СБОРНИКЪ

ТРЕТІЙ

ГР АЛ.Н. ГОЛСТОН ^ БОЛЬШІЯАГ
Н Е П Р І Я Т Н О С Т И .
M A M A .

И

В.

Н Т Е Л Е Ш О Б К г

КА. Л.ЛВИЛ0В4^0СЕННЕБ. Ш
ИВ. Б^НИНК^БРЛТЬЯ.

КНИГОИЗИАТЕЛЬСТВО ПИС4СГЕ4БН
Б Ъ МОСКВЬ

CAOßO
СБОРНИКЪ ТРБТІИ
ГР АЛ Н. ТОАСТОН ~ БОЛЬШ ія&
Н БІВ РІЯТНОСТИ.Д НТЕЛЕШОВ»
И В.
КА. Ä Л. ЛВИЛОВА^ OCEHHEE.Ä
H В. Б>Н И Н Ь ^ БРАТЬЯ.

ЛІОСКВА

Гр. Ал. ТОЛСТОЙ.

БолЬшія

2011138255

непріятносши.

Г Л А В А ПЕРВАЯ.
Только къ самой полночи заглохъ закатъ, отцвѣло
y краевъ земли ночное небо и во всю силу осыпалось созвѣздіями, a на церковные купола, крыши домовъ и на
деревья опустилась прохладная роса.
Николай Николаевичъ лежалъ на деревянной кровати;
лѣвое плечо его было приподнято, голый локоть упирался
въ подушку, и на рубашкѣ обозначалась темная, узкая
борода.
He шевелясь и не мигая глядѣлъ онъ черезъ раскрытое большое окно на звѣзды. Когда заглохъ закатъ, онѣ
стали больше, словно омылись росой. И Николаю Николаевичу казалось, что не изъ сада, куда открывалось
окно его мастерской, a отъ этихъ звѣздъ въ темную спальню
идетъ запахъ резеды.
Ароматъ резеды, чистый и влажный, всегда былъсвязанъ
y него съ очень страннымъ представленіемъ: ему казалось,
что если онъ сойдетъ съ постели, сядетъ на подоконникъ, наклонится внизъ, то не увидитъ земли, a только темное
небо, осыпанное звѣздами. Какъ будто домъ его и онъ,
на окнѣ, въ ночной рубашкѣ, прилѣпились на краю земли,

на послѣднемъ мысу, куда можетъ дойти человѣкъ, и только
узкій подоконникъ отдѣляетъ его отъ паденія въ звѣздное
пространство, глубоко уходящее внизъ.
Этотъ край, узкій мысъ земли, невѣрный и зыбкій,
какъ шпора, каюь носъ корабля, несется навстрѣчу
созвѣздіямъ. Ихъ огни опутываютъ тонкой паутиной
Николая Николаевича, ему не хочется ни думать, ни
двинуться, ни закрыть глазъ, —«покой и полетъ, и не
жизнь,—думалъ онъ,—вотъ это одно и остается оть
всего, это непроходящее, что бьі ни было, придетъ часъ—
полечу въ эту прорву».
Когда онъ подумалъ: «въ эту прорву», вдалекѣ лягушечьимъ голосомъ запищалъ автомобиль и проѣхалъ.
Потомъ, съ другой стороны, покатился желѣзнымъ ходомъ
трамвай. Внизу чей-то голосъ проговорилъ: «Что ты, что
ты, Вася, какъ тебѣ не стыдно!» и за рѣшеткой садика
простучали шаги. Струя теплаго воздуха донесла въ окно
запахъ улицы — бензиновую гарь, навозецъ и табакъ.
Николай Николаевичъ закрылъ глаза. До того былъ
стремителенъ перелетъ отъ звѣздной бездны на Новинскій бульваръ. И тотчасъ за закрытыми вѣками понеслись
всѣ впечатлѣнія прошедшаго дня: встрѣчи, разговоры,
буквы вывѣсокъ, лица и рожи, и, затѣняя все, появилось
подъ конецъ одно лицо, господина Воронина—перекошенное испугомъ, удивленіемъ и гнѣвомъ.
Лицо это было до того непріятно, что Николай Николаевичъ сморщился, пошевелился на кровати, потомъ
протянулъ руку, досталъ изъ стаканчика папироску и, повертѣвъ между пальцами бензиновую зажигалку, открылъ

ее. Вспыхнулъ огонекъ, освѣтилъ длинные, прищуренные
отъ свѣта глаза Николая Николаевича, сухой его горбатый носъ, подстриженные усы, четко вырѣзанный чистый
ротъ и струю голубого дыма. Затѣмъ огонь потухъ.
Но спокойствіе не вернулось, будто огонекъ совсѣмъ
спалилъ паутину звѣздныхъ лучей, всколыхнутыхъ городскими шумами.
Николай Николаевичъ — инженеръ - строитель, красивый, веселый и удачливый, каждый вечеръ, отворивъ
американскимъ ключикомъ дверь холостецкой своей
квартиры, оставлялъ по ту сторону городъ, людей и
суету; день уходилъ какъ отливъ отъ его порога, и онъ
стоялъ одинъ въ прохладномъ кабинетѣ среди неподвижныхъ вещей. И каждый разъ казалось ему, что прожитый
день былъ людной площадью, которую онъ перебѣжалъ,
никого не коснувшись, и никто не задѣлъ его ни словомъ,
ни чувствомъ, ни рукой, будто онъ одинъ и былъ живой
во всемъ городѣ, a все остальное призраки, тѣни на
экранѣ.
Подобное чувство появилось въ немъ не такъ давно.
Началось оно съ пустого, быть можетъ, но довольно необычайнаго случая и, усиливаясь, опустошало, сковывало
волю. Николай Николаевичъ понималъ, что только рѣшительнымъ поступкомъ можно отвязаться отъ этой болѣзни, но въ себѣ онъ не нашелъ ни силы, ни желанія поступать рѣшительно. Онътолько постарался освободить себя
отъ всѣхъ обязанностей, чтобы остаться одному и налегкѣ.
На-дняхъ отказался оть выгодной постройки, передавъ ее
пріятелю. Понемногу разрывалъ дѣловыя и дружескія

связи; послалъ нѣсколько писемъ; отвѣты же йа нихъ, не
читая, заперъ въ ящикѣ стола. A на- дняхъ выдвинулъ
ящикъ за ящикомъ, и все содержимое сжегь въ каминѣ,
словно это было очищеніемъ передъ долгимъ путешествіемъ, коренной перемѣной, катастрофой, во всякомъ случаѣ передъ чѣмъ-то могущественнымъ, что можетъ прійти
только со стороны.

— Вы опять не спали,—проговорилъ Николай Ни
колаевичъ,—послушайте, милая Стеша, сегодня вы опять
сказали: y васъ на пальтѣ запачкано.

— Когда это кончится, не хочу болыне, надоѣло,
скучно,—проворчалъ Николай Николаевичъ, ворочаясь
въ постели. Ему было жаль отлетѣвшаго оцѣпенѣнія; кажется, такъ страдаютъ полузадохшіеся люди, вытащенные
изъ воды. Впечатлѣнія дня и встрѣча съ господиномъ Воронинымъ безконечно повторялись въ его памяти, онъ чувствовалъ все сильнѣйшее отвращеніе и безпокойство. Положивъ докуренную папироску, онъ повертѣлся еще,
приподнялся на локтѣ и нажалъ звонокъ.

дилъ руку и загнулъ палецъ.
— Я лежалъ и думалъ о васъ. Во-первыхъ, вы очень
умны и, когда меня нѣтъ дома, читаете Пушкина; во-вторыхъ, если не считать—«на палыѣ и таперича»—очень,
очень изящны; въ-третьихъ, вы единственный человѣкъ,
который меня любитъ; затѣмъ, вы самая красивая изъ
вещей y меня въ квартирѣ, a я слишкомъ люблю красивыя
вещи, чтобы ихъ разбивать.

И тотчасъ вслѣдъ за звонкомъ слышно было, какъ
дѣвушка Стеша спрыгнула на полъ, и по коридору застучали ея быстрые шаги.
Николай Николаевичъ покачалъ головой:—Войдите,
Стеша,—сказалъ онъ спокойно; въ полуотворенную дверь
проскользнула дѣвушка и остановилась, держась за притолоку.
— He зажигайте свѣта, подойдите ближе, сядьте,—
продолжалъ Николай Николаевичъ. Дѣвушка подумала,
быстро двинулась и, держась прямо, легко присѣла въ ногахъ. Ему былъ виденъ тонкій ея силуэтъ съ опущенными
плечами, въ темномъ платьѣ; за ея головой въ окнѣ раскинулись звѣзды.

Стеша чуть кивнула головой на это:—На пальто,—
проговорила она не громко.
— A потомъ вы сказали: «таперича все чисто».
Николай Николаевичъ засмѣялся, потомъ высвобо-

Стеша быстро поднялась, онъ поймалъ ее за черный
фартукъ, перехватилъ за маленькую холодную руку и посадилъ опять въ ногахъ постели.
— Стеша, когда я васъ позвалъ, вы спрыгнули съ сундука и стояли цѣлую минуту безъ сознанія—не то бѣжать
на улицу, не то съ головой въ подушки зарыться, не то
покориться тому, что сильнѣе васъ... Каждый разъ, когда
я зову, вы думаете объ этомъ. Нѣтъ, нѣтъ, для этого я васъ
не позову никогда. Хотя почемъ знать, вчера мнѣ все
хотЬлось переколотить, чтобы совсѣмъ стало бездольно.
Былъ такой тайный уголоісь, гдѣ все должно быть чисто,
какъ въ церковномъ окнѣ. Я приходшгь и зналъ—въ этой
чистотѣ, y окна, между звѣздъ и моихъ мыслей, есть еще
Стеша. Съ самимъ собой я ужъ не могу разговаривать, a

когда вы сидите около, я взволнованъ, мнѣ кажется, что
я выдерусь. Я очень любилъ этотъ пустынный уголъ.
Мнѣ казалось, что это красиво; не сообразилъ одного,
что русскому человѣку нельзя давать въ руки сильнаго
яду: гдѣ каплю выпить, онъ хватитъ цѣлый стаканъ.
Такъ и y меня — чистота эта, холодокъ выросъ въ
пустыню, заполонилъ все...
Николай Николаевичъ помолчалъ, ротъ его передернуло
гримасой. Стеша не двигалась, опустила голову.
— И вамъ, дѣйствительно, опасно приходить, когда
позову,—продолжалъ онъ,—уцѣпиться мнѣ теперь ужъ
не за что; вотъ васъ развѣ погубить, да на этомъ и
покаяться? Для пущаго услажденія разрушить послѣднее:
воть вамъ и анархія, вотъ на чемъ всѣ теперь стоятъ...
Слушайте-ка, Стеша, былъ одинъ царь, настало ему
время умирать, a не хочется, тогда велѣлъ онъ привести
дѣвственницу и положилъ ее съ собой, чтобы она свои силы
отдала ему...
—- Богъ знаетъ, что вы говорите, Николай Николаевичъ,—молвила, наконецъ, Стеша серьезнымъ голосомъ,—
не пойму ничего. Стыда y васъ нѣтъ...
— Стыда y меня нѣтъ,—проговорилъ онъ задумчиво,—
y меня и жалости нѣтъ, ничего y меня нѣтъ, пустое мѣсто.
A живу однимъ: такъ устраиваю, чтобы поменьше было
непріятностей и навязчивыхъ мыслей и побольше удовольствія: прохожу между камушковъ. Какъ въ сахарной
патокѣ сижу отъ всѣхъ непріятностей: и противно, и тепло,
и сладко... A вы слушаете мою чепуху, и когда истерзаю
васъ непонятными словами, ожиданіемъ, насмѣшкой (вѣдь

ясмѣюсь надъ вами все время, всегда), вы будете ревѣть потомъ весь день, a я успокоюсь. Стеша, хотите спасти меня?
Николай Николаевичъ приподнялся, взялъ дѣвушку
за локти и повернулъ къ себѣ. Она не противилась. Лицо
ея было совсѣмъ блѣдное и раскрытые глаза, какъ темныя
пятна, безъ блеска. Николай Николаевичъ старался гіримѣтить волненіе, страхъ, гибель въ нихъ, но Стеша почти
не дышала, почти не видѣла; ничегонепонявъ, всепрос.тила
заранѣе, покорилась, предалась; и на что ей нужны были
тоненькое восемнадцатилѣтнее тѣло и дѣвичья душа,
какъ не отдать ихъ поскорѣе и безъ возврата тому, кто
милъ до смерти.
Онъ бородой коснулся ея щеки. Стеша усмѣхнулась
и легко вздохнула: въ первый разъ онъ былъ такъ близко
отъ нея. Она медленно закрыла глаза, но онъ отпустилъ
ея локти, отодвинулся и сказалъ:
— Теперь я могу разсказать одну исторію; разскажу
и покончу съ ней, a вы дайте совѣтъ. Помните, на масленицу пріѣзжалъ профессоръ Воронинъ? У него очень
хорошенькая жена, такъ вотъ она прислала его ко мнѣ,
чтобы пригласить на вечеръ. Онъ просидѣлъ часа полтора,
наконецъ пересилилъ себя и пригласилъ. Я поѣхалъ.
Профессоршѣ, Стеша, тридцать пять лѣтъ, y нея свѣтлые
волоса, теплая кожа и нѣжный голосъ. Должно быть ее
сильно огорчили въ этотъ день, она проговорила со мной
весь вечеръ и съ такой злобой и отчаяніемъ отозвалась
о мужѣ, что мнѣ захотѣлось ее утѣшить. Представьте
женщину, не связанную ни чувствомъ, ни правилами, потому что y нея ничего этого нѣтъ, и не грѣшила ни разу.

