого  старика,  который  с  ожесто¬
чением  стучал  пюпитром,  выскакивал,  грозил  кулаком  и
кричал:  «Вон,  убийца,  палач!  Вон!..»
 Легко  и  понять,  и  оправдать  людей,  которые  равнове¬
сие  потеряли.  Это  —  рефлекс.  Но  прямой  обязанностью
председателя  было  ограждать  ораторов  от  оскорблений,  по¬
рядок  в  Думе  поддерживать,  приводить  к  рассудку  его  на¬
рушителей.  Муромцев  должен  был  сделать  то,  что  любой
председатель  в  подобных  случаях  делает.  По  возобновлении
 237

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 заседания  он  должен  был  выразить  сожаление  о  том,  что
случилось,  обратиться  к  депутатам  с  призывом  к  спокой¬
ствию.  Павлов  к  тому  же  уехал;  бесславную  «победу»  Дума
над  ним  одержала.  Когда  заседание  возобновилось,  кроме
Павлова  министры  присутствуют.  Председатель  предостав¬
ляет  слово  другому  министру;  ни  одного  намека  на  проис¬
шедшее,  ни  одного  сожаления  о  том,  чему  все  были  свиде¬
телями.  Но  сами  члены  Думы  нисколько  не  сконфужены
и  возвращаются  к  происшедшему  инциденту.  Аникин  за¬
являет:  «Мы  можем  рассматривать  закон  и  без  всяких  зак¬
лючений  со  стороны  кого  бы  то  ни  было  из  тех  господ,
которых  мы  сейчас  отсюда  только  что  выгнали.  (Аплодис¬
менты.)  Председатель  молчит.  Возражает  на  эту  грубость
Аникина  тот  же  гр.  Гейден:  «Мы  собрались  сюда  во  имя
свободы,  и  всякое  насилие  над  свободой,  с  точки  зрения
моей  и  моих  товарищей,  недопустимо  и  нежелательно.  Но¬
вый  порядок  нужно  заводить  новыми  приемами:  глубоким
уважением  к  закону  и  даже  к  личности  своего  врага.  (Ап¬
лодисменты.)»  Аплодисменты  показывают,  что  не  всем
физическое  превосходство  Думы  показалось  моральной  по¬
бедой.  Однако  двое  кадетов  неожиданно  гр.  Гейдену  воз¬
ражают.  Винавер  заявляет:  «Мы  тоже  храним  завет  уваже¬
ния  к  свободе,  но  есть  пределы,  в  которых  нужно  считать¬
ся  с  человеческим  терпением.  Государственная  дума,  храня
достоинство  свое,  как  учреждения,  вправе  требовать,  что¬
бы  относились  более  внимательно  к  ней  и  к  явно  выражен¬
ным  ей  пожеланиям.  Есть  люди,  которые  явно  попирают
высказанные  Гос.  думой  пожелания,  не  должны  сюда  яв¬
ляться  по  поручению  министров».  Итак,  это  не  рефлекс,  о
котором  поневоле  жалеют  те,  которые  себя  не  сумели  сдер¬
жать;  это  линия  поведения,  которую  Дума  считает  себя
вправе  и  принять,  и  даже  морально  оправдывать,  как  ог¬
раждение  «достоинства  Думы».  К  защите  Винавера  при¬
соединяется  элегантный  и  корректнейший  Петражицкий.
Вот  где  можно  сказать:  и  ты,  Брут!  И  он  говорит:  «Я  имел
в  виду  сказать  то,  что  сказал  товарищ  Винавер,  поэтому  от
слова  отказываюсь».  Мудрено  ли,  что  Аладьин  из  этого  де¬
лает  логический  вывод  и  возвещает  новый  прием  борьбы
 238

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Думы  с  правительством.  Дума  отныне  не  всем  будет  давать
слово,  а  с  особым  разбором:  «Дают  слово  тем,  у  кого  есть
минимум  порядочности,  минимум  честности,  который  дает
возможность  смотреть  честному  человеку  прямо  в  гла¬
за;  все,  кто  не  удовлетворяют  этому  минимуму,  никогда  —
ни  сегодня,  ни  завтра,  ни  послезавтра  —  не  будут  иметь
возможности  говорить  с  этой  трибуны.  От  имени  трудо¬
вой  группы  я  заявляю,  что  мы  охотно  готовы  выслушать
какого  угодно  представителя  Военного  министерства,  но
что  г.  Павлов  с  этой  трибуны  ни  одного  слова  больше  не
скажет».  Председатель  снова  молчит.  А  на  другой  день,
20  июня,  Винавер  уже  со  свежей  головой  по  другому  по¬
воду  говорит  о  вчерашнем  скандале,  как  об  «освежитель¬
ной  грозе»,  которая  будто  бы  «очистила  атмосферу»  и  дол¬
жна  была  показать,  «где  друзья  и  враги».
 Последний  пример.  22  июня  депутат  Седельников  под¬
вергся  побоям  полиции.  Предъявлен  срочный  запрос;  Сто¬
лыпин,  не  дожидаясь,  чтобы  запрос  официально  дошел  до
него,  заявляет,  что  получил  телефонное  сообщение  градона¬
чальника  о  «печальном  факте»;  что  сейчас  же  принял  меры,
чтобы  этот  факт  был  расследован.  Сведения,  ему  сообщен¬
ные,  расходятся  с  тем,  что  сказано  в  Думе.  Он  даст  разъяс¬
нения,  когда  будет  вооружен  беспристрастными  фактами...
Что  же  ему  отвечают  на  это?  Аладьин  заявляет:  «Если  еще
раз  дотронутся  хотя  бы  до  одного  депутата,  в  условиях,  в
которых  был  избит  Седельников,  ни  один  министр  с  этой
трибуны  никогда  не  произнесет  слова.  Если,  паче  чаяния,
он  будет  убит,  пусть  ни  один  из  министров  не  является
сюда.  Мы  слагаем  с  себя  ответственность  за  их  неприкос¬
новенность.  Не  забывайте,  что  только  мы  сдерживаем  ре¬
волюцию,  что  нам  не  нужно  будет  даже  отдавать  приказа¬
ния,  нам  нужно  только  сказать,  что  мы  больше  не  в  силах
ничего  сделать,  и  вас  не  только  на  этих  скамьях,  вас  нигде
не  останется.  Передайте  это  вашим  министрам...  Не  за¬
будьте,  уже  наступило  время,  когда  оружие  армии  склоня¬
ется  перед  народными  представителями...»
 А  вот  ответ  его  на  желание  министра  сначала  расследо¬
вать  факты:  «Горе  министрам,  которые  когда-нибудь  по¬
 239

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 смеют  сомневаться  в  словах  депутатов.  Мы  выставляем  кон¬
ституционный  принцип...  Какие  бы  показания  ни  получи¬
лись  от  продажной  полиции  или  шпионов,  достаточно  од¬
ного  слова  нашего  депутата  Седельникова,  чтобы  ни  один
министр  не  сомневался  в  его  словах;  этот  конституцион¬
ный  принцип,  я  уверен,  русский  народ  поддержит».
 Председатель  снова  молчит  и  все  это  терпит,  в  том  числе
и  провозглашение  удивительного  «конституционного  прин¬
ципа».  Протестуют  против  излишней  развязности  Аладьина
отдельные  депутаты;  протестует  гр.  Гейден,  а  на  этот  раз  и
Набоков.  Он  иронически  замечает,  что  если  бы  был  избит
или  убит  он,  Набоков,  то  он  просит  депутата  Аладьина  про¬
должать  «допускать  на  эту  кафедру  и  министра  внутренних
дел,  и  его  товарищей  по  кабинету».  Это  мягкое  замечание
даром  ему  не  проходит.  Трудовики  приходят  в  негодование.
«В  таких  выступлениях  кадетов  против  трудовой  группы,  —
пишет  Локоть  на  другой  же  день,  —  не  было  надобности.
Выступления  кадетов  по  данному  поводу  были  совершенно
излишни,  нерезонны,  ни  с  чем  не  сообразны...  Не  кадетской
благовоспитанностью,  не  кадетской  «парламентской»  такти¬
кой  нужно  заниматься  Думе,  и  т.  д.».
 Песнопевец  1-й  Думы  Винавер  в  поминальной  статье  о
Кокошкине  говорит  о  «стиле»  дорогой  ему  Думы;  он  в  ней
отмечает  «негаснувшее  пламя  восторга,  душевный  подъем,
прямоту  и  достоинство»;  прибавляет  к  этим  достоинствам
еще  «пленительную  незлобивость»,  которой  будто  бы  в  «па¬
мяти  потомства  будет  запечатлена  деятельность  1  -й  Думы».
Эти  слова  показывают,  как  трудно  судить  о  себе.  Из  стиля
1-й  Думы  невозможно  выкинуть  и  те  сценки,  образчик  ко¬
торых  я  приводил;  в  них  трудно  усмотреть  и  «достоинство
и  незлобивость».  Дума  смотреть  на  себя  со  стороны  не  уме¬
ла.  Но  страна  ее  наблюдала  и  по  ней  поучалась.
 Безобразные  сцены  оскорблений  и  насилия  не  редкость
в  парламентах;  даже  в  Англии  был  free  fight  in  the  House*.
Но  бесчинства  нашей  Думы  носили  своеобразный  харак¬
тер.  В  парламентах  происходят  столкновения  партийных
 *  Драка  в  парламенте  (англ.).
 240

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 страстей.  Депутаты  различных  партий  оскорбляют  друг
друга;  министры  подпадают  под  оскорбления  тоже,  как
партийные  люди.  И  оскорбленные  находят  всегда  защиту
не  только  у  председателя,  но  и  у  партийных  друзей.  У  нас
было  другое.  Депутаты,  вообще  мало  воспитанные,  в  1-й
Думе  обращались  друг  с  другом  с  изысканной  вежливостью.
Председатель  за  этим  строго  следил.  Ни  самой  Думы,  ни
отдельных  депутатов  оскорблять  он  не  позволял.  В  этом  он
доходил  до  смешного.  Его  знаменитая  фраза,  что  нельзя  с
трибуны  говорить  об  упреках,  которые  делают  Думе,  ибо
«Дума  выше  упреков»,  сделалась  линией  его  поведения.  Он
учил,  что  никто  не  смеет  не  только  осуждать  постановле¬
ния  Думы,  но  даже  выражать  по  поводу  них  сожаление;
он  остановил  депутата  за  слова  «пустое  воззвание».  При¬
меры  такой  его  строгой  цензуры  бесчисленны.  Но  когда
поносили  и  оскорбляли  министров,  он  от  оскорблений  их
не  защищал.  Установленные  им  правила  благовоспитанно¬
сти  не  распространялись  на  отношение  к  ним.  В  результа¬
те  создалось  впечатление,  будто  не  отдельные  депутаты  себе
позволяли  эксцессы,  а  вся  Дума,  как  учреждение,  имела
свободу  беспрепятственно  шельмовать  и  поносить  назна¬
ченное  Государем  правительство.  Говоря  фигурально,  отно¬
шение  Думы  к  правительству  имело  вид  войны  с  внешним
врагом,  а  не  законного  спора  между  различными  установ¬
лениями  государства.  И  такая  война  Думы  с  правитель¬
ством  длилась  два  месяца.
 Нельзя  без  удивления  вспоминать  и  о  поведении  самих
членов  правительства.  Они  не  защищались  и  не  протестова¬
ли;  без  возражений  допускали  такие  антиконституционные
утверждения  Думы,  на  которые  им,  министрам,  надлежало
ответить;  не  давали  отпора  и  на  оскорбления.  Когда  Пав¬
лов  был  выгнан,  а  депутаты,  в  том  числе  и  кадеты,  сочли
нужным  заявить,  что  и  впредь  будут  с  ним  так  поступать,
представители  других  министерств  после  перерыва  в  залу
вошли  и  как  ни  в  чем  не  бывало  давали  Думе  свои  объяс¬
нения.  Было  ли  это  одно  миролюбие,  или  в  этом  скрыва¬
лось  презрение  к  Думе,  которая  своим  буйством  оскорбить
уже  не  могла,  судить  не  берусь.  Этого  массы  не  понимали.
 241

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Правительство  в  Думе  напоминало  воинскую  часть,  кото¬
рую  посылают  на  место  народных  волнений,  запрещая  ей
пускать  в  ход  оружие.  Ее  терпеливость  толпу  обыкновенно
лишь  провоцирует,  ибо  толкуется  как  бессилие  или  страх.
В  то  время  кн.  Львов  передавал  мне  свое  впечатление,  что
правительство  без  памяти  Думы  боялось.  Если  так  думал
кн.  Львов,  то  в  это  еще  более  верили  массы.  Креп  поэтому
тот  шумливый  революционный  задор,  который  В.  Розанов
зло  окрестил  в  остроумной  брошюре  этого  времени:  «Ког¬
да  начальство  ушло».  Этот  задор  не  серьезен;  он  порож¬
дается  уверенностью  в  безнаказанности  и  исчезает  при  пер¬
вом  серьезном  окрике  власти.  Но,  пока  этого  нет,  он  впе¬
чатление  производит.  Оно  выражалось  в  посылке  сочув¬
ственных  телеграмм  вожакам  левых  партий,  в  появлении
в  Думе  бесчисленного  числа  ходоков,  в  обещании  поддер¬
жки  и  помощи  в  столкновении  с  властью.  Это  в  свою  оче¬
редь  питало  воинственное  настроение  Думы.  Революцион¬
ность  Думы  и  растущая  революционность  масс  друг  друга
питали  и  взвинчивали.  Местные  власти  начали  понимать,
что  сверху  их  не  поддержат;  а  зато  все  революционные  эле¬
менты  были  уверены,  и  не  ошибались,  что  Дума  за  них
тотчас  заступится,  если  их  осмелятся  тронуть.  Стоит  по¬
слать  телеграмму  своему  левому  депутату,  и  она  тотчас  без
всякой  проверки  ляжет  в  основу  единогласного  запроса.
Дума  в  этом  отношении  верила  всему,  что  ей  говорили.
 Когда  24  мая  в  военном  суде  начало  слушаться  дело  о
покушении  на  жизнь  генерала  Неплюева,  Дума  предъяви¬
ла  запрос,  заявляя,  что  «есть  полное  основание  полагать,
что  среди  привлеченных  могут  оказаться  и  непричастные
к  делу».
 Доказательство  этого  она  видела  в  том,  что  к  делу  был
привлечен  Б.В.  Савинков,  непричастность  которого  доказы¬
вается  «заявлением  в  печати  Центрального  комитета  соци-
алистов-революционеров»!
 Трудовая  группа  получает  такую  телеграмму  от  знаме¬
нитого  в  то  время  крестьянского  демагога  Щербака.  «Мос¬
ковская  палата  предала  меня  суду  за  съезд  Всероссийского
крестьянского  союза  в  Москве  6  —11  ноября  1905  года.
 242

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Палата  отказала  мне  изменить  меру  пресечения.  Требую
немедленного  суда  или  отдать  меня  на  поруки.  Все  бюро
Крестьянского  союза  было  освобождено.  Обращаюсь  за  со¬
действием  к  Гос.  думе».
 Телеграмма  ложится  в  основу  запроса,  предъявленно¬
го  23  мая:  «Какие  причины  препятствуют  осуществлению
просьбы  Антона  Щербака  об  отдаче  его  на  поруки?»
 На  защиту  Щербака  подымается  даже  маститый
М.М.  Ковалевский.  «Я,  —  говорит  он,  —  лично  знаю  Щер¬
бака.  Я  имел  случай  встречаться  с  ним,  как  со  слушателем
высшей  школы  в  Париже.  Я  знаю  его  за  человека  очень
умеренного  и  решительно  не  могу  понять,  почему  человек
столь  умеренного  образа  мыслей  может  быть  предметом
какого-то  исключительного  преследования».  В  заседании
9  июня  Ковалевский  к  Щербаку  возвращается  и  удостове¬
ряет  перед  Думой,  что  «Щербак  содержится  в  заточении
лишь  потому,  что  разделяет  те  самые  взгляды,  выразителя¬
ми  которых  явились  в  литературе  Генри  Жорж,  Уоллес  и
другие  всеми  признанные  и  уважаемые  писатели,  которые,
сколько  мне  известно,  не  находились  никогда  и  не  нахо¬
дятся  в  заточении...».
 Случайно  в  качестве  гостя  я  был  на  заседании  Кресть¬
янского  съезда  в  ноябре  1905  года  и  никогда  его  не  забу¬
ду.  На  него  к  концу  заседания  триумфатором  явился  Щер¬
бак.  Не  забыл  его  речи;  он  нам  рассказывал,  в  чем  состоя¬
ла  его  пропаганда;  он  советовал  крестьянам  не  платить  ни
податей,  ни  долгов,  а  вклады  из  всех  сберегательных  касс
истребовать  полностью  золотом.  Он  в  своей  губернии  счи¬
тал  себя  властелином.  «Крестьяне,  —  говорил  он,  —  пой¬
дут  за  мной,  как  один  человек,  куда  бы  я  их  ни  позвал».
Для  революции  такие  люди  полезны.  Уголовными  пресле¬
дованиями  можно  считать  бесполезным  с  ними  бороться;
можно  верить  в  благоразумие  общества.  Но  как  мог  Кова¬
левский  причислять  Щербака  к  «умеренным  теоретикам»?
Не  по  тому  ли  своему  легкомыслию,  с  которым  он  и  друго¬
го  своего  протеже,  Луначарского,  считал  поборником  «сво¬
боды»  и  «демократии»  ?  Департамент  полиции,  вероятно,
много  смеялся  над  этим  заступничеством.
 243

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Так  шла  работа  Думы,  как  революционного  органа.  Гу¬
бернаторы  доносили,  что  если  Дума  продлится,  то  они  за
порядок  отвечать  не  в  состоянии.  Эту  работу  Думы  цени¬
ли  и  сами  революционные  силы.  У  Винавера  в  его  «Исто¬
рии  Выборгского  воззвания»  приведена  курьезная  сценка.
После  подписания  воззвания  кадетские  главари  встретились
с  лидерами  социалистов-революционеров  и  социал-демо¬
кратов;  кадеты  были  потрясены,  услышав,  как  социал-де¬
мократы  и  эсеры,  до  тех  пор  поносившие  Думу  и  кадет¬
скую  тактику,  их  теперь  восхваляли.  «Пламя  горячего  вос¬
торга  вспыхивало  в  очах  Чернова,  когда  он  упоминал  одно
имя  1-й  Думы;  каскад  звонких  фраз  воскрешал  перед  гла¬
зами  слушателей  ее  добродетели  и  т.  п.».  «Все  это  было
слишком...  неожиданно,  —  пишет  Винавер,  —  чтобы  могло
быть  оставлено  без  ответа...»  И  ответ  последовал.  «Особен¬
но  удачна  была  исполненная  едкого  сарказма  речь  В.  Гес¬
сена,  которая  напомнила  Чернову  весьма  недавнее  прошлое
и  остроумно  изображала  наше  изумление  по  поводу  столь
внезапного  совращения  столь  закоренелых  еретиков».  Че¬
му  дивился  Винавер?  Левые  партии  были  последовательны.
Если  задачей  Думы,  как  они  полагали,  было  не  укрепление
нового  строя  и  проведение  полезных  для  России  реформ,  а
усиление  революционного  настроения;  если  Думу  хвалили
за  то,  что  она  этой  цели  служила,  и  кадетов  такая  похвала
не  смущала,  то  почему  они  удивлялись,  что  в  свое  время
революционные  депутаты  все-таки  кадетов  разносили?  Ведь
этот  иногда  притворный  разнос  служил  той  же  цели,  ради
которой  кадетов  хвалили  теперь.  Это  были  только  разные
стороны  одной  и  той  же  политики,  усиливавшей  в  стране
недовольство.
 Но  если  Дума  сознательно  к  этому  результату  вела,  то
позволительно  спросить  себя:  как  она  себе  представляла
дальнейшее?  Чего  поднятием  революционного  настроения
она  хотела  добиться?
 Ответ  дать  нетрудно.  Правительству  Дума  не  верила  и
против  него  ставила  ставку  на  Ахеронт.  К  нему,  к  зага¬
дочным  народным  низам  левые  депутаты  апеллировали  с
думской  трибуны.  Революционные  элементы  казались  раз¬
 244

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 литы  повсюду.  Они  были  в  крестьянской  среде,  давно  спра¬
ведливо  недовольной  своим  положением,  уверенной  в  том,
что  земли  помещиков  должны  к  ним  отойти;  деревня  бы¬
ла  страшна  уверенностью  в  этой  своей  правоте,  привыч¬
кой  действовать  массой,  скопом,  толпой  (бесправная  лич¬
ность  и  самоуправная  толпа,  говорил  про  нее  Н.Н.  Львов
в  3-й  Думе),  отсутствием  правительственной  власти  в  де¬
ревне.  Умелой  демагогии  в  роде  Щербака  успех  в  ней  был
обеспечен  если  ненадолго,  то  накоротке;  1902  и  1905  го¬
ды  показали,  что  можно  сделать  с  деревней.  Еще  более  ре¬
волюционных  элементов  было  в  рабочей  среде,  где  давно
самоотверженно  и  настойчиво  работали  революционные
агитаторы,  где  недовольство  своим  экономическим  поло¬
жением  было  легко  направить  на  власть.  На  фабриках  за¬
бастовки  было  вызвать  нетрудно;  энергичное  и  агрессив¬
ное  меньшинство  сильнее  пассивного  большинства.  Прав¬
да,  массы  не  знали  сами,  чего  им  ждать  от  революции;  они
рассуждали  *  как  тот  хохол,  который  мечтал  «стать  Царем,
чтобы  украсть  100  рублей  и  убежать».  Но  агитаторам  каза¬
лось  самым  важным  всколыхнуть  эту  массу;  остальное  пой¬
дет  по  инерции:  аграрные  погромы  и  всеобщие  забастовки
были  излюбленными  приемами  этого  времени.  У  прави¬
тельства  оставалось  единственным  ресурсом  против  них  —
военная  сила.  Но  так  ли  она  надежна?  И  в  ней  велась  про¬
паганда.  Аладьин  многозначительно  предсказывал:  наступи¬
ло  время,  когда  «оружие  армии  склонится  перед  народным
представительством».  Погромы  в  деревне,  забастовки  в  го¬
роде,  вооруженное  восстание,  а  в  результате  —  падение
испугавшейся  власти,  Временное  правительство,  которое
созовет  хозяина  русской  земли  —  Учредительное  собра¬
ние,  —  вот  та  программа,  которая  была  намечена,  но  не
доведена  до  конца  в  1905  году.  Она  была  полностью,  с  не¬
оспоримым  успехом  проведена  в  1917  году.  С  этой  про¬
граммой  все  левые  партии  были  согласны.  Сюрпризы  и  ра¬
зочарования  должны  были  начаться  только  потом.  А  пока
оставалось  всем  вместе  волновать  Ахеронт,  к  его  понима¬
ниям,  вкусу,  развитию  приспосабливать  действия  Думы.
Было  что-то  глубоко  прискорбное  и  унизительное  в  том,
 245

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 что  кадеты  —  элита  страны,  сливки  русской  общественно¬
сти,  препрославленная  1-я  Дума,  впервые  получив  в  свои
руки  долю  реальной  государственной  власти,  променяла  ее
на  то,  чтобы  соблазнять  и  поднимать  Ахеронт,  подлажи¬
ваться  под  его  понимание,  искать  в  нем  поддержки  и  одоб¬
рения,  говорила  его  языком  и  поплелась  в  хвосте  за  де¬
магогией.  Но,  выбрав  эту  дорогу,  она  иначе  поступать  не
могла.
 Как  на  это  смотрели  кадеты?  Чего  они  ждали?  Их  ле¬
вая  часть  рассуждала,  как  и  революционные  партии;  она
предпочитала  риск  революции  медленному  «оздоровлению»
государственной  власти.  Тогда,  когда  историческая  власть
упадет  под  ударами  революционной  стихии,  настанет  вре¬
мя  для  кадетов  осуществлять  свои  планы.  Она  думала,  что
революционный  взрыв  приведет  к  власти  ее,  как  действи¬
тельно  он  привел  в  1917  году  к  власти  кадетские  главные
силы.  Но  правая  часть  кадетов  судила  иначе.  Она  не  верила
в  возможность  полного  крушения  власти,  да  этого  и  не  хо¬
тела;  на  это  у  нее  государственного  смысла  хватало.  Власть
была  слишком  сильна,  чтобы  сразу  свалиться;  над  этим
надо  было  еще  много  работать.  Но  она  хотела  ее  обесси¬
лить  и  запугать;  довести  до  того,  что  она  сама  кадетов  с  их
программой  призовет,  как  спасителей.  Тогда  можно  будет
ей  ставить  такие  условия,  которых  она  не  принимает  сей¬
час;  тогда  наступит  время  для  соглашения.  Это  была  более
тонкая  и  реальная  тактика.  Но  чтобы  удачно  ее  провести,
нужны  были  и  в  ней  зоркость  и  такт.  Нужно  было  уметь
не  пропускать  подходящий  момент,  не  зарываться,  не  сжи¬
гать  заранее  кораблей.  Посмотрим  на  эту  сторону  деятель¬
ности  Государственной  думы.

Глава  XIII
 ПЕРЕГОВОРЫ  О  СОСТАВЛЕНИИ
ДУМСКОГО  МИНИСТЕРСТВА
 При  внешней  войне  переговоры  с  врагом  не  дозволе¬
ны;  на  них  смотрят  как  на  измену.  Приблизительно  так  от¬
носилась  и  Дума  к  разговорам  с  правительством.  Контакт
министров  с  парламентом  необходим  для  работы;  у  них  со¬
вместная  деятельность.  И  все-таки  руководители  Думы  ус¬
траняли  возможность  контакта.  Они  как  бы  старались  по¬
казать,  что  Дума  на  особенном  положении;  она  —  новый
мир,  который  пришел  старый  сменить.  Ей  со  старым  раз¬
говаривать  не  о  чем.
 Гр.  Коковцев  вспоминает,  что  в  день  открытия  Думы
министры  получили  приглашение,  в  Таврический  дворец
на  молебен.  Хозяином  там  была  Дума,  правительство  было
гостями.  Хозяева  не  нашли  нужным  быть  вежливыми.  «По
окончании  молебна,  —  рассказывает  гр.  Коковцев,  —  все
мы  стояли  обособленной  кучкой  и  к  нам  решительно  ник¬
то  не  подошел,  если  не  считать  гр.  Гейдена,  который  знал
меня  за  время  службы  его  в  «канцелярии  по  принятию
прошений».  Он  один  поздоровался  с  некоторыми  из  нас,
но  также  не  задержался  беседой  с  нами,  и  все  мы,  про¬
стоявши  несколько  минут,  начали  расходиться  каждый
в  свою  сторону»1.  Это  не  важно,  но  символично.  Правда,
Дума  уже  знала  содержание  своего  адреса,  свое  намере-
 1  Коковцев.  Воспоминания.  С.  176.
 247

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ние  сразу  требовать  отставки  министров.  Ей  могло  казать¬
ся  непоследовательным,  перед  подобным  требованием,  с
ними  любезно  беседовать;  только  еще  непоследовательнее
было  тогда  их  приглашать  на  молебен.  Вероятно,  пригла¬
шение  было  сделано  не  Думой,  а  канцелярией.  Своим  по¬
ведением  Дума  от  него  и  отмежевалась.
 Дума  выбрала  председателя.  В  его  лице  можно  было  ус¬
тановить  нормальные  отношения  с  Думой.  Но,  как  расска¬
зывает  С.  Крыжановский,  Муромцев  не  счел  нужным  членам
правительства  сделать  визиты.  Предполагалось,  вероятно,  что
они  должны  были  сами  являться.  Столыпин,  который  зачем-
то  хотел  Муромцева  увидать,  должен  был  просить  Крыжа-
новского  устроить  им  встречу.  Припоминаю  эпизод  того  же
порядка,  возбудивший  тогда  много  толков.  Петербургская
городская  дума  решила,  в  честь  Государственной  думы,  уст¬
роить  раут.  За  исключением  нескольких  депутатов,  Дума  на
этот  прием  не  пошла.  Считала  ли  она  ниже  своего  величия
принять  подобное  приглашение  от  «цензовой»  думы,  или
для  этого  были  другие  соображения,  но  Дума  сознательно
поддерживала  впечатление  учреждения  со  всеми  воюющего.
 Эти  приемы,  конечно,  затрудняли  сближение.  Дума  и
правительство  вели  себя  как  враги,  которым  нельзя  видать¬
ся  открыто.  Провести  до  конца  это  правило,  однако,  было
нельзя:  гони  природу  в  дверь,  она  влетит  в  окно.  Но  об¬
щение  Думы  с  правительством  по  необходимости  приняло
форму  «тайных  свиданий».  Они  происходили  секретно  и  от
Думы,  и  от  Председателя  Совета  министров.  Сколько  их
было  —  трудно  сказать.  По  наблюдениям  и  опыту  2-й  Ду¬
мы  я  помню,  что  депутаты  на  них  ходили  охотно.  Я  слы¬
хал  тогда  же  о  том,  что  делалось  в  1-й  Думе.  Вспоминать
об  этом  сейчас  бесполезно,  да  и  нельзя  ручаться  за  точность
рассказов.  В  конце  концов,  эти  свидания  не  интересны.
Коснусь  только  того,  что  в  большей  или  меньшей  степе¬
ни  вышло  наружу.  Оно  носило  общее  и  неточное  назва¬
ние  «образование  кадетского  министерства».  Мемуарная
литература  это  событие  расчленила  и  сделала  ясным.  Эти
сокровенные  эпизоды  и  дополняют  картину  деятельности
1-й  Государственной  думы.
 248

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Первый  по  времени  эпизод  состоял  из  разговоров  Ми¬
люкова  и  Трепова.  Они  во  многом  и  по  сию  пору  остались
загадкой.  Разгадать  ее  до  конца  едва  ли  будет  возможно;
главного  действующего  лица  —  Д.Ф.  Трепова  в  живых  нет
давно;  настоящий  секрет  разговоров  он  унес  с  собой  в  мо¬
гилу.  Милюков  о  них  упоминал  несколько  раз;  с  наиболь¬
шей  подробностью  рассказал  теперь,  в  «Русских  записках»
(июль).  Но  он  всего  сам  не  знал  и  многое  представлял  себе
совершенно  неверно.  Ограничиться  его  рассказом  сейчас
невозможно.
 Так,  еще  в  1921  году,  в  «Трех  попытках»,  он  утверж¬
дал:  «Было  два  центра  переговоров  о  кабинете  думского
большинства.  Первый  был  при  дворе;  второй  в  министер¬
стве.  Только  первая  инициатива,  принадлежавшая  Трепо-
ву,  была  серьезна.  Прямое  обращение  ко  мне  Трепова  и
было  началом  переговоров.  Наше  свидание,  о  котором  я
рассказал  подробно  в  «Речи»,  было  секретным,  и  некото¬
рое  время  тайна  его  сохранялась.  Я  догадываюсь,  что  имен¬
но  результатом  нашей  беседы  была  передача  дальнейших
переговоров  в  руки  нескольких  министров  и  т.  д.».
 От  этой  догадки  он  не  отказался  даже  теперь,  когда  ме¬
муарная  литература  многое  выяснила.  Свой  вывод,  о  связи
треповских  разговоров  с  позднейшим  вступлением  в  дело
министров,  он  подтвердил  в  «Русских  записках»  такими
словами:  «С  легкой  руки  Трепова  «дилетантские  разгово¬
ры»  о  министерстве  продолжались  —  по  прямому  поруче¬
нию  Государя.  Я  тогда  не  ожидал,  что  мой  разговор  с  Тре-
повым  так  скоро  дойдет  до  царского  слуха,  и  не  связывал
именно  этого  разговора  с  последовавшими  фактами.  Из
них  первым  до  меня  дошло  приглашение  С.А.  Муромцева
встретиться  у  него  дома  с  Ермоловым  и  т.  д.».
 Итак,  не  только  теперь,  но  и  раньше  в  «Трех  попыт¬
ках»,  т.  е.  в  1921  году,  Милюков  был  уверен,  что  те  пере¬
говоры  с  министрами,  которые  велись  уже  по  поручению
Государя,  были  результатом  его  первого  свидания  с  Тре-
повым.  Между  тем  мемуары  А.  Извольского  и  гр.  Коков¬
цева  делают  ясным,  что  это  совершенная  ошибка.  А  от
нее  ошибочная  оценка  всего  того,  что  происходило.  Как
 249

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 начались  переговоры  «с  министрами»,  мы  знаем  из  вос¬
поминаний  Извольского.  Они  с  несомненностью  устанав¬
ливают,  что  о  действиях  Трепова  никому  из  министров
ничего  не  было  в  то  время  известно.  Две  инициативы,  о
которых  говорит  Милюков,  были  не  только  самостоятель¬
ны  и  независимы,  но  по  характеру  совершенно  различны
и  исключали  друг  друга.  Но  обе  были  секретны,  и  Ми¬
люкову,  который  был  причастен  к  обеим,  могло  показать¬
ся,  что  вторые  переговоры  только  продолжение  первых.
Это  не  только  фактическая  ошибка,  которую  он  повторя¬
ет  сейчас;  это  недоразумение,  в  котором,  несомненно,  он
пребывал  и  тогда.  И  для  вторых  переговоров  это  недора¬
зумение  было  печально.  Благодаря  ему  Милюков  не  оце¬
нил  значения  их  и  занял  позицию,  которая  не  оправдыва¬
лась  положением  дела.
 Другим  заблуждением  Милюкова,  тесно  связанным  с
этим,  была  его  уверенность,  будто  только  инициатива  Тре¬
пова  была  чем-то  «серьезным».  Напротив,  именно  она  серь¬
езной  не  была  и  быть  не  могла.
 Как  начались  эти  курьезные  переговоры?  На  это  есть
красочное  указание  в  воспоминаниях  Гессена.  Вот  как
он  описал  их  начало:  «Посредником  в  этих  переговорах
был  загадочный  субъект;  постоянными  гостями  в  редакции
«Речи»  были  тогда  иностранные  газетные  корреспонденты,
ежедневно  появлявшиеся,  чтобы  ориентироваться  в  поли¬
тической  обстановке  и  обменяться  мнениями.  Наиболее
активным  и  юрким  среди  них  был  некто  Ламарк,  не  вну¬
шавший  к  себе  доверия  (совсем  враждебно  относился  к
нему  Ганфман,  так  как  он  был  подозрительно  близок  и  к
бюрократическим  кругам).  Ламарк  явился  к  Петрункеви-
чу  с  предложением  встретиться  с  Треповым,  но  тот  кате¬
горически  отказался,  считая,  что  не  имеет  права  входить  в
переговоры  с  представителями  правительства  без  разреше¬
ния  партии.  Это  нисколько  не  помешало  Ламарку  явиться
вторично  с  приглашением  пожаловать  в  ресторан  Кюба,  где
Трепов  уже  ждет.  «Как  ждет?  Я  ведь  вам  ясно  сказал,  что
отказываюсь  от  свидания  с  ним».  —  «Так  я  и  передал  Тре-
пову,  —  невозмутимо  ответил  шустрый  посредник,  —  а  он
 250

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 все  же  просить  вас  пожаловать  к  Кюба».  Конечно,  этот
маклерский  трюк  не  удался,  после  чего  Ламарк  обратился
к  Милюкову,  который  приглашение  принял».
 Участие  в  организации  переговоров  «юркого  журналис¬
та»,  носившего,  по  иронии  судьбы,  имя  Ламарка,  т.  е.  имя
того  знаменитого  друга  Мирабо,  который  первый  устроил
переговоры  его  с  королем,  само  по  себе  совершенно  понят¬
но.  Трепов  был  далек  от  мира  общественности.  На  пере¬
говоры  с  ним  пошли  бы  не  все,  что  показал  пример  Пет-
рункевича.  Трепову  были  нужны  посредники,  в  лице  не
столько  серьезных,  сколько  юрких  людей.  Кто  скажет  те¬
перь,  не  в  головах  ли  этих  посредников  родилась  и  самая
мысль  о  свидании,  как  матримониальные  планы  часто  рож¬
даются  в  головах  именно  свах?
 Такую  роль  Ламарка  подтверждает  и  Милюков  в  своих
«Воспоминаниях»  («Русские  записки»,  июль).  Он  говорит
при  этом,  что,  соглашаясь  на  разговоры  с  Треповым,  он,
Милюков,  «не  имел  ясного  представления  о  близости  Тре-
пова  к  Государю»  («Русские  записки»,  июль).  Признаюсь,
что  я  этому  заявлению  удивляюсь  и  склонен  считать  его
самовнушением  позднейшего  времени.  Кто  же  не  знал  в
1906  году  о  положении  Трепова?  А  если  бы  каким-то  чу¬
дом  Милюков  один  его  не  знал,  то  зачем  бы  он  пошел  с
ним  разговаривать?  Но  важно  не  это,  тем  более  что  по¬
зднее  Милюков  влияние  Трепова  в  переговорах  даже  пре¬
увеличивал;  важнее  другое:  какое  действительно  отношение
к  этой  инициативе  Трепова  имел  Государь?
 Трепов  ведь  мог  начать  переговоры  без  ведома  Госуда¬
ря,  на  собственный  страх,  полагаясь  на  доверие  к  себе  Го¬
сударя,  который  бы  ему  не  поставил  в  вину  его  желания
сделать  глубокую  разведку  в  стане  врагов.  И  конечно,  дело
было  именно  так.  Если  бы  Государь  знал  о  переговорах  Тре¬
пова  с  Милюковым,  то,  когда  он  потом  поручил  некото¬
рым  министрам  вести  такие  же  переговоры  с  теми  же  ли¬
цами,  он  не  мог  бы  ни  слова  им  не  сказать  о  том,  что  было
раньше,  по  его  же  поручению,  сделано  Треповым.  А  между
тем  никому  про  это  он  не  говорил.  Извольский,  который
был  в  курсе  последних  переговоров,  категорически  утвер¬
 251

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ждает,  что  если  даже  какие-то  переговоры  Трепов  и  вел,
то  без  ведома  Государя.
 Но  если  Трепов  обратился  к  Милюкову  только  за  «ин¬
формацией»,  то  он  ею  не  ограничился.  После  разговоров  с
ним  он  пришел  к  определенному  и  оригинальному  выводу
о  желательности  парламентарного  и  притом  чисто  кадет¬
ского  министерства.  Этот  план  он  Государю  представил,
по-видимому,  даже  со  списком  министров.  По  словам  Ми¬
люкова  в  «Русских  записках»,  список  был  составлен  без
Милюкова.  Это  не  важно.  Зато  в  высшей  степени  интерес¬
но,  что  результат  ресторанных  разговоров  Трепова  с  Ми¬
люковым  в  известный  момент  был  Государю  представлен.
Но  несомненно,  что  никакого  сочувствия  он  в  Государе  не
встретил.  Когда  о  нем  стало  известно,  против  него  со  всех
сторон  поднялись  возражения.  Коковцев  вспоминает,  как
перед  самым  роспуском  Думы  к  нему  приехал  А.Ф.  Тре¬
пов  сообщить  про  «безумный»  план  своего  брата  и  просил
Коковцева  принять  меры,  чтобы  этот  план  не  проскочил.
Коковцев  обещал  заговорить  о  нем  с  Государем  на  ближай¬
шем  докладе.  Но  этого  делать  ему  не  пришлось.  Через  че¬
тыре  дня  А.Ф.  Трепов  снова  приехал  к  нему  и  сообщил,  что
его  брат  Д.Ф.  вызывал  его  в  Петергоф,  был  очень  мрачен  и
сказал  ему,  что,  по  его  впечатлению,  его  проект  не  имел
успеха  и  что  Государь  с  ним  о  нем  более  не  заговаривал.
Уже  позднее  сам  Государь  рассказывал  об  этом  плане  Из¬
вольскому.  План  Трепова,  по-видимому,  был  им  Госуда¬
рю  представлен  в  то  же  приблизительно  время,  когда  про¬
исходило  обсуждение  совсем  другого  плана,  исходившего
уже  от  министров.  Начатые  из  разных  источников  и  с  раз¬
ными  целями,  оба  они  столкнулись  у  Государя,  и  трепов-
ский  план  был  сразу  отвергнут.  После  этого  Трепов  дове¬
рие  Государя  постепенно  терял,  влияние  его  ослабело  и
скоро  он,  как  говорили,  от  огорчения  умер.  Он  сделался,
таким  образом,  главной  жертвой  свиданий  своих  с  Милю¬
ковым.
 Но  в  чем  же  был  тот  план,  которым  Милюков  удачно
соблазнил  Трепова,  а  Трепов  неудачно  хотел  соблазнить  Го-
сударя?
 252

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Об  этом  плане  мы  знаем  давно  по  журнальной  полеми¬
ке,  в  которой  принял  участие  и  Трепов,  как  интервьюер.
Теперь  в  «Русских  записках»  Милюков  поставил  интерес¬
ные  точки  над  «i».  Он  подтвердил  то,  что  мы  раньше  уже
знали.  Конечно,  как  бы  Трепов  ни  мотивировал  свое  же¬
лание  говорить  с  Милюковым,  Милюков  увидел  в  нем  до¬
казательство,  что  власть  бессильна  остановить  революцию,
а  за  примирение  с  Думой  согласна  на  большие  уступки.
Совершалось,  таким  образом,  то,  чего  он  ожидал;  такти¬
ка  единения  с  революцией  свои  плоды  приносила.  Теперь
можно  было  свои  условия  ставить.  Конечно,  прежней  не¬
лепости  1905  года,  Учредительного  собрания  он  не  повто¬
рял.  С  ним  было  опоздано.  Но  верный  программе  и  пуб¬
личным  своим  заявлениям,  он  требовал  парламентарного,
т.  е.  партийного  кадетского  министерства.  Так  происходит
всегда  в  настоящих  парламентских  странах:  «лидеру  оппо¬
зиции»  поручают  составление  кабинета.
 Речь  пошла  тогда  о  программе  будущего  правительства.
Милюков  изложил  партийную  программу  кадетов,  не  ис¬
ключая  ни  полной  амнистии,  ни  кадетской  аграрной  рефор¬
мы,  ни  даже  пересмотра  Основных  законов.  Трепов  все  это,
без  возражений,  записывал  в  книжку.  Сам  Милюков  этому
изумлялся,  но  вынес  такое  общее  впечатление:  «Дальнейшие
переговоры  на  этой  основе  возможны».  Но  частичный  ответ
на  это  Милюков  скоро  получил  в  треповском  интервью,  дан¬
ном  им  агентству  Рейтера.  Я  его  не  знаю,  но  содержание  его
ясно  из  статьи  Милюкова  30  июня  в  «Речи»,  которую  он  по
поводу  его  написал.  Статья  показывает,  в  чем  он  расходит¬
ся  с  Треповым.  Трепов  в  интервью  решительно  высказал¬
ся  за  кадетское  министерство.  Милюков  за  это  «прозрение»
Трепова  хвалит.  Но  Трепов  думал,  что  кадетское  министер¬
ство  возможно  без  проведения  полной  кадетской  програм¬
мы;  он  был  против  «принудительного  отчуждения»1  и  «пол¬
 1  В  «Русских  записках»  Милюков  сообщает  неожиданный  факт,  будто
Трепов  был  согласен  с  кадетским  планом  принудительного  отчуждения,  но
при  условии,  что  такая  реформа  будет  личным  делом  Царя,  без  участия  Думы.
Не  знаю,  кто  уполномочил  Трепова  на  такой  беззаконный  план,  при  нали¬
чии  конституции.  Но  в  нем  одно  характерно  и  поучительно.  В  программе
кадетов,  да  и  всей  Думы,  принудительное  отчуждение  стало  тактическим  ма¬
 253

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ной  амнистии».  Милюков  же  предупреждает:  «Если  так,  то
перестанем  уже  и  говорить  о  кадетском  министерстве.
Партия  согласится  на  жертву,  т.  е.  на  принятие  власти,  под
одним  условием:  «остаться  у  власти  тем,  чем  она  была  у  из¬
бирательных  ящиков».
 В  своих  «Воспоминаниях»  Милюков  ничего  не  говорит
о  том,  что  кадеты  дают  со  своей  стороны.  Но  очевидно,  они
с  революцией  разрывают;  раз  они  сами  у  власти,  револю¬
ция  более  ни  для  чего  не  нужна.  И  внешнюю  иллюстра¬
цию  нового  отношения  кадетов  к  революции  можно  видеть
в  том,  что  трудовиков  в  кадетском  министерстве  не  бу¬
дет.  18  июня  Милюков  пишет  в  «Речи»  статью  под  выра¬
зительным  заглавием:  «Есть  ли  почва  в  Думе  для  кадетско¬
го  министерства?»  В  ней  он  доказывал,  что  оно  не  только
возможно,  но  что  только  оно  и  возможно.  Никакого  коа¬
лиционного  министерства  не  нужно.  Трудовики  в  него  не
годятся.  «Не  только  потому,  что  среди  личного  состава  этой
группы  не  имеется  достаточно  подготовленных  для  этой
роли  лиц,  но  и  потому,  что  едва  ли  ее  руководители  поже¬
лают  переменить  свою  позицию  на  то  гораздо  менее  бла¬
годарное  положение,  которое  им  бы  пришлось  занять  в
министерстве.  И  без  них  кадетам  прочное  большинство
обеспечено».  «Министерство  будет  всего  прочнее  и  сильнее,
если  оно  будет  не  коалиционным,  а  чисто  кадетским».
 Если  Милюков  в  кабинете  ресторана  сумел  убедить  Тре-
пова  в  целесообразности  этого  плана,  то  это  с  его  стороны
было,  конечно,  победой  над  Треповым.  Но  подобно  боль¬
шинству  кадетских  побед  она  была  самообманом.  Мы  мо¬
жем  теперь  лучше  этот  план  оценить.
 В  1921  году  Милюков  писал  в  «Трех  попытках»,  что  «ка¬
детское  министерство,  во  всяком  случае,  было  бы  той  пер¬
вой  зарубкой,  на  которой  революционный  процесс  мог  за¬
держаться».  Почему  кадетское  парламентарное  министер-
 невром,  орудием  за  привлечение  к  Думе  крестьянских  симпатий,  а  вовсе  не
аграрной  реформой  на  пользу  крестьян.  Это  и  дало  повод  Трепову  использо¬
вать  ту  же  реформу  тоже  для  политической  цели,  для  увеличения  симпатии
к  Монарху.  Грех  кадетского  aqxipHoro  проекта  был  в  том,  что  он  променял
интересы  страны  на  соображения  подобного  рода.  Трепов  только  пошел  за
ними  по  тому  же  руслу.
 254

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ство  было  бы  лучшей  «зарубкой»,  чем  соглашение  Думы  с
правительством,  чем  обгций  план  действий  разумной  части
бюрократии  со  сливками  либеральной  общественности?  Во
имя  чего  кадеты  отказались  от  попытки  к  сговору  с  властью
и  предпочитали  чистое  «кадетское  министерство»?  В  то
время,  когда  все  это  происходило,  они  еще  могли  питаться
иллюзией,  что  они  все  умеют  и  знают  и  что  народ  за  ними
пойдет.  Но  как  можно  повторять  это  после  нашего  злопо¬
лучного  опыта,  уже  в  1921  году?  Что  нужно  было,  чтобы
остановить  революционный  процесс?  Во-первых,  провести
нужные  всему  народу  реформы.  Бюрократия  понимала  это
не  хуже  кадетов,  а  для  написания  законов  имела  гораздо
более  уменья  и  опыта.  Мы  ведь  самостоятельное  думское
законодательство  увидели  на  работе.  Дума  предпочитала
эффекты  —  реальному  достижению,  «декларации»  —  за¬
конодательной  норме;  для  этого  она  до  бесконечности  ос¬
ложняла  самые  простые  вопросы.  И  на  первую  очередь  она
ставила  бы  не  то,  что  было  нужно  стране,  а  то,  что  ей  под¬
сказывала  революционная  демагогия,  т.  е.  амнистию  и
отобрание  земель  у  частных  владельцев.  От  этих  искусст¬
венных  требований  кадеты  не  могли  отступать;  этого  их  со¬
юзники  им  не  позволили  бы.  Реформы,  которые  бы  они
провели,  имели  бы  сами  по  себе  последствием  не  предуп¬
реждение,  а  только  ускорение  революции.
 Но  главное,  чем  они  остановили  бы  «революционный
процесс»?  Или  они  серьезно  надеялись,  что  из  доверия  к
ним,  из  удовольствия  иметь  их  правительством  революци¬
онные  партии  положат  оружие?  Ведь  их  министерство  бы¬
ло  бы  воспринято  левыми  партиями  как  измена  «оппози¬
ционному  блоку»,  как  предательство  «народного  дела»  ради
министерских  портфелей.  Эта  тема  о  будущей  «измене»  ка¬
детов  уже  давно  разрабатывалась.  Вся  злоба,  все  обвинения,
которые  до  сих  пор  направлялись  на  министерские  скамьи,
посыпались  бы  на  головы  кадетских  изменников.  Ведь  сде¬
ланная  кадетам  исторической  властью  уступка  разруши¬
тельную  энергию  революционных  партий  лишь  окрылила
бы.  Так  бывает  всегда.  Это  показал  1917  год,  когда  после
падения  монархии,  после  создания  Временного  правитель¬
 255

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ства  с  его  программой  революционные  партии  принялись
«углублять»  революцию.  В  1936  году,  именно  после  побе¬
ды  Front  Populaire,  при  министерстве  Л.  Блюма  началась
усиленная  оккупация  фабрик  и  коммунистическая  финан¬
совая  и  международная  демагогия.
 Конечно,  отвечать  в  Думе  на  словесные  нападки  кадеты
сумели  бы  лучше,  чем  Горемыкин.  Прения  в  ней  получили
бы  тогда  тот  серьезный  и  действительный  интерес,  кото¬
рый  в  1-й  Думе  они  редко  имели.
 Но  дело  было  бы  не  в  речах  и  не  в  Думе.  Тогда  начались
бы  непосредственные  выступления  масс,  погромы  имений,
«явочный  порядок»  на  фабриках,  всеобщие  забастовки,  во¬
оруженные  сопротивления,  террор,  вплоть  до  восстаний
включительно.  Что  стали  бы  против  этого  делать  кадеты?
Теперь  мы  на  это  можем  ответить.  Мы  и  раньше,  и  позже
их  увидели  в  действии.  В  декабре  1905  года  мы  только  слы¬
шали  их  советы,  обращенные  к  власти:  снять  исключитель¬
ные  положения,  войска  удалить.  А  в  1917  году  мы  их  самих
увидели  властью  и  наблюдали  их  действия;  они  поторопи¬
лись  уничтожить  полицию,  сместить  всех  губернаторов  и
подчиниться  «воле  народа».  В  этом  основная  слабость  не
только  революционных  правительств,  но  и  тех  либеральных
правительств,  которые  своим  происхождением  обязаны  ре¬
волюции.  Они,  не  изменяя  себе,  не  могут  силой  с  нею  бо¬
роться.  Это  противоречит  всей,  их  идеологии,  их  недавнему
прошлому.  И  кадетское  министерство  не  смогло  бы  спра¬
виться  с  этой  задачей.  Его  положение  было  бы  труднее  дру¬
гих.  Историческая  власть,  Государь  ему  не  доверял  и  по¬
зволил  бы  ему  меньше,  чем  мог  позволить  другим,  а  рево¬
люционные  массы  от  него  требовали  бы  больше  уступок,
чем  от  лиц  с  ними  в  прошлом  не  связанных.
 Кадетское  министерство  стало  бы  потому  не  «зарубкой»
против  революции,  а  первой  ступенью,  по  которой  Россия
скатилась  бы  к  ней.  1906  год  предварил  бы  то,  что  по¬
том  представил  1917  год.  Конечно,  власть  тогда  была  креп¬
че,  народ  несравненно  менее  революционно  настроен,  и
войска  не  были  заняты  фронтом.  Революционные  эксцес¬
сы  могли  быть  в  1906  году  легко  раздавлены  силой.  Это,
 256

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 конечно,  возможно.  Но  сделали  бы  это  уже  не  кадеты,  не
либеральные  партии  и  не  либеральные  меры.  Это  сделал  бы
старый  режим  и  —  хотя  бы  на  время  —  опять  востор¬
жествовал  бы  тогда  не  только  над  революцией,  но  и  над
компрометировавшим  себя  либерализмом.  Кадетское  ми¬
нистерство  не  в  спокойное  мирное  время,  а  для  борьбы  с
революцией,  было  игрой,  в  которой  выиграть  было  нельзя.
Победила  бы  или  революция  с  революционным  диктато¬
ром,  или  прежний  порядок,  который  при  виде  опасности
нашел  бы  сильного  защитника.  Одно  было  исключено  —
торжество  либеральных  начал.  Им  служить  нужно  было
иначе,  а  не  так,  как  хотела  служить  1-я  Лума.
 В  1906  году  кадеты  этого  еще  не  понимали.  Подлинных
уроков  истории  они  еще  не  прошли.  Но  печальные  резуль¬
таты  имела  уверенность  Милюкова,  будто  своим  планом  он
убедил  не  только  Трепова,  но  через  его  посредство  и  Госу¬
даря.  Он  счел,  будто  Государь  принципиально  согласился  на
кадетское  министерство.  Под  впечатлением  этой  уверенно¬
сти  он  потом,  в  непримиримом  тоне,  разговаривал  со  Сто¬
лыпиным,  с  гр.  Гейденом  и  с  Муромцевым,  когда  они  го¬
ворили  с  ним  совсем  о  другом.  И  потому  он  потом  так
вознегодовал  на  «царедворца  и  честолюбца»  Столыпина,  ко¬
торый  будто  бы  ему  готовое  кадетское  министерство  со¬
рвал.
 Это,  в  общем,  понятно.  Но  в  этой  картине  было  неяс¬
но  одно:  роль  в  ней  Трепова.  Мемуары  Извольского  на  нее
бросают  неожиданный  свет.
 Трепов  в  нашей  новейшей  истории  —  воплощение  про¬
тиворечий.  Либеральная  общественность  считала  его  своим
главным  врагом.  Она  в  нем  помнила  только  знаменитую
фразу  приказа:  «Патронов  не  жалеть».  Одним  из  Первых
условий,  которое  в  1905  году  она  ставила  Витте,  было  уда¬
ление  Трепова.  В  июне  1906  года,  когда  Милюков  уже  вел
с  Треповым  переговоры,  Винавер  в  речи  по  делу  о  подполь¬
ной  типографии  в  департаменте  Министерства  внутренних
дел  обличал  в  погромной  работе  именно  Трепова.  Витте
рассказывал  и  писал,  какое  роковое  влияние  на  Государя
имел  Трепов  в  качестве  дворцового  коменданта  и  как  он
 9  И.  Маклаков  «Первая  Государственная  дума»  2,57

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 с  либеральным  курсом  Витте  боролся.  Эта  одна  сторона
его  личности.  Но  есть  и  другие.  В  совещании  о  булыгин-
ской  Луме  он  против  правых  отстаивал  ст.  49,  которая  не
допускала  до  Государя  законопроектов,  отвергнутых  квали¬
фицированным  большинством  голосов;  отстаивал  без  успо¬
коительных  слов,  как  другие,  а  с  грубой  откровенностью
заявив,  что  это  «ограничение  самодержавия»,  но  полезное
для  государства.  Он  же,  по-видимому,  посоветовал  дать  ав¬
тономию  университетам.  Он  был  свободнее  многих  других
от  рутины  и  не  боялся  новых  путей.  Преданность  же  его
Государю  была  так  установлена,  что  он  мог  позволить  себе
то,  на  что  другие  бы  не  посмели  решиться.
 Это  помогает  понять,  почему  именно  Трепов  мог  ре¬
шиться  не  только  на  разговор  с  Милюковым,  но  и  на  план
кадетского  министерства.  Самая  же  мысль,  как  оказалось,
пришла  ему  в  голову  еще  до  разговора  с  Милюковым.  Ко¬
ковцев  рассказывает,  что  6  мая,  в  день  рождения  Госуда¬
ря,  т.  е.  когда  только  что  состоялось  принятие  адреса,  Тре¬
пов  на  приеме  удивил  его  вопросом,  как  он  смотрит  на
идею  министерства,  ответственного  перед  Думой,  и  воз¬
можно  ли  после  создания  Думы  сохранить  министерство,
зависящее  исключительно  от  Монарха?  Такой  разговор  был
не  по  времени  и  не  по  месту,  и  Коковцев  его  не  поддер¬
жал;  но  это  показывает,  что  до  переговоров  с  Милюковым
у  Трепова  каким-то  загадочным  образом  уже  была  для  это¬
го  готова  почва.
 Что  Трепов  потом  всецело  воспринял  эту  мысль,  видно
и  из  того  интервью,  о  котором  я  говорил  и  которое  он  дал
агентству  Рейтера;  в  нем  он  категорически  заявил,  что  «ни
коалиционное  министерство,  ни  министерство,  взятое  вне
Думы,  успокоения  стране  не  дадут».  Удивляться  на  реши¬
тельность  этого  заключения  нечего.  «Неофиты»  часто  идут
дальше  тех,  кто  давно  думал  об  этих  вопросах.  Но  если  он
и  мог  6  мая  так  думать,  то  как  его  государственный  опыт
все-таки  ему  не  подсказал  всю  нежизненность  этого  плана
после  того,  когда  позднее  определилось  настроение  Думы
и  кадетская  тактика?  Кадетское  министерство,  несмотря
на  новизну  для  них  этого  дела,  он  мог  бы  bona  fide  под-
 258

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 держивать,  если  бы  Дума  и  ее  руководители  хотели  дей¬
ствительно  укреплять  конституцию,  а  не  «углублять  рево¬
люцию»;  если  бы  в  1906  году  кадеты  явно  не  делали  того
же  самого,  за  что  в  1917  году  они  стали  упрекать  «рево¬
люционную  демократию».  Трепов  мог  себе  делать  иллюзии
относительно  кадетов,  только  пока  не  было  думского  ад¬
реса  и  не  было  той  резолюции  Думы  13  мая,  отступать  от
которой  кадеты  уже  не  могли.  Но  как  после  всего  того,  что
он  видел,  он  мог  поддерживать  идею  кадетского  министер¬
ства?  Или  он,  человек,  преданный  Государю,  смотрел  на
перспективу  революции  с  философским  спокойствием?
 На  этот  недоуменный  вопрос  воспоминания  Извольско¬
го  дают  любопытный  ответ.
 Извольский  о  треповском  эпизоде  узнал  много  позднее,
почему  его  ошибочно  и  поместил  ко  времени  после  рос¬
пуска  Думы.  В  воспоминаниях  спутать  точную  хронологию
очень  легко.  Но  Извольский  не  мог  ни  забыть,  ни  приду¬
мать  тех  объяснений,  которые  в  разговоре  с  ним  сам  Тре¬
пов  своему  поступку  давал.  Трепов  ему  потом  говорил,  что
отлично  понимал  опасность  кадетского  министерства;  по¬
нимал,  что  оно  революционный  взрыв  рисковало  ускорить.
Но  этого  он,  как  и  Милюков,  не  боялся.  Только  по  совер¬
шенно  другим  основаниям.  При  конфликте  кадетского  ми¬
нистерства  с  Монархом  сомневаться  в  победе  Монарха  он
в  то  время  не  мог.  А  тогда  конфликт  стал  бы  для  Монар¬
хии  только  полезен.  При  расправе  с  кадетами  мог  быть  до
некоторой  степени  восстановлен  и  старый  порядок.  Вот
почему  чисто  кадетское  министерство  казалось  и  ему  пред¬
почтительней  тех  коалиционных  кабинетов  с  участием  уме¬
ренных  общественных  деятелей,  за  которые  ратовал  тогда
сам  Извольский  и  которых  Милюков  не  хотел.
 Было  ли  это  объяснение,  похожее  на  признание  в  про¬
вокации,  искренно  или  было  придумано,  чтобы  свой  план
задним  числом  оправдать?  Трепов  был  очень  примитивный
политик,  но  не  был  ни  трусом,  ни  провокатором,  и  понять
правду  нетрудно.
 Характерны  слова  его  интервью  агентству  Рейтера,  кото¬
рые  Милюков  сам  в  «Речи»  приводит.  «Кадетское  министер¬
 259

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ство,  —  говорил  Трепов,  —  сопряжено  с  большим  риском,
но  страна  находится  в  таком  положении,  что  на  этот  риск
надо  пойти.  —  И  он  прибавлял:  —  Если  даже  это  средство
не  поможет,  придется  —  и  только  тогда  —  обратиться  к
крайним  средствам».
 На  эти  последние  слова  не  обратили  внимания,  а  в  них
вся  разгадка.  Трепов  яснее,  чем  Милюков,  видел  другую
сторону  дела.  Если  задача  кадетам  удастся,  тем  лучше;  это
путь  наиболее  краткий.  Но  если  они  со  своим  министер¬
ством  провалятся  и  революции  остановить  не  сумеют,  то
власть  была  еще  достаточна  сильна,  чтобы  и  без  их  помо¬
щи  революцию  остановить  физической  силой.  И  тогда  ста¬
ло  бы  возможно  отменить  и  конституцию,  которая  себя  не
оправдала.  Трепов  об  этом  не  стал  бы  жалеть.  Милюков
не  превратил  его  в  «конституционалиста»  по  убеждению.
А  расчет  правых  на  выгоду  «временного  торжества  рево¬
люции»  был  вовсе  не  нов.  Он  не  раз  находил  сторонников
в  разнообразных  кругах.  Им  в  1905  году  оправдывал  свою
«слабую»  политику  Витте,  ссылаясь  на  тактику  Тьера  с
коммуной.  На  то  же  надеялись  и  те,  кто  в  1917  году  не
хотели  против  большевиков  защищать  правительство  Ке¬
ренского.  К  моему  изумлению,  в  1908  году  однажды  так
рассуждал  и  М.А.  Стахович.  На  это  рассуждение  намекали
и  слова  Трепова  в  его  интервью:  «Если  не  поможет  кадет¬
ское  министерство,  то  тогда  —  и  только  тогда  —  возмож¬
но  станет  обратиться  к  крайнему  средству».
 Итак,  Трепов  в  своей  авантюре  оставался  верен  себе;  но
это  обнаруживает,  как  вся  эта  попытка  была  далека  от  ре¬
альности.  Она  не  столько  политический  акт,  сколько  забав¬
ный  сюжет  для  экрана.  Для  него  ресторанная  встреча  двух
видных  врагов  —  благодарная  тема;  оба  собеседника  друг
друга  разыгрывали,  хотели  друг  друга  для  своих  целей  ис¬
пользовать  и  в  результате  оба  попались.  Трепов  за  нее  за¬
платил  своим  положением,  а  Милюков  поплатился  с  дру¬
гой  стороны;  легкая  «победа»  над  Треповым  ему  ослепила
глаза,  когда  зашел  уже  второй,  более  серьезный  и  реальный
разговор  на  эту  же  тему.
 260