Странно. Ее это измучило и мужъ надоѣлъ ужасно, и
почему-то все время ея мысли были обо мнѣ. Я не могъ не
согласиться, разъ женщина ждала тридцать пять лѣть,
счелъ своимъ долгомъ. Она, конечно, перепугалась, я
сталъ настаивать; она принялась лгать, будто все это
пока еще въ теоріи. Тогда я объяснилъ, что y меня слишкомъ много обязанностей по отношенію другихъ женщинъ
и нѣть времени на отвлеченныя занятія. Она должно быть
немножко сошла съ ума въ этотъ вечеръ. Я вышелъ вмѣстѣ
съ гостями, a въ четыре утра вернулся, она сама открыла
мнѣ парадную дверь. Мужъ спалъ въ кабинетѣ. Сначала
меня забавляло опасное приключеніе, потомъ закружилась
голова: я никогда не видѣлъ такой радости, страха и
отчаянія отъ грѣха, которому предалась профессорша.
Вдругъ въ домѣ поднялась бѣготня. Я быстро одѣлся
и подошелъ къ запертой двери. На весь домъ закричали—
«пожаръ!» Другого не было выхода, кромѣ этой двери; къ
ней подбѣжалъ господинъ профессоръ и сталъ звать: «Катя,
Катя, проснись, на дворѣ пожаръ!» Онъ не отходилъ,
вертѣлъ ручку и стучалъ. Она дергала меня за пиджакъ
и повторяла отчаянно: «уходите». Я поправилъ галстухъ,
нахмурился, отворилъ дверь и не спѣша прошелъ мимо
него къ прихожей. Онъ мелькомъ взглянулъ на меня, ничего не понявъ, и вбѣжалъ къ женѣ. Послѣ этого я постарался не встрѣчаться съ нимъ. Квартира ихъ дѣйствительно обгорѣла, они перебрались на другую. Профессорша пожелала было возобновить наши отношенія,
но я отказался. Ну, a многоуважаемый прсфессоръ, оказывается, ни разу не помянулъ женѣ про таинствен-

ную встрѣчу со мной въ дверяхъ спальни. Въ этой встрѣчѣ
ужасно много было нестерпимаго, чего нельзя вспоминать.
И вотъ, Стеша, сегодня вечеромъ я ужиналъ въ ресторанѣ,
и вдругь, за сосѣдній столикъ садятся они. Въ углу горитъ каминъ. Я поклонился и сталъ глядѣть на огонь,
и мнѣ казалось, что время отъ времени въ затылокъ впускаютъ иглу. Я оглянулся. Профессорша, очень грустная,
глядѣла на горящія дрова, и то на нихъ, то на меня взглядывалъ профессоръ.Онъ совсѣмъ лысый, съ толстыми щеками
и болыними усами, и вотъ лицо его стало сѣрое, какъ y
мертваго, опустилось, усы раздвинулись, и ротъ, измазанный краснымъ соусомъ,застылъ, открылся... фу, гадость!
Онъ только въ эту минуту, глядя на огонь и на меня,
связалъ насъ, вспомнилъ встрѣчу въ дверяхъ и не въ силахъ сдерживать логики воспоминаній—догадался. Когда
я расплатился и хотѣлъ уйти, онъ быстро подошелъ ко
мнѣ и просилъ принять его завтра утромъ. Онъ глядѣлъ
подъ ноги, a руки держалъ въ карманахъ штановъ. Онъ
пріѣдетъ, Стеша, и мнѣ нечего ему сказать завтра, я не
выжму изъ себя ни слова. Я и сейчасъ вижу два его
оловянныхъ глаза и пониже дырка револьвера. Вотъ что.
Значитъ, погибнуть сѣрой гибелью? Уйти къ чорту въ иотемки? He хочу. Немогу. Оттого не хочу, что не хочется...
Николай Николаевичъ вдругъ оборвалъ. Повернувшись на бокъ, онъ подсунулъ ладонь подъ щеку:—Ну
вотъ, теперь и засну, пожалуй. Стеша, закройте окно,—
проговорилъ онъ.
Давешнія непримиримыя мысли словно примирились
сами собой и^стали таять, какъ туманъ, какъ ночные при-

зраки. Небо въ окнѣ поблѣднѣло, звѣзды позеленѣли,
тѣ, что помельче, пропали совсѣмъ, и далеко за городомъ
протянулась нѣжно-розовая полоса разсвѣта.
Стеша, словно очнувшись, соскользнула съ постели,
подошла къ подоконнику, оперлась о него колѣномъ,
приподнялась, протянула руки и, взявшись ими за раму,
захлопнула окно; затѣмъ, отойдя отъ двери, спросила:
— Вамъ кофе утромъ или шоколадъ?
Николай Николаевичъ не отвѣтилъ. И ей показалось,
что теперь, когда онъ передалъ ей самое тяжелое (она
плоха поняла, но чувствовала, какъ онъ мучился и
тосковалъ), не грѣшно же будетъ подойти и поцѣловать
его въ щеку; но она тряхнула головой и, тихонько притворивъ дверь, ушла на цыпочкахъ.
Утромъ, за минуту до пробужденія, Николай Николаевичъ увидѣлъ Тверской бульваръ; свѣтъ на немъ
былъ красноватый, густой, тягучій; впереди медленно
волочшіось по землѣ пыльное облако. Сзади неустанно
нагоняли чьи-то шаги. Бульваръ пустъ; деревья безъ
листьевъ; красноватыя улицы каменныя и глухія; и все
же повсюду было множество людей, они ловко увертывались отъ взгляда, стремительно шарахались, проходили
сквозь дома... Ловкачи были страшные. Дразнили или
боялись—не понятно... A сзади догоняли шаги... Должно
быть этого всѣ и боялись... Наконецъ тотъ, кто догонялъ,—
появился; на немъ было широкое пальто и американская
шапка. Онъ закрутился, какъ собачонка, но сталъ и оказался сутулымъ, небольшимъ и съ тросточкой. Онъ вы-

нулъ паПнроску и сталъ курить, затягиваясь. Дымъ пошелъ изъ его рта розовый. Тогда появились его глаза—
ласковые, свиные, тошные... Николай Николаевичъ не
могь уже пошевелиться, понялъ, что пропалъ: не надо
было ловить этого взгляда. A тотъ опустилъ тросточку и
побѣжалъ за ней вокругъ Николая Николаевича, растягиваясь, отставая отъ тросточки, дѣлаясь тоньше, длиннѣе, какъ макарона, какъ паутина, какъ ничто, и на
песокъ легъ желтоватый кругь... Весь бульваръ наполнился людьми, y которыхъ все было преувеличено до
тошноты, особенно y женщинъ. «Сейчасъ увижу себя,
я ужъ знаю,—подумалъ онъ,—сейчасъ, какъ собачонка,
стану крутиться въ кругу... Какая мерзость... Каждую
ночь одно и то же»... He въ силахъ сдержаться, онъ
стремительно полетѣлъ надъ толпой къ тому мѣсту, гдѣ
въ кругу подъ наклонившимися шапками, шляпами,
перьями, крутился, какъ жилистый кобелекъ, онъ самъ...
— Фу, пакость какая!—пробормоталъ Николай Николаевичъ, садясь на кровати, и не успѣлъ договорить, какъ
уже забылъ про сонъ.
Солнце поднялось надъ крышей, свѣтъ его лежалъ
на желтомъ паркетѣ. Шумъ и щелканье, голоса, грохоть,
гудки и звяканье слышны были черезъ закрытое окно;
надъ головой дрожала хрусталиками люстра.
Николай Николаевичъ съ трудомъ овладѣвалъ разсѣянными мыслями; ему нужно было отвѣтить на нѣсколько писемъ, побывать въ десяти мѣстахъ и выбрать,
куда онъ съ болынимъ удовольствіемъ поѣдетъ обѣдать.
Одѣтый и вымытый онъ вышелъ въ кабинетъ и позвонилъ

Стешу; она внесла кофейникъ и пачку писемъ; поверхъ
чернаго платья на ней былъ надѣтъ бѣлый передникъ,
спокойная, серьезная, съ опущенными глазами она подошла къ столу, согнувъ колѣни, чтобы наклониться,
поставила подносъ и, заложивъ руки въ карманы передника, сказала:
— Недавно господинъ Воронинъ заходилъ, я сказала,
что вы спите... обѣщались зайти еще... Какъ прикажете
имъ отвѣтить?
Николай Николаевичъ выронилъ письмо и поглядѣлъ
на дѣвушку; въ углахъ сжатыхъ ея губъ появилась и
пропала усмѣшка.
— Скажите, что очень прошу и жду и буду ждать
весь день... Идите!—проговорилъ онъ поспѣшно.
Стеша ушла. Онъ продолжалъ распечатывать письма,
хмурясь и поднимая плечи.
«Съ чего начнетъ? Спроситъ, конечно: такого-то числа
я видѣлъ васъ въ спальнѣ моей жены? He лгать же мнѣ,
въ самомъ дѣлѣ! Онъ будетъ стрѣлять или захочетъ драться?
Войдетъ, a я даже глазъ не подниму... Какая чепуха!
Взять его и вытолкать или прямо не пустить! Нѣтъ,
буду ждать и всякое оскорбленіе приму, только бы жить,
еще пожить немного... Я боюсь, трушу... ахъ, конечно!
Значитъ, боленъ?, Конечно, я боленъ, боленъ, боленъ».
Безпокойство и неувѣренность возрастали неимовѣрно.
Николай Николаевичъ ждалъ звонка и торопился додумать до конца. И выпущенныя на свободу мысли
понеслись къ вѣрному, вчера еще задуманному концу.
И, чтобы хоть немного оправдаться, онъ повторялъ, что

боленъ, боленъ... Онъ отодвинулъ пачку писемъ, облокотился, потомъ принялся ходить по толстому ковру
кабинета, потомъ выскочшгь въ коридоръ и, уже внѣ себя,
боясь опоздать, позвалъ Стешу и приказалъ укладывать
чемоданъ. Самъ же суетился ужасно, ища бритву, гребешки, галстухи; въ отчаяніи бросалъ все это на полъ,
бѣжалъ въ кабинетъ; не зная, гдѣ лежитъ паспортъ, вдругъ
останавливался и соображалъ, что если сейчасъ позвонитъ
Воронинъ, нужно выскочить черезъ черный ходъ иа дворъ
и въ переулокъ. Наконецъ, одѣтый въ дорожное пальто
и съ чемоданомъ въ рукѣ, онъ подошелъ къ парадной
двери; за ней былъ вольный берегъ, и всѣ опасности оставались позади. Стеша, просунувъ впередъ него руку,
искала пуговку американскаго замка.
— Ну, Стеша, прощайте,—сказалъ онъ,—когда верну С Ь _не знаю, a все, что забылъ и что понадобится, пришлите мнѣ, когда напишу...
Онъ замѣтилъ, что пальцы Стеши дрожатъ и не могутъ
схватить пуговки замка, и обернулся. Стеша стояла y праваго его плеча, поднявъ лицо; изъ глазъ ея текли слезы.
Онъ быстро, схватилъ дѣвушку за плечи, поцѣловалъ
въ губы, отстранилъ и вышелъ.
Николай Николаевичъ Стабесовъ не былъ одинъ на
свѣтѣ. Мать его и отецъ жили въ Э—нскѣ, поволжскомъ
губернскомъ городѣ, выѣзжая по лѣтамъ въ деревню. На
ь и пропасть знакомыхъ,
изъ которыхъ никто не смотрѣлъ на него, какъ на пустое
мѣсто: однимъ онъ казался очаровательнымъ, другимъ

опаснымъ, третьи его ненавидѣли. Мѣстный острякъ сочинилъ про него стишокъ:
Чтобъ

покончить

Архитекторомъ
Я
Все

черчу,

я

черчу,

сердечки

я

счеты

съ

жизнью,

сталъ.
черчу,
черчу.

что уже ровно не имѣло никакого смысла, если не касаться
сердечекъ.
Нѣсколько семействъ хотѣло заполучить его на лѣто
въ деревню. Двѣ дамы предлагали свободный бракъ для
путешествія на какіе-то прохладные острова. A Николаю
Николаевичу казалось и съ каждымъ днемъ все яснѣе,
что всѣ—даже самыя острыя — удовольствія подобны
пуговицамъ на жилетѣ: каждый день ихъ нужно застегивать и разстегивать, и отъ этого не прибавляется
ничего.
Поэтому онъ отклонилъ всѣ лѣтнія предложенія; двумъ
дамамъ, желавшимъ вступить въ свободный бракъ, отвѣтилъ, что находится въ тяжкомъ настроеніи и это испортило бы только прелесть прохладныхъ острововъ, и внезапно рѣшилъ поѣхать къ отцу подъ Э—нскъ, въ имѣніе
Варвары Ивановны Тамилиной, гдѣл: Стабесовы проводили
каждое лѣто. Тамъ, по крайней мѣрѣ, можно было не думать ни о чемъ и спокойно скучать. A это очень важно.
Поѣздъ въ Нижній отходилъ только вечеромъ. Николай
Николаевичъ, пріѣхавъ въ третьемъ часу на вокзалъ,
позавтракалъ и пообѣдалъ, сидя y залитаго солнцемъ
огромнаго окна, и рисовалъ рожи въ записной книжкѣ.