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Вторая  попытка  имела  совсем  другой  характер,  чем  пер¬
вая.  Они  исключали  друг  друга.  В  переговорах  с  Треповым
Милюков  хотел  использовать  революционную  ситуацию,
чтобы  создать  кадетское  парламентарное  министерство  с
кадетской  программой.  Это  было  бы  полной  победой  Думы
над  исторической  властью.
 Вторая  попытка  была  поставлена  иначе1.  Она  теперь
прекрасно  известна.  Первым  о  ней  рассказал  Д.Н.  Ши¬
пов;  к  его  рассказу  Милюков  в  «Трех  попытках»  внес  цен¬
ные  добавления.  Позднее,  уже  в  1923  году,  точки  над  «i»
поставили  мемуары  Извольского.  Много  мог  бы  добавить
Н.Н.  Львов.  Но  того,  что  мы  знаем,  достаточно,  и  в  глав¬
ном  все  рассказы  согласны.
 Эта  попытка,  в  отличие  от  первой,  вовсе  не  имела  целью
победу  над  властью.  Она  стремилась  восстановить  между  ней
и  Думой  те  отношения,  которые  были  созданы  Основными
законами,  и  от  вредной  для  России  войны  вернуться  к  со¬
вместной  работе.  Это  было  опозданым,  но  не  безнадежным
опытом  начать  все  с  того  пункта,  где  Дума  пошла  по  некон¬
ституционным  путям.  Соответственно  такой  задаче  вторая
попытка  вышла  из  другой  среды,  нежели  первая;  не  из  ста¬
раний  двух  политических  антиподов  друг  друга  перехитрить.
Она  зародилась  в  кружке  единомышленников,  которые  оди¬
наково  считали  октроированную  конституцию  основой  но¬
вого  строя,  а  не  нарушением  прав  народа.  В  этом  кружке
были  представлены  оба  лагеря;  и  либеральные  бюрократы,
которые  не  мечтали  больше  о  возвращении  к  самодержавию,
 1  В  июльской  книжке  «Русских  записок»,  последней,  которую  я  мог  про¬
читать  до  сдачи  в  печать  моей  рукописи,  Милюков  заканчивает  свои  «Воспо¬
минания»  такой  фразой:  «...вопрос  о  роспуске  Думы  вступил  в  последний
решительный  фазис.  Что  стало  при  этом  с  проектами  «министерства  до¬
верия»,  мы  дальше  увидим».  Эти  слова  соответствуют  его  представлению,
будто  позднейшие  разговоры  о  составлении  «министерства  доверия»  были
продолжением  его  разговоров  с  Треповым  о  парламентарном  министерстве.
В  этом  ошибочном  представлении  и  был  источник  позднейших  недоразуме¬
ний.  Милюков  от  него  не  избавился  и  после  опубликования  позднейших  вос¬
поминаний.
 261

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 и  те  разумные  представители  нашей  общественности,  кото¬
рые  не  считали  своим  призванием  прежде  всего  «углублять
революцию».  Их  общей  целью  было  укрепить  новый  поря¬
док  совместной  работой  власти  с  общественностью.  В  этом
и  был  символический  смысл  этой  попытки.  Она  должна
была  быть  не  новой  формой  революционной  борьбы,  а  воз¬
вращением  к  конституционной  идее.
 Со  стороны  бюрократии  инициатором  был  А.П.  Изволь¬
ский.  Это  характерно.  Дело  не  в  его  личных  свойствах;  но
по  своему  прошлому  он  был  прикосновенен  к  земским  кру¬
гам;  а  пост  министра  иностранных  дел  позволял  ему  луч¬
ше  других  понимать  необходимость  преобразования  поли¬
тического  строя  России.  К  этой  идее  он  привлек  и  других;
в  числе  их  был  и  Столыпин.  Это  было  началом  его  после¬
дующей  карьеры.  Он  был  настоящий  государственный  че¬
ловек,  больших  дарований;  волевой,  очень  активный,  умев¬
ший  решаться.  Самые  недостатки  его  были  оборотной  сто¬
роной  его  качеств:  он  был  нетерпелив  и  иногда  слишком
скор  на  решения;  любил  ломать  там,  где  можно  было  ос¬
торожно  пройти  открытой  дорогой.  Общественность  же
в  этом  кружке  была  представлена  Н.Н.  Львовым;  человек
левых  взглядов,  земец,  прежний  сотрудник  «Освобожде¬
ния»,  член  «большинства»  земских  съездов,  один  из  учре¬
дителей  кадетской  партии  и  даже  недолгий  член  ее  Цент¬
рального  комитета,  он  принадлежал  к  тем,  которые  после
победы  1905  года  уже  не  умели  понять  кадетскую  тактику.
По  характеру  он  не  был  «политическим  лидером»,  но  час¬
то  умел  верно  понимать  запутанное  положение;  он  обык¬
новенно  ставил  диагноз  лучше,  чем  указывал  и,  особенно,
чем  сам  применял  средства  лечения.  Вечно  носился  с  но¬
вой  мыслью,  всем  ее  тогда  проповедовал,  побуждал  других
действовать,  писал  записки,  но  от  практической  деятельно¬
сти  любил  стоять  в  стороне.  Таким  я  помню  его  во  вре¬
мя  войны,  в  1915  —1917  годах.  Таким,  очевидно,  он  был
и  в  1906  году;  он  был  богат  на  мысли  и  планы;  в  острые
минуты  умел  находить  нужное  слово;  некоторые  речи  его
были  событиями,  давали  превосходные  формулы.  Но  он
был  только  вдохновителем,  не  реализатором.
 262

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Насмотревшись  на  вакханалию  Думы  в  первые  месяцы,
он  подал  записку,  которую  теперь  полностью  в  своей  книге
напечатал  Извольский1.  Она  для  Львова  была  характерна.
 Львов  констатировал  то,  в  чем  тогда  все  разумные  люди
были  согласны:  так  продолжаться  не  может.  Работа  Думы
с  этим  правительством  приносит  лишь  вред.  Но  вину  он
возлагал  на  обоих,  вернее,  на  все  русское  прошлое.  Распу¬
стить  Думу  опасно;  авторитет  ее  еще  велик,  и  от  нее  по¬
куда  многого  ждут.  А  главное,  распускать  ее  и  не  нужно;
Дума  не  безнадежна;  в  ней  есть  здоровые  элементы,  кото¬
рые  опасность  положения  понимают.  Через  них  можно  на¬
ладить  между  нею  и  властью  нормальные  отношения;  но
для  этого  необходимо  переменить  министерство.  Его  отно¬
шения  с  Думой  испорчены,  и  оно  само  виновато;  но  смена
его  не  должна  иметь  вида  капитуляции  перед  требования¬
ми  Думы;  она  должна  казаться  актом  свободной  инициа¬
тивы  Монарха.  Совсем  не  нужно  вводить  у  нас  парламен¬
таризма,  как  требует  Дума,  не  нужно  создавать  партийное
министерство;  в  России  нет  достаточно  сильных  для  этого
партий,  а  только  их  суррогаты.  Этот  взгляд  не  был  со  сто¬
роны  Львова  captatio  benevolentiae*  *;  он  был  его  давниш¬
ним,  искренним  убеждением.  Новое  министерство  должно
было  поэтому  быть  вне  партий,  быть  смешанным,  соеди¬
нять  в  себе  представителей  опытной  государственной  вла¬
сти  и  разумных  представителей  Думы.  Соединение  в  одном
и  том  же  кабинете  прежних  врагов  и  получило  в  это  вре¬
мя  своеобразное  наименование  «коалиционного  министер¬
ства».  Такое  правительство  должно  было  взять  на  себя  ини¬
циативу  реформ.  Программу  их  записка  не  предлагала,  и
это  было  характерно.  О  смысле  реформ  уже  не  было  спо¬
ра  между  властью  и  общественностью;  разногласия  были
только  в  деталях.  Участие  в  правительстве  представителей
исторической  власти  и  представителей  либерального  об¬
щества  было  залогом  того,  что  законные  пожелания  обеих
сторон  не  будут  забыты.  Такое  правительство  и  такая  про¬
грамма  смогут  встретить  в  Думе  поддержку.
 1  Memoires  de  Alexandre  Iswolsky.  Payot,  1923.  P.  197.
 *  Обеспечение  благожелательности  (лат.).
 263

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Извольский  повез  к  Государю  эту  записку  в  свой  ближай¬
ший  доклад;  в  случае  неудачи  решил  подать  сам  в  отставку.
Но  неудачи  не  было.  Государь  его  внимательно  выслушал,
принял  записку  и  через  несколько  дней  его  вызвал,  выразил,
в  общем,  с  запиской  согласие  и  поручил  ему  войти  в  пере¬
говоры  с  возможными  членами  нового  кабинета.  К  перего¬
ворам  Государь  сам  просил  привлечь  и  Столыпина;  дал  для
него  собственноручную  записку  Извольскому.  Так  к  «загово¬
ру»  ,  ибо  все  еще  делалось  тайно,  и  многие  министры  об  этом
узнали  только  post  factum,  примкнул  на  этот  раз  и  Государь.
 Итак,  в  лагере  власти  на  этот  раз  дело  было  прочно  по¬
ставлено.  Наступил  момент,  когда  можно  было  наконец
сойти  с  мертвой  точки  и  сделать  вперед  хотя  маленький
шаг.  Дело  было  теперь  за  общественностью,  т.  е.  за  Думой;
а  если  за  Думой,  то,  значит,  за  кадетами.  В  этом  и  была
их  политическая  ответственность;  помимо  них  ничего  сде¬
лать  было  нельзя.  А  самым  влиятельным  членом  партии,  ее
лидером  был  Милюков;  хотя  он  не  состоял  членом  Думы,
но  он  был  председателем  Центрального  комитета,  редакто¬
ром  партийного  официоза.  Как  и  кадетов,  его  обойти  было
нельзя.  Это  в  своей  записке  признавал  и  Н.Н.  Львов;  от¬
ношение  к  нему  в  ней  характерно.  «Хотя  он  и  не  состоит
членом  Думы,  —  писал  Львов,  —  его  влияние  очень  велико
столько  же  в  Думе,  сколько  и  в  обществе;  несмотря  на  все
свои  недостатки  —  громадное  честолюбие  и  склонность  к
интригам,  —  это  человек  ясного  ума  и  политического  по¬
нимания.  Его  участие  в  министерстве  могло  бы  быть  очень
полезно,  ибо  он  стал  бы  тогда  самым  энергичным  защитни¬
ком  его  против  левых.  Он  один  мог  бы  в  трудных  услови¬
ях  организовать  в  Думе  правительственное  большинство».
 Так  началась,  на  этот  раз  уже  по  прямому  поручению  Го¬
сударя,  настоящая  «разведка»  среди  кадетских  вождей.  Пе¬
реговоры  с  Милюковым  взяли  на  себя  сами  министры  —
Извольский,  Столыпин,  также  Ермолов.  О  разговорах  с
Милюковым  Извольского  и  Ермолова  мы  знаем  не  много.
В  своих  «Трех  попытках»  (с.  32),  а  равно  и  в  «Воспомина¬
ниях»  Милюков  сообщает  только,  что  Ермолов  ему  сам  ска¬
зал  (в  отличие  от  Трепова.  —  В.  М),  что  беседует  с  ним  по
 264

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 поручению  Государя  и  что  Извольский,  по  его  впечатлению,
искренно  относился  к  этому  плану.  Но  это  и  все,  что  про
них  он  говорит.  Мы  гораздо  лучше  осведомлены  о  разгово¬
ре  Милюкова  со  Столыпиным;  о  нем  мы  знаем  и  от  того  и
от  другого1.  Рассказы  их  совпадают,  но  обнаруживают  то  qui
pro  quo*,  которое  было  бы  очень  смешно,  если  бы  речь  не
шла  о  столь  серьезных  предметах.
 Из  своего  разговора  с  Милюковым  Столыпин  вынес  оп¬
ределенное  впечатление,  что  «коалиционному»  кабинету
Милюков  не  сочувствует;  но  зато  Милюков  ему  дал  понять,
что  не  уклонится  от  поручения  лично  образовать  кабинет,
если  такое  поручение  ему  будет  дано.  Такой  неожиданный
поворот  разговора  Столыпина  мог  лишь  изумить.  Ведь  о
премьерстве  Милюкова  вообще  в  этом  кружке  и  в  записке
не  было  речи.  Теперь  мы  это  недоразумение  понимаем.
Милюков  считал,  что  разговор  со  Столыпиным  лишь  про¬
должение  бесед  его  с  Треповым,  в  которых  образование  ка¬
детского  парламентарного  министерства  ему  казалось  воп¬
росом  «решенным».  Спор  с  Треповым  шел  лишь  о  деталях.
Столыпин  же  про  это  не  знал.  Но  он  был  еще  более  удив¬
лен,  когда,  по  рассказу  уже  самого  Милюкова,  последний
дал  ему  понять,  что  о  его,  Столыпина,  личном  участии  в
кабинете  не  может  быть  речи2.  На  такое  уже  совершенно
для  него  непонятное  и  чересчур  самоуверенное  заявление
Столыпин  ответил  «полуиронически»,  «что  ведь  министр
внутренних  дел  есть  в  то  же  время  и  шеф  жандармов,  вы¬
полняющий  непривычные  для  интеллигенции  функции».
«Вероятно,  —  иронизирует  в  свою  очередь  Милюков,  —
Столыпин  был  удивлен,  когда  я  ответил,  что  элементарные
 1 	Милюков.  Три  попытки.  Шипов.  Воспоминания  и  Думы.  Рассказ  Сто¬
лыпина  о  разговоре  с  Милюковым  был  Шиповым  тогда  же  записан.  Милю¬
ков  к  этому  рассказу  дает  комментарии.  Итак,  по-видимому,  факт  бесспорен.
 *Один  вместо  другого,  то  есть  путаница  (лит.).
 2 	Вероятно,  затем,  чтобы  смягчить  эту  резкость,  забавную,  если  знать
настоящие  отношения  собеседников,  Милюков  добавляет,  что  он  дал  Сто¬
лыпину  это  понять  —  «подобно  Шипову».  Это  неверная  ссылка.  Шипов
ничего  подобного  Столыпину  не  говорил.  Милюков  спутал;  Шипов  сказал  это
не  Столыпину,  а  Муромцеву,  когда  речь  шла  не  о  коалиционном,  а  о  кадет¬
ском  кабинете  под  его  председательством.  В  разговоре  со  Столыпиным  Ши¬
пов,  в  отличие  от  Милюкова,  портфелями  не  распоряжался.
 265

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 функции  государственной  власти  известны  моим  «едино¬
мышленникам».  Конечно,  был  удивлен;  ведь  речь  шла  не  о
теоретическом  знании,  которое  есть  и  у  студентов,  а  об
умении,  опыте  и  способности  к  этому  делу.  Ведь  тогда  еще
не  было  взгляда,  что  «всякая  кухарка  может  управлять  го¬
сударством».  Удивлен  Столыпин  был  и  тем,  что  Милюков
мог  претендовать  на  этот  пост  для  «общественности».  Зато
и  Милюков  был  очень  недоволен  Столыпиным;  он  в  своем
рассказе  подчеркивает,  что  «Столыпин  только  вскользь  и
поверхностно  расспросил  его  о  разных  пунктах  кадетской
платформы.  Трепов  же  расспрашивал  об  этом  очень  под¬
робно,  стараясь  вникнуть  в  детали  и  записывая  все  в  запис¬
ной  книжке».  Разговор  с  Треповым  Милюков  принял  очень
серьезно;  думал,  что  Государь  принципиально  уже  согласен
на  то,  что  Милюков  внушал  Трепову,  и  потому  отнесся  к
Столыпину  так,  как  будто  Столыпин  хлопотал  лишь  о  том,
чтобы  в  милюковский  кабинет  включили  его.  И  в  резуль¬
тате  Милюков  заключает,  будто  «отрицательное  отношение
Столыпина  к  предмету  беседы  стало  особенно  ясно  с  мо¬
мента,  когда  он  понял,  что  о  его  личном  участии  в  кабине¬
те  не  может  быть  и  речи».  Вот  как  иногда  пишут  историю.
Все  это  только  забавно,  как  водевильное  qui  pro  quo.  Но  в
своем  общем  впечатлении  Столыпин  был  прав.  Коалици¬
онному  кабинету  Милюков  не  сочувствовал  и  ему  помогать
бы  не  стал;  зато  от  составления  своего  кабинета  не  укло¬
нился  бы.
 Но  и  Милюков  был  прав  в  свою  очередь,  когда  почуял  в
Столыпине  злейшего  врага  его  собственного  плана  и  понял,
что  треповскую  комбинацию  он  будет  стараться  расстро¬
ить.  Удивляться  этому  не  приходится.
 Когда  в  разговоре  с  Милюковым  Столыпин  понял,  что
кадеты  требуют  ни  много  ни  мало  как  кадетского  мини¬
стерства,  то  он  мог  искренно  Государю  сказать,  что  при¬
нятие  подобного  предложения  грозит  России  гибелью.  Не
потому,  конечно,  что  его  самого  в  таком  кабинете  не  бу¬
дет;  сводить  его  отношение  к  подобным  личным  мотивам
едва  ли  достойно.  Но  Столыпин  понимал  политическое  по¬
ложение  лучше,  чем  Трепов;  у  него  не  было  и  той  задней
 266

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 мысли,  которую  Трепов  держал  при  себе  на  случай  прова¬
ла.  Отмены  конституции  и  возвращения  к  Самодержавию
он  не  хотел.  Но  он  понимал,  что  кадетский  кабинет  —
опасная  авантюра.  К  тому  же  о  нем  вообще  не  было  речи;
на  него  намекал  один  Милюков,  не  упоминая  о  Трепове.
Государь  пока  согласился  только  на  план  «коалиционного
кабинета»;  только  о  нем  производилась  разведка,  и  этот
план  был  погублен  непримиримой  позицией  Милюкова.  Его
он  не  допускал,  и  этого  было  достаточно;  план  этим  был
сорван;  а  претензия  Милюкова  стать  премьером  самому
казалась  Столыпину  только  смешной.
 Мог  ли  вообще  удаться  план  коалиционного  кабинета?
Это  маловероятно;  с  ним  было  опоздано.  Ложный  курс  тем
и  опасен,  что  с  течением  времени  уводит  от  цели  все  даль¬
ше.  Для  исправления  его  становится  тогда  мало  добрых  на¬
мерений;  нужен  отрезвляющий  шок.  Курс  коалиционного
кабинета  мог  быть  легко  кадетами  принят  в  первые  дум¬
ские  дни.  Тогда  без  затруднений  могло  бы  образоваться  то
конституционное  большинство,  которое  позднее  стал  под¬
считывать  Милюков,  как  опору  своего  кадетского  мини¬
стерства.  Тогда  было  бы  нормально  образование  коалици¬
онного  министерства,  в  котором  члены  Думы  своим  при¬
сутствием  не  давали  бы  правительству  сбиваться  с  новой
для  него,  либеральной  дороги.  Но  вовремя  правительство
этого  не  сделало,  а  кадеты  скоро  сделали  очень  много,  что¬
бы  подобный  курс  устранить.  Как  могли  бы  они  поддер¬
живать  коалиционное  министерство  после  общего  антикон¬
ституционного  адреса,  после  того  как  они  Луму  объяви¬
ли  «законодательной  властью»,  которой  будто  бы  должны
были  подчиняться  министры?  Взяв  сразу  ложное  направ¬
ление,  кадетские  руководители  шли  дальше  силой  инерции
и  не  смогли  бы  легко  свой  курс  изменить  оттого,  что  не¬
которые  из  них  бы  стали  министрами.  На  этих  министров,
как  на  изменников,  обрушилось  бы  дешевое  негодование
левой  части  Думы  и  общества.  И  у  них  не  могло  быть  га¬
рантии,  что  и  правительство,  видя  такое  к  ним  отношение,
будет  их  слушать,  что  их  не  одолеют  темные  силы,  что  их
не  выбросят  вон,  когда  они  будут  не  нужны.  К  чему  было
 267

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 бы  их  вхождение  в  кабинет,  если,  войдя  в  него,  они  тем
самым  теряли  бы  свое  влияние  на  общественность  ?
 После  первоначальной  разведки  и  беседы  с  Милюковым
план  коалиционного  министерства  оказался  без  почвы.  Ка¬
детская  партия  его  не  хотела,  а  без  ее  поддержки  оно  суще¬
ствовать  не  могло.  План  был  сделан  невозможным  благодаря
тактике  кадетских  руководителей  и  их  мало  обоснованным,
широким  надеждам.  С  этим  планом  исчез  шанс  соглашения
с  Думой.  Но  сразу  дело  не  кончилось.  У  него  явилось  неза¬
коннорожденное  продолжение.  Оно  любопытно.
 Продолжение  принадлежало  уже  лично  Столыпину.  Как
человек  умный  и  зоркий,  он  из  разговоров  с  кадетскими
лидерами  сделал  правильный  вывод:  с  1-й  Думой  ни  до  чего
договориться  нельзя.  Она  не  хочет  того,  в  чем  могло  быть
спасение,  т.  е.  коалиционного  министерства,  и  предъявляет
требования,  которые  погубят  Россию.  Продолжать  перего¬
воры  на  эту  тему  —  значит  терять  время  и  укреплять  ра¬
стущую  смуту.  Если  не  хотеть  рисковать  революцией,  нуж¬
но  перейти  в  наступление;  эту  Думу,  которая  давно  сошла
с  рельс,  надо  распустить  как  можно  скорее  и  начинать  все
сначала.  Это  единственное  средство  спасти  конституцию.
Иначе  именно  ей  грозила  опасность.  Как  человек  реши¬
тельный,  Столыпин  тотчас  составил  свой  план.  Он  не  хо¬
тел,  чтобы  роспуск  Думы  был  победой  принципиальных
врагов  конституции;  он  боялся  их  чрезмерного  усиления,
боялся  и  того,  что  такой  роспуск  будет  понят  страной  как
реакция  и  толкнет  избирателей  влево.  Отсюда  явился  его
личный  неожиданный  план:  образовать  коалиционное  ми¬
нистерство,  с  участием  популярных  общественных  деяте¬
лей,  которое  должно  бы  было  начать  с  роспуска  Думы  и
новых  выборов.  На  пост  председателя  такого  министерст¬
ва  была  им  выдвинута  и  Государем  одобрена  кандидатура
Шипова.
 Что  Столыпин  мог  придумать  подобную  комбинацию  —
простительно;  он  мало  знал  нашу  общественность,  ее  чув¬
ствительность  и  щепетильность  в  этого  рода  вопросах.  Но
как  мог  Львов  надеяться  привлечь  к  такому  плану  Шипо¬
ва,  у  которого  мотивы  моральные  всегда  звучали  сильней
 268

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 политических?  Для  меня  это  загадка.  Могу  себе  объяснить
это  только  тем,  что  Львов  ясно  сознавал  неисправимость
Думы,  поддался  натиску  более  сильного  человека,  Столы¬
пина,  и,  как  с  ним  часто  бывало,  вдруг  «загорелся».  Ког¬
да  26  июня  Шипов,  ничего  не  подозревая,  приехал  в  Пе¬
тербург  на  очередное  заседание  Государственного  совета,
Н.  Львов  встретил  его  на  вокзале,  поставил  в  курс  «заго¬
вора»  и  звал  ехать  к  Столыпину,  который  его  дожидался.
Шипов  возмутился,  отказался  видеть  Столыпина  и  решил
тотчас  вернуться  в  Москву.  Но  уехать  ему  не  пришлось.  Он
получил  вызов  к  Государю  на  следующий  день.  Раз  избе¬
жать  этого  было  нельзя,  он  предпочел  предварительно  про¬
ехать  к  Столыпину,  у  которого  застал  и  Извольского.  От
предложенного  ему  плана  он  категорически  отказался.  Для
немедленного  роспуска  Думы,  по  его  мнению,  не  было  по¬
вода;  Шипов  во  многом  Думой  был  недоволен;  находил  не¬
уместным  весь  тон  ее  адреса,  отдельные  ее  выступления.
Но  Дума  не  одна  виновата,  а  резкие  ее  выступления  отно¬
сятся  к  прошлому.  Не  новому  кабинету  на  них  реагиро¬
вать  и  не  роспуском  начинать  либеральную  деятельность.
Столыпин  был  недоволен  таким  ответом  Шипова,  но  сбить
Шипова  с  этой  позиции  было  нельзя.  Столыпин  нехотя
вернулся  тогда  к  старому  плану,  который  получил  предва¬
рительное  одобрение  Государя,  т.  е.  к  коалиционному  ка¬
бинету  не  для  роспуска,  а  для  примирения  с  Думой.  Толь¬
ко  Столыпин  предложил  Шипову  самое  председательство
в  таком  кабинете.  Первый  план  коалиционного  министер¬
ства  не  состоялся  из-за  сопротивления  кадетов.  Безупреч¬
ное  имя  Шипова,  в  качестве  председателя,  могло  сломить
кадетскую  нетерпимость.  Шипов  мог  для  Думы  оказать¬
ся  приемлемым.  Это  была  новая  ставка.  Шипов  как  будто
поддался;  обещал  до  визита  своего  к  Государю  сам  об  этом
сделать  разведку.  Естественно,  столкнулись  с  тем  же  во¬
просом:  как  к  министерству  Шипова  отнесутся  кадеты?
Согласятся  ли  они  вступить  в  него  и  его  поддержать?  Без
них  никакое  министерство  не  могло  рассчитывать  на  до¬
верие  Государственной  думы.  Столыпин  по  этому  пово¬
ду  сообщил  о  прежнем  разговоре  своем  с  Милюковым;  тот
 269

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 их  разговор  не  давал  на  это  надежды.  Было  решено  еще
раз  это  проверить.  К  Милюкову  был  направлен  гр.  Гейден,
которому  Милюков  дал  тот  же  ответ,  что  он  принимает
только  кадетское  парламентарное  министерство  и  возгла¬
вить  его  не  откажется.  Сам  же  Шипов  поехал  поговорить
откровенно  со  своим  старым  другом,  С.А.  Муромцевым.
От  него  он  не  скрыл  ничего.  Коалиционное  министерство,
принципиально  уже  принятое  Государем,  Шипов  считал
«наиболее  отвечающим  задаче  момента»;  но  «препятстви¬
ем  к  этому  являлось  несогласие  кадетских  руководителей».
Шипов  стал  уговаривать  Муромцева  своим  влиянием  убе¬
дить  Милюкова  и  других  лидеров  партии  не  мешать  этой
попытке.  Убеждения  были  тщетны.  Муромцев  от  этого  по¬
ручения  отказался.  По  существу,  он  не  возражал;  но  он  «не
считал  возможным  повлиять  на  изменение  уже  вполне  и
окончательно  сложившегося  среди  к.-д.  отношения  к  это¬
му  вопросу»  и  говорил,  что  «Милюков  уже  чувствует  себя
премьером».  Муромцев  при  этом  укрепил  Шипова  в  его
предположении,  что  коалиционный  кабинет  даже  под  его,
Шипова,  председательством  вызовет  немедленно  конфликт
его  с  Думой.  Пессимизм  Муромцева  шел  еще  дальше.  «Ни¬
какое  новое  министерство,  —  говорил  он,  —  удовлетворить
эту  Думу  не  сможет;  неизбежны  революционные  вспыш¬
ки,  против  которых  правительство  будет  поставлено  в  не¬
обходимость  принимать  строгие  репрессивные  меры,  что
лишит  власть  необходимой  поддержки  со  стороны  обще¬
ства».  Таким  образом,  по  мнению  Муромцева,  ни  коали¬
ционное  министерство,  на  которое  Государь  был  согласен,
но  которого  не  хотели  кадеты,  ни  кадетское  министерство,
которого  хотел  Милюков,  выхода  из  положения  не  пред¬
ставляли.
 Вот  багаж,  с  которым  Шипов  поехал  к  Государю;  он  был
вполне  отрицателен.  Но  Шипов  не  хотел  признаться  даже
себе,  что  Столыпин  был  прав,  что  с  этой  Думой  нечего  де¬
лать.  Но  что  же  можно  было  предложить  положительного
вместо  роспуска  Думы?  Несмотря  на  безнадежное  настро¬
ение  Муромцева,  который  при  этой  Думе  не  видел  хоро¬
шего  выхода,  Шипов  решил  поставить  его  перед  fait  ас-
 270

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 compli*  и  попробовать  кадетское  министерство,  только  под
председательством  не  Милюкова,  а  Муромцева.  Его  разго¬
вор  об  этом  с  Государем,  подробно  Шиповым  записанный,
полон  интереса.  Он  показывает,  как  далеко  шла  тогда  ус¬
тупчивость  Государя.
 Государь  уже  знал  от  Столыпина,  что  Шипов  не  согла¬
шается  ни  на  роспуск  Думы,  ни  на  возглавление  коалици¬
онного  кабинета;  он  попросил  лично  повторить  ему  свои
возражения.  Когда  в  разговоре  Шипов  намекнул  на  воз¬
можность  «отмены  конституционного  строя»  или  «измене¬
ния  избирательного  закона»,  Государь  оба  раза  «с  видимым
неудовольствием»  его  перебил,  что  «об  этом  не  может  быть
речи».  И  правда:  после  роспуска  Думы  ни  того  ни  друго¬
го  не  было  сделано.  Это  не  помешало  Милюкову  все-таки
утверждать  в  «Трех  попытках»,  будто  неудовольствие  Го¬
сударя  на  эти  слова  Шипова  объяснялось  тем,  что  Шипов
«слишком  близко  подошел  к  его  действительной  мысли».
Еще  раз  повторяю:  так  иногда  пишут  историю.
 Отказавшись  от  сделанного  ему  предложения,  Шипов
изложил  Государю  свой  план.  Он  предлагал  уступить  кадет¬
ским  желаниям  и  попробовать  «кадетское  министерство».
Иного,  говорил  он,  кадеты  не  примут.  Разница  была  толь¬
ко  в  том,  что  в  премьеры  он  рекомендовал  Муромцева,
а  не  Милюкова,  которого  подходящим  на  эту  роль  он  не
считал;  Милюкову  было  нужно  дать  другой  портфель  —
иностранных  или  внутренних  дел.  Шипов  от  себя  добавил
уверенность,  что,  ставши  у  власти,  кадеты  поведут  себя  не
так,  как  вели  себя  в  «оппозиции»,  смягчат  свои  программ¬
ные  требования  и  по  своим  политическим  векселям  будут
платить  по  20  или  10  копеек  за  рубль.
 Это  предположение  заинтересовало  Государя,  и  он  про¬
сил  пояснения;  он  указал  пять  вопросов,  которые  его  сму¬
щали  в  кадетской  программе:  отмена  смертной  казни,  аг¬
рарный  вопрос  с  принудительным  отчуждением,  полная
амнистия,  равноправие  всех  национальностей  и  автономия
Польши.  Шипов  напомнил  ему,  что  есть  Государственный
 *  Совершившийся  факт  (фр.).
 271

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 совет,  который  кадетские  законы  и  проекты  может  изме¬
нить  и  улучшить,  как  это  он  уже  сделал  с  отменой  смертной
казни.  В  аграрном  вопросе  «принудительное  отчуждение»
останется  только  для  «безусловно  необходимых  крайних  слу¬
чаев».  Вместо  государственной  автономии  Польши  можно
будет  ограничиться  «широким  местным  самоуправлением»
и  «широкими  правами  национальной  польской  культуры».
Что  же  касается  «до  равноправия  всех  независимо  от  наци¬
ональности  и  вероисповедания»,  то  здесь  от  кадетов  он  не
предвидел  уступок;  но  в  отличие  от  других  пунктов  этот  во¬
прос  уже  был  благоприятно  предрешен  Государем  по  до¬
кладу  Витте,  сопровождавшему  Манифест  17  октября.
 Таков  был  план  Шипова.  Государь  мнения  своего  ему  не
сказал,  только  благодарил  за  откровенность.  Но  о  его  отно¬
шении  к  плану  стало  скоро  известно  другим.  Извольский,
Столыпин,  Ермолов,  а  потом  П.Н.  Трубецкой  говорили
Шипову  со  слов  Государя,  одни  с  удовольствием,  Столыпин
с  досадой,  что  его  доклад  на  Государя  произвел  хорошее
впечатление  и  что  его  план  вызывает  сочувствие.
 Как  к  нему  отнеслись  сами  кадеты?  Шипов  прежде  все¬
го  рассказал  Муромцеву  о  разговоре  своем  с  Государем.  Пока
он  говорил,  Муромцев  со  всем  соглашался,  но  взволновался,
когда  Шипов  сказал,  что  он  поставил  его  кандидатуру  в  пре¬
мьеры.  «Какое  основание  и  какое  право  имеешь  ты,  —  ска¬
зал  он  Шипову,  —  касаться  вопроса,  который  должен  быть
решен  самой  политической  партией?»  Такое  возражение
было  неожиданно.  Выбирать  премьера  —  прерогатива  гла¬
вы  государства,  а  вовсе  не  «политической  партии».  Если  те¬
перь  это  иногда  происходит,  то  это  извращение  парламен¬
тарного  строя.  Но  со  стороны  Муромцева  это  было  facon  de
parler*.  Дело  было  не  в  правах  партии.  Шипов  понял,  что  в
глазах  Муромцева  главное  затруднение  —  «образование  ка¬
бинета  при  участии  Милюкова».  «Двум  медведям  в  одной
берлоге  ужиться  трудно»,  —  сказал  Муромцев.  Это  его  за¬
труднение  косвенно  подтверждает  и  сам  Милюков.  Он  рас¬
сказал  в  «Трех  попытках»,  что  через  несколько  дней  Муром¬
 Пустой  разговор  (фр.).
 272

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 цев  вызвал  его  к  себе  в  кабинет  и  в  упор  поставил  вопрос:
«Кто  из  нас  двух  будет  премьером?»  Милюков  его  успо¬
коил,  что  из-за  лиц  спора  не  будет,  что  его  кандидатуру  он
будет  поддерживать.  Этот  ответ,  говорил  Милюков,  видимо,
произвел  на  С.А.  самое  приятное  впечатление.  Приходится
заключить,  что  хотя  Муромцев  и  опасался  «конкуренции»
Милюкова,  но  на  свое  премьерство  принципиально  он  согла¬
сился,  как  это  ни  плохо  вязалось  с  тем  безнадежным  настро¬
ением,  которое  он  высказал  в  первой  беседе  с  Шиповым.
 Итак,  импровизированное  Шиповым  на  аудиенции  у
Государя  «кадетское  министерство»  под  председательством
С.А.  Муромцева  снова  появилось  на  сцене,  уже  как  реаль¬
ный  план,  а  не  только  тема  ресторанных  бесед.  И  Муромцев
до  самого  роспуска  Думы  ждал,  что  Государь  его  «призовет».
 Этого  «призыва»  он  не  дождался.  Дума  была  раньше
распущена.  Но  могло  ли  что-либо  более  ясно,  чем  этот  им¬
провизированный  план,  показать  безнадежность  сохране¬
ния  Думы  в  данный  момент?
 Что  произошло  бы,  если  бы  Муромцев  был  тогда  «при¬
зван»?  Начались  бы  уже  официальные  переговоры  с  каде¬
тами;  оправдали  ли  бы  они  поспешное  предположение  Ши¬
пова,  что  они  поймут,  что  они  не  все  государство,  что  их
программа  не  только  не  польза  России,  но  даже  не  «воля»
народа?  Согласились  ли  бы  они  по  этим  векселям  платить  по
10  копеек  за  рубль?  Этого  быть  не  могло.  Они  себя  слишком
связали.  В  «Речи»  27  июня  Милюков  считал  своим  долгом
публично  разъяснять  треповский  оптимизм  насчет  кадетских
программных  уступок.  Позднее,  в  1921  году,  в  «Трех  по¬
пытках»  он  признавал,  «что  партия  и  фракция  были  тогда
настроены  так  непримиримо,  что  даже  моя  (Милюкова)  по¬
зиция,  казавшаяся  Шипову  такой  несговорчивой,  во  фрак¬
ции  представлялась  многим  чересчур  далеко  идущей  на  ус¬
тупки...  Я  думаю,  что  во  время  1-й  Думы  мне  могли  бы  за¬
претить  и  самые  свидания  для  переговоров  о  министерст¬
ве,  если  бы  я  поставил  этот  вопрос  формально  на  решение
фракции»1.  Трудно  это  оспаривать;  это  было  бы  единствен-
 1  Еще  более  категорически  он  на  этом  настаивает  в  «Воспоминаниях»
(«  Русские  записки»  ).
 10  В.  Маклаком  <0  1еркля  Госудярстнеиилм  думл»  2,73

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ным  ответом,  соответствовавшим  принятой  раньше  кадета¬
ми  линии.
 Но  допустить  невероятное  соглашение  власти  с  кадета¬
ми,  уступку  с  той  или  другой  стороны  или  компромисс
между  ними,  в  чем  было  бы  преимущество  этого  кабинета
под  председательством  Муромцева  перед  кабинетом  под
председательством  Милюкова?  Как  я  уже  писал,  я  не  со¬
мневаюсь,  что  Милюков  со  своей  задачей  не  справился  бы;
его  погубили  бы  те  революционные  духи,  которых  он  сам
вызывал,  его  желание  не  «угашать»  революционного  пафо¬
са.  Но  Муромцеву  осилить  их  было  бы  еще  гораздо  труд¬
нее.  Его  характер  делал  его  еще  менее  подходящим  для
роли  руководителя.  Милюков  был  прав,  когда  говорил  в
«Трех  попытках»,  что  Муромцев  пользовался  «громадным
уважением»,  но  «не  принадлежал  к  ядру  руководителей
политической  группы».  Не  уважать  его  было  нельзя  даже
противникам.  Но  руководить  партией  он  не  умел,  не  хо¬
тел  и  даже  не  старался.  Руководить  бы  ей  за  его  спиной
непременно  бы  стали  другие.
 И  в  то  же  время  —  ив  этом  другой  его  недостаток  —
Муромцев  поддавался  влияниям.  Не  по  недостатку  инди¬
видуальности,  не  по  слабости  воли;  но  это  подчинение  он
считал  существом  демократии.  Он  много  понимал  .вернее
и  дальновиднее,  чем  Милюков;  но  своего  настоящего  лица
он  не  сумел  проявить  даже  как  председатель.  Он  остался  в
нем  «техником».  Он  вслед  за  другими  шел  по  заведомо  для
него  ложной  дороге,  в  пользу  которой  больше  не  верил,  как
это  ясно  из  его  откровенного  разговора  с  Шиповым;  по¬
зднее  он  беспрекословно  подписал  и  Выборгское  воззвание,
которое  сам  осуждал.  Как  глава  правительства,  он  стуше¬
вался  бы  за  решениями  партии  и  ее  комитетом.  Еще  бо¬
лее  Милюкова  он  был  бы  лидером  современного  типа:  «je
suis  leur  chef,  done  je  les  suis».  А  в  тот  момент  было  нуж¬
но  совершенно  другое.
 А  кроме  того,  ему  было  мало  иметь  с  собой  думское
большинство;  он  должен  был  бы  иметь  доверие  и  Госуда¬
ря.  При  данном  настроении  Думы  одно  исключало  дру¬
гое.  На  новом  посту  Муромцев  подвергся  бы  жестоким  на¬
 274

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 падкам  и  критике  левых  союзников  и  интригам  и  обход¬
ным  движениям  правящих  классов.  Его  пассивность,  вели¬
чавость,  корректность,  брезгливость  и  политическая  чисто¬
плотность  мешали  бы  ему  с  ними  бороться.  Судьба  спасла
его  от  этого  испытания,  сохранив  за  ним  едва  ли  вполне
им  заслуженную  славу  образцового  председателя  Государ¬
ственной  думы.
 При  том  направлении,  которое  в  Думе  с  первых  шагов
приняла  кадетская  партия,  думское  министерство  было  не¬
мыслимо,  кого  бы  ни  избрали  главой.  Оно  было  бы  воз¬
можно  не  как  примирение,  а  только  как  окончательный
переход  к  революции.  Потому  если  Государь  не  хотел  ус¬
тупить  революции,  как  уступил  ей  через  11  лет,  то  у  него
не  оставалось  другого  исхода,  кроме  роспуска  Думы.  Как
настоящий  государственный  человек  Столыпин  это  понял
и  на  это  решился.  Не  нужно  для  объяснения  этого  искать
в  нем  мелких  и  личных  мотивов.  Думу  пришлось  распус¬
тить  для  спасения  конституции,  как  в  1917  году  дворцовым
переворотом  собирались  устранить  Государя  для  спасения
Монархии  и  династии.  Необходимость  роспуска  Думы
Столыпин  понял  и  сумел  предубеждения  против  него  по¬
бедить.  Впрочем,  Дума  сама  помогла  ему  в  этом.

Глава  XIV
 ПОСЛЕДНИЕ  ДНИ  ДУМЫ
 Для  роспуска  Думы  не  требовалось  какого-либо  специ¬
ального  повода;  их  было  уже  достаточно.  Всем  было  ясно,
что  продолжать  то,  что  происходило  тогда  в  Думе,  без
ущерба  для  государства  было  нельзя.  И  «обращение  к  на¬
селению»,  на  котором  кончилось  существование  Думы,
действительно  было  простым  предлогом.  Но  оно,  само  по
себе,  вызывающе  ярко  обнаружило  несовместимость  дум¬
ских  претензий  с  тем,  на  что  Дума  годилась.  Своим  «об¬
ращением»  Дума  нанесла  самой  себе  моральный  удар  и
ускорила  роспуск.
 Напомню,  как  это  случилось.
 20  июня  в  «Правительственном  вестнике»  появилось
«правительственное  сообщение»  по  аграрному  вопросу.
Оно  было  в  общем  так  безобидно,  что  сначала  Дума  на  него
не  обратила  внимания.  Правительство  в  нем  излагало  су¬
щество  тех  законопроектов,  которые  оно  «внесло  на  рас¬
смотрение  Думы»,  для  «улучшения  быта  земельного  крес¬
тьянства  и  расширения  крестьянского  землевладения»  и
«изменения  порядка  землепользования  на  надельных  зем¬
лях».  Кроме  внесенных  законопроектов  правительство  ука¬
зывало  и  на  некоторые  меры,  которые  оно  предполагало
принять  и  в  порядке  управления  (например,  переселение,
помощь  Крестьянскому  банку  и  т.  д.).
 Если  бы  «сообщение»  ограничилось  этим,  то  даже  пре¬
тенциозная  1-я  Дума  едва  ли  бы  могла  против  него  восста¬
 276

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 вать;  но  правительство  воспользовалось  своим  сообщением,
чтобы  решительным  образом  возразить  против  «распрост¬
раняемого  среди  крестьян  убеждения,  будто  земля  не  мо¬
жет  составлять  чьей-либо  собственности,  а  должна  состоять
в  пользовании  только  трудящихся  на  ней  и  что  поэтому
необходимо  произвести  принудительное  отчуждение  всех
частновладельческих  земель».
 В  окончательном  выводе  правительство  напоминало  кре¬
стьянам,  что  улучшения  их  положения  можно  ждать  не  от
«смуты  и  насилия»,  а  «от  мирного  труда  и  постоянных  о
нем  забот  Государя».
 Вот  и  все  содержание  этого  пресловутого  сообщения.
Теперь  кажется  удивительным,  что  Дума  могла  не  только
им  возмущаться,  но  взять  относительно  него  тот  повышен¬
ный  тон,  которым  она  тогда-  заговорила.  Образчик  этого
тона  можно  видеть  из  речи  первого  оратора,  Кузьмина-Ка¬
раваева.  Он  заявил,  что,  прочитав  правительственное  сооб¬
щение,  он,  «человек  уравновешенный  и  уже  не  очень  мо¬
лодой,  впал  в  состояние  бешенства»,  что  такое  сообщение
«прямо  призывает  к  восстанию»  (!).  Любопытно,  что  в  за¬
писке  Н.Н.  Львова,  поданной  Государю  и  находившейся
тогда  на  его  рассмотрении,  этот  же  Кузьмин-Караваев  на¬
мечался  в  министры  юстиции.  Слова  его  были,  конечно,
эксцессом  одного  красноречия.  Но  из-за  чего  авторы  запро¬
са  взволновались?  Что  своим  сообщением  сделало  прави¬
тельство  незаконного  или  вредного?
 Если  бы  Дума  сохранила  тень  справедливости,  она  дол¬
жна  была  бы  признать,  что  правительство  на  свое  сообще¬
ние  моральное  право  имело.  Оно  упомянутые  в  сообщении
законопроекты  внесло,  а  Дума  никакого  движения  им  не
давала.  Она  выбрала  комиссию  из  99  человек,  чтобы  свои
собственные  законопроекты  рассматривать,  а  правитель¬
ственные  законопроекты  не  сочла  нужным  передать  в  нее,
даже  как  материал.  Этого  мало.  Основное  содержание  этих
законопроектов  правительство  изложило  в  своей  деклара¬
ции  13  мая,  а  Дума  в  формуле  перехода  утверждала,  будто
«правительство  совершенно  не  желает  удовлетворить  на¬
родные  требования  и  ожидания  земли»;  правительство  не
 277

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 согласилось  с  Думой  в  пунктах  о  принудительном  отчуж¬
дении  частных  владений,  а  Дума  давала  понять,  будто  удо¬
влетворить  желания  о  земле  Дума  совершенно  не  хочет.
Ввиду  такого  искажения  его  настоящих  намерений  пра¬
вительство  было  вправе  их  «восстановить»  перед  страной.
Было  странно  ему  это  ставить  в  вину.
 Дума  негодовала,  будто  в  сообщении  была  полемика  с
ней.  Но  это  было  неточно.  «Сообщение»  полемизировало
не  с  Думой,  а  с  «распространяемым  среди  сельского  на¬
селения  убеждением».  Узнать  себя  в  этом  было  слишком
поспешно  и  при  этом  неправильно.  Сообщение  возражало
на  убеждение,  что  «земля  не  может  составлять  чьей-либо
собственности».  Этого  Дума  не  говорила;  но  такое  убеж¬
дение  все  же  существовало.  Оно  даже  нашло  свое  отраже¬
ние  в  проекте  33,  внесенном  в  Думу;  правда,  Дума  отказа¬
лась  в  комиссию  его  передать  даже  как  материал  потому,
что  она  этого  принципа  не  разделяла.  Тем  более  ясно,  что
в  этом  пункте  правительство  возражало  не  Думе.  Пото¬
му  утверждение,  что  правительство  полемизирует  с  Думой,
или  неправда,  или  признание,  что  Дума  имела  скрытой
целью  проведение  отвергаемых  ее  публично  начал.  Одно  не
лучше  другого.
 Ораторы  Думы  были  недовольны  и  тем,  что  сообщение
перечисляло  заботы  Государя  о  нуждах  крестьян,  упомина¬
ло  о  том,  что  в  свое  время  самодержавие  для  них  сдела¬
ло;  в  этом  они  усматривали  умышленное  «умаление»  Думы.
Но  заботы  Государя  «сообщение»  противополагало  вовсе  не
Думе,  а  исключительно  захватным  стремлениям,  желанию
решить  вопрос  явочным  порядком.  И  можно  ли  было  «пра¬
вительству  Его  Величества»  совершенно  молчать  и  о  забо¬
тах  Государя?  Ведь  ни  один  закон  не  мог  воспринять  силу
без  его  «утверждения».  Конституция  у  нас  была  монархи¬
ческая.  Законодательство,  управление  и  суд  совершались
именем  Государя.  Почему  же  упоминание  о  нем  могло  Ду¬
му  «умалить»,  как  если  бы  она  одна  управляла  страной?
 Кузьмин-Караваев  это  обвинение  перевернул  и  протес¬
товал  против  того,  что  «правительственное  сообщение»  имя
Государя  вмешало  в  свой  спор.  «Получается  такое  впечат¬
 278

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ление,  —  говорил  он,  —  будто  в  сообщении  излагается  во¬
ля  Государя  Императора,  воля  верховной  власти».  Правда,
он  тут  же  прибавил,  что  этого  «прямо  не  сказано».  О  чем
же  тогда  говорить?  Но  во  имя  справедливости  он  бы  был
должен  прибавить,  что  сказано  было  в  сообщении  совер¬
шенно  обратное.  Оно  начиналось  такими  словами:  «испол¬
няя  Высочайшее  повеление  Государя  Императора  о  немед¬
ленном  принятии  мер  к  улучшению  быта  земельного  кре¬
стьянства,  правительство  внесло  в  Государственную  Думу
свои  предположения  и  т.  д.».  Итак,  предположения,  их  су¬
щество  принадлежат  правительству;  Государю  принадлежит
только  цель  этих  законопроектов;  от  него  исходило  повеле¬
ние  немедленно  принять  меры  к  улучшению  быта  кресть¬
янства;  исполняя  это  повеление,  правительство  действовало
уже  от  себя  и  свои  законопроекты  внесло  на  рассмотре¬
ние  Думы.  Это  ни  в  чем  конституции  не  противоречит.
 В  чем  же  причина  непритворного  негодования  Думы  на
сообщение?  Ее  разгадать  не  хитро.  Для  Думы  весь  аграр¬
ный  вопрос  был  сведен  к  выставленному  ею  демагогиче¬
скому  требованию:  отобрание  земли  у  помещиков.  Она  в
данный  момент  отложила  все  остальное:  заботы  об  упо¬
рядочении  землепользования  на  надельных  землях,  и  об
избавлении  крестьян-собственников  от  тяжелых  послед¬
ствий  их  крестьянской  сословности,  и  об  условиях  земель¬
ных  аренд,  и  обо  всем  остальном.  В  адресе  она  так  огуль¬
но  объявила  об  отчуждении  земель  частновладельческих,
что  не  подумала  даже  о  том,  что  в  это  понятие  по  редак¬
ции  адреса  входили  и  крестьянские  частные  земли.  Пра¬
вительственное  же  сообщение  было  построено  на  других
основаниях;  оно  излагало  программу  реформ,  о  которых
не  подумала  и  не  позаботилась  Дума,  но  зато  принуди¬
тельное  отчуждение  частных  владений  забраковало,  прав¬
да  возражало  оно  только  тем,  кто  отрицал  вовсе  частную
земельную  собственность,  что  к  Думе  не  могло  относить¬
ся.  Однако  Дума  понимала,  и  была  в  этом  права,  что  та¬
кое  различие  для  народных  масс  слишком  тонко,  что  мно¬
гие  доводы  правительства  одинаково  применимы  и  к  тем
законопроектам,  которые  были  в  Думу  представлены  и  об¬
 279

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 суждались  тогда  в  аграрной  комиссии.  Такого  даже  косвен¬
ного  заявления  о  несогласии  с  собой  Дума  перенести  не
могла.  Конечно,  она  была  сама  виновата  тем,  что  в  адресе,
из  желания  всем  угодить,  она  сказала  такую  общую  фразу,
которая  шла  даже  дальше  того,  чего  она  хотела  сама.  Но
при  взгляде  на  себя  как  на  надзаконное  учреждение,  как
на  суверенную  народную  волю  она  даже  правильных  возра¬
жений  себе  не  позволяла.  Отсюда  ее  негодование.  Оно  пси¬
хологически  совершенно  понятно.  Но  как  изложить  его  в
форме  «запроса»?  Ведь  разномыслие  правительства  с  Ду¬
мой  конституцией  вполне  допускалось  и  заявление  о  нем
«незакономерным  действием»  еще  не  считалось.  Чтобы
предъявить  запрос,  начались  хитроумные  ухищрения.
 В  окончательном  виде,  после  переработки  в  комиссии
запрос  был  так  формулирован:
 «1)  На  каком  основании  министерство  предало  огла¬
шению  свои  предположения  по  земельному  вопросу  в  ка¬
тегорической  форме  «правительственного  сообщения»,  ко¬
торое  населением  может  быть  принято  (?)  за  акт  зако¬
нодательного  характера,  исходящий  притом  от  верховной
власти  ?
 2)  Какие  приняты  меры  к  тому,  чтобы  во  всех  органах,
напечатавших  сообщение,  было  определенно  выяснено,  что
это  сообщение  является  простым  разъяснением  министер¬
ства  внесенных  им  в  Думу  законодательных  предположе¬
ний,  которые  не  будут  иметь  никакой  силы  и  значения,
если  Государственной  думой  они  будут  отвергнуты?»
 В  этой  форме  запрос  был  несерьезен.  Ведь  Основные  за¬
коны  постановляли,  что  «никакой  закон  не  может  последо¬
вать  без  одобрения  Государственного  совета  и  Государствен¬
ной  думы».  Зачем  же  нужно  было  заставлять  все  печатные
органы  разъяснять  населению  эту  азбуку,  которой  никто  не
оспаривал?  Ведь  все  это  было  изложено  именно  так  уже  в
самом  сообщении.  Думский  запрос  после  стараний  комис¬
сии  оказывался  вполне  беспредметным.
 В  запросе  сначала  был  еще  один  курьезный  мотив,  ко¬
торый  комиссия  имела  благоразумие  вычеркнуть.  Первона¬
чально  запрос  изложен  был  так.
 280

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 1) 	На  каком  основании  сделано  означенное  сообщение
от  имени  «правительства»?
 2) 	Приняты  ли  меры  к  тому,  чтобы  означенное  сооб¬
щение,  как  не  исходящее  от  правительства,  было  немедлен¬
но  изъято  из  обращения  и  опровергнуто  в  органах  печати,
етю  опубликовавших?
 Это  заявление  без  комментариев  невозможно  понять.
Каким  же  образом  это  сообщение  исходило  не  от  прави¬
тельства?  В  основе  этого  обвинения  лежал  странный  кап¬
риз  председателя  Думы.  В  заседании  24  мая  на  слова  од¬
ного  депутата,  что  «правительству»  предложено  было  выйти
в  отставку,  председатель  дал  свое  столь  же  авторитетное,
сколько  непонятное  разъяснение.
 «Предложено  было  уйти  в  отставку  министерству,  а  не
правительству.  Государственная  дума  сама  часть  прави¬
тельства.  Правительство  есть  совокупность  государствен¬
ных  учреждений,  воплощающих  собой  государственную
власть»  (!).
 Откуда  Муромцев  взял  эту  терминологию,  противоре¬
чащую  терминологии  большинства  западных  стран  и  само¬
му  Манифесту  17  октября?  Председатель  при  этом  забыл,
что  в  той  самой  формуле  перехода  13  мая,  о  которой  шла
тогда  речь,  министерство  называлось  «правительством».
«Правительство  совершенно  не  желает  удовлетворить  на¬
родные  требования»,  «правительство  обнаруживает  явное
пренебрежение  к  истинным  интересам  народа»  —  все  это
было  принято  Думой  без  возражений  со  стороны  предсе¬
дателя.  Зачем  потом  понадобилось  Муромцеву  смешивать
понятия  «правительство»  и  «государство»  и  утверждать,
будто  Дума  есть  часть  правительства  —  остается  секре¬
том.  Но  Дума  послушно  требованию  его  подчинилась  и
вместо  слова  «правительство»  стала  говорить  «министер¬
ство».  Однако  от  подчинения  Думы  хотя  бы  капризу  свое¬
го  председателя  до  обвинения  правительства  в  самозван¬
стве,  если  оно  себя  называет  «правительством»,  дистанция
такого  размера,  что  Дума  с  этим  своим  притязанием  мог¬
ла  стать  смешной.  Комиссия  это  почувствовала  и  юморис¬
тический  пункт  исключила.
 281

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Этот  курьезный  «запрос»  был  бы  забыт  вместе  с  други¬
ми  ему  подобными  и  прошел  бы  бесследно,  если  бы  Ду¬
ма  не  присоединила  к  нему  другой  неожиданный  жест  —
«обращение  к  населению».  Его  инициатором  был  тот  же
Кузьмин-Караваев;  предложил  он  его  в  форме  вполне  бе¬
зобидной.  Пожалев,  что  Дума  до  сих  пор  еще  не  приняла
предложения  издательской  комиссии  о  распространении
думских  отчетов,  что  указало  бы  нормальный  путь  и  для
настоящего  случая,  он  предлагал  поручить  запросной  или
лучше  аграрной  комиссии,  как  более  компетентной,  «вы¬
работать  проект  мотивированного  постановления  Государ¬
ственной  думы  —  постановления  или  формулы  перехода  к
очередным  делам,  это  все  равно,  —  во  всяком  случае,  по
содержанию  проект  «контрсообщения»,  которое  могло  бы
быть  распубликовано  от  лица  Государственной  думы».  Так
26  июня  было  принято  Думой  два  постановления:  «запрос
передать  в  запросную  комиссию  33-х  для  редактирования
его;  а  аграрной  комиссии  поручить  представить  проект  со¬
общения  от  Государственной  думы».
 27 	июня  запрос  в  исправленной,  как  указано  выше,  ре¬
дакции  был  Думой  принят.  А  4  июля  очередь  дошла  до
доклада  аграрной  комиссии  об  «обращении».  Из  стеногра¬
фических  отчетов  видно,  что  уже  26  июня  «постановление
Думы»  незаметно  превратилось  в  «сообщение»;  а  4  июля
«сообщение»  было  переименовано  в  «обращение».  Оно  и
явилось  поводом  к  роспуску  Думы.
 В  Манифесте  о  роспуске  Думы  обращение  было  назва¬
но  как  одна  из  причин  этой  меры.  Дума,  говорилось  в  нем,
перешла  «к  действиям  явно  незаконным,  как  обращение  от
лица  Думы  к  населению».
 Этот  довод  о  незаконности  неубедителен.  Пятая  гла¬
ва  Учреждения  Государственной  думы  (о  предметах  веде¬
ния  Государственной  думы)  «обращения  к  населению»,  ко¬
нечно,  не  предусматривала.  Но  в  этой  главе  перечислялись
предметы,  в  которых  Думе  присвоена  доля  государствен¬
ной  власти.  В  обращении  же  к  населению  нет  проявления
«власти».  Обращение  может  сделать  всякий  в  пределах  об¬
щих  законов  о  свободе  печати  и  слова.  Ведь  Дума  имела
 282

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 право  отвечать  на  приветствия;  имела  право  поднести  ад¬
рес  Государю.  В  самом  факте  «обращения  к  населению»
ничего  незаконного  не  было.
 Но  если  я  не  вижу  в  нем  ничего  незаконного,  то  не  могу
не  считать,  что  оно  было  очень  неудачным  политическим
шагом,  который  с  разных  точек  зрения  скомпрометировал
Думу  и  разбил  последний  шанс  кадетского  министерства.
 В  заседании  4  июля,  объясняя  собранию  ту  процедуру,
которой  он  предполагал  держаться  при  обсуждении  обра¬
щения,  Муромцев  обмолвился  несчастной  фразой:  «Я  могу
сопоставить  этот  акт  по  его  характеру  с  тем  актом,  кото¬
рый  Государственная  дума  обсуждала  в  самом  начале  сво¬
ей  деятельности  —  с  ответным  адресом  на  тронную  речь».
Очевидно,  что  Муромцев  не  имел  в  виду  ничего,  кроме  «по¬
рядка  обсуждения»  обращения.  Но  эту  фразу  было  лег¬
ко  переиначить  во  вред  его  монархизму.  На  это  обратили
внимание  особенно  в  эти  дни,  когда  обсуждался  план  о
возглавлении  им  самим  министерства.  Но  сравнение  этих
актов  было  верно  и  поучительно  с  совсем  другой  стороны.
 «Адрес»  был  первым  политическим  актом  Государствен¬
ной  думы,  «обращение»  —  последним.  И  тот  и  другой  бы¬
ли  делом  кадетов.  Но  как  различна  была  их  судьба!  При
обсуждении  адреса  кадеты  были  лидерами  всей  Думы;  все
адрес  приняли,  даже  11  несогласных  на  время  голосования
вышли  из  зала.  Так  была  встречена  первая  кадетская  ини¬
циатива.
 Прошло  70  дней;  кадеты  составляют  аналогичный  акт  —
«обращение  к  населению».  Нападки  на  него  идут  три  дня  —
и  справа  и  слева.  Кадеты  одни  его  защищают.  От  голосова¬
ния  и  первый  и  левый  фланг  воздержались.  За  «обращение»
были  поданы  одни  кадетские  голоса  —  124,  то  есть  мень¬
шинство  Государственной  думы.  И  все  это  было  естествен¬
но.  В  обращении  кадеты  за  свою  первую  победу  расплачи¬
вались.
 4  мая  кадеты  гордились  единодушным  принятием  адре¬
са.  Им  будто  бы  удалось  выразить  настроение  всей  Думы
и  всей  либеральной  общественности.  Но  это  был  самооб¬
ман,  и  он  обнаружился  при  «обращении».  4  июля  Кузь¬
 283

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 мин-Караваев  говорил  как  о  вещи  общеизвестной:  «Дума
единодушна  во  всем,  что  касается  отрицания;  но  у  нее  нет
единодушия  в  положительных  идеалах.  Раз  мы  станем  на
почву  их,  наше  единодушие  неизбежно  само  собой  упадет».
 Адрес,  как  программа  думских  работ,  не  мог  покоиться
на  одном  отрицании.  Но  кажущееся  единодушие  в  поло¬
жительной  программе  было  достигнуто  недоговоренностью
и  двусмысленностью.  Когда  же  в  «обращении»  пришлось  с
заоблачных  высот  спуститься  на  землю,  возражать  прави¬
тельству  по  конкретным  вопросам,  от  хваленого  единоду¬
шия  ничего  не  осталось.
 Аграрный  вопрос  дал  поучительную  иллюстрацию  этого
общего  явления.  Дума  хотела  бы  «правительственному  со¬
общению»  по  аграрному  вопросу  противопоставить  свою
положительную  программу.  Но  ее  у  Думы  не  было.  В  адре¬
се  Дума  объединилась  на  неясной  и  двусмысленной  форму¬
ле  «принудительного  отчуждения  частных  владений»  толь¬
ко  потому,  что  она  была  неясна  и  двусмысленна.  Все  три
проекта,  которые  после  адреса  были  об  этом  в  Думу  пред¬
ставлены,  между  собой  разногласили.  В  комиссии  обсуж¬
дение  шло  так  трудно,  что  до  4  июля  ничего  еще  не  было
принято,  кроме  перечисления  категорий  земель,  которые
будут  подлежать  отчуждению.  Об  этом  при  прениях  доло¬
жил  Думе  председатель  аграрной  комиссии.  С  чем  же  Дума
могла  обращаться  к  народу?  Неясность  шла  так  далеко,  что
когда  Дума  почувствовала  необходимость  рассеять  возбуж¬
денное  редакцией  адреса  опасение,  что  отчуждаться  будут
и  крестьянские  земли  (по  позднейшей  терминологии  —
кулацкие  земли),  на  что  демагогически,  но  совершенно
правильно  сначала  указали  в  своих  речах  Стишинский
и  Гурко,  а  затем  и  само  правительственное  сообщение
20  июня  —  то  Думе  пришлось  в  опровержение  адреса
ссылаться  только  на  «предположения»  аграрной  комиссии.
Так,  решившись  выступить  с  громогласным  опровержени¬
ем,  Дума  ничего  определенного  сказать  не  могла.  У  него
не  было  даже  основных  положений,  одобренных  Думой.
Если  бы  она  в  своем  законодательствовании  пошла  этим
законным  путем,  то  хотя  бы  на  эти  основные  положения
 284