и съ тоской глядѣлъ на сонную буфетчицу (онъ сидѣлъ
такъ, что его не могли видѣть спѣшащіе на дачные поѣзда
пассажиры). Когда же солнце перестало печь затылокъ
и прошла сонливость, онъ вырвалъ изъ книжки три листика и принялся быстро писать:
«Милые nana и мама, сижу на вокзалѣ, хотя поѣздъ
отходитъ только черезъ три часа, и если бы черезъ тридцать часовъ, все равно, я бы не вернулся въ городъ. Все,
что тамъ дѣлается—болѣзнь, бредъ, смертельная тоска...
Сегодня ко мнѣ долженъ былъ заѣхать человѣкъ, чтобы
застрѣлить меня: я понялъ по его лицу, что онъ во время
разговора начнетъ стрѣлять. Бороться и охранять себя
больше не могу, ые хочу. Мнѣ очень хочется, чтобы эта
поѣздка принесла много неожиданнаго и новаго. He знаю,
что мнѣ нужно, но болыие не могу вертѣться въ кругу;
я верчусь въ немъ безсмысленно и -усталъ до смерти. Такъ
вотъ, я очень прошу васъ обоихъ не говорить мнѣ ни о какихъ причинахъ моего теперешняго состоянія. Я могъ бы
двадцать разъ сильнѣе устать и, все равно, это было бы нето,
не та пустота. Всѣ ваши разсужденія—чепуха. Наплевать
мнѣ на всѣ эти физическія, химическія, психологическія,
наслѣдственныя, соціальныя и прочія причины моей
усталости, когда я знаю, что, все равно, умру. Вчера
вечеромъ я бы еще могъ умереть, но—не сейчасъ; къ смерти
надо подойти полнымъ, пресыщеннымъ, богатымъ. Я ставлю
одно условіе: проживу y васъ все лѣто, и вы не будете
меня утѣшать и не должны хвастаться, будто въ одинъ
прекрасный день поняли—все на свѣтѣ есть родъ водорода,
a послѣ смерти на могилкѣ вырастетъ лопухъ. Объ этомъ

лопухѣ прошу не упоминать... У меня ужъ, кажется,
изъ ушей растутъ лопухи».
Николай Николаевичъ перечелъ, поморщился, потомъ
приписалъ: «Обнимаю васъ и крѣпко цѣлую, не сердитесь»,
запечаталъ письмо, сунулъ въ карманъ и вышелъ на платформу.
Подъ грязнымъ, прокопченнымъ куполомъ изъ желѣза
и стекла стояли пыльные поѣзда, ходили служащіе въ
грязныхъ кафтанахъ изъ парусины; вдалекѣ, по залитымъ
мокрой копотью и нефтью путямъ, ѣздилъ, громко свистя,
паровозъ. Два перемазанныхъ сажей сцѣпщика шли за
буферами вагона; они скрылись изъ виду, но вскорѣ появились опять, уже подталкиваемые тѣмъ же вагономъ;
напротивъ Николая Николаевича вагонъ глухо ударился
въ товарный поѣздъ, сцѣпщики надѣли цѣпи и, вылѣзя
изъ-подъ буферовъ, стали угощать другъ друга табачкомъ.
«Они же вотъ и смѣются къ тому же... Какъ они терпятъ? Знаютъ, конечно, что до смерти будутъ ходить за
буферами, a хотятъ все-таки жить»,—думалъ Николай
Николаевичъ.
Сцѣпщикъ, что стоялъ поближе, бѣлобрысый и рябой,
вдругь засмѣялся тонкимъ, бабьимъ голосомъ; другой,
низенькій и прокопченный насквозь, разсказывалъ:
— Вѣдь, жена она ему, трактирщику-то, жена, a надѣла мужеское платье, ну, чистый мужикъ... подходитъ
къ стойкѣ и мужу своему, мужу, понимаешь, говоритъ:
«Цѣловальникъ, дай-ка мнѣ пивка!» Мы всѣ тутъ сидимъ,
глядимъ—мужикъ, какъ есть, и усы, и все... A цѣловальникъ рукой вотъ эдакъ и груди ей потрогалъ: «Что это-

y тебя,—говоритъ,—мужикъ, груди-то женскія?» Глядимъ,
все y нея мужеское, a груди—женскія. Тутъ мы померли
сосмѣху... Вотъ какая веселая трактирщица, нарядилась...
Сцѣпщики покурили табачокъ и ушли. A Николай
Николаевичъ продолжалъ стоять; ему въ первый разъ
представилось, что въ жизни этихъ сцѣпщиковъ онъ не
участвуегь никакъ, и имъ ни до иего, ни до его мученій
нѣтъ дѣла. Должно быть, каждый, сколько людей ни есть,
представляетъ себя единственнымъ и настоящимъ, все же
остальное—только касающимся себя, по поводу себя, и
это остальное можетъ и не существовать.
«Но все же мое главнѣе, y сцѣпщика только приблизительное,—думалъ Николай Н и к о л а е в и ч ъ я уже дошелъ
до пустоты, до дна, a онъ только катится въ эту пропасть,
поэтому ему и жить легче. Должно быть погибнуть нужно,
или ужъ я не знаю!..»
Зажгли огни, зеленые, красные, желтые; за раскрытою
аркой стеклянной крыши разлилась багровая заря; кресты,
купола и верхи высокихъ домовъ чернѣли на ней, какъ
нарисованные тушью. Тряпками вытирали вагоны. Появился начальникъ въ красномъ картузѣ, ыосильщики и
лишніе люди. Подали нижегородскій гіоѣздъ. Николай
Николаевичъ залѣзъ въ купе, заперся и легъ; и когда
поѣздъ отошелъ и, свистя, понесся въ темномъ гіространствѣ, y Николая Николаевича не было ии мыслей,
ни желаній, будто разсказъ о переодѣвшейся трактирщицѣ отнялъ самое важное, посредствомъ чего онъ чувствовалъ себя единственнымъ и настоящимъ.
Онъ точно ощутилъ присутствіе милліоновъ людей,

копошащихся no всей землѣ, себя же представиль маленькимъ, измученнымъ лягушонкомъ.
Въ Нижнемъ звонили во всѣ колокола; вились флаги
на набережной, кучами ходилъ народъ, носился пыльный
вѣтеръ между пестрыхъ лавокъ, балагановъ и вывѣсокъ
на столбахъ, между кучъ изъ мѣшковъ, покрытыхъ брезентами. На горахъ, за старинными стѣнами клонились
деревья. За желтой Окой, надъ ярмаркой стояла пыльная
туча. По синей Волгѣ пѣнились валы; a на дальнемъ берегу
озера, луга, деревни, дремучіе лѣса уходили за край неба
за древній Свѣтлояръ.
Былъ праздникъ и царскій день. Николай Николаевичъ
подъѣхалъ на извозчикѣ къ пароходнымъ сходнямъ; два
босяка подхватили багажъ, но чернобородый матросъ,
растолкавъ ихъ, отнялъ чемоданъ и самъ отнесъ на пароходъ—просторный, бѣлый и чистый.
Николай Николаевичъ сѣлъ на палубѣ въ плетеное
кресло. Въ воздухѣ было шумно и бранно. Пароходъ
дрожалъ отъ топота шаговъ; по сходнямъ въ трюмъ сбѣгали грузчики; на конторкѣ и двигаясь по трапу, толкались пассажиры, провожающіе и ротозѣи. На женщинахъ
развѣвались шарфы и юбки; мужчины придерживали
шапки на головѣ. Вдоль борта вдругъ пронеслась чья-то
сорванная соломенная шляпа и сѣла на воду; многіе закричали и засмѣялись; матросъ на носу размахалъ свернутую чалку и бросилъ ее въ шляпу, приподнятую волною,
но промахнулся; на мостки маленькой купальни выскочилъ
голый мальчишка, задралъ голову къ пароходу, указалъ

на шляпу кривой ручонкой и, мелькнувъ, какъ рыба,
въ воздухѣ розовымъ тѣломъ, шлепнулся въ воду и поплылъ.
Николай Николаевичъ съ иедоумѣніемъ глядѣлъ на
всю эту живую суету, залитую солнцемъ. Лакей принесъ
ему чай, масло и хлѣбъ. Книгоноша присталъ съ открытками и книжками, потомъ, подмигнувъ, вытащшгь
изъ сумки «Половой вопросъ» Фореля. Николай Николаевичъ купилъ и «Половой вопросъ».
Вчера на вокзалѣ, потомъ въ поѣздѣ почувствовалъ
онъ множество невидимыхъ людей, a сегодня онъ увидѣлъ
ихъ наяву—живыхъ, веселыхъ, на вѣтру, подъ солнцемъ.
Ему не казалось страннымъ, что раньше онъ, кромѣ
себя, кромѣ темной своей, какъ ночное небо, пустой души
ничего не замѣчалъ. Должно быть, надо было сознать
себя лягушонкомъ—и міръ приблизился, и все, что казалось пустотой, заполнилось живыми людьми.
Капитанъ съ мостика спросилъ, окончена ли грузка;
крючники въ бумазейныхъ рубахахъ, распояской, съ открытой грудью, бѣгомъ пронесли послѣднюю кладь. Зашипѣлъ изъ самаго нутра, загудѣлъ пароходъ; побросали
чалки; изъ-подъ колесъ повалилъ паръ, и конторка стала
отдѣляться вмѣстѣ съ народомъ, берегами, городомъ и башнями. На палубѣ перемѣстились тѣни и солнце; пароходъ
повернулся правымъ бортомъ къ луговой сторонѣ и побѣжалъ внизъ.
Въ отдѣланной цвѣтнымъ деревомъ, кожей и зеркалами
рубкѣ y оконъ за столиками сидѣли пассажиры: пожилая

дама съ помятымъ лицомъ, хорошенькая барышня и студентъ; далѣе путейскій инженеръ и его жена, они только
что поженились, ѣли ягоды и, шушукаясь, писали открытки; напротивъ нихъ—двѣ полныя дамы, въ кружевныхъ платьяхъ, одна красивая и круглолицая, другая—
неслыханный уродъ; далѣе сидѣли врядъ три барышни
купеческаго происхожденія, въ одинаковыхъ кофточкахъ,
румяныя и скучливыя, и въ углу подъ зеркаломъ—морской
офицеръ и съ нимъ отставной полковникъ, въ казакинѣ
и на деревяшкѣ.
Офицеръ и полковникъ пили водку и разговаривали.
— He успѣлъ туманъ этотъ подняться,—разсказывалъ
офицеръ, — какъ начинаютъ въ насъ палить, изъ двѣнадцатидюймовыхъ, изъ
восьмидесятимиллиметровыхъ,
хлещутъ прямо въ борта...
— Адъ,—увѣренно, съ знающимъ видомъ вставилъ
полковникъ,—бывалъ я подъ пулями,—и, сильно потеревъ
стриженную сѣдую голову, налилъ еще по рюмкѣ.
Двѣ полныя дамы ѣли раковъ, круглолицая говорила:
— Онъ такой несдержанный, что мнѣ прямо стало
неловко;—на что неслыханный уродъ отвѣтила:
— Ну, вотъ пустяки, былъ бы страстный.
Три купеческія барышни обижались, потому что на нихъ
никто не обращалъ вниманія, когда же кто-нибудь принимался глядѣть—обижались тоже; вскорѣ пришла ихъ
мамаша, неся въ пакетахъ чай и сахаръ, и дѣвицы принялись пить чай, брезгливо, съ ложечекъ.
Студентъ горячо толковалъ
про молекулярную теорію:

хорошенькой

барышнѣ

— Вы только поймите, до чего все ясно становится,—
увѣрялъ онъ.
Дымъ ходилъ струями по рубкѣ; сверху изъ вентиляторовъ врывался свѣжій вѣтеръ; съ лѣвой стороны
чесучевыя шторы на окнахъ были залиты солнцемъ. Николай Николаевичъ сидѣлъ y средняго стола подъ звенящей люстрой.
Онъ только слушалъ и глядѣлъ, и пассажиры казались
ему болѣе шумными, живыми и выпуклыми, чѣмъ настоящія люди. Хорошенькая барышня, не понимая молекулярной теоріи, отогнулаштору; солнечнымъ свѣтомъзалило
ея руку, и пальцы, и ладонь стали прозрачными и алыми.
Николаю Николаевичу показалось, что y всѣхъ сидящихъ
здѣсь течетъ такая же алая, солнечная, горячая кровь. И
болыие всего онъ дивился на багроваго отъ всякихъ
избытковъ полковника съ деревяшкой.
— Я, знаете ли, такого мнѣнія,—утверждалъ полковникъ,—раньше русскій человѣкъ былъ храбрѣй; климатъ очень перемѣнился, въ этомъ вся бѣда; раньше,
лѣто такъ ужъ пекло, зима такъ трещитъ, таковъ и русскій человѣкъ: либо все ходуномъ y него, либо въ штыки
и никакихъ. A теперь что за люди, что за климатъ! Раньше,
бывало, з и м а в о т ъ вы мнѣ не повѣрите: ѣду разъ по степи,
снѣгъировно.какъ скатерть, вдругъ говорю ямщику—стой!
Что такое? Сбоку дороги, въ снѣгу—дыра и оттуда дымъ,
гляжу, еще дыра и дымъ, и такъ цѣлый порядокъ. Оказывается, село вчера занесло бураномъ. Теперь вы увидите подобмое? A найдите вы мнѣ полнокровнаго человѣка,
каісь я, напримѣръ?