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ей  можно  было  сослаться.  Но  даже  этого  не  было.  Все  было
сброшено  в  комиссию,  как  простой  материал.  С  этим  «об¬
ращаться  к  народу»  было  неловко.  Дума  негодовала,  что
правительство  подвергало  сомнению  ее  обещание  «прину¬
дительного  отчуждения».  Но  Дума  и  не  имела  права  этого
обещать,  так  как  это  зависело  не  от  нее.  Она  имела  власть
любой  законопроект  остановить  —  но  и  только.  Ничего
положительного  провести  одна  она  не  могла.  Она  могла
написать  в  адресе,  что  «вырабатывает  закон»  об  отчужде¬
нии,  и  этой  двусмысленной  фразой  могла  ввести  невеже¬
ственный  народ  в  заблуждение.  Но  когда  теперь  прихо¬
дилось  ставить  точки  над  i,  она  не  могла  повторить,  что
проектируемое  ей  «отчуждение»  станет  законом.  Это  было
бы  ложью  и  превышением  своих  прав.  Что  же  ей  остава¬
лось  сказать?
 Она  и  сказала  только  то,  что  могла;  конституция  давала
ей  право  все  новые  неугодные  ей  законопроекты  отвергать.
Этого  права  у  нее  никто  не  оспаривал.  Она  и  решила  на¬
помнить  о  нем  населению.  Она  кончила  свое  обращение
словами:  «От  их  оснований  нового  земельного  закона  Го¬
сударственная  дума  не  отступит  и  все  предположения,  с
ним  не  согласованные,  ею  будут  отклоняться».
 Подумала  ли  Дума  о  том,  как  эти  ее  слова  будут  поня¬
ты  и  что  вообще  она  ими  хотела  сказать?  Ведь  в  «Прави¬
тельственном  сообщении»  было  много  такого,  что  выхо¬
дило  за  пределы  «вопроса  об  отчуждении».  В  10  пунктах
оно  говорило  о  покупках  крестьянами  новых  земель  с  со¬
действием  государства  (предмет  настойчивых  крестьянских
желаний),  о  переходе  крестьян  от  общественной  к  лич¬
ной  собственности,  о  прекращении  переделов,  о  выходе  из
общины  на  отруба,  о  помощи  переселению  и  о  многом
другом.
 Аграрная  программа  Думы  и  программа  правительства
были  различны;  говорили  о  разных  предметах.  Дума  гово¬
рила  пока  только  о  принудительном  отчуждении  частных
земель,  правительство  же  об  улучшении  порядка  на  землях,
уже  принадлежащих  крестьянству,  и  о  содействии  увели¬
чению  площади  крестьянской  земли  нормальным  путем  по¬
 285

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 мимо  отчуждения.  Обе  программы  не  исключали  друг  дру¬
га.  Некоторые  проекты  правительства  для  крестьян  были
очень  желательны.  Можно  ли  было  грозить  их  отвержени¬
ем  и  заявлять,  что  «все  предположения,  с  отчуждением  не
согласованные,  ею  будут  отклоняться»  ?  Что  могло  понять
крестьянство  в  этом  сумбуре?  Когда  правительство  обеща¬
ет:  «улучшить  способы  землепользования  крестьян  на  при¬
надлежащих  им  ныне  землях  посредством  расселения  же¬
лающих,  устранения  чересполосности  надельных  земель  и
сведения  мелких  полос,  находящихся  во  владении  отдель¬
ных  крестьян,  в  более  крупные  земельные  участки»  —  со¬
гласован  ли  этот  пункт  программы  с  думским  проектом?
А  пункты  о  содействии  различного  рода  добровольным  по¬
купкам  земель  для  крестьян?  Это  не  «принудительное  от¬
чуждение»;  но  значит  ли,  что  эти  покупки  будут  Думой
запрещены?  Из-за  того,  что  Дума  хочет  провести  свой  за¬
кон,  которого,  может  быть,  ей  провести  не  удастся,  будет
ли  она  все  другие  законы  на  пользу  крестьян  отклонять?
Как  отнестись  к  такой  перспективе  и  что  получится  от  нее
в  головах  у  крестьян?  Это  с  простодушной  ясностью  вы¬
сказал  октябрист,  кн.  Н.С.  Волконский.  «В  «Правитель¬
ственном  сообщении»,  —  говорил  он,  —  вопрос  разреша¬
ется  одним  образом,  а  на  другой  же  день  является  другое,
уже  от  лица  Думы;  из  этого  крестьяне  заключат,  что  Дума
с  министрами  ссорятся  и  больше  ничего.  Какое  же  успо¬
коение  может  с  этого  получиться?  (Шум,  смех.)...  Сказать-
то  нам  собственно  нечего  (шум,  смех)  потому,  что  еще
ничего  не  сделали.  Тут  говорят,  что  Дума  обещает,  что  она
не  отступит  от  своих  взглядов,  а  министерство  обещает,  что
оно  тоже  не  отступит.  Если  ни  тот  ни  другой  не  отступят,
что  же  получится?  (Смех.)  Ясное  дело,  к  чему  такое  со¬
общение  поведет.  Мне  кажется,  что  делать  такой  шаг  в
виде  прямого  обращения  к  населению  отнюдь  не  следует,
и  поведет  это  отнюдь  не  к  успокоению  населения,  а  разо¬
жжет  страсти  еще  более».
 Все  это  истина.  Сказать  Думе  было  нечего,  ибо  ника¬
кого  единодушия  по  аграрному  вопросу  не  составилось
даже  в  комиссии.  Кроме  новой  смуты  в  головах,  из  ее  об-
 286

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 ращения  ничего  не  могло  получиться.  Зачем  же  оно  было
нужно  ?
 И  тут  мы  подходим  к  основному  вопросу:  чего  же  им
Дума  действительно  хотела  достигнуть?
 При  обсуждении  запроса  о  «Правительственном  сооб¬
щении»  ораторы  утверждали,  будто  оно  провоцирует  бес¬
порядки.  Во-первых-де,  потому,  что  оно  умаляет  значение
Думы,  которой  одной  только  верит  народ,  а  во-вторых,  по¬
тому,  что  отрицает  принудительное  отчуждение  частных
владений,  которого  будто  бы  весь  народ  требует.  Будущее
показало,  как  мало  было  для  этого  последнего  утвержде¬
ния  почвы.  Но  если  поводом  для  «обращения»  к  населе¬
нию  было  опасение  беспорядков  и  желание  от  них  удер¬
жать,  то  оно  должно  было  по  содержанию  соответствовать
этой  цели.  Если  Дума  была  действительно  единственным
авторитетом  в  стране,  на  ней  лежал  долг  призвать  населе¬
ние  воздержаться  от  насильственных  действий,  предоста¬
вив  самой  Думе  защищать  его  интересы.
 Многие  и  хотели  придать  обращению  подобный  харак¬
тер.  Стенографический  отчет  1-й  Государственной  думы
закончился  заседанием  4  июля;  два  последних  заседания
опубликованы  не  были.  О  них  были  отчеты  в  газетах,  ко¬
торых  сейчас  трудно  найти.  У  меня  остались  в  памяти  не¬
которые  речи  этих  двух  заседаний,  но  на  память  свою  я  не
могу  положиться;  ограничусь  поэтому  заседанием  4  июля.
Оно  само  по  себе  достаточно  характерно.
 Тогда  столкнулись  опять  те  же  два  понимания.  Одни  хо¬
тели  обращением  успокоить  страну,  воздержать  ее  от  на¬
сильственных  действий;  «пусть  покажет  Дума,  —  говорил
депутат  Гвоздев,  —  что  она  представитель  не  Белостока
только1,  а  всей  России,  что  она  призвана  защищать  общий
правопорядок,  кем  бы  он  ни  нарушался.  Лишь  авторитет¬
ный  для  крестьян  голос  Думы  способен  внести  успокое¬
ние  в  умы  крестьян,  обманываемых  лживыми  наущения¬
ми  посторонних  лиц».  «Совершенно  ясно,  —  говорил  ка¬
 1  Дума  одновременно  с  этим  обсуждением  занималась  белостокским  ев¬
рейским  погромом  и  послала  уполномоченных  для  исследования  этого  по¬
грома  на  месте.
 287

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 дет  Н.Ф.  Езерский,  —  наше  воззвание  направлено  против
погромов  и  насильственных  действий,  которые  ни  в  одном
цивилизованном  государстве  не  должны  быть  терпимы...»
Это  была  одна  точка  зрения.
 Но  была  и  другая,  противоположная,  которую  совсем  не
скрывали.  Жилкин  вовсе  не  хотел  успокоения  и  обраще¬
нию  этой  цели  не  ставил.  «Я  говорю,  —  заявил  он,  —  не
об  успокоении,  мире  и  тишине.  Я  говорю  об  организован¬
ной  борьбе  со  старой  властью.  «Мирно  и  спокойно»  —  это
чрезвычайно  двусмысленное  выражение.  Разве  Государст¬
венная  дума  явилась  на  свет  благодаря  мирному,  спокой¬
ному  течению  русской  жизни?  (Аплодисменты.)  Мы  при¬
зываем  народ  к  борьбе.  В  этом  смысле  мы  говорим:  «Нет,
народ,  не  будь  спокоен  и  тих,  не  жди  мирно,  что  ты  ког¬
да-нибудь  получишь  что-нибудь  сверху...»  И  он  заключал:
«Когда  будет  неспокойно  в  стране  в  широком,  революцион¬
ном  смысле,  когда  будет  организованная  поддержка,  когда
народ  сплотится  вокруг  Думы,  она  добьется  настоящего
земельного  и  других  законов.  (Бурные  аплодисменты.)»
Другие  выражались  еще  яснее.  «Наступил  момент,  —  го¬
ворил  депутат  Николаевский,  —  когда  Государственная
дума  должна  принять  временно  в  свои  руки  исполнитель¬
ную  власть.  Я  знаю,  что  народ  и  половина  армии  стоит  с
недоумением  перед  спокойствием  Государственной  думы  и
только  ждет.  (Аплодисменты.)»
 Вот  две  исключавшие  друг  друга  цели,  которые  перед
воззванием  ставились.  Если  различные  по  основному  поли¬
тическому  пониманию  люди  могли  в  мае  единодушно  во¬
тировать  адрес  —  что  было  самообманом,  то  они  все-таки
не  могли  единогласно  принять  «обращение».  Здесь  надо
было  уже  выбирать.  Или  идти  конституционным  путем  и
рекомендовать  населению  незаконными  действиями  этому
пути  не  мешать.  А  если  Дума  веру  в  конституционные  пути
потеряла,  то  не  играть  в  загадки,  а  признать  перед  стра¬
ной,  что  Дума  бессильна,  и  призывать  население  к  борьбе
с  властью.  У  обеих  этих  точек  зрения  сторонники  были.  В
Думе  могло  образоваться  по  этому  вопросу  два  большин¬
ства.  Как  всегда,  решение  зависело  от  кадетского  выбора.
 288

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Но  кадеты  между  этими  дорогами  выбирать  не  хотели  и
сразу  шли  по  обеим.
 Содержание  обращения  никакого  успокоения  дать  не
могло.  Оно  сбивало  всех  с  толку.  Правительство  уверяет,
что  принудительного  отчуждения  не  будет.  Дума  не  реша¬
ется  заявить,  что  это  неправда  и  что  оно  все-таки  будет.
После  2-месячной  думской  работы  ее  всемогуществу  насе¬
ление  уже  не  верило.  Но  Дума  грозит  отвергать  все  зако¬
ны,  которые  не  согласованы  с  принудительным  отчуждени¬
ем.  Итак,  Дума  явно  воюет  с  правительством.  Это,  конеч¬
но,  может  поднять  революционное  настроение.  Но  вместо
того,  чтобы  указать  этой  революционной  энергии  выход,
обращение  кончает  словами:  «Государственная  дума  наде¬
ется,  что  население  будет  покойно  и  мирно  ожидать  окон¬
чания  ее  работы  по  изданию  такого  закона».
 В  сочетании  со  смыслом  всего  обращения  эти  слова
представляются  насмешкой.  Если  Дума  «покоя  и  мира»
действительно  хочет,  зачем  она  перед  лицом  населения  раз¬
дувает  свой  конфликт  с  властью?  Если  же  она  хочет,  что¬
бы  революционные  силы  народа  ее  поддержали,  зачем  она
выражает  надежду,  что,  несмотря  на  обращение,  народ  бу¬
дет  ждать  терпеливо  и  мирно»?  Это  типичная  кадетская
тактика;  ею  удавалось  примирять  несогласных  в  рядах  соб¬
ственной  партии.  Кадеты  и  на  этот  раз  голосовали  едино¬
гласно,  несмотря  на  разногласия  между  собой.  Но  этим
маневром  никого  другого  они  за  собой  увлечь  не  могли  и
остались  одни  с  своим  двойственным  положением.
 Оказались  еще  обстоятельства,  которые  кадетскую  не¬
удачу  сделали  особенно  яркой.  Прения  окончены  еще  не
были,  как  пошли  слухи,  что  «обращение»  срывает  план  «ка¬
детского  министерства».  5  июля  сам  Милюков  в  заседании
фракции  делал  об  этом  доклад.  Во  фракции  существовали
оба  противоположных  направления  и  разноголосица  еще
увеличилась.  Некоторые  стали  предлагать  от  обращения  со¬
всем  отказаться;  большинство  стояло  на  прежней  позиции.
Решили  этот  спор  по-кадетски.  Революционную  сущность
проекта  оставили,  но  зато  несколько  усилили  пункт  о  на¬
дежде  на  мирное  поведение  населения;  для  этого  эту  мысль
 289

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 из  последнего  абзаца  перенесли  ближе  к  началу.  Эта  типич¬
ная  кадетская  хитрость  возымела  обратный  результат.  За¬
метив  эту  перемену,  левые  с  еще  большей  яростью  наки¬
нулись  на  кадетов.  Винавер  свидетельствует,  что  чувство
недовольства  нашло  себе  предмет  в  изменении  прежней
редакции,  и  полились  негодующие  речи;  «раздвоенность
между  оппозицией  все  резче  подчеркивалась,  и  исход  го¬
лосования  становился  все  более  гадательным».  Это  раздво¬
ение  было  всегда,  его  только  умели  скрывать;  но  прежние
приемы  теперь  не  годились.  Пропасть  оказывалась  непро¬
ходимой.  Жалею,  что  об  этом  заседании  не  сохранилось
отчета.  Помню  речь  Стаховича,  который  не  выдержал  веч¬
ной  угрозы  народным  восстанием  и  со  свойственной  ему
страстной  искренностью  воскликнул:  «Если  среди  народа
есть  голоса,  что  они  решат  вопрос  силой,  не  считаясь  ни  с
чем,  то  Дума  должна  сказать  такому  народу:  молчи!  Это
крик  народа  безумного,  это  крик  народа  преступного.  Ты¬
сячу  лет  потом  и  кровью  народа  создавали  и  создали  Рос¬
сию;  Россия  принадлежит  всем,  а  не  одному  нашему  буй¬
ному  поколению».  И  когда  после  таких  страстных  речей
кадеты  приняли  свое  обращение  одними  кадетскими  голо¬
сами  при  воздержании  большинства,  то  Винавер  так  про
него  говорит:  «Оно  явилось  не  актом  всего  народного  пред¬
ставительства,  импонирующим  не  только  смелостью  замыс¬
ла,  но  и  единодушием  и  приподнятостью  создавшего  его
настроения.  Оно  родилось  как  вымученный  продукт  побе¬
ды  одной  партии,  появившийся  на  свет  при  злобном  него¬
довании  одних  и  угрюмом  молчании  других.  И  —  что  важ¬
нее  всего  —  процессом  своего  рождения  оно  обнаружило
неспособность  Думы,  как  целого,  создать  в  нужный  момент
дружное,  сплоченное  большинство.  Идея  о  думском  мини¬
стерстве  получила  здесь  самый  тяжкий  удар,  а  между  тем
дилемма  формулировалась  давно  уже  так:  либо  думское  ми¬
нистерство,  либо  роспуск  Думы».
 И  только  Милюков  остался  или  старался  казаться  до¬
вольным.  Вот  что  он  написал:  «Сознание  важности  пред¬
принимаемого  шага  и  чувство  солидарности  с  общим  де¬
лом  Государственной  думы  победило  в  соседних  с  центром
 290

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 группах.  Последовало  голосование,  беспримерное  в  лето¬
писях  Думы...  За  проект  было  124  голоса.  Победу  этого
большинства  (!)  решило  поведение  трудовой  группы  и
польского  кола.  Обе  эти  группы  принципиально  не  хоте¬
ли  присоединиться  к  проекту,  но,  очевидно,  понимали  по¬
литический  вред,  который  мог  произойти  от  его  провала.
Их  решение  —  воздержаться  от  голосования  —  нельзя  не
приветствовать,  как  доказательство  сознания  высшего  един¬
ства,  гарантировавшего  Думе  победу  над  министерством
(!)  при  самом  трудном  положении  и  при  самых  острых  ре¬
шениях.
 После  такого  голосования  —  Думе  ничто  не  страшно».
 Это  писалось  6  июля.  А  8  июля  Дума  распущена.
 В  прениях  по  обращению  была  еще  одна  сторона,  ко¬
торая  не  могла  не  ускорить  решение  с  Думой  покончить.
В  ней  ярко  обнаружилось  ее  отношение  к  конституцион¬
ной  законности.
 Я  указывал  выше,  что  не  считаю  «обращение»  незакон¬
ным  действием  Думы;  но  другие  на  него  смотрели  именно
так.  Что  же  им  возражали?  Это  характерно.  Кадет  Петра-
жицкий  в  самом  начале  выступил  с  просьбой  отложить  об¬
суждение.  «У  меня  возникают  сомнения,  —  говорил  он,  —
можем  ли  мы  делать  народу  сообщение  по  земельному  во¬
просу,  можем  ли  мы  обращаться  к  нему.  (Шум,  голоса:
«Конечно,  можем».)»  Я  считаю,  что  обращение  к  народу
является  актом  столь  чрезвычайным,  что  я  хочу  обосновать
это  сомнение».
 Его  перебивает  председатель.  Как  хранитель  конститу¬
ционной  законности  в  Думе,  он  должен  был  решить  этот
вопрос  своим  авторитетом  или  даже  своей  властью.  Этого
он,  однако,  не  делает;  он  просто  этот  вопрос  запрещает.
Он  говорит:  «Я  бы  попросил  говорить  только  по  порядку
дня».  Но  сомнения  в  конституционности  обращения  под¬
нимались  и  у  других;  но  все  они  при  восторженных  руко¬
плесканиях  Думы  устранялись  единственным  доводом:  мы
живем  в  революционное  время,  когда  законов  можно  не
соблюдать.  Сам  инициатор  Кузьмин-Караваев  признал,  что
«этому  акту,  быть  может,  не  находится  полного  оправда-
 291

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ни  я  в  «теоретическом  конституционализме»,  но  мы  живем
в  такую  исключительную  минуту,  когда  необходимость  за¬
ставляет  отступать,  быть  может,  другой  раз  от  теории».
Итак,  конституция  только  «теория».  Всего  ярче  это  пре¬
небрежение  к  конституционной  законности  было  выраже¬
но  в  речи  кадета  Аедницкого,  который  поставил  точки  над
i  и  этим  задел  даже  «кадетов».
 «Нельзя  не  видеть,  —  говорил  он,  —  что  совершает¬
ся  некоторый  поворот  в  деятельности  Государственной  ду¬
мы,  совершается  новый  шаг  по  новому  пути,  шаг,  который,
быть  может,  уже  следовало  и  раньше  сделать.  Не  подлежит
никакому  сомнению,  что  то  предложение,  которое  внесе¬
но,  является  предложением  неоправдываемым  с  точки  зре¬
ния  закона;  оно  является  неоправдываемым  с  точки  зре¬
ния  и  формы,  но  мы  пришли  сюда  не  во  имя  формы,  а  во
имя  требования  жизни,  во  имя  того  блага  народного,  ко¬
торое  нас  сюда  привело  и  которого  мы  добиваемся.  Вот
вследствие  чего  я  откидываю  те  формальные  возражения,
которые  могут  быть  приведены...  Быть  может,  уже  теперь
нужно  Государственной  думе  заняться  выработкой  обраще¬
ния,  а  может  быть,  Манифеста  к  народу  (бурные  аплодис¬
менты^)  и  в  этом  Манифесте  обрисовать  положение  стра¬
ны  и  указать  на  грозящую  анархию  и  на  стремление  Ду¬
мы  успокоить  страну,  удовлетворив  народные  требования.
(Гром  аплодисментов.)»
 Итак,  вот  аргументы,  которые  приводят  Думу  в  восторг;
Дума  делает  неконституционное  дело,  но  этим  стесняться
не  должна.  Председатель  своим  молчанием  освящает  эту
теорию.
 Правда,  другие  —  Якушкин,  Котляревский,  Кокош-
кин  —  пытались  доказывать,  что  в  обращении  ничего  не¬
законного  нет,  что  напрасно  ему  придают  значение  нового
шага;  это  была  правильная  почва,  с  которой  конституци¬
онному  установлению  нельзя  было  сходить.  Но  эти  слова
впечатления  не  производили.  Они  не  соответствовали  об¬
щему  поведению  Думы.  Никто  из  говоривших,  ниже  сам
председатель,  не  восстал  принципиально  против  антикон¬
ституционных  путей,  не  заявлял,  что  Дума  на  них  не  по¬
 292

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 шла  бы.  Этого  никто  не  сказал,  потому  что  сказать  и  не
мог.  Дума  так  никогда  не  смотрела  с  самого  первого  дня.
В  этом  был  основной  ее  грех.  Одни  в  ней  открыто  гото¬
вили  революцию,  а  другие  хотя  этого  сами  не  делали,  но
мешать  не  хотели.  Обращение  все  это  выводило  на  свежую
воду.  И  когда  в  это  время  стали  убеждать  Государя  даты
отставку  прежним  министрам,  вручить  власть  думскому
министерству  и  поверить,  что  кадеты  сумеют  остановить
революцию,  такой  план  уже  заранее  был  самой  Думой  по¬
дорван.  И  роспуск  стал  неотложен.

Глава  XV
 РОСПУСК  ДУМЫ  И  ВЫБОРГСКОЕ  ВОЗЗВАНИЕ
 По  тому,  как  подошли  к  роспуску  Думы,  ясно,  что  он
не  имел  целью  отменить  конституцию.  Напротив:  Дума  ее
искажала,  и  распустить  эту  Думу  нужно  было  затем,  что¬
бы  спасти  «конституцию»;  так  дворцовый  переворот  иног¬
да  может  быть  направлен  к  защите  «Монархии».  Недаром
главный  виновник  роспуска  Столыпин,  как  я  выше  ука¬
зывал,  старался  самый  роспуск  переложить  на  «либераль¬
ное»  министерство  Шипова.  Пусть  это  с  его  стороны  было
непониманием  нашей  общественности,  но  это  показыва¬
ет,  в  чем  его  настоящие  намерения  заключались.  Никто  не
мог  ожидать,  чтобы  Шипов  конституцию  согласился  пре¬
дать  из-за  портфеля.  Никто  не  мог  этого  думать  и  про
Н.Н.  Львова,  который  этот  столыпинский  план  одобрял.
Обстановка  роспуска  подтверждала  такое  понимание.  Если
была  распущена  Дума,  то  ведь  одновременно  получило  от¬
ставку  и  все  прежнее  министерство;  значит,  не  оно  по¬
бедило.  А  затем  враг  конституции  Горемыкин  был  заме¬
нен  «конституционалистом»  Столыпиным.  И  не  потому,
что  Столыпин  согласился  быть  вторым  Горемыкиным;  став
премьером,  он  не  изменил  своих  взглядов.  Он  опять  об¬
ратился  к  Шипову,  и,  как  рассказал  сам  Шипов,  при  их
встрече  первыми  словами  Столыпина  были:  «Вот,  Д.Н.,
роспуск  Думы  состоялся;  как  вы  теперь  относитесь  к  это¬
му  факту?»  На  ответ  Шипова,  что  он  остается  при  пре¬
жнем  своем  убеждении,  Столыпин  сказал:  «Я  обращаюсь
 294

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 к  вам  обоим  (здесь  был  и  Н.Н.  Львов)  с  просьбой  войти  в
состав  образуемого  мной  кабинета  и  оказать  содействие
осуществлению  конституционных  начал,  возвещенных  Ма¬
нифестом  17  октября».  Эти  слова  достаточно  ясны;  они
показывают,  что  роспуск  не  был  ударом  по  конституции,
не  был  замыслом  против  нее.  И  с  внешней  стороны  было
сделано  все,  чтобы  об  этом  не  осталось  сомнения.  В  Указе
о  роспуске  в  соответствии  с  Основными  законами,  несмот¬
ря  на  необычную,  но  легко  объяснимую  продолжительность
междудумья,  был  точно  указан  день  созыва  будущей  Думы.
В  Манифесте  было  подтверждено  решение  Государя  не  на¬
рушать  конституции.  «Распуская  нынешний  состав  Госу¬
дарственной  думы,  мы  подтверждаем  вместе  с  тем  неиз¬
менное  намерение  Наше  сохранить  в  силе  самый  закон  об
учреждении  этого  установления  и  соответственно  с  этим
Указом  Нашим,  Правительствующему  Сенату  8  сего  июля
данным,  назначили  время  нового  ее  созыва  на  20  февраля
1907  года».
 Все  оставалось  по-прежнему,  как  и  в  Манифесте  17  ок¬
тября;  борьба  с  революционным  насилием,  но  и  дорога  ли¬
беральным  реформам.  Манифест  о  роспуске  излагал  это  так:
 «Но  пусть  помнят  Наши  подданные,  что  только  при  пол¬
ном  порядке  и  спокойствии  возможно  прочное  улучшение
народного  быта.  Да  будет  же  ведомо,  что  Мы  не  допустим
никакого  своеволия  или  беззакония  и  всею  силою  государ¬
ственной  мощи  приведем  ослушников  закона  к  подчинению
Нашей  Царской  воле».
 Борьба  с  революцией  не  предполагала  ни  упразднения
Думы,  ни  отказа  от  обновления  России.  Манифест  говорил
это  ясно:
 «С  непоколебимою  верою  в  милость  Божию  и  в  разум
русского  народа  Мы  будем  ждать  от  нового  состава  Государ¬
ственной  Думы  осуществления  ожиданий  Наших  и  внесения
в  законодательство  страны  соответствия  с  потребностями
обновленной  России».
 Таковы  были  тогдашние  намерения  власти.  И  когда  ка¬
деты  вообразили,  что  роспуск  отменял  конституцию,  что  ее
надо  было  «спасать»  и  что  они  ее  действительно  Выборгским
 295

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 манифестом  спасли,  то  это  только  показывает  ту  атмосферу
самообмана,  в  которой  жили  тогда  и  в  которой  ничего  здо¬
рового  сделать  было  нельзя;  когда  же  эта  неправда  повторя¬
ется  и  теперь,  то  это  уже...  политика.
 Преждевременный  роспуск  парламента  есть  всегда  со¬
бытие  «чрезвычайное»,  однако  нисколько  не  катастрофиче¬
ское.  Он  всеми  конституциями  предусмотрен.  Но  роспуск
1-й  Думы  был  воспринят  как  государственный  переворот.
Столыпин  не  ошибся;  роспуск  оказался  действительно  «шо¬
ком».  По  мнению  всех,  страна  должна  была  ответить  не¬
медленно.  Как  будто  какой-то  вызов  брошен  был  имен¬
но  ей.  Ведь  1-я  Дума  самоуверенно  пророчила,  что  страна
ждет  только  сигнала,  чтобы  свергнуть  бессильную  власть;
что  если  произойдет  посягательство  на  Думу,  от  правитель¬
ства  ничего  не  останется.  Дума  себя  в  этом  уверила.  «Рос¬
пуск  Думы,  —  уверенно  писал  Милюков  6  июля,  —  равно¬
силен  гражданской  войне».  И  вдруг,  к  изумлению,  страна
осталась  спокойна.
 Впечатлительные  люди  этого  переварить  не  могли.  Ум¬
ный  и  трезвый  Винавер,  у  которого  восхищение  перед  Ду¬
мой  уменьшало  обычную  зоркость,  после  роспуска  не  верил
глазам.  Он  сам  так  рассказывает  про  утро  этого  дня:  «Я  ехал
к  Петрункевичу,  оглядывался,  искал  на  лицах  людей,  искал
на  мертвых  камнях  отражения  нашего  несчастья.  Сонливые
пешеходы,  сонливые  лошади,  сонливое  солнце.  Безлюдье  —
никакой  жизни,  никаких  признаков  движения.  Кричать  хо¬
телось  от  боли  и  ужаса».
 Я  сам  был  в  это  время  в  деревне,  в  50  верстах  от  Моск¬
вы.  Помню  отчетливо  впечатления  этого  дня.  Утром  принес¬
ли  телеграмму:  «Дума  распущена  Столыпин  премьер».  Что
среди  крестьян  ничего  похожего  на  волнение  не  было  —
было  понятно.  Но  к  вечеру  —  день  был  воскресный  —  из
Москвы  понаехало  много  гостей.  Все,  приехав  из  центра,
удивлялись  невозмутимому  спокойствию  города;  ведь  мы  не
забыли  еще  бурных  реакций  на  меньшие  события,  помни¬
ли  и  всеобщую  забастовку,  и  баррикады.  Ждали,  по  крайней
мере,  остановки  железных  дорог,  волнений  на  улицах.  Но
все  было  спокойно;  на  улицах  ни  малейшего  возбуждения.
 296

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Это  казалось  так  невероятно,  что  продолжали  надеяться;
ждали  не  поверхностного  кипения  в  тонком  слое  интелли¬
генции,  а  глубинной,  стихийной  волны.  Она  медлила,  но  ее
все-таки  ждали.  16  июля  Милюков  утешает  в  «Речи»:  «Са¬
мый  покой  и  тишина,  наступившие  после  9  июля,  должны
были  бы  испугать  людей  переворота  гораздо  больше,  чем  са¬
мые  яркие  общественные  демонстрации.  Настроение  не  ус¬
покоилось,  оно  вошло  только  внутрь».  18  июля  Милюков  в
«Речи»  пророчествует:  «Не  пожелав  уступить  требованиям,
прошедшим  через  горнило  народного  представительства,
правительство  принуждено  будет  в  последний  момент  скло¬
ниться  перед  гораздо  более  широкими  требованиями,  ко¬
торые  выставит  новая  революционная  волна.  И  все  это  слу¬
чится  раньше,  чем  наступит  20  февраля.  Чтобы  предсказать
это,  достаточно  заглянуть  в  календарь  наших  народных  дви¬
жений.  Июль  —  это  мертвый  сезон.  Через  месяц  начнет¬
ся  подъем,  а  к  зиме  народное  движение  будет  в  разгаре».
19  июля  вдруг  неожиданность  —  Свеаборг.  Милюков  тор¬
жествует:  «События  развертываются  быстрее,  чем  можно
было  предусмотреть...  Казалось,  что  сигнала  надо  опасать¬
ся  (!)  из  деревни  и  что  только  как  следствие  аграрного  дви¬
жения  возможна  поддержка  рабочего  класса  и  войска.  Не¬
ожиданно  для  всех  взрыв  произошел  с  противоположного
конца.  Сегодня  в  финляндской  газете  мы  прочли  ряд  оглу¬
шающих  вестей...  Крепость  Свеаборг  в  руках  восставшего
гарнизона.  Свеаборг  господствует  над  Гельсингфорсом,  и  тот,
в  чьих  руках  эта  крепость,  владеет  ключом  к  Финляндии,
т.  е.  прочным  военным  базисом.  Сочувствие  финской  «крас¬
ной  гвардии»  и  железнодорожников  начавшемуся  движе¬
нию,  по-видимому,  обеспечено,  и  движение  русских  войск
через  границу  будет  затруднено  перерывом  железнодорож¬
ного  сообщения».
 Так  представлялись  события.  Страна  наконец  поднима¬
ется.  Но  иллюзии  продолжались  недолго.  Народ  был  рав¬
нодушен;  его  не  сдвинули  ни  героические  военные  бунты,
ни  страшный  террористический  акт  на  Аптекарском  ост¬
рове.  Все  зажигательные  искры  падали  на  подмоченный
порох.  Мне  рассказывали  из  военных  кругов,  усмирявших
 297