При этомъ и онъ, и офицеръ поглядѣли на Николая Николаевича, который наклонился и сказалъ:
— Я давно къ вамъ прислушиваюсь, полковникъ,
вы совершенно правы—не только полнокровныхъ, живыхъ
людей не найдете.
Онъ усмѣхнулся и оглянулъ сидящихъ; двѣ полныя
дамы, три купеческія дѣвицы и хорошенькая барышня
смотрѣли на него съ удивленіемъ.
— Пить, ѣсть, заниматься дѣлами и такъ далѣе еще
не значитъ жить,—окончилъ онъ брезгливо, поднявъ верхнюю губу,—a жить, значитъ радоваться, вотъ вы этому
научите?
Полковнику и офицеру стало неловко; всѣ глядѣли на
нихъ и на Стабесова съ ужаснымъ любопытствомъ; въ рубкѣ
сдѣлалось тихо; Николай Николаевичъ развалился на
стулѣ и хмурилъ густыя брови; онъ вдругъ обозлился на
этихъ людей съ розовой кровью и, понимая, что вмѣшательство его въ разговоръ неумѣстно, хмурился все
сильнѣе; полковникъ вытеръ салфеткой ротъ, поднялся и
сказалъ отчетливо:
— Это, знаете ли, вопросъ философскій, a вотъ не пойти
ли намъ на свѣжій воздухъ.
Выкидывая впередъ деревяшку, онъ ушелъ; офицеръ
глядѣлъ въ окно и свистѣлъ, наконецъ, пожалъ плечами и
вышелъ тоже; круглолицая дама и неслыханный уродъ
вдругь фыркнули и выбѣжали. Николай Николаевичъ
оглянулъ остальныхъ сидящихъ: «этимъ-то ужъ во всякомъ
случаѣдо меня дѣла нѣтъ»,—подумалъ онъ; медленно, постариковски, поднялся и, не обертываясь, пошелъ на

палубу, при чемъ почувствовалъ, к а к ъ въ спину ему воткнулись восемнадцать глазъ.
Вѣтеръ стихъ совсѣмъ, солнце уходило к ъ з а к а т у ; Волга
была совсѣмъ гладкая, чуть трогала ее мѣстами рябь; налѣво в ъ ней отражались облака, направо глинистый обрывъ,
холмы, деревни иногда или бѣлая

церковь за кущей бе-

резъ. A далеко впереди спокойное ея теченіе всегда преграждала лиловатая полоска л ѣ с а .
Николай Николаевичъ стоялъ y бѣлаго столбика борта
и глядѣлъ. Покойное, бѣлесоватое небо, начавшее желтѣть
y закатнаго края, блѣдная зелень береговъ, облака, спокойныя воды и бѣдныя селенія на высокихъ холмахъ, все
это было въ тишинѣ, в ъ неяркомъ спокойномъ свѣтѣ угасающаго дня. И быть можетъ все это было прекрасно, и
спокойная душа, созерцая, могла найти въ этомъ вѣчный
покой, но Николай Николаевичъ слишкомъ узналъ этотъ
покой, доводящій до пустоты, Д0 мертвыхъ звѣздъ;
жутко

было сознавать,

въ ту выпуклую,
дрогнула,

ему

что онъ не можетъ проникнуть

солнечную жизнь; ему хотѣлось, чтобы

разбилась,

возмутилась

эта

зеркальная

ти-

шина.
В ъ сумеркахъ пароходъ привалилъ к ъ неболыиой конторкѣ y

песчанаго

берега; три телѣжки

стояли на из-

волокѣ y кустовъ, но никто не сошелъ на берегъ, и онѣ
продолжали стоять неподвижно; сбоку
лотковъ

зажгли

фонарики;

послѣ

сходенъ бабы

второго

свистка

y
на

песчаной дорогѣ изъ-за кустовъ показался попикъ, махая
рукой; онъ добѣжалъ до конторки, когда уже снимали мостки, и давешній чернобородый матросъ весело восклик-

нулъ: «опоздалъ, опоздалъ, ваше преподобіе!», подалъ попику руку и помогь взойти на пароходъ.
Николай Николаевичъ опустилъ на этой конторкѣ письмо къ отцу, писанное на вокзалѣ. Онъ обошелъ уже много
разъ кругомъ пароходъ и сейчасъ выбралъ себѣ мѣсто на
скамейкѣ, на кормѣ, y второго класса; вскорѣ появился
попикъ, ещетяжело дыша; онъ былъ рыжеватый, худой,въ
весНушкахъ; сапоги и полы ветхаго его подрясника были
въ пыли; онъ сѣлъ рядомъ съ Николаемъ Николаевичемъ,
снялъ соломенную шляпу, склонилъ улыбающееся лицо
къ плечу и сталъ глядѣть на закатъ.
Пароходъ шелъ близко къ берегу; за бортомъ тянулись
каменные обрывы, лощины, на днѣ которыхъ въ сумеркахъ
горѣли огни, бѣлыя облака тумана, прикрывающія мѣстами лѣсъ, въ разрывахъ горъ открывался иногда весь
закатъ, наверху высыпали звѣзды, внизу колебались отраженные огни бакиновъ, и попикъ вдругъ проговоршгь: «Ну,
что же это такое». Лицо его стало такое восторженное,
будто онъ самъ летѣлъ вдоль берега, слушая ночныхъ птицъ,
вдыхая влажный запахъ воды и осыпанныхъ росою деревьевъ.
Когда же Николай Николаевичъ спросилъ, куда онъ
изволитъ ѣхать, попикъ испуганно отодвинулся и сначала
отвѣчалъ коротко, a потомъ, взглянувъ на собесѣдника
одинъ разъ мелькомъ, другой разъ внимательно, разсказалъ, что пріѣзжаетъ въ эти мѣста каждое лѣто на двѣ
недѣли, сейчасъ же возвращается къ себѣ, въ Оренбургскую степь:
— Весь годъ объ этихъ двухъ недѣляхъ думаю, ужъ

приберегу копейку, a съѣзжу,—твердо сказалъ онъ,—кь
чему я годенъ, если y меня въ душѣ радости не будетъ.
Степь наша скучная, тяжко тамъ жить, всѣ силы отдашь и
станешь, какъ тряпочка. A вѣдь взялся за такое дѣло, добросовѣстно его надо исполнять, чтобы дѣйствителькое
утѣшеніе принести. Здоровому человѣку мы не нужны, a
вотъ кому тошно, тотъ идетъ, a чѣмъ я его утѣшу, когда
самъ иной разъ спросишь: пастырь, пастырь, вѣришь ли
ты? Но все это, знаете, слова, a мы вотъ что сдѣлаемъ—
лучше помолчимъ. Каждая минута тишины дорога.
Николай Николаевичъ посидѣлъ еще немного: «сказать
или не сказать,—подумалъ онъ,—этотъ не пойметъ, не
отвѣтитъ, да и самъ впередъ знаю всѣ слова». Онъ поклонился и отошелъ; изъ лощины до парохода донесло струю
степного воздуха, полыннаго и сухого; Николай Николаевичъ вдохнулъ его полной грудью: «что случилось? изъ-за
чего это нытье? нѣтъ, спать—и баста»,—быстро подумалъ
онъ, плюнулъ въ совсѣмъ уже темную воду и вошелъ въ
каютное отдѣленіе. Когда онъ отворялъ ключомъ каюту,
дверь напротивъ пріоткрылась и оттуда выглянула круглолицая дама. Николай Николаевичъ нахмурился, дама
улыбнулась. Николай Николаевичъ вошелъ къ себѣ и
легъ на койку. Ему казалось, что сосредоточенныя его
мысли разбились, какъ стекло, и онъ вновь еще болѣо одинокъ, но одиночество это не темное и мертвое, какъ прежде,
и живое и злое. Такъ же, какъ и день назадъ, онъ лежитъ въ
темнотѣ, кусая губы,но мертвое небо надъ нимъ разбилось,
какъ стекло, и осколки эти и колятъ, и жгутъ и изъ глубины поднимается бунтовская сила.

«Этимъ кончится, я знаю; но только это и есть дьявольскій кругъ—отъ одной женщины къ другой, отъ одного
опустошенія къ новому»,—проворчалъ Николай Николаевичъ; потомъ онъ позвонилъ и сказалъ вошедшему лакею:
— Утромъ я долженъ вылѣзать, такъ вы мнѣ купите
билетъ дальше, до Астрахани, потомъ скажите, кто эта
дама напротивъ; принесите вина, и вообще убирайтесь!

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Утромъ надъ Волгой поднялся тонкій туманъ; спокойное ея теченіе все также преграждала лиловатая полоска
лѣса; пароходъ повернулъ по зеркальной водѣ за каменный
кряжъ и скрылся въ голубомъ туманѣ.
A къ давно оставленной позади конторкѣ по песчаному
берегу подъѣхалъ сонный почтальонъ, взялъ мѣшокъ писемъ, бросилъ его въ телѣжку и покатилъ въ волость. Волостной писарь,разбирая письма, прочелъ: «Николаю Уваровичу Стабесову», подивился на такую фамилію, хлопнулъ
по конверту штемпелемъ, и письмо было отправлено на
вокзалъ; затѣмъ оно прокатилось по желѣзной дорогѣ,
потомъ попало въ руки къ почтовому чиновнику, полежало
въ ящикѣ стола, и, наконецъ, старый Томилинскій кучеръ,
Иванъ Абрамовичъ, уложилъ его бережно въ сумку и на сивой парѣ потрусшгь по невысокимъ холмамъ, покрытымъ
рожью, въ Томилинскую усадьбу, лежащую за паркомъ и
прудомъ.
Былъ полдень. Николай Уваровичъ Стабесовъ и супруга

его, Марья Митрофановна, сидѣли на крытомъ балконѣ
дачнаго дома, стоящаго на зеленомъ косогорѣ, спиной къ
сосновому парку, окнами на поля.
Николай Уваровичъ носилъ сѣдую бороду на двѣ стороны, былъ крѣпокъ и не очень сухъ, одѣвался кое-во-что и
сейчасъ читалъ вслухъ «Русское Богатство», надѣвъ очки.
Марья Митрофановна, внимательно слушая, миловидно
улыбалась своимъ постороннимъ мыслямъ. Лицо y нея
было полное и спокойное, пепельные волосы зачесаны на
маковкѣ комочкомъ, одѣта же была въ коричневый ситцевый капотъ.
— Вонъ Иванъ Абрамовичъ ѣдетъ, можетъ быть, везетъ
письмо отъ Коли,—сказала она.
Николай Уваровичъ, прекративъ чтеніе, поднялъ брови,
изъ-за очковъ покосился на жену и проговорилъ:
— Итакъ, кооперативное устройство можно подраздѣлить на слѣдующіе...
— Нѣтъ, ты посмотри, Иванъ Абрамовичъ къ намъзаворачиваетъ,—поднимаясь, взволнованно проговорила Марія
Митрофановна; она сошла по ступенькамъ на траву и стала
махать Томилинскому кучеру, повторяя:
— Да скорѣе же ты, Иванъ Абрамовичъ, какъ тянешь
несносно !—Когда же она, вся красная, сіяя отъ радости,
взошла на балконъ, держа въ полной рукѣ письмо, Николай Уваровичъ отложилъ «Русское Богатство»и голосомъ
немного глухимъ проговорилъ:
— Ну, дай, дай, почитаемъ, что онъ пишетъ!

Въ то же время no другую сторону парка въ Томилинскомъ усадебномъ домѣ, двухъэтажномъ, деревянномъ и
заросшемъ со всѣхъ сторонъ, въ прохладной столовой сидѣла Варвара Ивановна Томилина, y потухающаго самовара, одна.
Варвара Ивановна послала отыскивать племянницу
свою Наташу, которая «проваливалась сквозь землю» всегда,
когда ее нужно было найти. Варвара Ивановна держала
палецъ на пуговкѣ крана и глядѣла на себя въ самоваръ.
Мысли ея, не спѣша, совершали привычный хозяйственный
кругъ; далыие него, особенно въ лѣтнее время, когда много заботъ, она итти не хотѣла и боялась. На ней была надѣта бѣлая косоворотка, подъ юбкой высокіе сапоги, худое и
длинноносое лицо было покрыто мелкими морщинами, какъ
сѣткой, и только сѣрые глаза ея казались необычайно
юными, словно многіе года думъ и страданій очистили ихъ,
и ни одно чувство не могло уже помутить прозрачной ихъ
глубины. Ей шелъ пятьдесятъ третій годъ; она была младшей въ семьѣ, и теперь никого больше не осталось y нея,
кромѣ племянницы Наташи, дѣвушки, съ вихремъ въ
головѣ.
Для нея-то Варвара Ивановна и гіриберегала родовое
свое имѣніе. На себя она тратила мало; курила дешевый
табачокъ, ѣла понемногу, потому что излишество наводило
на печаль и сонливость, и кромѣ шерстяной юбки съ двумя
карманами да нагольныхъ сапогъ, имѣла одно только
шелковое платье, для выѣздовъ по дѣламъ.
Наташа такъ долго не шла, тишина въ домѣ была такая
печальная, что Варвара Ивановна гдѣ-то на серединѣ

хозяйственныхъ соображеній отлетѣла памятью въ прошлое,
и тотчасъ воспоминанія поднялись и встали, какътуманъ;
глаза ея расширились и потемнѣли; устремивъ ихъ поверхъ самоварной заглушки, она сидѣла, не двигаясь, съ
печальной застывшей улыбкой, убрала только палецъ съ
самоварнаго крана.
Когда-то Томилинская семья жила и весело и шумио.
Сестры Варвары Ивановны—Анна и Глафира—весьма недурныя собой и большія озорницы долго не выходили замужъ; онѣ насмѣшничали надъ женихами, влюблялись не
больше, какъ на недѣлю, и съ осени до весны въ Томилинскомъ домѣ толкался веселый народъ, устраивая спектакли, танцы, поѣздки, охоты, и нерѣдко между молодыми людьми происходили ревнивыя ссоры, что подавало
поводъ для пущей веселости обѣимъ сестрамъ.
Матушка умерла очень давно, самъ же старый Томилинъ
веселился больше всѣхъ дочерей, первый заводя всяческую
умору. Надъ женихами онъ посмѣивался, и, казалось, мысль
лишиться хотя бы одной изъ дочерей была для него
несносна. И никто, конечно, изъ нихъ не считалъ пролетающихъ лѣтъ. Но однажды на масленицу, послѣ неудавшагося бала, на который никто изъ-за сильной мятели не
пріѣхалъ, Анна и Глафира увидѣли вдругъ, что молодость
кончилась. Окончилось и веселье въ Томилинскомъ домѣ, и
вскорѣ обѣ сестры, точно спѣша, вышли замужъ и уѣхали.
Опустѣла усадьба; по старой памяти заѣзжалъ еще
кое-кто изъ сосѣдей и грустно поминалъ прошедшее, точно
неудавшійся балъ на прошлой масленицѣ состарилъ всѣхъ,
лишилъ невозвратнаго, что въ жизни бываетъ разъ.