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 восстание,  как  неожиданно  легко  его  удалось  подавить.  По¬
сле  первого  успеха  восставшие  поняли,  что  остались  одни,
и  защищались  без  энтузиазма.  Революционного  динамизма
в  стране  не  нашлось;  или  он  был  так  слаб,  что  полицей¬
ские  меры  Столыпина  оказались  сильнее.  А  ведь  тактика
1-й  Думы  определялась  расчетом  на  непобедимый  револю¬
ционный  подъем.  Его  считали  даже  долгом  страны.  Мно¬
го  позднее  на  съезде,  созванном  для  проведения  в  жизнь
Выборгского  воззвания,  я  полушутя  пенял  Д.И.  Шаховско¬
му,  что  это  воззвание  лишило  нас  отличной  платформы  для
выборов.  Он  мне  серьезно  ответил:  «Если  после  роспуска
Думы  не  будет  в  стране  ничего,  кроме  нескольких  военных
бунтов,  значит,  страна  роспуска  заслужила».
 Так  кадеты  переносили  ответственность  на  страну,  ко¬
торая  будто  бы  их  обманула;  они  от  ее  стихийных  движе¬
ний  ожидали  защиты  и  помощи.  Но  ведь  страна  в  этот
момент  имела  большее  право  ожидать  советов  и  указаний
от  Думы.  «Страна  ждет  указаний  от  центра»,  —  16  июля
писал  Милюков  и  в  этом  был  прав.  Они  и  были  даны  ей
из  Выборга.
 Но  прежде  чем  перейти  к  знаменитому  Манифесту,
надо  отдать  себе  более  ясный  отчет,  чего  хотели  добить¬
ся  «народным  движением».  Для  представителей  «разруши¬
тельной,  революционной  стихии»  это  не  составляло  вопро¬
са;  покушение  власти  на  Думу  должно  было  предварить
17-й  год,  который  они  и  тогда,  во  время  войны,  с  востор¬
гом  приветствовали.  Но  чего  хотела  добиться  кадетская
партия,  которая  две  недели  перед  этим  считала  себя  спо¬
собной  образовать  кадетское  министерство  и  найти  в  Думе
свое  большинство?  Чего  она  ждала  от  стихийных  народных
движений  ?
 Ответ  на  это  дает  статья  Милюкова  в  «Речи»  от  19  июля.
 «Теперь  успех  лозунга  —  возвращение  старой  Думы,  —
писал  он,  —  можно  считать  гораздо  более  вероятным...»
 Надо  признаться,  что  при  всей  необычности  и  странно¬
сти  этого  требования  с  точки  зрения  строго  конституци¬
онной,  в  сущности,  отмена  указа  9  июля  и  восстановление
депутатских  полномочий  старой  Думы  было  бы  самым  про¬
 298

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 стым  и  практическим  выходом  из  трудного  положения,  в
которое  поставило  себя  правительство.  В  сущности,  за  ука¬
зом  этим,  вследствие  формальных  неправильностей,  с  ко¬
торыми  он  издан,  самый  строгий  юрист  мог  бы  с  чистой
совестью  отрицать  юридическую  силу...  Теперь  аннулиро¬
вать  указ  9  июля  могло  бы  само  правительство,  с  огромной
пользою  для  власти  и  для  всей  страны.  Грозный  ураган,
первые  признаки  которого  появились  вчера,  тогда  пронес¬
ся  бы  мимо;  стране  возвращен  был  бы  мир,  и  она  избежа¬
ла  бы  дальнейших  потрясений,  размеры  которых  трудно
определить».
 Я  не  был  настолько  близок  к  руководившему  партией
центру,  чтобы  знать,  были  ли  эти  слова  «личной  поли¬
тикой»  кадетского  лидера  или  вышли  из  недр  кадетских
«власть  имущих»  ?  Но,  читая  их,  невольно  можно  было
спросить:  что  это,  «наивность»  или  «хитрость»?  Или  да¬
же,  чтобы  говорить  историческими  словами:  «глупость»
или  «измена»?
 С  точки  зрения  торжества  «  Революции»  такой  исход  мог
бы  быть,  конечно,  желателен.  Он  бы  и  был  «Революцией».
Конституция  была  бы  этим  растоптана  самой  властью.  Де¬
путаты  вернулись  бы  в  Таврический  дворец  как  победители,
и  их  полновластию  никаких  границ  ничем  поставлено  быть
не  могло.  Повторилось  бы  23  июня  1789  г.,  когда  на  слова
Мирабо  —  «Allez  dire  a  votre  maitre»  —  Людовик  XVI  доб¬
родушно  ответил:  «Si  ces  messieurs  ne  veulent  pas  s’en  aller,
qu’ils  restent»*.  Он  тогда  освятил  революцию.
 Можно  было  желать  революции  и  заявлять  это  откры¬
то;  но  до  какого  ослепления  или  хитрости  надо  было  дой¬
ти,  чтобы  этот  совет  давать  власти,  как  средство  избежать
революции?  Чтобы  призывать  к  этому  только  что  образо¬
вавшуюся  новую  партию  «мирного  обновления»,  которая
отделилась  от  кадетов  именно  потому,  что  не  хотела  нару¬
шать  конституции?  А  между  тем  Милюков,  который  на¬
кануне  осмеял  и  разнес  эту  новую  партию,  к  ней  теперь
обращается:
 *  «Скажите  это  вашему  господину»;  «Если  эти  господа  не  желают  уда¬
литься,  пусть  остаются»  (фр.)>
 299

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 «Гг.  мирные  обновители,  покажите  же  теперь,  что,  в  са¬
мом  деле,  вы  цените  условия,  при  которых  возможна  в  Рос¬
сии  «мирная  борьба».  Очередь  теперь  за  вами.  От  вас  зави¬
сит  продлить  кризис  или  своим  устранением  сделать  необ¬
ходимой  быструю  развязку.  Знайте  только,  что,  если  вы
продлите  кризис,  последствия  будут  ужасны,  и  вся  кровь
жертв  междоусобной  войны  падет  на  ваши  головы.  Будьте
раз  в  жизни  прозорливы:  признайте,  что  ваше  время  еще
не  пришло;  термидорианская  реакция  не  наступила».
 Вот  какими  доводами  Милюков  старался  соблазнить
«мирное  обновление».  Ваше  время,  уверяет  он  их,  время
реакции  еще  не  пришло.  Потому  помогите  идти  револю¬
ции.  Он  рекомендовал  им  то,  что  французы  называют  —
la  politique  de  Gribouille*.
 Но  в  цитированной  выше  тираде  был  еще  один  «юри¬
дический»  довод.  Роспуск  будто  бы  был  незаконен,  даже  до
такой  степени,  что  «самый  строгий  юрист  мог  бы  за  ним
с  чистою  совестью  отрицать  «юридическую  силу».  Можно
было  бы  объяснить  этот  аргумент  аксиомой,  что  «бумага
все  терпит».  Мало  ли  что  в  это  время  писалось.  Но  тогда
это  не  было  бы  интересно;  интересно  и  характерно  в  нем
то,  что  этот  довод  разделяли  настоящие  юристы  и  выска¬
зывали  его  в  условиях,  когда  было  не  до  шуток  и  не  до
остроумия.
 Я  имею  в  виду  речь  Кокошкина  на  Выборгском  процес¬
се;  он  говорил  ее  судьям,  говорил  перед  историей;  ее  мож¬
но  перечитать  в  отчетах  об  этом  процессе.  И  что  же  он
нашел  в  ней  сказать  по  этому  важному  пункту,  о  незакон¬
ности  роспуска?
 В  акте  о  роспуске  Думы,  доказывал  он,  «не  было  ука¬
зано  срока  будущих  выборов».  Но  ст.  105  Основных  зак.
этого  и  не  требует.  Она  гласит  так:  «Тем  же  указом  назна¬
чаются  новые  выборы  в  Думу  и  срок  ее  созыва».  Срок  со¬
зыва  и  был  указом  назначен.  Срока  же  выборов  назначать
было  незачем,  да  и  нельзя,  ибо  такого  понятия  не  может
быть  в  конституции,  где  выборы  многостепенные.
 *  Gribouille  (фр.)  —  простофиля.
 300

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Акт  не  был  «контрассигнован»?  Но  и  сам  Кокошкин
признавал,  что  контрассигнован  он  был,  но  только  контрас¬
сигнование  не  было  опубликовано;  из  этого  он  выводил,
что,  значит,  тем  самым  он  был  опубликован  не  в  подлин¬
ном,  но  измененном  виде.  Но  ст.  24  Основных  законов,
которая  требует  скрепы  Высочайшего  Повеления  и  возла¬
гает  на  Сенат  обязанность  «обнародовать  Указы  и  повеле¬
ния»,  об  опубликовании  также  и  скрепы  не  говорит.  Это
молчание,  конечно,  не  запрещает  опубликования  скрепы,
но  и  не  предписывает.  Зато  есть  другая  ст.  91,  которая
Сенату  запрещает  опубликовать  закон,  если  порядок  его
издания  не  соответствует  положениям  Основных  законов.
Факт  опубликования  Указа  должен  был  почитаться  дока¬
зательством,  что  «скрепа»  была.  Должно  согласиться,  что
было  очень  желательно,  чтобы  скрепа  опубликовывалась
вместе  с  самым  повелением.  Так  позднее  и  делалось.  Но
выводить  из  опущения  опубликования  скрепы,  что  тем  са¬
мым  Указ  был  опубликован  в  «измененном  виде»,  простая
игра  слов.  Акт  8  июля  1906  года  ни  в  чем  не  походил  на
3  июня  1907  года.
 Наконец,  единственный  как  будто  чего-то  стоящий
аргумент  —  это  то,  что  благодаря  слишком  отдаленному
сроку  созыва  Думы  бюджет  не  мог  быть  вовремя  Думою
рассмотрен  и  принят.  На  этом  доводе  особенно  настаивал
Петрункевич.  Это,  конечно,  неудобная  сторона  длинного
перерыва,  но  незаконного  в  этом  нет  ничего.  Закон  требу¬
ет  одного:  ежегодного  созыва  Думы.  А  последствия  не  рас¬
смотренного  к  сроку  бюджета  были  предуказаны  в  самом
законе,  ст.  14  Бюджетных  правил.  Потому  и  здесь  ничего
незаконного  не  было.
 Так  все  аргументы  Кокошкина  за  «незаконность»  рос¬
пуска  Думы  поражают  своей  негодностью.  Они  —  несерь¬
езны,  если  даже  были  и  искренни.  Но  было  что-то  непоз¬
волительное  в  том,  что  именно  кадеты  к  ним  прибегали.
Это  было  бы  логично,  если  бы  они  показывали  себя  педан¬
тами  конституционной  законности.  Но  ведь  они  октрои¬
рованную  конституцию  считали  «насилием  над  народом»,
не  раз  оспаривали  необходимость  законности  в  пережива¬
 301

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 емое  «революционное  время».  Да  и  теперь,  доказывая  не-
конституционность  роспуска  «крючкотворными  аргумен¬
тами»,  они  все-таки  находили  самым  «простым»  и  «прак¬
тическим»  выходом  уже  очевидное  и  грубое  нарушение
конституции,  т.  е.  восстановление  полномочий  уже  распу¬
щенной  Думы.  «Политика»  позволяет  и  большие  противо¬
речия.  Но  только  зачем  при  этом  говорить  о  «чистой  сове¬
сти»  строгого  юриста?  Об  этом  было  лучше  молчать.
 Все  эти  аргументы  и  советы  ясно  показывают,  что  у  ка¬
детов  не  было  разумного  плана,  который  они  могли  бы
подсказать  правительству  после  совершившегося  роспуска
Думы.  Они  не  знали  сами,  чего  можно  было  от  него  серь¬
езно  потребовать?  Все  карты  их  были  спутаны  роспуском.
Но  правительство  они  могли  от  своих  советов  избавить.
Оно  им  больше  не  верило.  Но  что  же  они  сказали  народу,
который  имел  право  ждать  от  них  указаний?
 Хотя  к  роспуску  Дума  и  была  подготовлена,  он  застал
ее  все  же  врасплох.  Кадеты  решили  давно,  что  в  этом  слу¬
чае  они  «не  разойдутся».  Когда  однажды  зашла  речь  толь¬
ко  о  летнем  перерыве  занятий,  кадетская  фракция  и  тогда
большинством  голосов  постановила,  что  «не  подчинится».
13  мая  умереннейший  М.М.  Ковалевский  торжественно  за¬
явил  с  думской  трибуны,  что  «своей  законодательной  дея¬
тельности  Дума  не  прекратит  и  что  одна  грубая  сила  удалит
нас  отсюда».  Так  говорили,  но  никто  не  обдумал  заранее,
как  это  сделать?  В  своей  «Истории  Выборгского  воззвания»
Винавер  не  без  смущения  признает,  что  все  были  уверены,
что  указ  о  роспуске  им  непременно  объявят  в  «самом  за¬
седании  Думы».  К  этому  они  и  готовились.  На  Выборгском
процессе  Кокошкин  доказывал  даже,  что  только  такая  про¬
цедура  роспуска  показывает  его  конституционность.  Он  ри¬
совал  идиллическую  картину  того,  как  это  делается.  «Указ
о  роспуске,  —  говорил  он,  —  читается  на  трибуне  перед
народными  представителями  уполномоченным  главы  го¬
сударства,  который  народным  представительством  встре¬
чается  кликами  в  честь  Монарха...»  Кокошкин  как  будто
забыл,  о  какой  Думе  он  говорил.  Ведь  эта  Дума  в  случае
роспуска  грозила  народным  восстанием,  она  заявляла  от¬
 302

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 крыто,  что  подчинится  только  насилию,  а  добровольно  ни
за  что  не  уйдет.  Каких  же  приветственных  «кликов»  лояль¬
ности  позволительно  было  от  нее  ожидать?  Не  наивно  ли
было  рассчитывать,  что  при  таком  ее  настроении  и  наме¬
рениях  правительство  будет  подготовлять  для  нее  подходя¬
щую  для  неподчинения  обстановку?  За  кого  же  Дума  при¬
нимала  Столыпина?  Ведь  он  не  играл  в  парламент,  а  де¬
лал  серьезное  дело.  И  кому,  кроме  революционеров,  могло
быть  желательно,  чтобы  в  Таврическом  дворце  произошли
сцены  насилия,  пролилась,  может  быть,  кровь?  Впрочем,
для  вспышки  революции  и  этого  могло  быть  недостаточно,
раз  самого  роспуска  для  нее  оказалось  мало.  Ведь  то  ве¬
личественное  зрелище,  которое  рисовали  себе  депутаты,
могло  иметь  и  оборотную  сторону;  могло  стать  иллюстра¬
цией  «страха»  перед  грубою  силою  и  постыдного  «бегства».
От  великого  один  шаг  до  смешного.  Мы  увидали  это  через
10  лет  на  примере  роспуска  Учредилки.  Благо  Столыпину,
что  от  этих  новых  испытаний  он  Россию  избавил  и  не  по¬
мешал  депутатам  уехать  в  Выборг,  чтобы  оттуда  свободно
говорить  со  страной.
 Noblesse  oblige*;  если  бы  Дума  была  просто  Думой  в
рамках,  отведенных  ей  конституцией,  никаких  указаний
народу  о  том,  что  ему  делать,  от  нее  и  не  ждали  бы;  но
после  недавнего  ее  поведения  молча  и  покорно  умереть  она
не  могла.  Надо  было  что-то  сделать  от  имени  Думы.
 И  в  этот  трагический  момент  думское  «оппозиционное
большинство»  опять  без  спора  становилось  под  кадетское
лидерство.  Винавер  живописует  символическую  встречу  с
трудовиками.  «На  одном  из  поворотов  при  скрещении  На¬
деждинской  и  Знаменской  встретилась  нам  группа  трудо¬
виков,  бредущих  с  весьма  унылым  видом.  Из  всей  группы
выделялся  не  только  фигурой,  но  и  особенным  горестным
выражением  лица  И.В.  Жилкин.  Потрясал  нам  руки  и  по¬
вторял:  «Ну,  теперь  уже  будем  с  вами  за  одно  —  ведите».
 И  кадеты  повели.  Выборгское  воззвание  было  третьим
и  последним  актом  их  инициативы,  после  «адреса»  и  «аг¬
 *  Положение  обязывает  (фр.).
 303

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 рарного  обращения».  Это  «аграрное  обращение»  и  «Вы¬
боргский  манифест»  во  многом  напоминают  друг  Друга  и
страдают  тем  же  органическим  недостатком.  Только  в  Вы¬
боргском  манифесте  он  был  еще  гораздо  рельефнее.  Поло¬
жение,  конечно,  было  нелегким.  Депутаты  были  громадной
силой  в  стране,  пока  власть  признавала  их  Думой:  пока
они  занимали  дворец,  распоряжались  казенными  деньгами,
имели  права,  данные  им  конституцией,  они  были  в  центре
внимания  и  их  голоса  обладали  исключительным  резонан¬
сом.  Все  это  исчезло,  когда  они  остались  сами  собой,  со
всеми  своими  прежними  талантами,  энергией,  громкими
именами,  но  уже  без  помощи  государства.  В  Выборге  ок¬
ружали  их  одни  журналисты  да  любители  всяких  сенсаций.
Жизнь  уже  шла  мимо  них.  На  них  смотрели  с  простым
любопытством,  а  отчасти  злорадством.  Теперь  уже  покло¬
нялись  новым  героям.  Сбывалась  истина  старого  Бренна:
горе  побежденным!
 Можно  было  умереть,  по  крайней  мере,  с  достоинством;
нужно  было  для  этого  хоть  в  тот  момент  быть  искренним,
не  «выворачиваться».  Но  как  это  было  возможно,  не  рас¬
коловшись  и  не  сойдя  с  прежней  искусственно  приподня¬
той  политической  линии?
 Для  людей,  стоявших  на  почве  конституционного  строя,
как  бы  роспуск  ни  был  тяжел,  он  трагического  вопроса  не
ставил.  Роспуск  Думы  был  конституционной  прерогативой
Монарха.  Конституции,  с  трудом  завоеванной,  назад  он  не
брал  и  не  нарушал.
 La  Douma  est  morte,  vive  la  Douma!*  Оставалось  гото¬
виться  к  выборам  в  новую  Думу.  Можно  было  бы  в  луч¬
шем  случае  по  некоторым  знаменитым  историческим  пре¬
цедентам  превратить  выборы  в  «плебисцит»  старой  Думы
и  вместо  платформы  выставить  переизбрание  прежних  де¬
путатов.  Так  случилось  во  Франции  в  1830  и  1877  годах.
В  этом  смысле  Дума  могла  от  себя  обратиться  с  послед¬
ним  призывом  к  народу.  Можно  было  пойти  новым  путем;
придумать  иные,  более  естественные  электоральные  ком¬
 *  Дума  умерла,  да  здравствует  Дума!  (фр.)
 304

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 бинации,  так  как  за  это  недолгое  время  научились  отличать
врагов  от  друзей.  Все  это  было  бы  конституционным  отве¬
том  на  роспуск.
 Но  прежняя  позиция  Думы  и  вместе  с  нею  кадетов  сде¬
лала  такой  нормальный  исход  невозможным.  Ведь  Дума  все
время  считала  себя  выше  закона.  Выдавала  только  себя  за
суверенную  волю  народа;  называла  себя  «законодательною
властью».  Ведя  такую  политику,  кадетам  было  невозмож¬
но  вспомнить  о  конституции,  которую  они  отвергали,  и
предложить  лояльно  ей  подчиняться.  После  прежних  ее  за¬
явлений  такое  поведение  получило  бы  вид  малодушия.
 Но  мало  того,  что  сами  кадеты  этого  сказать  не  хотели.
Их  лидеры,  как  и  раньше,  не  позволяли  другим  это  разум¬
ное  слово  сказать.  Когда  образовалась  после  роспуска  Думы
маленькая  партия  «мирного  обновления»  и  выступила  с  по¬
добным  лояльным  воззванием,  Милюков  на  нее  резко  на¬
бросился.  И  на  Выборгском  процессе  Кокошкин  про  нее
говорил:  «Существовала  в  Думе  небольшая  группа  лиц,  ко¬
торая  обратилась  к  народу  с  особым  воззванием.  В  этом
воззвании  народ  призывался  спокойно  ожидать  следующих
выборов...  Я  знаю,  —  говорил  он  дальше,  —  что  эта  группа
добросовестно  заблуждалась  (?),  и  думаю,  что  она  сожа¬
леет  теперь  о  своем  заблуждении...»  Такова  сила  предвзя¬
тости!  Жалеть  после  того,  как  Выборгский  манифест  про¬
валился  !
 Но  если  конституционный  путь  отвергать,  можно  было
звать  к  революционному  выступлению.  Это  бы  было  по¬
следовательно.  Если  таким  выступлением  до  тех  пор  гро¬
зили  серьезно,  восстания  действительно  ждали,  а  теперь  ис¬
кренне  думали,  что  нарушена  и  уничтожена  конституция,
то  тот,  кто  так  думал,  мог  считать  себя  обязанным  не  ос¬
танавливаться  ни  перед  чем  и  разделить  участь  восставших
в  начатой  борьбе.  Бывают  моменты,  когда  это  становится
долгом,  даже  без  надежды  на  благополучный  исход.  2  де¬
кабря  1851  года  распущенное  собрание  звало  на  баррика¬
ды,  и  Baudin,  погибший  на  них,  до  сих  пор  не  забыт.
 Но  кадеты  и  революционных  путей  не  хотели;  они  не
пошли  на  них  сами  и  рекомендовать  другим  не  посмели.
 11  В.  Млкллкон  «1  Icpiux  Госудлрстненмая  дума»  305

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Но  тогда  им  не  с  чем  было  обращаться  к  народу;  ничего
полезного  они  сказать  не  могли.  Они  говорили  только  за¬
тем,  чтобы  не  промолчать.  И  притом  кадеты  опять  сади¬
лись  между  двух  стульев,  смешивали  пути,  которые  унич¬
тожали  друг  друга.
 Выборгский  манифест  не  покушался  население  успока¬
ивать;  напротив;  он  рекомендовал  «крепко  стоять  за  по¬
пранные  права  народного  представительства».  Уверял,  буд¬
то  «целых  семь  месяцев  правительство  будет  действовать,
чтобы  получить  послушную,  угодливую  Луму,  а  если  ему
удастся  совсем  задавить  народное  движение,  оно  не  собе¬
рет  никакой  Думы».
 Итак,  воззвание  объявляет  ложью  Манифест  Государя,
который  обещает  конституции  не  нарушать.  От  себя  оно
рекомендует  «народное  движение».  Оно  уверяет  народ,  что
«ни  одного  дня  Россия  не  должна  оставаться  без  народно¬
го  представительства».
 Но  когда  речь  заходит  о  том,  как  добиться  этого  и  в  чем
должно  быть  это  «движение»,  Дума  в  полном  противоре¬
чии  между  задачей  и  средствами  рекомендует  только  по¬
вторить  прецедент,  который  ученые  законоведы  выкопали
из  истории  Пруссии  или  Венгрии  и  которому  они  прида¬
ли  громкое  имя  «пассивное  сопротивление».  «До  созыва
народного  представительства  не  давайте  ни  копейки  в  каз¬
ну,  стойте  за  права  свои,  как  один  человек.  Перед  единой
и  непреклонной  волей  народа  никакая  сила  устоять  не  мо¬
жет.  В  этой  вынужденной,  но  неизбежной  борьбе  ваши
выборные  люди  будут  с  вами».
 Вот  когда  поистине  «гора  родила  мышь».  Что  из  этих
громких  слов  могло  понять  население?  Что  ему  рекомен¬
дуют  делать  сейчас,  когда  «попрание  его  прав  соверши¬
лось»  ?  Если  страна  ни  одного  дня  не  должна  быть  без  пред¬
ставительства,  то  что  же  это  за  средство  борьбы,  которое
ее  отсрочивает  до  1  ноября,  до  набора?  Где  же  борьба,  в
чем  же  «движение»?
 Выборгский  манифест  заставляет  вспомнить  менее  траги¬
ческую  попытку  «обратиться  к  народу»,  думское  «аграрное
обращение».  И  там  было  невозможно  понять,  чего  Дума  от
 306

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 народа  хотела?  И  там  осталось  загадкой,  зачем  она  с  пустым
местом  к  нему  обращалась?
 Во  сколько  раз  ярче  и  сильнее  это  несоответствие  ока¬
залось  в  обращении  к  народу  из  Выборга.
 Я  помню  свое  впечатление.  Я  узнал  про  роспуск  Думы
в  деревне;  туда  же  дошли  до  меня  и  первые  отклики  на
«воззвание».  Приехал  Н.Н.  Баженов;  он  успел  перевидать
в  Москве  многих  партийных  товарищей  и  привез  их  отзы¬
вы.  Было  общее  недоумение:  что  это  значит?  Зачем  это
сделано?  Я  скоро  приехал  в  Москву  по  дороге  в  Петербург
на  заседание  Центрального  комитета.  Впечатление  обще¬
го  недоумения  еще  усилилось.  Видел  в  редакции  «Русских
ведомостей»  Иоллоса;  он  над  воззванием  только  смеялся.
Котляревский  звонил  мне  по  телефону;  негодовал  на  воз¬
звание,  просил  меня  в  Центральном  комитете  его  разнес¬
ти.  А  ведь  это  были  члены  Думы,  воззвание  подписавшие.
Не  говорю  о  других.  Его  одобряли  только  самые  левые,  как
попытку  выйти  на  другую  дорогу;  но  и  они  не  понимали
его  за  «никчемностью».
 Я  приехал  в  Петербург  на  заседание  ЦК.  Думал,  что
там  уже  сконфужены  тем,  что  сгоряча  было  сделано  в  Вы¬
борге.  Но  тут  атмосфера  была  другая.  Милюков,  делая  до¬
клад  о  положении,  находил,  что  оно  теперь  стало  лучше,
так  как,  «к  счастью»,  Выборгское  воззвание  было  подписа¬
но.  Помню,  что  я  возражал,  говорил  о  московских  настро¬
ениях  по  этому  поводу.  На  меня  все  набросились.  Винавер,
дружелюбно  относившийся  к  моему  «черносотенству»,  с
несвойственным  ему  озлоблением  требовал,  чтобы  отно¬
шение  ЦК  к  моим  заявлениям  было  определено  голосова¬
нием.  Уже  Милюков  его  успокаивал  и  не  дал  инциденту
раздуться.
 В  соседней  комнате,  на  диване,  как  всегда  величавый,  но
грустный,  сидел  С.А.  Муромцев,  недавно  почти  первое  лицо
в  государстве.  Мне  стало  совестно  перед  ним  за  резкость
моих  возражений;  я  хотел  их  смягчить  и  сказать  ему,  что
я  «все-таки  с  воззванием  не  совсем  согласен».  Он  загадоч¬
но  отвечал:  «Очень  многие  из  тех,  кто  его  подписал,  с  ним
совсем  не  согласны».
 307

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Из  стараний  объединить  несогласных  и  могло  выйти
только  уродство.  Но  на  этот  раз  всего  любопытнее  было,
что  все  споры  о  Выборгском  воззвании  происходили  толь¬
ко  между  кадетами.  О  правых  не  говорю;  они  последова¬
тельно  протестовать  не  хотели  и  не  ездили  в  Выборг.  Ле¬
вые  же  на  этот  раз  во  всем  подчинились  кадетам.  Горячие
споры  происходили  не  только  в  кадетской  среде.  Левые
фракции  дожидались  покорно,  когда  среди  кадетов  их  спо¬
ры  окончатся.  И  в  этих  спорах  ярко  обнаружилась  та  не¬
примиримая  двойственность  партии,  которую  раньше,  да
и  после  замечать  не  хотели.
 В  своей  «Истории  Выборгского  воззвания»  Винавер  удив¬
ляется  не  только  горячности  этих  споров,  но  особенно  «воз¬
буждению»  и  «энергии»  противников  воззвания,  таких
обычно  уравновешенных  людей,  как  Петражицкий,  Герцен-
штейн  или  Иоллос.  Это  его  поражало.  Он  высказал  догадку,
что  «здесь  впервые  всплыли  те  различия  во  взглядах,  кото¬
рые  делили  нас  затем  все  время  вплоть  до  заключительного
момента  на  две  почти  разные  группы  и  —  кто  знает  —  быть
может,  делят  на  две  такие  же  группы  и  теперь».  Он  ошибал¬
ся  только  в  одном.  Резкое  деление  кадетов  на  две  почти  рав¬
ные  группы  существовало  и  было  известно  с  момента  обра¬
зования  партии.  Это  была  разница  двух  идеологий,  консти¬
туционной  и  революционной.  Они  разделяли  вообще  всю
страну;  но  кадеты  были  на  смыке  двух  настроений,  и  демар¬
кационная  линия  прошла  через  них.  Конечно,  кадеты  все
были  за  конституцию.  Но  одна  часть  их  находила,  что  к  ней
пока  надо  идти  еще  революционным  путем  и  лишь  потом,
когда  все  будет  достигнуто,  настанет  время  для  конституции.
В  этом  между  двумя  направлениями  заключалось  неприми¬
римое  разногласие.  Кадетское  руководительство  его  ухитря¬
лось  скрывать  и  раскол  отсрочивать  до  лучших  времен.  По
иронии  судьбы  он  все-таки  произошел,  но  только  уже  здесь,
за  границей.  Но  тогда  в  Бельведерской  гостинице,  когда  все
революции  ожидали,  когда  решение  партии  должно  было
быть  выбором  определенной  дороги,  межеумочная  формула,
придуманная  партийными  лидерами,  пресловутое  «пассив¬
ное  сопротивление»,  где  не  было  сопротивления,  ибо  оно
 308

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 было  «пассивно»,  и  не  было  подчинения  конституции,  ибо
рекомендовалось  «сопротивление»,  обмануть  никого  не  мог¬
ла.  На  этом  мог  тогда  же  состояться  раскол.  Но  спасение
принес  deus  ex  machina*,  выборгский  генерал-губернатор.
Он  потребовал  от  Муромцева  закрытия  съезда.  Он  особен¬
но  подчеркнул  «неизбежность  гибельных  последствий  для
приютившей  Думу  Финляндии,  если  собрание  немедленно
не  разойдется».  Муромцев  за  себя  дал  ему  слово,  что  не  бу¬
дет  собрания  продолжать,  и  ушел,  заявив,  что  для  него  это
уже  вопрос  его  чести.
 Эта  неожиданность  и  спасла  положение.  Враги  воззва¬
ния  —  Петражицкий,  Герценштейн,  Иоллос,  не  переме¬
нив  своих  мнений,  объявили,  что  больше  не  возражают  и
подпишут  воззвание.  Оно  было  тогда  принято  единогласно.
 И  Винавер  так  описывает  заключительный  момент:  «Во¬
сторженные,  радостные  лица,  радостные  возгласы,  рукопо¬
жатия;  нигде  недовольства,  нигде  сомнения.  Просветлело
на  душе.  Плод  мук  и  тяжелого  раздумья  созрел.  Первая
Дума  не  рассеялась  бесследно  —  она  еще  раз  спаялась  во¬
едино.  Она  оставила  народу  посмертный  завет  борьбы  за
попранные  права».
 Это  настроение,  которое  так  красноречиво  и  ярко  рису¬
ет  Винавер,  и  было  той  злополучною  атмосферой,  которая
объясняет  промахи  Думы.  Наши  интеллигенты  приходили  в
восторг  по  пустякам,  потому  что  не  понимали  ни  трудности
задачи,  которая  перед  ними  лежала,  ни  своей  ответственно¬
сти  перед  родиной.  Это  как  те  безумцы,  которые  в  1914  году
радостно  начинали  войну,  fraiche  et  joyeuse**.  Чему  обрадо¬
вались  эти  легкомысленные  политики  из  Бельведерской  го¬
стиницы?  Что  это  был  за  плод  «мук  и  раздумья»  ?  И  как  гор¬
диться  тем  мыльным  пузырем,  который  якобы  после  себя  «в
назидание  народу»  оставила  Дума?
 Как  все  это  было  характерно!  О  России  в  то  время  за¬
были,  как  будто  вся  она  поместилась  в  зале  гостиницы.
Победили,  т.  е.  скрыли  разногласие  здесь,  значит,  как  буд¬
то  чего-то  добились  и  для  России.
 *Дослопно:  бог  из  машины;  неожиданная  развязка  {лат.).
 **  Свежий  и  веселый  (фр.).
 309