Отецъ скучалъ и писалъ дочерямъ письма. Все хозяйство
лежало теперь на рукахъ y Варвары Ивановны. Сестры
всегда называли ее Варваръ Ивановичъ, и она всегда работала на нихъ съ болыпою радостью, мало принимая участія
въ весельѣ. Одинъ толькоразъ еенарядили Варваръ Ивановичемъ—надѣличалму, привязали бороду и пробкой навели
морщины, и съ тѣхъ поръ запахъ пробки остался въ ея
воспоминаніи, какъ печальный и прелестный.
Она думала, что по отъѣздѣ сестеръ начнется ея жизнь,
но рѣдко заѣзжающіе сосѣди продолжали звать ее Варваръ Ивановичемъ, и она все такъ же, надѣвъ смазные сапоги, ходила на скотные дворы, объѣзжала на дрожкахъ поля
и по вечерамъ читала отцу вслухъ Щедрина.
Одно время она представляла, что вотъ, на будущій
годъ пріѣдутъ сестры и скажутъ отцу: «Что же ты дѣлаешь
съ Варей, она ужъ не такъ молода?» Но этотъ будущій годъ
всегда удалялся, когда къ нему приближались, и сксро
сталъ похожимъ на когда-то прочитанную повѣсть—такъ
много и подробно думала о немъ Варвара Ивановна.
Нераскрытая ея любовь переносилась съотцанателятъ,.
на птицъ, на никогда еще не виданную племянницу Наташу,

скошенный сѣрый глазъ, загорѣлую щеку и пахнущіе табакомъ длинные усы. Но и это воспоминаніе стерлось понемногу и угасло.
Вскорѣ умерла Глафира. Спустя полгода Анну и ея
мужа зарѣзали въ кавказскихъ горахъ. Старикъ Томилинъ
до того ослабъ духомъ, что взялъ съ Варвары Ивановны
клятву не оставлять его одного до смерти.
Однажды y Варвары Ивановны вывалился

передній

зубъ; онъ долго качался, и разъ поутру она вытащила
его пальцами,

легла

на постель и плакала до

суме-

рекъ. Отецъ не могъ подняться по винтовой лѣстницѣ и
звалъ дочь, стуча палкой о паркетъ. A ей было жаль пролетѣвшей жизни, хотѣлось, чтобы поскорѣе пришла смерть.
Все-таки она сошла къ отцу, ничего не сказала про зубъ, но и
не отворачивалась. Отецъ спросилъ, здорова ли она, a выпавшаго зуба не замѣтилъ. Онъ не замѣчалъ, что дочь уже
старуха и что нельзя вернуть ни надеждъ, ни отошедшаго
веселья.
Варвара

Ивановна

ожесточилась,

стала

рѣзкой

съ

отцомъ, онъ же присмирѣлъ, и хотя ей было и совѣстно и
жаль, но теплоты въ своемъ сердцѣ она не находила.

дочь Анны. Одинъ только разъ, обмѣривая дальній уча-

Она спрятала всѣ письма и карточки,—все, что напо-

стокъ, она поглядѣла въ трубу астролябіи, иземлемѣръ,

минало прошлое; злобилась, худѣла и высыхала. Однажды

показывая, какъ надо пользоваться приборомъ, коснулся

отецъ началъ писать ей письмо, онъ назвалъ его: «Оправда-

усомъ щеки Варвары Ивановны. Землемѣръ былъ молодой,

ніе Томилина» и работалъ недѣли три. Поздно вечеромъ

загорѣлый, съ выпуклыми глазами, отъ него пахло степыо

Варвара Ивановна вошла въ его кабинетъ, отецъ лежалъ

и табакомъ. И онанеспала нѣсколько ночей, изнемогая отъ

мертвый, головой и руками на столѣ; на только что начатой

стыда и непонятнаговолненія,и долго еще спустя, не успѣ-

страницѣ было написано: «Милая дочка моя Варя, проетии

вая словить себя на недостойной мысли, представляла

не вини...»

Ни надеждъ, ни злобы, ни сожалѣнія не осталось больше y Варвары Ивановны. Co смертью отца кончился ея
вѣюь.
Она продолжала жить въ старомъ домѣ, все такъ же работая по саду и на поляхъ, a вечеромъ оставалась одна, сидѣла, сложивъ руки, и ждала, когда придетъ сонъ. Подсохшее ея тѣло было очень крѣпко и могло работать безъ
износа еще лѣтъ двадцать. Только по зимамъ въ морозные,
мятельные вечера становилось не подъ силу, и она просила
отошедшихъ навѣстить ее въ теплой залѣ, освѣщенной
лампой, съ глубокимъ

абажуромъ.

Анна, Глафира, отецъ и мать иногда, приходили, садились за столъ, и Варвара Ивановна глазами, полными
слезъ, поглядывала на нихъ изъ-за самовара, боясь громкимъ словомъ потревожить торжественную тишину. Въ
эти часы она забывала о старости, и тихая радость наполняла весь старый домъ, словно въ окна вливался свѣтъ
вѣчной тишины.
Зимой Варвара Ивановна получила письмо отъ

На-

таши, которая до этого жила съ бабушкой, теперь кончила гимназію и просила тетку взять

ее — погостить.

Варвара Ивановна сильно заволновалась. Ей трудно было
возвратиться отъ тихой, какъ тиканье часовъ, едва тлѣющей жизни къ суетѣ, которую внесетъ съ собой девятнадцатилѣтняя дѣвушка. Но написать отказъ было очень
трудно; она пересмотрѣла всѣ карточки Наташи, похожей на мать, и послала письмо, прося пріѣхать.
Суетню, смѣхъ, суматоху и тысячу маленькихъ разговоровъ внесла Наташа въ полутемный, теперь очищае-

мый оть пыли H паутины, домъ. И Варвара Ивановна,
сначала падавшая съ ногъ отъ усталости и недоумѣнія,
очень скоро принялась думать и двигаться, и говорить,
какъ Наташа. Для нея начинался день, когда Наташа
открывала глаза, a уложивъ Наташу поздно вечеромъ,
поговоривъ съ ней о пустякахъ, она засыпала безъ сновъ.
0 зимнихъ же своихъ думахъ и видѣніяхъ она ничего не
говорила, боялась даже поминать, да и Наташа все равио
пропустила бы подобные разговоры мимо ушей, виолнѣ
разумно и законно считая, что y тетки никакихъ иныхъ,
кромѣ

легкомысленныхъ

дѣвичьихъ

мыслей

быть

не

должно.
— Ну, чтоже она не идетъ,—тряхнувъ головой, проговорила, наконецъ, Варвара Ивановна и приложила ладонь
къ самовару; онъ больше не пищалъ и былъ теплый; a
на балконѣ въ это время послышались шаги и голоса.
«Батюшки, не случилось ли чего-нибудь»,—подумала
она. Въ столовую вошли Николай Уваровичъ и Марья
Митрофановна; Стабесовъ глядѣлъ въ сторону и морщилъ
лобъ, супруга

его

держала въ одной рукѣ письмо, въ

другой тілатокъ, и по глазамъ было видно, что плакала.
_

Ну, вотъ мы пришли,—сказалъ Николай Уваровичъ

здороваясь,—Марья Митрофановна, покажи письмо,-онъ
по привычкѣ засунулъ пальцы въ бороду, раздвинулъ ее
направо и налѣво, сѣлъ, нотуть же и сгорбился, положивъ
на скатерть кулаки, сложенные кукишами, тоже по скверной привычкѣ.
— Вотъ что пишетъ Коля —проговорила Марья Митрофановна отчаянно и развернула письмо,—мы ужъ и

такъ и этакъ обсуждали, Николай Уваровичъ говоритъ,
что Коля наіігь боленъ; какъ вы про это сказали, Николай
Уваровичъ?
— Мужская болѣзнь,—проговорилъ
какъ я сказалъ.

Стабесовъ,—вотъ

Николай Уваровичъ замоталъ бородой и очень разсердился:
— Пустота,—закричалъ

онъ,—для

этого

мы

сра-

жались? Мы общественность готовили, a они, видите ли,
выдыхаются. Почитайте-ка хронику. Что это такое? Было y

— He угодно ли послушать, Боже мой,—продолжала

насъ подобное? Балаганные клоуны! Макса Линдера на

Марья Митрофановна,—откуда онъ ее могь заполучить,

рукахъ въ консерваторію внесли. Автомобилю религіозное

да и болѣзней такихъ вовсе нѣтъ, a я говорю—тутъ что-то

значеніе придаютъ. Манифестъ выпустили, что ни въ чемъ

непонятное. Застрѣлить

негодяй.

не должно быть никакого смысла. До такой пустоты себя

Что y нихъ тамъ дѣлается... Въ живыхъ людей стрѣляютъ...

выжали, что ужъ словъ y нихъ даже нѣтъ, одними гласными

— Постой тарантить,—перебилъ Стабесовъ,—a ты объяс-

буквами выражаются. Вѣдь это пожаръ, пепелъ одинъ

ни, при чемъ y него водородъ. Мы въ чемъ-то оказались

остался. A вы мнѣ о радости толкуете. Никакого выхода не

повинны, вотъ это мнѣ растолкуй!..

вижу и очень огорченъ. Пускай Николай пріѣзжаетъ, я ему

его

хотѣлъ какой-то

Варвара Ивановна тѣмъ временемъ прочла письмо и за-

слова не скажу.
Николай Уваровичъ окончательно обидѣлся и забара-

думавшись стояла y края стола.
— Онъ пишетъ про страшную пустоту,—проговорила

банилъ пальцами; Томилина глядѣла на него внимательно;

она тихо,—я это очень понимаю; онъ опустошшгь себя и

она подняла уже руку, чтобы возразить, но Марья Митро-

чувствуетъ, что прежнимъ содержаніемъ наполнить пу-

фановна въ это время вскочила со своего стула и вос-

стоту эту нельзя; вы подумайте хорошенько, что ему можно

кликнула взволнованно:

дать—одно доведетъ его до гибели и смерти, a другое до

— Вы меня-то, меня-то послушайте, Коленька сегодня

безконечной радости. Чтоможеть быть прекраснѣе такой ра-

къ вечеру долженъ пріѣхать, посмотрите на иггемпель,

дости...

письмо желѣзной дорогой пошло, a

— Нѣтъ, ужъ я знаю, къчему вы подбираетесь,—сердито возразилъ Николай Уваровичъ,—начнете

его раз-

ными потусторонними вещами напихивать, свихнется, свихнется совсѣмъ! Коля былъ отлично воспитанъ на здравыхъ
натуральныхъ началахъ; въ роду y насъ больныхъ не было;
отчего y него все выдохлось, не понимаю. Славянская порода подгадила, вотъ! Ничто въ ней не держится, да-съ!

онъ водой къ намъ

ѣдетъ.
Горничная Феклуша, посланная за Наташей, проторчала съ полчаса на мельницѣ, куда бѣгали дѣвчонки со
всего хутора глядѣть на новаго мельника Семена, ужъ
очень онъ былъ чуденъ.
Мельникъ былъ кругломордый, бритый, съ льняными

волосами до плечъ, носилъ голубую рубашку и не столько
мололъ муку, сколько игралъ на трубѣ и баловался.

когда Феклуша отвернулась на минутку, то примѣтила, что
онъ косится прямо на нее. Она переступила босыми ногами,

Мельница стояла съ краю широкой плотины подъ яромъ;
кругомъ росли огромныя ветла, отъ древности склоненныя
къ водѣ, прудъ былъ глубокій и зеленый, начинался версты
за двѣ, извиваясь уходилъ въ паркъ, и около плотины

вздохнула и сказала:
— Семенъ, a что говорятъ —y тебя русалка на мельницѣ живеть.
— Живетъ, вѣрно,—отвѣтилъ Семенъ.

разливался въ круглое озеро; напротивъ мельницы, поту

— Батюшки, a ты не врешь?

сторону на косогорѣ стояла пасѣка о пятьдесятъ

пень-

— Какъ ты можешь со мной такъ разговаривать, дураі

ковъ, обнесенныхъ плетнемъ; на кольяхъ его торчали бѣ~

Феклушѣ стало очень смѣшно; она еще разъ вздохнула

лые конскіе черепа, охраняя пчелъ отъ глаза, росы и пауковъ. Извѣстно, что мудрый человѣкъ вытащилъ изъ рѣчного омута конскую тушу, вспоролъ, и оттуда вылетѣли и
съ тѣхъ поръ повелись на землѣ пчелы; поэтому вокругъ
пасѣки всегда должны висѣть конскіе черепа.
Феклуша, выбѣжавъ изъ дома, кинулась было въ паркъ,
a ноги сами занесли на мельницу. Но Феклуша не была
дура, ступивъ на плотину, она оглянулась сначала—подъ
колесо бѣжала вода, скрипѣли постава, a вокругь никого,
кромѣ грачей на ветлахъ да гусей на водѣ не было; ставъ
y дерева, она закричала тонкимъ голосомъ:
— Мельникъ, Семенъ, барышню нашу не видѣлъ?
Никто ей не отвѣтилъ, поскрипывало мокрое колесо,
кричали грачи; потомъ, изъ двери, не спѣша, вышелъ мельникъ, поджавъ губы посмотрѣлъ на Феклушу непонятно,
сѣлъ на пенекъ и сказалъ:
— Нѣтъ, барышню я не видѣлъ. A ты зачѣмъ?
Дивно было Феклушѣ глядѣть на мельника, по округлому лицу его ходили зайчики отъ воды, безстыжіе глаза
онъ вылупилъ, точно глядѣлъ въ самое прудовое дно, a

и спросила:
— Какъ же ты ее поймалъ?
— На удочку поймалъ.
Мельникъ вдругъ привсталъ и наклонился надъ самой
водой.
— Эге,—сказалъ онъ,—старикъ-то опять приползъ.
— Ты это про кого?
— Иди, покажу.
— Ну, нѣтъ, меня барышню послали искать.
— Чего, дура, боишься?—спросилъ мельникъ и посмотрѣлъ на румяную синеглазую Феклушу; стояла она на бугоркѣ, y ветлы, и если бы онъ шагъ шагнулъ, она тотчасъ
бы убѣжала; тогда онъ нэпустилъ на себя еще пущаго туману; вытянулъ вдругь шею и сталъ слушать:
— Ахъ, шельма, скребется,—проговорилъ онъ и быстро
ушелъ на мельницу. И тотчасъ оттуда послышалась возня
и потомъ заиграли на трубѣ.
Феклуша стала подходить поближе, до того ей было
любопытно, не дышала она, подкрадывалась нацыпочкахъ,
a мельникъ глядѣлъ на нее въ щелку двери.