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Так  покончили  с  злополучным  воззванием;  сделали  жест,
с  себя  сняли  ответственность  и  остались  довольны  собой.
Но  скоро  пришлось  столкнуться  с  вопросом:  как  же  эту
нелепость  приводить  в  исполнение?
 Помню  кадетскую  конференцию  под  Москвой,  в  име¬
нии  В.В.  Пржевальского,  где  обсуждался  и  решался  этот
вопрос.  Сообщения  с  мест  были  определенные:  практиче¬
ского  успеха  от  воззвания  ждать  было  нельзя.  Но  это  ка¬
детов  не  смущало;  все  произошло  классическим  способом.
Руководители  партии  были  виртуозами  в  деле  примири¬
тельных  формул.  Воззвание  было  принципиально  одобрено;
однако  одновременно  признано,  что  оно  своей  цели  уже
достигло,  что  Дума  будет  созвана  в  указанный  для  этого
срок,  и  потому  осуществлять  его  и  отказываться  от  нало¬
гов  и  от  воинской  повинности  незачем.  Партия  оказалась
опять  «едина»  и  «внутренне  спаяна».  И  даже  через  15  лет
после  этого,  в  1921  году,  в  «Трех  попытках»  Милюков  за¬
чем-то  серьезно  внушает  читателям,  что  «Выборгское  воз¬
звание»  своей  цели  достигло.  Благодаря  ему  будто  бы  была
созвана  Дума.  Потому  «Выборгский  манифест  политиче¬
ское  значение  свое  потерял  и  мог  очевидно  только  дать  сиг¬
нал  к  преследованиям  отдельных  жертв.  Вот  почему  вместо
демонстрации  в  воинских  присутствиях  члены  партии  и
начали  готовить  выборы  во  вторую  Гос.  думу».  Так  охра¬
няют  легенды.  Но  кого  в  1921  году  этим  надо  было  обма¬
нывать?
 Но  этим  дело  не  вовсе  окончилось.  Предстояло  еще  одно
тяжелое  испытание.  Подписавшие  воззвание  депутаты  бы¬
ли  привлечены  к  следствию  и  от  выборов  устранены;  бла¬
годаря  этому  1-я  Дума  навсегда  исчезла  из  политической
жизни  и  в  Думе  появились  кадетские  dii  minores*.  А  в
1907  году  состоялся  над  перводумцами  публичный  процесс
уже  в  другой  атмосфере.
 Уголовная  защита  подписавших  воззвание  депутатов  была
делом  не  их  самих,  а  адвокатуры.  Почва  для  нее  была  благо¬
датная.  В  деяниях  подсудимых  не  было  той  статьи  (129),  по
 *  Младшие  боги  (лат.).
 310

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 которой  было  предположено  их  осудить.  Они  были  повин¬
ны  в  составлении  воззвания,  в  котором  можно  было,  конеч¬
но,  найти  криминал,  но  не  в  его  «распространении».  С  точ¬
ки  же  зрения  уголовной  в  этом  была  громадная  разница;  об¬
виненные  в  одном  «составлении»  подсудимые  не  были  бы
лишены  политических  прав.  В  этом  споре  моральная  побе¬
да  была  одержана  адвокатами,  хотя  судей  они  не  убедили.
На  суде  произошло  красноречивое  доказательство  этого.  Па¬
лата,  уступая  защите,  три  раза  должна  была  менять  поста¬
новку  вопросов;  даже  после  третьего  раза  она  не  смогла  из¬
бежать  возражений.  Но  ограничиться  уголовной  стороной  в
этом  деле  было  нельзя.  На  несколько  дней  как  бы  воскрес¬
ла  1-я  Дума.  Ей  и  можно,  и  нужно  было  перед  обществом
и  историей  оправдать  то  странное  «указание»,  которое  ею
было  когда-то  народу  дано.  К  тому  же  она  вошла  в  свою
роль  и  почувствовала  себя  прежней  Думой.  Когда  Муромцев
поднимался,  вставали  все  подсудимые  и  делали  это  даже  не¬
сколько  раз,  не  замечая,  что  это  было  просто  смешно.  Пер¬
вые  объяснения  подсудимых  от  имени  всех  дали  три  боль¬
ших  политических  имени:  Петрункевич,  Кокошкин  и  Набо¬
ков.  Им  давали  говорить  все,  что  хотели,  не  прерывая  ни  в
чем.  Они  могли  объясняться  свободно.  И  в  речах  кадетских
ораторов  вдруг  зазвучала  новая  и  фальшивая  нота.  Петрун¬
кевич  и  Кокошкин  в  первых  своих  объяснениях,  а  всего  яс¬
нее  Муромцев  в  последнем  слове  дали  понять,  что  целью  Вы¬
боргского  воззвания  было  удержать  массы  от  революцион¬
ного  выступления.
 Нельзя  предположить,  чтобы  эти  слова  были  неискрен¬
ни,  сказаны  с  целью  склонить  на  свою  сторону  судей.  Вы¬
боргские  подсудимые  вели  себя  на  суде  не  так,  как  позднее
себя  вел  Крестьянский  союз.  Но  их  слова  характерны,  как
иллюстрация  самовнушения.  Людям  свойственна  склон¬
ность  приписывать  себе  задним  числом  предвидение  того,
что  было  для  них  неожиданно;  в  ошибках  они  признавать¬
ся  не  любят.  Это  новое  объяснение  манифеста  было  созда¬
но  тогда,  когда  Выборгское  воззвание  провалилось  так  же
бесплодно,  как  вооруженные  выступления,  которые  снача¬
ла  предсказывали  и  от  которых  ждали  успеха.  Стало  заман-
 311

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 чивс  признаться  себе,  а  потом  и  другим,  что  и  этот  про¬
вал  был,  в  сущности,  только  новой  «кадетской  победой».
Эта  легенда  и  была  принята.  Бесполезно  разыскивать,  кто
и  когда  ее  изобрел  и  кто  ей  поверил.  Несомненно,  что  в
Выборге  о  такой  цели  не  думал  никто.  Бояться  тогда  при¬
ходилось  не  эксцессов,  а  равнодушия  населения.  Его  хо¬
тели  «взвинчивать»,  а  не  успокаивать.  Людей  и  без  того
революционно  настроенных  Выборгское  воззвание  увлечь
не  могло;  оно  выхода  им  не  давало.  Людей  равнодушных
оно  и  зажечь  было  не  в  состоянии  бессодержательностью
указаний,  исходивших  от  столь  высокого  места.  Воззвание
могло  охлаждать  и  действительно  охлаждало  Оно  было  по¬
этому  только  новой  кадетской  ошибкой.  Но  чтобы  имен¬
но  это  охлаждение  было  целью  его,  чтобы  оно  для  этого
было  написано,  это  была  только  претензия  на  непогреши¬
мость.  И  те,  кто  не  постеснялся  его  так  объяснять,  не  по¬
няли  неловкости  своего  положения.  Это  утверждение  на
процессе  произвело  тяжелое  впечатление.  Я  его  помню.
Оно  возмутило  «революционные»  партии,  которые  после
роспуска  подчинились  кадетскому  лидерству  и  без  спора
подписали  воззвание.  Им  было  обидно  услышать,  что  цель
воззвания  была  помешать  революции.  Было  еще  стыднее,
что  при  их  участии  воззванием  хотели  народ  обмануть.
Трудовики  (Лунин)  и  социал-демократы  (Рамишвили)  от
кадетских  объяснений  отмежевались.  Особенно  отчетливо
это  сделал  Рамишвили.  Он  признал,  что  Выборгское  воз¬
звание  было  «слабым,  бессильным  протестом».  Признал
даже,  что  «оно,  может  быть,  и  послужило  к  успокоению».
Но,  заявил  он,  это  не  было  моей  целью,  когда  я  подписы¬
вал  воззвание.  И  с  грустью  заключил:  «То,  что  было  сдела¬
но  нами,  не  послужило  огню  восстания  —  факт  налицо».
И  кадетская  самодовольная  хитрость  или  их  позднейшее
хвастовство  славы  им  не  прибавили.
 Роспуск  Думы  был  делом  Столыпина  и  его  поставил  на
первое  место.  Его  план  мог  бы  удаться.  В  политике  все  за¬
бывается;  прежние  враги  могут  потом  вместе  работать.  Ли¬
беральная  общественность,  в  лице  кадетской  партии,  мог¬
ла  забыть  и  срыв  кадетского  министерства,  и  роспуск  своей
 312

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Думы,  и  многое  другое.  Но,  несмотря  на  все  свои  дарова¬
ния,  Столыпин  многого  не  понимал;  не  понял  он  и  того,
что  победитель  должен  с  побежденным  мириться,  если  не
может  его  уничтожить.  Он  повторял  ошибку  1-й  Думы,
когда  и  та  считала  себя  победительницей.  Его  программа
стала  покоиться  на  противоречии.  Как  ни  ошибочна  была
в  1-й  Думе  кадетская  тактика,  нельзя  было  проводить  ли¬
беральных  реформ  и  насаждать  либеральный  режим,  ведя
одновременно  беспощадную  борьбу  против  кадетов.  Эта
борьба  против  них  вернула  им  былую  их  популярность.
Столыпин  не  понял,  что  эта  борьба  укрепляла  только  край¬
ние  фланги,  а  его  либеральную  политику  лишала  основы.
Его  политика  создала  сначала  2-ю,  вполне  левую  Думу,  а
после  ее  роспуска  отдала  Столыпина  в  руки  правых.  Но  это
стоит  уже  за  пределами  книги.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
 У  человека  и  у  целой  страны  бывают  моменты,  кото¬
рые  как  будто  определяют  дальнейшую  жизнь.  1-я  Дума
казалась  таким  моментом.  Это  может  быть  самообольще¬
ние  современников,  и  на  большом  отдалении  судить  бу¬
дут  не  так.  Но  ведь  и  самое  крушение  старой  России  мо¬
жет  впоследствии  показаться  лишь  небольшим  эпизодом
истории.  Тогда  все  переоценится.  Но  пока  события  пред¬
ставляются  катастрофой,  их  современникам  нельзя  быть
безразличным  к  вопросу,  что  Россию  на  эту  дорогу  толк¬
нуло.
 В  своих  «Воспоминаниях»1  Милюков  приводит  слова  Вит¬
те,  которые  ему  кажутся  «лестными».  Витте  сказал:  «Жаль,
что  тогда  я  мало  вас  знал;  быть  может,  события  пошли  бы
иначе».  После  1917  года  подобные  признания  высказыва¬
лись  в  комбинациях  еще  гораздо  более  неожиданных.  Но  в
фразе  Витте  есть  правда.  Дело,  конечно,  не  в  личностях  Ми¬
люкова  и  Витте.  Но  они  символы,  и  было  несчастьем,  что
в  1906  году  они  вместе  не  сумели  пойти.  Витте  об  этом
жалел;  он  понимал  пользу,  которую  мог  получить  от  Милю¬
кова.  Милюкову  Витте  мог  быть  еще  гораздо  полезнее;  но
Милюков  этого  не  понимал.
 Витте  был  одним  из  лучших  представителей  старой  госу¬
дарственной  власти.  Был  человеком  реформ,  не  одного  «ох¬
ранения».  Но  как  практик,  добившийся  «результатов»,  он
 1  Русские  записки.  Февраль  1939  г.
 314

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 всегда  считался  с  реальною  обстановкой,  с  тем,  что  может
вынести  и  власть,  и  население.  Он  знал,  что  инерцию  пре¬
одолевать  надо  терпением,  а  не  насилием.  Он  был  не  один
таков  среди  бюрократии;  передовых  людей  в  ней  было  боль¬
ше,  чем  думали.  Но  у  них  были  оборотные  стороны  «прак¬
тиков»;  они  были  теоретически  недостаточно  образованы;
«самородки»,  «самоучки»  —  высокомерно  говорили  про  них
«ученые»  люди.  Потому  более  близкое  знакомство  с  Милю¬
ковым  было  бы  для  Витте  полезным  коррективом  к  односто¬
ронности  его  воспитания.
 Но  чем  был  Милюков,  тоже  как  символ?  В  «Трех  по¬
пытках»  он  написал  про  Кокошкина:  «В  кружке  москов¬
ских  друзей  Кокошкин  один  проявлял  задатки  настоящего
политика».  Таким  «настоящим  политиком»  был  сам  Ми¬
люков.  Либеральные  практические  деятели  давно  существо¬
вали  в  разных  отраслях  общественной  и  государственной
жизни.  Им  всегда  приходилось  бороться  с  тогдашнею  вла¬
стью;  но  они  ее  не  отрицали  и  не  отказывались  сотрудни¬
чать  с  нею.
 «Освободительное  Движение»  создало  совсем  другой
сорт  либеральных  «борцов»  и  другое  знамя  «борьбы».  Оно
было  придумано  теми,  кто  стал  называться  «настоящими
политиками»,  богатыми  не  практическим  опытом,  а  тео¬
ретическими  знаниями.  Упорство  государственной  власти
истощило  терпение,  либеральных  деятелей.  «Теоретики»  на¬
правили  их  внимание  к  первоисточнику  зла,  к  «Самодер¬
жавию».  «Улучшения  в  России  не  будет,  пока  существует
«Самодержавие»,  —  вот  та  несложная  мысль,  которой  ста¬
ли  разрешать  все  затруднения.  Вместо  прежней  борьбы  за
«реформы»  началась  война  за  «Реформу»,  за  конституцию.
 Те  «настоящие  политики»,  ученые,  публицисты,  которые
принесли  с  собой  подобную  веру,  стали  естественно  руко¬
водить  этим  движением.  Это  наложило  на  него  свой  от¬
печаток.  На  вопрос,  что  поставить  на  место  Самодержа¬
вия,  новые  вожди  искали  ответа  в  учреждениях  наиболее
развитых  государств.  По  их  мнению,  основы  нового  строя
должны  были  быть  не  развитием,  а  отрицанием  старого;  в
самой  отдаленности  их  от  действительности  они  видели
 315

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 лучшее  доказательство  их  совершенства.  Представителем
подобных  «политиков»  был  Милюков.  Он  не  был  «практи¬
ческим  деятелем»1;  вес  в  политике  придавали  ему  больше
всего  его  профессия  публициста  и  его  авторитет  как  чело¬
века  «науки».
 Пока  шло  «Освободительное  Движение»,  Витте  не  мог
быть  Милюкову  полезен.  У  них  не  нашлось  бы  общего  язы¬
ка.  Витте  не  мог  бы  понять  ни  необходимости  раньше  всего
уничтожить  Самодержавие,  ни  безразличия  теоретиков  к
практическим  улучшениям  жизни.  Но  «Освободительное
Движение»  иначе  победить  не  могло.  Грех  Самодержавия
в  том,  что  оно  его  создало.  Но  когда  движение  началось,
довести  его  до  победы  иными  путями  было  нельзя.  Победа
«Освободительного  Движения»  поэтому  и  была  победой
«настоящих  политиков»,  Милюкова  как  символа.
 Но  когда  Самодержавие  дало  конституцию,  задача  пе¬
ременилась.  По  классическому  сравнению,  вместо  построй¬
ки  нового  здания  можно  было  капитально  ремонтировать
старое.  Надо  было  сделать  выбор:  или,  несмотря  на  уступ¬
ку  власти,  продолжать  прежнюю  войну  до  полной  победы,
или  удовлетвориться  данною  конституцией  и  на  ее  нача¬
лах  заключить  соглашение  с  властью.
 При  таком  соглашении  Витте  был  необходим  Милюко¬
ву.  Он  был  символом  того,  что  было  здорового  в  прежнем
порядке.  Если  Милюков  мог  лучше  его,намечать  задачи,  к
которым  надо  было  стремиться,  то  Витте  бесконечно  ис¬
куснее  мог  определять  приемы  и  темп,  которыми  их  мож¬
но  было  достигнуть.  Черты,  которые  «настоящим  полити¬
кам»  дали  победу  в  войне,  обращались  против  них,  когда
надо  было  страну  успокаивать  и  перевоспитывать  в  новых
началах.  В  этом  умении  заключается  практическая  мудрость
 1  Любопытно,  что  этот  недочет  Милюкова  ему  вменили  в  заслугу.  В  дни
юбилейного  славословия  один  из  его  почитателей  написал:  «Вдумавшись,  при¬
ходишь  к  заключению»,  что  «чистым  политиком  до  корня,  в  период  четы¬
рех  государственных  дум  был,  пожалуй,  один  Милюков.  Были  политики-об¬
щественники,  политики-промышленники,  политики-профессора,  политики-
адвокаты,  политики-помещики,  но  из  собственно  политиков  был  только  Ми¬
люков,  хотя  и  был  ученым  историком  и  профессором»  (Поляков-Литовуев).
On  n’est  trahi  que  par  les  siens  (если  предают,  то  свои).
 316

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 «политика»  и  его  преимущество  перед  «теоретиком».  По¬
тому  для  закрепления  победы  1905  года  была  необходи¬
ма  совместная  работа  идеалистов  и  практиков,  разумных
проповедников  нового  и  лучших  представителей  старого
строя.
 Но  «настоящие  политики»  своей  первенствующей  роли
уступить  не  хотели.  Компромиссы  и  постепенность  каза¬
лись  им  «спусканием  флага».  Они  хотели  всего  и  сразу.
Конечно,  идеал  либерализма  в  1906  году,  т.  е.  «конститу¬
ционная  монархия»,  был  вполне  достижим;  однако  и  его
нельзя  было  осуществить  немедленно  и  полностью.  Нельзя
было  без  перехода  наградить  Россию  четыреххвосткой,  еди¬
ной  палатой,  ответственным  перед  ней  министерством,  не
заботясь  о  том,  насколько  страна  была  для  них  подготов¬
лена.
 Нетерпимость  доктринеров  всего  резче  проявлялась  то¬
гда,  когда  дело  касалось  «теоретических  утверждений»,
«принципов».  В  них  был  главный  багаж  теоретиков.  Уступ¬
ка  в  них  казалась  изменой.  Отсюда  вытекло  нереальное  и
вредное  для  России  отношение  кадетских  «политиков»  к
положению  в  России  монархии.
 По  идеологии  «теоретиков»,  основой  государственной
власти  было  «народовластие»;  но  оно  понималось,  как  по¬
лагается  в  младенческом  возрасте,  в  упрощенной  схеме
полновластного  народного  представительства.  Монархия
считалась  пережитком  отсталых  политических  нравов,
больше  ненужным.  Потому  только  Учредительное  собра¬
ние  вправе  было  написать  конституцию.  Это  утверждение
от  имени  бюро  земских  съездов  еще  в  1905  году  было  за¬
явлено  Витте.  В  1921  году  в  «Трех  попытках»  Милюков
подтверждал,  что  это  единственный  «теоретически  пра¬
вильный  путь».  Эти  слова  —  злоупотребление  авторитетом
«теории».  Наука  права  учит,  что  ценность  государственных
форм  «относительна».  Когда  собираются  ввести  прочный
государственный  строй,  надо  думать  не  о  том,  что  теоре¬
тически  правильно,  а  о  том,  что  к  данному  народу  подхо¬
дит,  что  он  может  понять  и  принять.  Народ  живет  не  по
теориям.  Власти  часто  держатся  на  иррациональных  ос¬
 317

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 новах;  на  признании  первенства,  на  подчинении  власти
«Божией  милостью»,  на  уважении  к  старшим  и  на  многих
других  «отсталых»  мотивах.  Признание  власти  —  вопрос
психологии,  как  основа  морали,  права  или  религии.  Они  не
для  всех  одинаковы.  На  авторитет  государственной  власти
интеллигенция  смотрела  не  так,  как  преобладавшая  в  Рос¬
сии  темная  масса.  Для  этой  массы  в  1906  году  власть  Мо¬
нарха  была  не  только  привычной,  но  единственной  закон¬
ной  властью.  Она  покоилась  на  общем  народном  согласии.
Ее  действиями  могли  быть  недовольны,  как  могли  роптать
даже  на  Бога;  но  право  Монарха  быть  властью  не  подвер¬
галось  сомнению.  Если  бы  в  1906  году  монархия  пала  и
пришлось  бы  создавать  новую  власть,  то  и  тогда  стал  бы
спорный  вопрос:  захотела  ли  бы  страна  подчиниться  авто¬
ритету  четыреххвостного  выбора?
 Такого  вопроса  в  1906  году,  к  счастью  для  России,  не
ставилось;  власть  не  свалилась.  Создавать  ее  не  было  нуж¬
но.  Привычная,  законная,  освященная  и  Церковью,  и  ве¬
ковою  традицией  власть  Государя  никем  не  отрицалась.  Эта
власть  установила  для  России  новый  конституционный  по¬
рядок.  В  таком  его  происхождении  и  была  его  главная  сила.
Но  теоретики  этого  ее  преимущества  не  хотели.  Они  не
понимали,  что  «самостоятельной»  власти  ни  за  Учредитель¬
ным  собранием,  ни  за  Думой  в  то  время  народ  не  признал
бы;  они  были  бы  для  него  «господской»  затеей.
 В  интересах  России  надо  было  авторитет  монархии  ис¬
пользовать,  а  не  отвергать;  надо  было  сочетать  требования
«теории»  с  реальной  силой  народного  правосознания.  Это¬
му  соответствовала  конституция,  октроированная  Монар¬
хом,  а  не  составленная  Учредительным  собранием.  Вести
страну  к  полному  народоправству  надо  было  постепенной
эволюцией  конституционной  монархии.  Целость  России  и
государственные  ее  интересы  до  тех  пор  олицетворялись
Монархом.  Подрывать  его  авторитет,  вступать  с  ним  в  кон¬
фликт  было  для  Думы  и  непосильно,  и  вредно.  Нельзя  было
начинать  «конституционный»  строй  с  унижения  Монар¬
ха,  с  попытки  поставить  его  ниже  Государственной  думы
и  стараться  внушить  стране  ту  схему  парламентаризма,  в
 318

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 которой  у  Монарха  нет  власти;  эта  схема  не  вполне  по¬
нятна  была  даже  интеллигентской  элите.  Таким  путем
можно  было  только  вести  к  революции.  Монархия  Рос¬
сию  от  нее  защищала.  Даже  «настоящие  политики»  по¬
зднее  это  поняли.  В  1917  году,  когда  престиж  монархии
был  подорван  войной,  Милюков  уговаривал  Михаила  не  от¬
рекаться  от  трона.  Но  об  этом  не  думали  в  легкомыслен¬
ном  1906  году.
 Роль  кадетов,  как  во  всем,  была  двойственна.  Войны  с
монархией  они  не  повели;  «республиканцами»  себя  объ¬
явили  только  тогда,  когда  монархии  уже  не  стало.  Они  не
говорили  в  адресе  «невежливых  слов»,  включили  в  него  да¬
же  «почтительные  условности».  Но  в  то  же  время  они  не
стеснялись  на  глазах  народа  монархическую  власть  уни¬
жать;  октроированную  ею  конституцию  объявили  «наси¬
лием  над  волей  народа»;  желания  Думы  считали  выше  за¬
кона.  «Именем  народа»  требовали  такой  системы  для  го¬
сударства,  которой  народ  не  понимал.  Если  бы  даже  для
интеллигентской  элиты  монархия  была  не  нужна,  если  бы
эта  элита  была  подготовлена  для  парламентарной  респуб¬
лики,  то  все-таки  для  массы  народа  престиж  Монарха  был
сильнее,  чем  престиж  новорожденной  Думы.  Когда  Основ¬
ные  законы  открыли  обеим  силам  —  старым  и  новым  —
возможность  совместно  работать,  в  этом  был  наилучший
исход  для  тогдашней  России.
 Совместная  работа  была  не  только  наилучшим  исходом.
Именно  она,  кроме  того,  соответствовала  психологии  са¬
мих  либеральных  деятелей.  Они  по  натуре  не  были  непри¬
миримы  к  власти;  скорее  страдали  противоположною  край¬
ностью.  Жизнь  их  среди  враждебного  им  государственного
аппарата  воспитывала  в  них  осторожность,  уступчивость,
боязнь  резких  протестов.  Врагами  их  являлась  не  только
власть,  но  и  нетерпеливость  людей,  для  пользы  которых
либералы  работали.  Нетерпеливые  люди  обвиняли  их  за
умеренность  и  нерешительность.  Это  шаблонное  обвине¬
ние  было  уделом  тех  либеральных  государственных  лю¬
дей,  которым  судьба  позволила  что-то  сделать  и  чего-то  до¬
стигнуть,  как  Н.  Милютин,  А.  Сабуров,  М.  Лорис-Мели-
 319

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ков  и  др.  Но  те  же  упреки  выпадали  и  на  долю  бесчислен¬
ных,  безвестных  работников,  которые  шли  по  той  же  до¬
роге.  Память  об  этих  обычных  упреках  сохранила  наша  ли¬
тература.  Их  лириком  был  Н.А.  Некрасов,  который  веч¬
но  двоился  в  оценке  и  других,  и  себя,  между  осуждением
«осторожности»  и  пониманием  того,  что  полезная  жизнь
нередко  более  трудный  подвиг,  чем  эффектная,  но  напрас¬
ная  гибель.  Компромисс  с  властью  был  часто  подлинным
«героизмом»  русского  либерализма,  и  он  на  нем  воспи¬
тался.
 Объявление  конституции  и  созвание  Думы  открыли  пе¬
ред  деятелями  этого  типа  небывалые  до  тех  пор  возмож¬
ности  действовать,  но  вполне  соответствующие  их  старой
привычке  работать  совместно  с  властью  в  рамках  закона.
Только  когда  это  произошло,  т.  е.  в  1906  году,  старый  ли¬
берализм  уже  стал  под  руководство  «настоящих  полити¬
ков».  Они  были  людьми  новой  формации.  Они  прошли
школу  «Освободительного  Движения»  в  союзе  с  революци¬
онными  деятелями,  заразившими  их  своей  психологией  и
приемами.  От  прежней,  мирной,  постепенной  реформатор¬
ской  деятельности  их  стало  тянуть  к  успехам,  победам  и
фейерверкам  «революционных  эпох».  В  них  они  стали  ис¬
кать  примеров  для  подражания.  Им  стали  поклоняться  еп
Ыос*.  Осуждение  революций,  признание  в  них  недостат¬
ков  начали  считаться  изменой  «либеральным  принципам».
Революция  стала  рисоваться  тем  «героическим  временем»,
которое  будто  бы  обнаруживает  «лучшие  свойства»  души
человека  и  быстро  ведет  к  светлому  будущему.  Если  же
в  ней  происходит  много  несправедливостей,  гнусностей
и  жестокостей,  то  это  только  заслуженное  возмездие  за
прошлое;  а  кроме  того,  страдания  отдельных  людей  ничто
сравнительно  с  тем,  что  от  революции  весь  народ  получа¬
ет.  Революционное  «чистилище»  ведет  к  цели  всего  быст¬
рее  и  вернее.
 Такой  противоестественный  культ  «Революции»  в  среде
сторонников  правового  порядка  и  либеральных  идей  мож¬
 *В  целом,  целиком  (фр.).
 320

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 но  сравнить  с  культом  «войны»  в  противоположном  поли¬
тическом  лагере.  В  этом  лагере  «война»  тоже  часто  каза¬
лась  светлой  эпохой.  Она,  подобно  революции,  открывала
простор  и  талантам,  и  героизму,  и  самопожертвованию,
т.  е.  всему  высокому  в  человеке.  И  в  ней  неизбежные
жертвы  сторицей  окупались  победой  и  ее  грандиозными
результатами.  Как  скучна  и  сера  в  сравнении  с  войнами  ка¬
залась  мирная  «буржуазная»  жизнь!
 Тем,  кто  пережил  теперешние  войны  и  революции,  их
культ  уже  непонятен.  Во-первых,  оба  эти  явления  ста¬
ли  знакомы  в  их  подлинной  сущности,  а  не  в  фальшивом
освещении  батальных  картин  и  лубочной  литературы;  это
сняло  с  них  незаслуженное  обаяние.  А  во-вторых,  мож¬
но  было  воочию  увидать,  что  расчет  добиться  каких-то
прочных  общественных  достижений  перевесом  физиче¬
ской  силы  есть  самообман.  Потому  война  и  революция
всегда  сами  по  себе  есть  несчастье;  они  или  не  нужны,
или  безрезультатны.
 Возьмем  войну.  То  полезное  и  необходимое,  что  иногда
можно  достигнуть  войной,  можно  всегда  получить  более
медленным,  но  зато  мирным  путем  и  без  войны.  Между¬
народное  равновесие  сил  всегда  постепенно  восстанавли¬
вается  с  течением  времени.  Скрывать  неустойчивость  эк¬
вилибристикой  можно  только  накоротке.  Интересы  госу¬
дарств  связаны  так,  что  временный  перевес  чьей-либо  силы
нельзя  класть  в  основу  порядка.  Навязанный  победой  ис¬
кусственный  строй  скоро  развалится.  После  Великой  вой¬
ны  мы  были  очевидцами  этого.
 То  же  можно  сказать  и  про  революцию.  В  XX  веке  мы,
русские,  пережили  очень  большие  события,  в  том  числе
и  две  революции.  Поучительно  проследить  на  них  соот¬
ношение  либеральных  реформ  и  «революционных  завое¬
ваний»  .
 Первое  из  этих  событий  —  «Освободительное  Движе¬
ние»  —  себе  никаких  революционных  целей  не  ставило.
Многие  даже  добивались  конституционного  строя  именно
затем,  чтобы  им  оградить  Россию  от  грозившей  ей  рево¬
люции.  Требуемые  «Освободительным  Движением»  рефор¬
 321

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 мы  могли  быть  прямым  продолжением  «эпохи  Великих  Ре¬
форм».  Связь  либерального  «Освободительного  Движения»
с  революцией  была  временной  аномалией.  Ее  породили  сле¬
пота  старого  строя  и  нетерпеливость  наших  политических
руководителей.  Они  решили,  что  Самодержавие  вреднее,
чем  революция;  а  кроме  того,  что  возврат  Самодержавия
к  либеральным  реформам  немыслим.  Самодержавие  стало
поэтому  врагом  №  1.  «Плеве  опаснее  Японии»,  —  писало
даже  «Освобождение»  во  время  Японской  войны.  В  «эво¬
люцию»  Самодержавия  верить  перестали,  как  теперь  не
верят  в  эволюцию  «советского  строя».
 В  этом  была  двойная  ошибка.  Самодержавие  при  всех
недостатках  было  бесконечно  лучше,  чем  революция.  Оно,
кроме  того,  оказалось  способно  исправиться  и  даже  само
перейти  к  конституции.  Но  победителей  не  судят,  а  «по¬
литики»  победили.  Конституцию  они  получили,  и  притом
без  революции.
 Это  было  блестящей  победой  либерализма,  и  путь  пе¬
ред  ним  был  открыт.  Но  хотя  «Революция»  благодаря  ус¬
тупке  17  октября  свой  главный  шанс  потеряла,  она  все-
таки  уступать  не  хотела.  Потому  сама  конституция  стала
объектом  ее  нападений;  кадеты  же  в  ее  глазах  преврати¬
лись  в  самых  ее  опасных  врагов.  Революционеры  в  этом
были  последовательны.  Но  что  и  самые  кадеты,  в  этих  ус¬
ловиях,  стремились  все-таки  не  разрывать  с  революцией  и
держать  ее  про  запас  —  это  уже  остроумная  тактика  «на¬
стоящих  политиков».  Для  дальнейших  либеральных  реформ
революции  больше  не  было  нужно.  «Политической  свободы
и  социальной  справедливости»  стало  легко  добиваться  прак¬
тикой  нового  строя,  простым  его  применением.  Для  про¬
ведения  таких  реформ  не  нужно  было  ни  Учредительного
собрания,  ни  конфликта  с  монархией.  А  кадеты  все-таки
вместе  с  революционерами  продолжали  колебать  «конс¬
титуцию»;  они  не  хотели  ее  соблюдать,  пока  не  добьются
полного  народоправства,  с  единой  палатой  и  безвластным
Монархом,  с  партийным  правительством  и  с  самодержави¬
ем  партий.  Ради  этой  цели  толкая  страну  к  ненужной  для
нее  революции,  они  поступали  как  неосторожные  люди,
 322