Въ это время заскрипѣло за деревьями.защелкало, ина
плотину въѣхалъ мужикъ съ возомъ. Феклуша махнула
юбкой и побѣжала за барышней въ паркъ.

прикрывая ихъ оть солнца; и солнце въ этой тишинѣ, за
вѣтромъ, заливало все ея тѣло горячимъ, влажнымъ зеленоватымъ свѣтомъ.
A внизу, гдѣ дерево бросало на воду широкую тЬнь,
стояли маленькія рыбки головами въ одну сторону.

Надъ паркомъ плыли бѣлыя облака; вчера зацвѣли липы,
небо сквозь ихъ листву казалось синѣй; высоко y вершинъ
гудѣли пчелы, садясь на липовый цвѣтъ; вяла скошенная
трава; земля распарилась; стоялъ медвяный запахъ; a
когда налеталъ вѣтеръ, весь паркъ шумѣлъ водянымъ шумомъ.
Феклуша брела черезъ лужайку пршцурясь; лѣниво ей
было и томно, и въ ушахъ еще наигрывала мельникова
труба; дѣвушка аукнула раза два и, усмѣхаясь, не особенно
торопилась.
Она добрела до таловыхъ кустовъ, сквозь нихъ блестѣлъ
прудъ; невдалекѣ черезъ лужайку пролегала

глубокая

водомоина, по которой весной катились воды изъ полевыхъ
овражковъ въ прудъ; онѣ нанесли бѣлую песчаную косу, и

На рыбокъ заглядѣлась Феклуша и на барышню: «Бѣлая, a худерященькая», подумала она и окликнула. Наташа быстро скинула руку съ лица и подняла голову; Феклуша даже удивилась, до чего барышня странно поглядѣла на нее; маленькій ротъ y Наташи не улыбался, былъ
плотно сжагь,

брови

приподняты; поглядѣвъ, она опу-

стила опять голову и прикрылась локтемъ, при чемъ тонкая
рука ея легла на глаза и носъ, a губы медленно усмѣхнулись
и по щекамъ разлился румянецъ; она повернулась на бокъ,
и коса ея упала, коснувшись воды.
— Хорошо, хорошо, приду,—сказала

Наташаa

я

спала.
Потомъ она приподнялась на локтѣ и наклонилась надъ
водой; лицо ея оть темныхъ волосъ и огь отсвѣтовъ воды

за талами съ этого берега на песчаную отмель надъ глубо-

стало блѣднымъ, овальный же подбородокъ задрожалъ отъ

кимъ мѣстомъ было перекинуто широкое бревно, какъ

смѣха.
— Смотри-ка, смотри, рыба к а к а я с к а з а л а она.

мостикъ.
Наташа.

Феклуша по простотѣ не догадалась, взошла на дерево,

Феклуша раздвинула таловыя вѣтки, проскользнула подъ

присѣла y ногъ барышни и принялась глядѣть на рыбъ,

ними и увидала y ногъ на берегу платье и бѣлье, a i u

которыя, какъ стрѣлки, шарахнулись и опять стали.

Съ мостика купались

обычно

дѣвушки

и

мостикѣ барышню. Широкое бревно отъ времени поросло

A Наташа незамѣтно высвободила руку, охватила Фе-

зеленымъ мхомъ, Наташа лежала на немъ навзничь. Она

клушу, вскочила, оттолкнулась ногой и вмѣстѣ съ успѣв-

раздѣлась должно быть для купанья, да такъ и осталась;

шей

одно колѣно ея было приподнято, рука лежала на глазахъ,

прудъ.

разъ

только

визгнуть

дѣвушкой

полетѣла

въ

Расплескалась глубокая вода брызгами и кругами и обѣ
дѣвушки, хохоча и задыхаясь, принялись нырять, кунать
другъ дружку и возиться.

въ деревнѣ, a въ
ванныя носятъ,

праздникъ модныя платья плиссиро-

и ребята всѣ

съ гармоніями; я

такъ

маманькѣ и сказала—замужъ неволить будете, на фабрику

Потомъ Наташа вышла на мѣсто помельче, выжала косу,
ухватилась за вѣтку и выскочила на крутой берегь. A
Феклуша до того раскисла отъ смѣха, что долго не могла
вылѣзти и нѣсколько разъ сползала на животѣ по мокрой
травѣ въ воду. Кумачевая кофта прилипла къ ней; захвативъ спереди синюю юбку, она закрутила ее, выжала и,
глядя, какъ Наташа, перегнувшись, натягиваеть чулки,
спросила:

ѵйду. A я, барышня, думала, когда Георгій Петровичъ васъ

— Барышня, a вы о комъ думали, когда я подошла?

застегнула перламутровыя пуговицы на кофточкѣ и пошла

Наташа глянула быстро, моргнула, потомъ нахмурилась, подняла съ травы рубашку и, опустивъ ее черезъ
голову на себя, на минуту прикрылась
батистовой
тканью.
— 0 комъ думала... a ты о комъ думаешь?—отвѣтшіа
она наконецъ.
— A вы скрываете,—продолжала Феклуша, выжимая
кофту,—вы сначала испугались, a потомъ покраснѣли, я
чай видѣла; a мнѣ о комъ думать, очень надо; вамъ, барышня, хорошо, замужъ выйдете—все равно какъ и не
выходили, только что мужъ будетъ любить; a вѣдь намъ пока
въ дѣвкахъ живешь—только и посмѣешься; вонъ мельникъ
очень подъѣзжаетъ, приходи, говоритъ, вечеромъ, русалку
покажу, считаетъ меня за дуру, a самъ дуракъ, никто ему
не вѣритъ. Фабричнымъ y насъ очень хорошо, въ Воейковѣ, на суконной фабрикѣ, много туда нашихъ дѣвчонокъ
ушло; и живутъ весело, замужъ никто не неволитъ, какь

за себя возьметъ, непремѣнно хочу къ вамъ въ горничныя.
— Съ чего ты выдумала, я и не собираюсь замужъ,—
сказала Наташа, вставая и одергивая юбку,—вотъ еще глупости, совсѣмъ я не покраснѣла; просто показалось, что
это не ты подошла, a Георгій Петровичъ.
— A онъ васъ и любитъ же, страсть.
— Какъ же ему ие любить,—удивилась Наташа; она
изъ кустовъ на поляну, гдѣ, дожидаясь Феклушу, зажала
между колѣнъ полотенце, подняла руки и поправила волосы, потомъ вмѣстѣ съ дѣвушкой двинулась по травѣ къ
дому.
— A я бъ вышла за Георгія Петровича,—продолжала
Феклуша,—смирный
прямо, жить

онъ

очень,

толстый,

за

этакимъ,

спокойно.

— Ты бы вышла, a я не хочу,—прикрикнула Наташа,
и, ведя на ходу рукой по бѣлымъ и розовымъ головкамъ
кашки, отчего ладонь ея обсыпалась цвѣточной пылью,
продолжала словно про себя:—ты думаешь, я все смѣюсь,
такъ я веселая; очень ошибаешься; я все знаю и никому
не вѣрю. Георгій

Петровичъ, гдѣ я каблукомъ ступлю,

онъ это мѣсто поцѣлуетъ, и въ глаза глядитъ, и голосъ
y него вкрадчивый—a

мнѣ непріятно: какъ отвернусь.,

онъ такъ и смотритъ, какая грудь y меня, какіе бока. У
него все любовь называется—и схватить и поцѣловать—

прямо никакого терпѣнія, все знаютъ и выражаются не-

любовь, и Богъ знаегь, что натворить, тоже любовь, и
я вижу, онъ отъ меня просто пьянъ, какъ отъ ликера,
дотронулся до меня, какъ рюмку выпилъ; смотрю на него,
какъ на пьянаго или на сумасшедшаго. Я сегодня ему это
въ глаза скажу.

любви, a просто мужчина всегда хочетъ тебя схватить,

— Господи, a мы-то ничего не понимаемъ, дуры,—по-

искусство. Ko мнѣ одного мальчишку приставили, чтобы

дивилась Феклуша,

поджимая г у б ы г о в о р и т ь

вы, ба-

рышня, очень горазды, a чего-то я вамъ не вѣрю, ей Богу.
Очень на мосточкѣ вы мнѣ чудно показались.
Наташа гнѣвно на нее глянула:
— Я съ тобой какъ съ подругой разговариваю, a ты
слушай и молчи,—сказала она,—чего ты знаешь? ничего
ты не понимаешь въ этомъ, a я пятнадцати лѣтъ влюбилась въ присяжнаго повѣреннаго; да какъ влюбилась: подойдетъ ко мнѣ на каткѣ, я чуть не плачу; взяла разъ къ
нему и пошла, сѣла въ кабинетѣ на диванѣ и молчу, онъ
со мной разговариваетъ, a я трясусь; онъ спрашиваеть:
«вы что? влюблены что ли?»—я говорю:—«да!» a онъ какъ
захохочетъ: «я, говоритъ, черезъ недѣлю на вашей классной
дамѣ женюсь». Тогда я рѣшила травиться.
— Ахъ, батюшки, спичками?—спросила Феклуша.
— Нѣтъ, мышьякомъ. И рѣшила травиться не одна, a
уговорила подругу и одного гимназиста, они тоже отчаялись
въ жизни. Гимназистъ, конечно, тутъ же разболталъ, что

прилично.

Мнѣ, конечно, объяснили, что нѣтъ никако

a женщина хочетъ какъ можно долыие не поддаться, воть
отъ этого всѣ разговоры произошли, даже стихи и все
просвѣтилъ, все бы я узнала и поняла. A я не могу,
совѣстно и вспоминается, какъ была влюблена и точно no
воздуху ходила. Мальчишка мнѣ это растолковалъ—оказывается,

когда любишь,

чувствуешь,

отливаетъ отъ головы кровь и

будто летишь, кружится

голова. Вскочилъ

онъ разъ ночью изъ палисадника въ окошко и говоритъ:
«ты мелкая буржуа, я тебя возьму силой». Я, конечно,
подняла крикъ, убѣжала къ бабушкѣ и все ей разсказала.
Общество наше закрыли. Такъ вотъ съ тѣхъ поръ, хоть и
давно это было, я точно отравленная—не вѣрю, что мнѣ
говорятъ. Только одна бѣда, совладать съ собой иногда
очень трудно, иной разъ точно въ воду уходишь, силъ
нѣтъ, сердце точно возьмутъ рукой и сожмутъ, до чего
природа наша женская.
Взойдя наступеньки балкона, Наташа отдала полотенце
Феклушѣ, отряхнула ладони, провела ими по лицу и быстрая, тонкая, зная, что скажутъ сейчасъ про нее, какая
она быстрая и тонкая, вошла въ столовую.

вотъ, молъ, двѣ барышни разочаровались. Тогда явились
къ намъ товарищи и пригласили насъ троихъ въ одно общество, называлось оно: «Половыя Проблемы», это ты все
равно не поймешь. Вотъ тутъ-то я и увидѣла, какая была
глупая. Въ обществѣ всѣ мальчишки страшно развратные,

Варвары Ивановны въ комнатѣ не было, она ушла
распорядиться насчетъ лошадей, на которыхъ Стабесовы
черезъ часъ уѣзжали въЭ—нскъ встрѣчать сына. Николай

— Плясуны,—отчеканилъ Николай Уваровичъ и сталъ

Уваровичъ стоялъ y печки и дудѣлъ маригь. Марья Митрофановна все еще силилась проникнуть въ тайный смыслъ

глядѣть въ уголъ. A Наташа воскликнула:

Коленькииа письма.
— Вотъ и радость пришла, — проговорилъ

Николай

Стабесовы странно и съ удивленіемъ уставились на нее,—

Уваровичъ невесело и, взявъ Наташину руку, вложилъ въ

ахъ, вы ничего не поняли, ахъ, это мое дѣло!—окончила

свою, a другой похлопалъ с в е р х у а в ы знаете новость,—
и онъ подробно разсказалъ о полученіи письма, о разговорахъ и о пріѣздѣ сына. A Марья Митрофановна, усадивъ
Наташу рядомъ съ собой, прочла ей письмо вслухъ одинъ

— Ужъ вы его мнѣ предоставьте, я живо вылечу,—

она, и нѣжный румянецъ залилъ ей щеки, уши и шею.
Вошла Варвара Ивановна.
— Лошади готовы,—сказалаона,—Наташа, на балконѣ
Георгій Петровичъ дожидается, не хочетъ итти въ домъ.