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 которые  легкомысленно  вводят  в  войну,  а  потом  уверяют,
что  ее  не  хотели.
 К  счастью,  тогдашняя  власть  оказалась  достаточно  силь¬
на  и  решительна,  чтобы  до  революции  Россию  не  допус¬
тить.  Начался  конституционный  антракт  (1906  —1917),  но
он  России  не  спас.  Через  10  лет  революция  все  же  пришла.
Не  либеральная  общественность  и  не  революционная  пар¬
тия  тогда  ее  вызвали.  Ее  подготовили  непосильная  тяжесть
войны  и  ошибки  потерявшей  в  это  время  голову  власти.
Делом  революционеров  была  только  Октябрьская  револю¬
ция.  После  Февраля  они  принялись  «углублять  революцию»;
они  поступали  с  Временным  правительством  так  же,  как  в
1906  году  1-я  Дума  поступала  с  царским  правительством.
Только  большевики  были  последовательнее  и  потому  побе¬
дили.  Но  их  большевистская  революция  была  вредна  по¬
тому,  что  ее  цели  были  России  не  нужны.  Во  славу  «тео¬
рии»  она  осуществляла  их  силой;  но  такая  победа  полезных
результатов  дать  не  могла.  И  действительно,  пока  еще  не
достигнуто  ничего  из  того,  чего  «Октябрьская  революция»
добивалась,  —  ни  народовластия,  ни  равенства,  ни  господ¬
ства  трудящихся,  ни  коммунизма.  В  уродливой  форме  вер¬
нулась  личная  власть,  привилегия  «классов»,  хотя  и  других,
всемогущество  бюрократии,  беззащитность  народа  и  чело¬
века,  т.  е.  все  язвы  старых  порядков.  Конечно,  командные
высоты  оказались  в  руках  новых  людей;  сложилась  новая
аристократия;  новый  двор  и  «угодники»;  трудящиеся  сде¬
ланы  были  полными  париями;  честолюбивые  люди  стре¬
мятся  войти  в  бюрократию  и  властвовать  над  народом.  Но¬
вые  господа  своей  личной  судьбой  могут  быть  и  довольны;
но  революция  ставила  не  эти  задачи,  и  потому  не  она  по¬
бедила.  На  общем  несчастье  выиграли  только  отдельные
люди.  То  же  бывает  и  во  время  войны.  Но  не  ради  этого
ведут  войны  и  приветствуют  революции.
 В  этой  истории  особое  место  занимает  «Февраль».  Он
поучителен  для  либеральной  общественности.  В  Феврале
свою  революцию  она,  наконец,  получила.  Воскресла  кадет¬
ская  мечта  о  союзе  либерализма  с  идеалистами  революции.
Новое  правительство  объявило  ту  же  программу,  которая
 323

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 излагалась  в  1906  году.  Были  все  старые  лозунги:  полно¬
властное  Учредительное  собрание,  четыреххвостка,  отмена
и  смертной  казни,  и  исключительных  положений,  уваже¬
ние  к  правам  человека,  отчуждение  частных  земель;  все,
чего  добивалась  1-я  Дума,  было  возвещено  в  первой  же  дек¬
ларации  революции.  В-Феврале  получила  реванш  1-я  Дума:
торжественное  собрание  в  память  27  апреля  было  симво¬
лом  этого.  Ветеран  1-й  Думы  Винавер  в  политике  Времен¬
ного  правительства  узнавал  и  приветствовал  1-ю  Думу.  Он
в  этом  был,  может  быть,  прав.
 Но  не  либеральной  программой  можно  было  справить¬
ся  с  Ахеронтом.  В  1906  году  такая  программа  действитель¬
но  могла  быть  проведена,  но  только  соглашением  с  суще¬
ствующей  властью;  но  зато  и  проводить  бы  ее  пришлось
постепенно;  в  этой  постепенности  был  бы  залог  ее  проч¬
ности.  Но  провести  эту  программу  сразу  путем  революции
было  квадратурою  круга.  Февральская  либеральная  револю¬
ция,  которая  мечтала  об  этом,  была  обречена  на  гибель  при
самом  своем  появлении.
 Положение  Временного  правительства,  конечно,  было
исключительно  трудно;  но  трудность  была  не  в  том,  что
приходилось  одновременно  реформировать  государствен¬
ный  строй  и  войну  продолжать.  Ведь  не  внешний  враг  свер¬
гнул  правительство.  Этот  враг  предоставил  России  раз¬
лагаться  самой.  Сбросили  февральское  правительство  не
немцы,  а  большевики,  которые  сумели  сначала  понять,  об¬
мануть  и  использовать  Ахеронт,  а  потом  жестокой  рукой
его  усмирить.
 С  Ахеронтом  февральскому  правительству  надо  было  не
спорить,  а  воевать;  но  поскольку  оно  в  либеральные  нача¬
ла  искренне  верило,  оно  насилием  управлять  не  хотело.
А  только  так  закрепляются  революционные  «достижения».
Когда  разрушена  прежняя  власть,  восстановить  взбала¬
мученное  государство  можно  только  деспотическими,  не
либеральными  мерами.  Потому  победоносные  революции
всегда  враждебны  и  свободам,  и  праву.  Революции  ведут  к
диктатурам.  Без  диктатуры  якобинцев  Франция  была  бы
разгромлена  иностранною  коалицией.  Франко  без  жесто¬
 324

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 костей  не  смог  бы  справиться  с  революцией;  и  испанские
республиканцы  без  таких  же  жестокостей  не  могли  бы  три
года  сопротивляться.  Служить  либеральным  идеям,  но  вес¬
ти  к  ним  через  революцию  —  значит  начинать  игру,  где
не  может  быть  выигрыша.  Непонимание  этого,  желание
сделать  революцию  не  только  великой,  но  и  бескровной,
сделать  ее  торжеством  «либеральных  начал»  —  было  при¬
чиной  крушения,  но  зато  и  своеобразного  обаяния  февраль¬
ских  дней.
 В  первые  дни  революции  я  был  приглашен  к  Карабчев-
скому  на  собрание  адвокатуры.  Керенский  просил  адвока¬
тов  помочь  ему  «поставить  русское  правосудие  на  недо¬
сягаемую  нигде  высоту».  Собрание  и  сам  Карабчевский  с
увлечением  отдавались  этому  делу.  В  этой  затее  я  не  при¬
нял  участия.  Я  находил,  что  революции  —  не  подходящее
время  для  исправления  правосудия,  что  она  по  существу
нарушение  закона,  права  и  справедливости;  что  потому  и
старания  эти  считаю  бесплодными.  На  мой  пессимизм  на
меня  напустились,  и  более  всех  Карабчевский.  На  собрании
были  сливки  интеллигенции;  и  они  воображали,  что  «Ре¬
волюция»  с  уважением  будет  относиться  к  закону  и  праву
и  «поставит  на  недосягаемую  высоту  правосудие».  В  тро¬
гательном  соответствии  с  этой  мечтой  создалась  комиссия
Муравьева,  которая  должна  была  судить  бывших  министров
за  нарушение  ими  тех  законов,  которые  судящая  их  рево¬
люция  ниспровергла.  Эта  комиссия  с  своей  противоречи¬
вой  задачей  стала  символом  этого  времени.
 Люди,  которым  в  1917  году  пришлось  управлять  рево¬
люцией,  не  годились  на  то,  чтобы  восстановить  разрушен¬
ный  ею  порядок.  У  них  не  было  нужной  для  этого  способ¬
ности  к  насилию  и  беспощадности,  слишком  много  иск¬
ренней  преданности  началам  свободы  и  права.  Недаром  в
1917  году  они  революции  не  хотели  и  власти  для  себя  не
добивались.  Власть  пришла  тогда  к  ним  сама,  против  их
воли.  Но  этого  нельзя  сказать  про  их  единомышленников
и  предшественников,  деятелей  1-й  Государственной  думы.
Для  управления  революцией  они  так  же  мало  годились;
но,  несмотря  на  это,  они  добровольно  отталкивали  воз¬
 325

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 можность  мирно  осуществить  свои  цели  и  держали  курс
на  революцию.  А  ведь  для  мирной  работы  им  надлежало
только  оставаться  самими  собою;  они  «рождены»  были  для
этого.  Нужно  было  лишь  не  воображать,  что  они  —  вся
страна;  не  закрывать  глаза  на  то,  что  Монархия  была  бла¬
годетельной  силой,  что  Дума  не  выше  закона  и  что  откро-
ированная  конституция  более  всего  для  самой  Думы  была
нужна  и  обязательна;  нужно  было  сознание,  что  для  либе¬
ральной  общественности  сотрудничество  с  исторической
властью  было  полезнее,  чем  продолжение  наступательного
союза  ее  с  Ахеронтом.  Нельзя  было  делать  большего  греха
против  либеральной  идеи,  чем  стараться  в  тот  момент  «уг¬
лублять»  революцию.  На  этом  «углублении»  либерализм
действительно  сходился  с  революционными  партиями,  но
зато  этим  он  от  себя  отрекался  и  губил  не  только  себя.  Ибо
это  подготовило  1917  год.
 После  17  октября  представители  революционных  тече¬
ний  уже  видели,  что  с  кадетами  больше  им  не  по  пути,  и
их  покидали.  Но  кадеты  союза  с  революцией  все-таки  не
желали  терять.  «Мы  знали,  —  говорил  Милюков1,  —  что
это  сотрудничество  еще  понадобится».  Такой  расчет  на  два
фронта  делал  невозможным  их  открытое  соглашение  с  вла¬
стью  и  неискренними  их  попытки  закулисного  сговора  с
ней.  Кадеты  власть  оттолкнули,  революцию  держали  в  запа¬
се  и  в  результате  остались  одни,  без  всякой  опоры  в  стране.
 И  остается  вопрос:  как  умные  люди,  которые  руко¬
водили  1-й  Думой,  могли  предпочесть  подобную  тактику
вместо  того,  чтобы  честно  попробовать  «конституционный
порядок»  ?
 Как  ни  формулировать  конкретные  ошибки,  которые
тогда  были  сделаны,  корень  их  всех  лежал  в  явлении,  об¬
щем  для  всех  сходственных  положений.  Ведь  именно  так
победители  свою  победу  проигрывают.  В  самом  понятии
«победа»  уже  заключается  плохое  предзнаменование.  При
нормальной  эволюции  жизни  перемены  не  должны  пред¬
ставляться  в  виде  «побед».  В  торжествовании  «победы»
 1  «Русские  записки»,  март  1939  г.
 326

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 есть  уже  залог  поражения.  «Победителям»  слишком  свой¬
ственно  свой  временный  перевес  принимать  за  установле¬
ние  окончательных  отношений.  После  победы  они  обык¬
новенно  преувеличивают  свои  силы  и  слабость  врага.  Так,
в  1919  году  союзники  были  убеждены,  что  навсегда  раз¬
давили  Германию.  В  1936  году  Front  Populaire  верил,  что
у  него  власти  более  не  отнимут:  есть  кому  ее  защищать.
«Победители»  вели  себя  соответственно  этим  иллюзиям.
В  1906  году  в  России  произошло  то  же  самое.  Дума  не
удостоила  быть  лояльным  парламентом,  а  полновластным
представительным  собранием  быть  не  «смогла».  Она  и
оказалась  «уродом».
 Всякая  законодательная  деятельность  есть  работа  над
приспособлением  внешних  форм  жизни  к  внутренним  об¬
щественным  силам.  Действительные  государственные  люди
заблаговременно  видят  их  рост  и  умеют  открывать  им  до¬
рогу.  Тогда  все  совершается  незаметно.  Только  если  это¬
го  приспособления  не  было  сделано  вовремя  и  равнове¬
сие  оказалось  нарушено,  наступают  бурные  «переломы»
и  «эпохи  реформ»,  которые  судорожно  потрясают  всю
жизнь;  те  люди,  которые  их  в  этих  трудных  условиях  со¬
вершают,  входят  в  историю  как  великие  реформаторы.  Ес¬
ли  же  государственный  аппарат  все-таки  продолжает  про¬
тивиться  этому,  в  борьбу  врываются  разрушительные  силы
революционной  стихии.  Они  безжалостно  ломают  аппарат,
отставший  от  жизни.  В  этом  причина  и  назначение  рево¬
люций.  Революционных  вождей  выдвигает  на  первый  план
именно  степень  разрушительного  их  динамизма.  Ибо  со¬
зидательный  их  план  всегда  есть  утопия,  и  в  этой  утопич¬
ности  его  революционная  сила.  А  когда  задача  революции
выполнена,  на  сцене  появляются  «государственные  люди»
революционных  эпох.  Их  прежние  сторонники  их  счита¬
ют  «изменниками»,  ибо  они  покидают  утопии,  за  которые
делали  революцию,  но  зато  они  умеют  сочетать  старое  с
новым,  восстановить  мир  на  каких-то  новых  началах.  Это
примирение  и  знаменует  конец  революций.
 У  России  было  все  это;  и  «государственные»  люди  очень
большого  калибра,  и  «революционеры»  громадной  разру¬
 327

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 шительной  силы.  Но  что  показала  либеральная  обществен¬
ность  в  лице  кадетской  фракции  в  эпоху  1-й  Государст¬
венной  думы?  Она  оказалась  способна  только  мешать;  ме¬
шала  в  их  деле  и  революционерам,  и  реформаторам.  Раз¬
рушительного  динамизма  у  нее  не  было;  революции  она
сделать  не  могла.  А  своих  государственных  людей  она  не
выдвинула  потому,  что  свою  созидательную  силу  они  мог¬
ли  бы  показать  только  в  сотрудничестве  с  исторической
властью;  а  этого  кадетская  партия  не  захотела,  так  как  лег¬
комысленно  вообразила,  что  власть  «повержена»  и  «под¬
няться  не  может»,  что  «революционеры»  им  подчинятся  и
что  они  все  смогут  одни.  И  жизнь  прошла  мимо  этих  дет¬
ских  претензий.
 Вожди  кадетской  партии  погубили  ее  этою  близорукою
тактикой,  своей  игрой  в  революцию.  Конечно,  все  эпохи
«переломов»,  будь  то  Петра  Великого  или  конвента,  бла¬
гоприятствуют  «революционному»  настроению  и  приемам.
Нормальное  развитие  жизни  тогда  вообще  нарушается;  пре¬
жние  правовые  привычки  свою  силу  теряют;  а  тогда  для  ли¬
берализма  нет  его  главной  основы.  Такую  эпоху  перелома
переживали  и  мы  тогда,  когда  под  напором  «Освободитель¬
ного  Движения»  зашаталась  вековая  твердыня  Самодержа¬
вия.  Прежнее  право  свое  обаяние  потеряло.  Но  эта  бурная
эпоха  должна  была  окончиться  17  октября  1905  года.  Перед
1-й  Думой,  в  1906  году,  стояла  уже  совсем  другая,  не  раз¬
рушительная,  а  созидательная  задача  —  примирить  старое  с
новым.  Но  кадетские  «вожди»  этой  задачи  не  сумели  понять
или  не  захотели  принять.  Их  таланты  и  оказались  направле¬
ны  на  ложную  и  вредную  цель.
 Такому  бесславному  концу  помогло  и  другое.  Эпохи  пе¬
реломов  создают  ту  специфическую  нездоровую  атмосфе¬
ру,  которую  Милюков  сочувственно  назвал  «энтузиазмом
от  широкого  размаха  событий».  Он  упрекнул  меня  в  том,
что  я  ее  не  заметил1.  Он  ошибается;  я  ее  очень  заметил.
 1  30  мая  1937  года  Милюков  написал  в  «Последних  новостях»,  что  я
оказался  неспособен  оценить  «серьезность  веры  кадетских  руководителей  в
дело,  которое  они  защищали,  и  энтузиазм,  вызванный  широким  размахом
событий».
 328

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Это  —  болезнь  почти  всех  блестящих  эпох,  которая  может
принести  много  вреда,  если  ее  принимать  за  здоровье.  Ибо
она  представляет  благодарную  почву  для  человеческих  сла¬
бостей.  В  жизни  общества  все  нужны  друг  другу  и  на  об¬
щее  благо  не  меньше  героев  политики  работают  скромные
люди,  которые  об  этом  не  подозревают  и  ни  на  что  не
претендуют.  Но  управление  государством  есть  дело  профес¬
сиональное.  В  старину  это  было  неотъемлемой  монополи¬
ей  государственной  власти;  в  наш  демократический  век  эту
монополию  взяли  «политики».  Это  здоровый  процесс.  Но
в  эпохи  «энтузиазма»  и  это  меняется.  Тогда  все  хотят  сами
делать  политику,  презрительно  смотрят  на  «обывателей»,
которые  заняты  личными  своими  делами;  тогда  начина¬
ют  верить,  что  «кухарка  может  управлять  государством»  и
неискушенные  люди  вносят  в  государственное  дело  чисто
детскую  уверенность,  что  все  очень  просто,  что  всего  мож¬
но  сразу  достигнуть,  стоит  лишь  не  бояться.  В.В.  Шульгин
в  1917  году  где-то  сказал:  «Самодержавие  —  это  когда  иг¬
рает  оркестр,  а  публика  не  смеет  ни  шикать,  ни  аплоди¬
ровать.  Конституция  —  это  когда  публика  получает  право
об  оркестре  выражать  свое  мнение.  А  революция  —  это
когда  публика  прогнала  музыкантов  и  сама  по-своему  схва¬
тилась  за  инструменты».  Приблизительно  то  же  происхо¬
дит  в  этих  «энтузиазмах  от  широкого  размаха  событий».
И  зло  не  в  том,  что  публика  сама  за  инструменты  хвата¬
ется.  Свою  ошибку  она  скоро  поймет.  Худшее  зло,  когда
музыканты,  вместо  того  чтобы  противиться  детским  увле¬
чениям  публики,  из  боязни  потерять  популярность  пред¬
почитают  ей  уступать  и  в  ее  неопытности  приветствуют  ее
«зрелость».
 1-я  Дума  собралась  в  такое  нездоровое  время.  Недавняя
победа  «Освободительного  Движения»  создала  все  соблаз¬
ны  «блестящих  эпох».  Голова  закружилась  у  самых  мирных
людей.  А  у  вождей  не  хватило  мужества  плыть  «против
течения»,  и,  забывая  свой  разум,  они  понеслись  в  общем
потоке.  От  того,  что  составляло  сущность  либерализма,  от
добровольного  подчинения  правовому  порядку,  от  работы
в  рамках  закона,  от  уважения  к  чужому  праву  —  кадет¬
 329

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 ские  вожди  отвертывались,  как  от  отсталых  приемов.  От¬
сюда  ложные  шаги  1-й  Думы.  За  них  осуждать  бесполез¬
но,  да  и  несправедливо.  Это  явление  общее.  Но  не  может
быть  большей  ошибки,  чем  это  зачем-то  скрывать.  Кого
теперь  надо  обманывать?  1-я  Дума  прошла  через  историю
с  мишурным  эффектом  и  блеском,  но  совершенно  бесплод¬
но.  Она  погубила  положение,  которое  больше  уже  не
повторилось.  А  она  могла  быть  другой;  ее  члены  стоили
большего,  чем  их  злополучная  тактика  им  позволила  делать.
Поправлять  испорченную  ими  задачу  пришлось  другим,  в
худших  условиях.  Но,  как  я  говорил,  это  стоит  уже  за  пре¬
делами  книги.

УКАЗАТЕЛЬ  ИМЕН
 Акимов  М.Г.  44,  224
Аладьин  А.Ф.  8,  55,  66,  105,
139,  174,  235,  236,  238-
240
 Александр  II  148
Александр  III  25,  223
Александра  Федоровна,
императрица  27,  37
Алексеев  А.С.  31
Аникин  С.В.  8,  55,  104,  ИЗ,
238
 Баженов  Н.Н.  62,  148,  307
Барнав  П.-Ж.  138,  139
Батый  (Бату-хан)  110
Бисмарк  О.  фон  29
Блюм  А.  256
Бодэн  305
Бондарев  С.И.  88
Бочаров  С.К.  79,  80
Бренна  300
Брут  Л.Ю.  238
Будаковский  216,  219
Булыгин  А.  Г.  36
 Веревкин  А.Н.  139
Винавер  М.М.  8,  23,  24,  57,  60,
67,  77,  88,  100,  116,  117,
 136,  148—150,  169,  173,  175,
177,  182,  211,  212,  214,  219,
 224,  235,  237,  238-240,  244,
257,  290,  296,  307-309,
314-317,  324
Витте  С.Ю.  И,  15,  26,  33,
39_44,  46,  57,  65,  159,  166,
183,  185,  215,  257,  260,  272
Вишняк  М.  58
Владимир  Святой  234
Волконский  Н.С.  286
 Гвоздев  А.А.  287
Гейден  П.А.  12,  48,  51,  56,
 80,  102,  118,  160,  174,  182,
227,  236,  238,  240,  257,
 270
 Герценштейн  М.Я.  189  —191,
218,  308,  309
Герье  В.И.  78
Гессен  В.  244,  250
Гитлер  (Шикльгрубер)  А.  6,
 156
 Голубев  И.Я.  81
Гольденберг  Г.Д.  55
Горемыкин  И.А.  33,  41—43,
116,  119,  134,  136,  226,
228-230,  256,  294
Грузенберг  О.  44
Гурко  125,  188,  190,  231
Гурченко  161
 Гучков  А.И.  12,  52,  79,  156
 331

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Давыдов  Н.В.  71
Дан  ф.И.  77
Дурново  П.Н.  216
 Езерский  Н.ф.  54,  66,  67,  288
Ермолов  А.С.  249,  264,  272
 Жилкин  И.В.  55,  154,  163,  171,
224,  236,  288,  303
Жорж  Г.  243
Жуковский  М.М.  174
 Замысловский  Г.  Г.  48
 Извольский  А.П.  44,  67,  249,
250-252,  257,  259,  261  —
265,  269
 Иоллос  Г.Б.  81,  218,  308,  309
 Карабчевский  Н.П.  325
Кедрин  Е.И.  66
Керенский  А.Ф.  234
Ковалевский  М.М.  31,  51,  53,
 80,  117,  148,  149,  176,  216,
243,  302
 Коковцев  В.Н.  41,  43,  44,  115,
125,  159,  247,  249,  252,  258
Кокошкин  Ф.Ф.  8,  57,  140—
142,  144,  145,  147,  148,  182,
214,  215,  292,  300-302,  305,
311,  315
 Коркунов  Н.М.  31
Котляревский  С.А.  292
Крыжановский  С.Е.  23,  37,  159,
248
 Кузьмин-Караваев  В.Д.  53,  174,
199,  201,  210,  212,  277,  278,
282,  284,  291
Кулишер  И.М.  23
Кюба  Ж.П.  250,  251
 Ламарк  Ж.-Б.  250,  251
Ледницкий  А.Р.  66,  119,  150,
152,  212,  292
Леонтьев  А.А.  187
 Локоть  Т.В.  54,  55,  77,  83,  91,
131,  237,  240
Ломшаков  А.С.  109
Лорис-Меликов  М.Т.  319
Лунин  В.И.  312
Львов  Г.Е.,  кн.  234,  235,  242,
Львов  Н.Н.  245,  261-264,  268,
269,  277,  294,  295
Людовик  XVI  299
 Макаров  А.А.  232
Маклаков  В.А.  18
Мануйлов  А.А.  191
Марков  Н.Е.  48
Мейендорф  А.Ф.  28
Мещерский,  кн.  50
Миклашевский  Н.Н.  105
Милюков  П.Н.  5,  7,  8  —11,
16-18,  26,  28,  29,  42,  46,
 53,  57,  60,  66,  68,  70,  72,  73,
75-78,  83,  85—87,  92,  93,
102,  103,  111,  115,  117,  118,
129,  131-133,  138,  140,  154,
163,  178,  211,  220,  249-254,
257-261,  264-274,  289,
 290,  296-300,  305,  307,
314-317,  319,  326,  328
Милютин  Н.  319
Мирабо  О.Г.  29,  115,  138,  139,
148,  251,  299
 Михаил  Александрович,  великий
князь  46,  114,  319
Моисей  51
 Муравьев  Н.К.  206,  325
Муромцев  С.А.  8,  69—75,  102,
105,  119,  134,  143,  174,  199,
228,  229,  237,  248,  249,  257,
270-274,  281,  283,  307,  309,
311
 Муссолини  Б.  6,  156
 Набоков  В.Д.  77,  79,  80,  136  —
141,  147,  174,  175,  201,  212,
227,  240,  311
 332

ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
 Набоков  Д.Н.  223
Наполеон  Б.  7
Недоносков  В.  В.  236
Некрасов  Н.А.  320
Немезида  191
Неплюев  Н.Н.  242
Николаевский  288
Николай  I  12,  31,  32
Николай  II  25  —  31,  33  —  36,  38,
41,  43,  46,  50,  57,  63-69,
 73,  74,  78-86,  91,  92,  94-
96,  98,  99,  102,  104,  106  —
109,  111-120,  124,  126,
138-140,  149,  150,  155—
157,  159,  165,  176,  178,  179,
191,  200,  204,  209,  215,  218,
219,  226-228,  249,  251,  252,
256-259,  264-275,  277-
279,  293
 Новгородцев  П.И.  78,  116
 Олсуфьев  А.  В.  48
Онипко  Ф.М.  161
 Павел  Александрович,  великий
князь  27
 Павлов  В.П.  200,  211,  236—
238,  241
 Пергамент  О.Я.  24
Перс  (проф.)  9,  29
Петр  Великий  205,  328
Петражицкий  Л.И.  174,  238,
291,  308,  309
 Петрункевич  И.И.  8,  70,  100,
107,  182,  250,  251,  296,  301,
311
 Плевако  Ф.Н.  48
Плеве  В.К.  37,  39,  50
Поляков-Аитовцев  С.А.  316
Постников  А.С.  187
Пржевальский  В.В.  310
Пуришкевич  В.М.  48,  234
Пушкин  А.С.  79
 Рамишвили  И.И.  220,  232,  312
Распутин  Г.Е.  187
Рачковский  П.И.  216,  219
Рейтер  П.Ю.  253,  258,  259
Родичев  Ф.И.  25,  68,  100,  104,
109,  111,  182,  216,  220,  223
Рожков  Н.А.  154
Розанов  В.  В.  242
Ростовцев  Я.Н.  44
 Сабуров  А.А.  319
Савинков  Б.В.  242
Святополк-Мирский  П.Д.  39
Седельников  239
Сийес  Э.Ж.  147
Скворцов  В.М.  135
Соллертинский  221—223
Сталин  (Джугашвили)  И.В.  6,
28,  78,  156
 Стахович  М.А.  12,  48  —  51,  56,
80,  107-111,  133,  227,  260
Стишинский  А.С.  161,  186,
 188,  190,  231
 Столыпин  П.А.  28,  29,  44,  63,
129,  136,  144,  149,  156,  185,
209,  216—220,  230,  236,  239,
248,  257,  262,  264-266,  268,
269,  271,  272,  275,  294,  296,
298,  303,  312,  313
Струве  П.Б.  61
Стэд  В.  25
 Толстой  Л.Н.  49,  50
Трасун  (священник)  102
Трепов  А.Ф.  219,  252
Трепов  Д.Ф.  32,  249—254,
257-261,  265-267
Трубецкой  Г1.Н.  150,  272
Тьер  А.  260
 Уоллес  А.Р.  243
Урусов  С.Д.  216—218
 Франко  Ф.  324
 333

ВАСИЛИЙ  МАКЛАКОВ
 Хомяков  Н.А.  51
 Чернов  В.М.  244
Чернявский  134
 Шаховской  Д.И.  89,  298
Шершеневич  Г.Ф.  100,  102,  175
Шипов  Д.Н.  12,  15,  29,  37,  50,
261,  265,  268-274,  294
Ширинский-Шихматов  А.А.  224
 Шкловский  55
Шольп  Е.Г.  201
Шраг  И.  109
Шульгин  В.В.  329
 Щегловитов  И.Г.  222,  223,  230
Щепкин  Е.Н.  102
Щербак  А.  242,  243,  245
 Якушкин  В.Е.  292

ОГЛАВЛЕНИЕ
 Вступление 	5
 Глава  I.  Отношение  власти  к  1-й  Государственной  думе 	21
 Глава  II.  Отношение  Думы  к  предстоявшей  ей  работе 	47
 Глава  III.  Открытие  Думы 	63
 Глава  IV.  Ответный  адрес  Думы 	76
 Глава  V.  Думские  пожелания  в  адресе 	92
 Глава  VI.  Ответ  правительства  на  адрес 	115
 Глава  VII.  Заседание  13  мая.  Открытый  конфликт  Думы
 и  власти 	131
 Глава  VIII.  Намерения  правительства  в  ответ  на  конфликт  ....  155
 Глава  IX.  Характер  законодательной  деятельности  Думы  	165
 Глава  X.  Главные  думские  законопроекты 	178
 Глава  XI.  Контроль  Думы  за  управлением 	203
 Глава  XII.  Влияние  на  страну  думской  работы 	231
 Глава  XIII.  Переговоры  о  составлении  думского
 министерства 	247
 Глава  XIV.  Последние  дни  Думы 	276
 Глава  XV.  Роспуск  Думы  и  Выборгское  воззвание 	294
 Заключение 	314
 Указатель  имен 	331

Маклаков  Василий  Алексеевич
 ПЕРВАЯ  ГОСУДАРСТВЕННАЯ  ДУМА
Воспоминания  современника
27  апреля  —  8  июля  1906  года
 Ответственный  редактор  О.И.  Ярикова
Художественный  редактор  И.  А.  Озеров
Технический  редактор  Н.  В.  Травкина
Корректор  0.  А.  Левина
 Подписано  в  печать  с  готовых  диапозитивов  29.03.2006.
Формат  84х  108V32-  Бумага  типографская.  Гарнитура  «Аазурского».
Печать  офсетная.  Уел.  иеч.  л.  17,64.  Уч.-изд.  л.  18,48.
 Тираж  3  000  экз.  Заказ  №  4603055
 ЗАО  «Центриолиграф»
 125047,  Москва,  Оружейный  пер.,  д.  15,  стр.  1,
пом.  ТАРГ1  ЦАО
 Для  писем:
 111024,  Москва,  1-я  ул.  Энтузиастов,  15
E-MAIL:  CNPOL@DOL.RU
 www.centrpoligraf.ru
 Отпечатано  и  ФГУИИ11  «Пижполиграф»
 603006,  Нижний  Новгород,  Варварская  ул.,  32

ПЕРВАЯ
 ГОСУДАРСТВЕННАЯ
 ДУМА
 Василий  Алексеевич  Маклаков  (1869—1957)  ро¬
дился  в  Москве  в  семье  известного  врача-окулиста,
профессора  медицинского  факультета  Московско¬
го  университета.  Его  брат  Н.А.  Маклаков  был  чер¬
ниговским  губернатором,  министром  внутренних
дел.  Сам  В.А.  Маклаков  считался  одним  из  лучших
адвокатов  России,  был  депутатом  2-й,  3-й  и  4-й  Гос¬
думы,  где  пользовался  авторитетом  у  представите¬
лей  самых  различных  партий.  Входил  в  состав  ЦК
партии  кадетов,  где  занимал  правые  позиции;  был
членом  масонской  ложи.  Во  Временном  правитель¬
стве  ему  был  обещан  пост  министра  юстиции,  кото¬
рый  в  итоге  занял  А.Ф.  Керенский.  Октябрьскую  ре¬
волюцию  встретил  в  Париже  в  качестве  посла  Рос¬
сийской  республики.  В  1919  году  вошел  в  состав
Русского  политического  совещания  —  центра  Бе¬
лого  движения  за  рубежом;  в  1920-м  посетил
Крым,  где  встречался  с  Врангелем.
 В  30-е  годы,  пересматривая  события,  предшест¬
вовавшие  революции,  и  роль  в  ней  различных  пар¬
тий  и  политических  движений,  написал  работу
«Власть  и  общественность  на  закате  Старой  Рос¬
сии»,  естественным  продолжением  которой  стали
книги  «Первая  Государственная  дума»  и  «Вторая
Государственная  дума».
 Книги  В.А.  Маклакова  никогда  не  издавались  в
России  и  публикуются  впервые.