разъ и другой.
_

Но, вѣдь, это все очень понятно,—проговорила На-

таша, когда Стабесова, окончивъ чгеніе, надѣла пенснэ и,

Заложивъ руку за кожаный кушакъ, въ другой держа
носовой платокъ, Георгій Петровичъ ходилъ по террасѣ, и

склонивъ голову, принялась глядѣть на дѣвушку.
— Что же здѣсь понятнаго, милочка?—спросила Ста-

свѣтъ сквозь плющъ скользшгь жидкими пятнами no его

бесова.
— То-есть что же вы поняли, наконецъ?—воскликнулъ

потемнѣвшимъ

Николай Уваровичъ. И Наташа резонно и спокойно объяс-

шаться, можно было разобрать, что онъ повторялъ стихи:

нила:

чесучевой рубахѣ, по коричневымъ рейтузамъ и гетрамъ,
отъ конскаго

пота.

Стоишь одна,

прошломъ году поѣхала послѣ экзаменовъ къ подругЬ

Какъ эвкалипты

въ деревню, тамъ ужасно разочаровалась и написала ба-

Бѣла,

блѣдна.

бушкѣ письмо въ родѣ этого. Бабушка совѣтовалась съ

Любовь же наша

нашимъ докторомъ, тотъ приказалъ везти меня въ Швей-

Горитъ, Наташа!

и пласгическіе

танцы, вы еще не знаете, какъ это помогаетъ, я танцую
каждый день и теперь чувствую себя и весело и превосходно.
— Господи, неужели нашему Колѣ танцовать еще придется?—спросила Марья Митрофановна.

губы его

и, если прислу-

Подъ тѣнью липъ ты

— Теперь всѣ пишуть такія письма. Я, напримѣръ, въ

царію, a потомъ прописалъ гимнастику

Красныя

подъ небольшими усиками двигались,

Георгій Петровичъ всю ночь читалъ Бальмонта и самъ
написалъ

этотъ

стишокъ.

Георгій

учился въ Казанскомъ университетѣ,
y отца въ усадьбѣ, неподалеку

Петровичъ

Сомовъ

a no лѣтамъжилъ

оть Томилина. Каждый

день, послѣ полудня, садился онъ верхомъ на мерина и

въ раздувающейся

рубашкѣ

скакалъ

въ Томилинскую

усадьбу, представляя, какъ встрѣтитъ его Наташа; вчера

Тогда Георгій Петровичъ, наклонившись въ креслѣ и
выпятивъ губы, проговорилъ стишокъ.

онъ просилъ ее выйти за него замужъ, и сейчасъ, часа уже

— Ну, это вы навѣрное сами сочинили,—сказала На-

полтора какъ пріѣхавъ, до того волновался, чтоплатокъ его

таша,—мнѣ не нравится; a вотъ сочините стихи про ма-

весь намокъ, имъ же онъ вытиралъ лицо, нежелая предста-

ленькихъ рыбокъ, какъ они заплывуть въ тѣнь и стоятъ.

виться потнымъ и безобразнымъ. Онъ прислушивался къ

— Да, да, это замѣчательно, и какъ дѣвушка накло-

шагамъ и голосамъ въ домѣ, поправлялъ усы и дѣлалъ

няется съ моста и глядитъ на нихъ, потомъ является дру-

выразительные глаза, ожидая, что вотъ войдетъ Наташа,

гая и обѣ онѣ въ воду...

и, несмотря на такую предосторожность, она вошла какъ

Георгій Петровичъ оборвалъ: Наташа, раскрывъ ротъ,

разъ, когда онъ стоялъ къ двери спиной, разставивъ ноги,.

глядѣла на него испуганно; онъ медленно сталъ сообра-

и терся платкомъ.
— Пріѣхали, очень хорошо,—сказала
Георгій

Наташа.

Петровичъ повернулся, отступилъ, опустилъ

жать, что ужасно проговорился.
Вы съ ума сошли,—прошептала Наташа,—вы подсматривали; не лгите, я видѣла за кустами вашу рубашку...

его лицо, съ

Тогда онъ заговорилъ уже безъ всякой связи, сползъ со

кучей свѣтлыхъ волосъ на головѣ, сразу запотѣло круп-

стула къ Наташинымъ ногамъ и, не смѣя ихъкоснуться, со-

ными каплями.
— Что же вы не здороваетесь, вотъмило,—продолжала

гнулся, замоталъ головой, точно раздирало его и жгло
какъ въ кипяткѣ:
— Поймите меня, я съ ума схожу... выходите за меня

руки;

полное, испуганное и влюбленное

Наташа,

жеманно поджала губы

и сѣла въ плетеное

замужъ... я уже переговорилъ... я не могу мучиться... вамъ

кресло.
— Жариіца какая, Георгій Петровичъ.
Жарко,—сказалъ Георгій Петровичъ и пододвинулся.
Чего стоите, садитесь,—сказала Наташа, помахивая
на щеки ладошами.
— Хорошо, я сяду.

ничего не стоитъ... Ну, что же изъ того, я глядѣлъ, все
равно, когда женой моей будете, такъ ужъ я и считалъ,
что можно...
Наташа глядѣла,

какъ

пониже

ея колѣнъ

мотался

Георгій Петровичъ, и если бы онъ не такъ мотался или
нашелъ бы другія слова, тогда, быть можетъ, ей стало и

— Ну, что же вы молчите?
— Вы сегодня какая-то другая, еще красивѣе.

•стыдно и жутко, но сейчасъ, приподнявъ только руки,

— Вотъ какь,

чтобы предупредить, если онъ коснется ея колѣна, она

неужели?

— A знаете, я опять не спалъ ночью.
— Что же это съ вами случилось?

сидѣла спокойно и прямо.
— То-есть послѣ этой гадости я на васъ, какъ на дерево

смотрю,—проговорила

она,—встаньте, пожалуйста; если

женщина хорошо сложена, она всегда можетъ показаться;
и я еще сегодня утромъ хотѣла предложить вамъ посмотрѣть
меня въ греческомъ танцѣ, но отвратительно, что вы подглядывали.
Георгій Петровичъ поднялся и, спотыкаясь, отошелъ къ
ступенькамъ балкона.
— Ну, и мучайте, вытерплю, a я безъ васъ не могу,—
проговорилъ онъ.
— Мучить васъ болыне не стану; a сегодня пріѣзжаетъ
Николай Николаевичъ Стабесовъ, и мнѣ поручено его
спасти, онъ много поинтереснѣе васъ,—отвѣтила Наташа.—
Вечеромъ я васъ познакомлю.
Георгій Петровичъ повернулся, нагнулъ упрямую голову и проворчалъ:
Тогда y Наташи быстро поднялись брови и кончикъ носа,
задрожалъ подбородокъ, она раскрыла ротъ и громко
засмѣялась, запрокинувъ голову; встала было съ кресла и
опять повалилась: «ой, ой, не могу, не могу»,—повторила
она, и поднявъ платокъ, стиснула его между зубами.

Старики Стабесовы вернулись изъ города поздно вечеромъ одни; они послали на всѣ пристани по нижнему
плесу телеграммы, надѣясь, что хоть одна изъ нихъ будеть
по назначенію.

Николай Николаевичъ заѣдетъ на обратномъ пути.
Передъ сномъ Варвара Ивановна сняла сапоги и no
винтовой лѣстницѣ поднялась въ антресоли поглядѣть на
Наташину дверь; дверь была пріоткрыта, отгуда лился
неяркій свѣтъ; Варвара Ивановна покачала головой и
вошла во внутрь незамѣтно и легко, какъ тѣ привидѣшя,
которыя

появлялись

въ зимніе

вечера. Наташа,

при-

крывшись до пояса простыней, лежала лицомъ къ стѣнѣ;
голыя руки ея были сложены ладоиями и подсунуты подъ
щеку; на тумбочкѣ горѣла свѣча.
Варварѣ Ивановнѣ хотѣлось присѣсть рядомъ, погладить темные волосы Наташи; дѣвушка была невесела и
взволнована весь этогь вечеръ; но какія волненія, какое
горе могло быть въ девятнадцать лѣтъ—милыя земныя
мысли, огорченія, похожія на сонъ, любовныя заботы.

— Я не позволю.

доставлена

варой Ивановной, которая высказала предположеніе, что

Марья

Митрофановна

про-

плакала всю дорогу и прямо легла въ постель. Николай же
Уваровичъ зашелъ на усадьбу и долго бесѣдовалъ съ Вар-

Варвара Ивановна стояла неподвижно; она

словно за-

брела въ волшебное царство, въ эту бѣлую комнату съ едва
замѣтнымъ запахомъ свѣжей воды,

разлитой на полу,

духовъ и спящей здоровой дѣвушки, и не двигалась, очарованная.
— Тетя, я все равно слышу; чего вы пришли?—сказала
Наташа сердитымъ голосомъ.
Варвара Ивановна перепугалась: «Ну, ну, я уйду сейчасъ»,—прошептала она.
— Да, нѣтъ же, садитесь на кровать. Мнѣ скучно,
тетка, я сама не знаю, чего хочу. Георгій Петровичъмнѣ
сдѣлалъ предложеніе, вотъ. A я отказала. И вовсе не потому,
что онъ мнѣ не нравится, a потому, что не хочу.

Наташа сжала руку въ кулакъ, ударила имъ по подушк ѣ и заплакала.
Присѣвъ на кровать и гладя по головѣ дѣвушку, Вар-

ными облаками,
паркъ.

безвѣтренный

За прудомъ играли на

У

въ ея комнату. Она сказала, что всѣ огорченія—такіе пу-

меня

ли

Одного

женщинѣ и каждому человѣку, много выше всѣхъ огорче-

Успокойте

опытомъ, переживаетъ второй разъ чужую, но словно свою,
молодость; что самое главное—это сознать жизнь: какая
бы ни была, она готовитъ насъ къ любви, a ужъ любовь
сама раскроетъ ворота, сама выведетъ на путь, которому
нѣтъ конца.
— Хорошо, тетя, я постараюсь,—слабымъ

голосомъ

сказала Наташа, — только я хочу чего-нибудь необыкновеннаго, a Георгію Петровичу просто запретила болыие
пріѣзжать.

мглою

брови,

я;

люблю

мальчишку,

меня.

Наташа опять плохо спала ночь, подъ глазами ея лежала синева. Прошло двѣ недѣли со времени полученія
письма отъ Николая Николаевича, и Наташа теперь думала о Стабесовѣ постоянно. Въ лицо его она почти не
помнила; онъ, конечно,

не зналъ,

что она живетъ въ

Томилинѣ, но все-таки ей было обидно, что онъ гдѣ-то
тамъ разъѣзжаетъ, a не торопится ее увидать.
Она представляла его на разные лады, и съ каждымъ
разомъ онъ казался ей привлекательнѣй.

Она думала,

что стоитъ только увидаться, какъ его непонятную грусть
сниметъ рукой; a что причиной его несчастій была невозможность найти настоящую любовь, въ этомъ она не со-

ГЛАВА Т Р Е Т Ь Я .

мнѣвалась. За двѣ недѣли эти она наглядѣлась на себя

Кто не видалъ деревенскаго хоровода, когда въ праздникъ, наплясавшись на улицѣ, на огородахъ и y рѣки,
дѣвки, бабы и ребятишки идутъ по зову или безъ спроса
на

черны

Безпокойная

стяки. Что радость, которую предстоитъ испытать каждой
ній; что она, Варвара Ивановна, думала до пріѣзда На-

окуталъ

гармоникѣ, и женскій

голосъ пѣлъ:

вара Ивановна разсказала, что почувствовала, когда вошла

таши, будто жизнь ея кончилась, a теперь, умудренная

жаръ

барскую усадьбу, надѣясь

получить по стаканчику

вина или серебряную мелочь.
Послѣполудня,въпрестольныйдень, Варвара Ивановна
сидѣла

съ

расходной

лежала

въ качалкѣ.

книжкой

на

балконѣ.

Небо заволоклось

Наташа

полупрозрач-

въ зеркало, изучила движенія, улыбки, повороты головы,
даже измѣнила немного голосъ; она представляла, что,
когда

онъ

пріѣдетъ,

ему

сейчасъ

же разскажутъ о

Наташѣ, скажутъ—она удивительно загадочная, особенно
за послѣднее время; она не покажется ни въ
день,

ни во второй и, быть можетъ, на третьи

первый
сутки

медленно пройдетъ по аллеѣ съ книгой въ рукахъ. Онъ
спроситъ,—это Наташа? и

подойдетъ

взволиованный

и

проговоритъ: вотъ вы какая; хотите быть друзьями? Но
онъ все не ѣхалъ, и ей, наконецъ, стало обидно и жаль
уходящей молодости.
Георгію Петровичу являться она запретила, но онъ
все-таки ѣздилъ и должно быть отъ жары и переживаній
очень худѣлъ. Догадываясь тогда на мостикѣ, что онъ
смотрѣлъ на нееизъ-за кустовъ.ипотомъузнавъ объ этомъ,
она не ощутила стыда, только жутко ей стало отъ страннаго
возбужденія,

окончившагося

слезами;

но съ

каждымъ

днемъ она сознавала, что тотъ день былъ лишнимъ въ ея
жизни и нехорошимъ. Словно ее сдѣлали соучастницей
въ скрытномъ дѣлѣ, и она не могла спокойно вздохнуть,
ни попрежнему смѣяться.
— Вчера Георгій Петровичъ опять со мной толковалъ
не громко молвила Варвара Ивановна, не подшшая лица
оть разсчетной к н и г и - о ч е н ь

тебя боится;

разсказаль

всю свою жизнь. Была бы я на твоемъ мѣстѣ... не знаю,
впрочемъ... Въ мечтахъ мы представляемъ, конечно, лучше.
Ахъ, Боже мой, пусть мужь будегь не такой ужъ замѣчательный, но зато онъ дасть тебѣ спокойствіе, a въ спокойствіи раскрывается

душа.

На

свѣтѣ

столько

пре-

краснаго, любовь же только начало, первое, что дается...
Наташа

кивнула

головой.

Изъ-за

парка

донеслась

вдалекѣ, сѣли на канаву, поигрывая на гармоникѣ, они
были тоже по-фабричному—въ начищенныхъ сапогахъ, въ
лиловыхъ, розовыхъ и черныхъ рубашкахъ и при жилетахъ.
Бабы

стали кругомъ,

взялись за

руки,

двинулись

и запѣли: «Ой Дунай, мой Дунай, сынъ Дунаевичъ, Дунай».
Въ кругъ вошли ряженые—Дунай, худая, веселая баба,
одѣтая мужикомъ, съ паклей на головѣ и съ усами, нарисованными углемъ, она поднимала то одну руку, то другую
и притоптывала валенками. Другая—дунаева

зазноба—

надѣла на себя грязный посконный фартукъ для смѣху,
драную кофту, a лицо

обвязала

вязанымъ

платкомъ;

держа руку около щеки, она стояла неподвижно. Бабы
пѣли, хороводъ ихъ ходилъ то вправо, то влѣво, и все,
что говорилось въ пѣснѣ, продѣлывалъ самъ Дунай. Наконецъ, онъ бросилъ шапку да и пошелъ изъ круга. Бабы
засмѣялись. Варвара Ивановна улыбалась имъ, стоя y балюстрады. Въ это время изъ-за кустовъ жасмина на садовую
дорожку вышелъ блѣдный чернобородый человѣкъ, съ недоумѣніемъ поглядывая на хороводъ. Онъ подошелъ къ балкону,

поклонился

Варварѣ

Ивановнѣ

и

сказалъ:

— Я Стабесовъ, я думалъ, что мать и отецъ живутъ
въ усадьбѣ. Простите, но мы кажется знакомы.
Наташа

поблѣднѣла

и

приподнялась

въ

качалкѣ.

хоровая пѣсня и невеселые звуки гармоники. Пѣсня звучала все ближе и громче, наконецъ, изъ-за деревьевъ
появились

и вышли передъ балконъ бабы, въ кофтахъ

и сарафанахъ, дѣвушки, одѣтыя по-модному-по-фабричному, босые безъшапокъ ребятишки, дѣвчонки съ большими
платками на головѣ и двое ряженыхъ. Парни осгались

Ничего, конечно, не произошло невѣроятнаго, не ударилъ громъ, не налетѣли вихри съ четырехъ сторонъ,
не провалилась усадьба, только y вставшей съ качалки
Наташи сердце стучало, какъ молотокъ, и возникло въ со-

глаза и обтянутыя щеки съ двумя морщинками, пропазнаніи и повторилось одно слово—мой! Оно было сильнѣе

дающими въ усахъ, тоже безъ надобности не безпокоились;

вихря,

должно быть, онъ привыкъ, что на него постоянно глядягь.

грома и провалившейся

земли.

Хороводъ разступился, Николай Николаевичъ взошелъ

Наташа, сама не сознавая, сказала-«мой», въ первое

на балконъ, снялъ канотье и поцѣловалъ y смущенной

мгновеніе; это слово было ея волей, она, не думая, под-

Варвары Ивановны руку, выпрямился и повернулся къ На-

чинилась ему, но чтобы оно развернуло свою глубину,

ташѣ; Наташа присѣла, a глаза ея опять сказали—мой!

его надо было еще раскусить, какъ орѣхъ, то-есть Нико-

Варвара Ивановна дотронулась до ея спины и проговорила:

лай

— Племянница моя, Наташа, вы ее не помните, она

поляны за ними, отстранялъ концомъ башмака сучки на

ужъ взрослая.
— Нѣтъ, помню,—отвѣтилъ Николай Николаевичъ,—
мы бѣгали съ вами на пожаръ, въ деревню, подъ дождемъ;
no полю и травѣ шла сплошная вода, такой былъ дождь.
Онъ поднялъ худую съ отчетливыми жилами руку,
провелъ ею по бородѣ, коснулся галстуха, потомъ пальцы
попали въ жилетный карманъ, вынули, повертѣли и опять
положили часы и безъ надобности повисли вдоль бока;
черные же его глаза скользнули по Наташиному лицу,
no деревьямъ, остановились на ряженой бабѣ, онъ поднялъ
брови и сказалъ:
— Я бы хотѣлъ повидать моихъ, какъ это сдѣлать?
Наташа испуганно глянула на Варвару Ивановну.—
Пойди, проводи,—прошептала тетка, и дѣвушка сейчасъ же
сошла съ балкона, не поворачивая головы.
Николай Николаевичъ нагналъ ее въ аллеѣ и зашагалъ рядомъ, широко и твердо ступая. На немъ была коричневая

одежда,

покосившись

широкіе

желтые

подумала: «вотъ этотъ

башмаки;
одѣтъ»;

Наташа
движенья

сго были простыя и свободныя, ненужныхъ онъ не дѣлалъ;
разговаривая,

Николаевичъ обязанъ сейчасъ же потерять разсу-

докъ, но онъ шелъ спокойно, поглядывая на липы, иа

двигалъ только

губами,

темныя

брови,

пути.
A въ Наташѣ словно натянулись, какъ струны, вся ея
ловкость и хитрость, вся страстность дѣвушки въ девятнадцать лѣтъ: «нѣгь, вы все-таки увидите, какая я такая»,.
подумала она. Походка ея стала легче; синева пропала;:
потемнѣли глаза и наполнились бархатнымъ
-

свѣтомъ.

Здѣсь паркомъ короче пройти, a можно черезъ

плотину мимо пчельника, тамъ дальше, пойдемте черезъ.
плотинупроговорила Наташа и покосилась.
Николай Николаевичъ внимательно поглядѣлъ на ея
сжатыя губы, потомъ оглядѣлъ всю, улыбнулся и отвѣтилъ:
— Пойдемте черезъ плотину.
«Зацѣпился», подумала Наташа, «хорошо».
По подорожнику они сошли къ плотинѣ; кольцо
огромныхъ ветелъ затѣняло прудъ; на темной водѣ ле.
жали листья купавы, плавалъ бѣлый пушокъ; здѣсь
было влажно и тепло; ворота на мельницу отворены,
около стояли два воза; спутанныя лошади ползали невдалекѣ по косогору; y воды, за ветлой, молодой, бородатый

мужикъ тащилъ черезъ голову рубашку; когда Наташа
и Стабесовъ

ступили

на

плотину,

онъ

позади

нихъ

шлепнулся въ воду. Наташа обернулась, мужикъ плылъ
къ серединѣ пруда, выкидывая бѣлыя руки, выставивъ
бороду.
— Здѣсь очень славно,—сказалъ Николай Николаевичъ,—все это я видѣлъ раныие, но не замѣчалъ; были
и ветлы, и озеро, и мужикъ, но между всѣмъ и мною не хватало связи. Какъ странно, мы такъ давно не видались, a
мнѣ хочется поговорить съ вами, какъ раныне, помните?
вы позволите?.. все равно будемъ друзьями.
— Я читала ваше письмо и очень много думала о вась,
говорите все,—асердцеу неядрогнуло изаликовало: «знаю,
какими друзьями».
хочу

сейчасъ

же

имѣть

друга,—продолжалъ

онъ,—мои старики ничего не понимаютъ, a съ вами мы
заключимъ уговоръ. У меня многое перемѣнилось въ жизни
съ тѣхъ поръ, очень многое, и ужъ, конечно, не они, a
вы поймете. Встрѣчный на пути человѣкъ, особенно дѣвушка, самый тонкій совѣтчикъ, можетъ быть — самый
вѣрный другъ, правда?

Такъ

вотъ.

Съ

чего начать?

Я уѣхалъ изъ Москвы въ ужасномъ состояніи, не дай Богъ;
когда-нибудь разскажу объ этомъ. Въ Нижнемъ сѣлъ на
пароходъ, и меня поразила необыкновенная выпуклость
всего—людей и окружающаго. Представьте, y васъ висить
картина, сто разъ ее видѣли, и вотъ, послѣ скверной
ночи, взглядываете на нее и не узнаете—вода стала живой
и потекла, деревья выпустили вѣтки за полотно, люди, въ

нихъ

бѣжигь

красная

кровь; вамъ

страшно и отвратительно—это уже не картина, это слишкомъ реально; вы точно перемѣнились мѣстами, вы сами
стали, какъ нарисованный, какъ тѣнь. Вы

возмущаетесь,

вамъ хочется доказать, что вы тоже, какъ и они-живой.
He знаю, понятно ли я говорю? Такое состояніе было y
меня на пароходѣ въ первый день. Тамъ ѣхала одна дама...
не знаю, позволите

все говорить? Я

слишкомъ долго

молчалъ.
Николай Николаевичъ порозовѣлъ немного,
его

Наташа сказала:

— Я

настоящей одеждѣ, двигаюгь глазами, смотрятъ на васъ,
вы чувствуете, въ

стали

рѣзче,

невольно

онъ

взялъ

движенія

Наташину

руку

и крѣпко сжалъ.
— Эта дама улыбнулась мнѣ нѣеколько разъ. Ради
Бога, я слишкомъ много зналъ женщинъ, чтобы попадаться
на такія улыбки. Я спросшть вина и пилъ съ отчаяніемъ;
ночью

вышелъ на палубу; весь пароходъ,

выпуклости

береговъ, вода и небо были залиты луннымъ свѣтомъ.
На носу, y борта, на скамейкѣ сидѣла эта дама, одна.
Лицо y нея было круглое, голова обвязана газомъ, вся она
залита луннымъ свѣтомъ, поблескивали

зубы и глаза. Я

подошелъ, поклонился, сталъ говорить, я сказалъ: научите,
какъ нужно вести себя въ такую ночь?—На дерзость она
отвѣтила смѣхомъ, дала мнѣ мѣсто на скамейкѣ, спросила, далеко ли ѣду. Я отвѣтилъ:—мнѣ все равно, мнѣ
рѣшительно все равно, что было, что будетъ, развѣ дѣтямъ, животнымъ, растеніямъ

не такъ ли безразлично.

Я только до конца хочу почувствовать всю глубину этой
минуты, вотъ! Тогда дама сказала:—a вы лучше замол-

чите, это гораздо лучше, надо поменыне болтать и умѣть
быть легкомысленнымъ!

Вотъ

что

она сказала. Я

зналъ ни имени ея, ни кто она. Все, что было y

не
нея

милаго, простого, легкомысленнаго, она отдала мнѣ, отъ
щедрости?—не думаю, должно быть, слишкомъ была полна
свѣтомъ, розовой кровью, молодостью. Мы разстались въ
Царицынѣ, я сказалъ, что мнѣ будетъ грустно, она только
засмѣялась и на конторкѣ уже улыбалась другому. Она и
не умна, и не остроумна,

только

безконечно

весела и

смѣшлива. Я никогда въ жизни столько не ѣлъ и не
смѣялся, какъ въ эти дни. Мнѣ доставляло удовольствіе
сидѣть на солнцѣ и не думать. Я сталъ опять мальчишкой
за эти дни. Скажите, вѣдь это хорошо, да? Но что теперь
дѣлать? Здѣсь опять начнется старая канитель, споры съ
отцомъ, размышленія.

Опять

одиночество.

Я

отгоро-

дился, довольно! За эти дни второй разъ пережилъ молодость. Ну, a дальше-то, далыие куда?
Онъ взялъ опять Наташину руку и заглянулъ въ лицо.
— Поймите, второй разъ начать жить! Отлично, чортъ

гала ругательски, a посмотрите — усѣлась, — она двинулась дальше по пригорку и продолжала уже серьезно:
— Скрывать нечего, я васъ очень ждала это время,
вы смотрите на меня, какъ на провинціальную барышню—
напрасно; я не хвалюсь и ужъ конечно я излечу вашу
меланхолію, a не пароходныя дамы: ихъ теперь сколько
угодно развелось; только онѣ вамъ очень скоро надоѣдятъ;
вы не такой, какъ другіе.
— Ну, a какой я, какой, скажите?—спросилъ

Ни-

колай Николаевичъ.
Наташа остановилась въ концѣ горы, y пасѣки; плетень въ этомъ мѣстѣ былъ низкій, она положила нанего
локоть, грудь

ея поднималась высоко,

капельки

пота

проступили на губѣ и вискахъ.
— Вы очень испорченный,—отвѣтила о н а a

я очень

современная барышня, такъ вотъ вдвоемъ мы до чего
нибудь и договоримся.
Она прямо, умными глазами посмотрѣла на Николая
Николаевича; онъ взялся за высокій колъ отъ плетня

возьми!
Плотину они прошли и поднимались по дорогѣ на пригорокъ, къ плетню съ конскими

черепами. Подъ при-

горкомъ, y воды, послышался смѣхъ. Наташа быстро выдернула руку и обернулась: за ветлой, свѣсивъ ноги къ
водѣ, сидѣли мельникъ и Феклуша;
стоялъ

— Это наша Феклуша, вчера еще только мельника ру-

посреди

бородатый мужикь

пруда, на мели, махалъ имъ рукой и

кричалъ:
— Толкай, толкай ее въ воду, дѣвку-то, чего она сидитъі
Наташа засмѣялась.

и сказалъ:
— До чего же договоримся? A вдругъ, я просто ухаживать начну?
— Вотъ такъ пошлость сказалъ.
— A

если,

дѣйствительно,

влюблюсь

до смерти?

— Вотъ это можетъ случиться,—отвѣтила Наташа,—
но нужно сдерживаться;

влюбиться,

конечно, недолго,

но только я не хочу быть пароходной дамой. Такъ лучше
постарайтесь взять себя въ руки, a чтобы вы боролись

съ собой

по-настоящему, я

буду очень

сильно

кокет-

покраснѣло страшно, она встала и, не въ силахъ двинуться,

ничать.
Она всунула ногу между прутьями плетня, молча огля-

вся затряслась.
Николай Николаевичъ воскликнулъ:-Здравствуй!-и по-

нулась на Николая Николаевича, приподнялась и крик-

бѣжалъ въ гору. Наташа осталась на полпути. На балконѣ

нула

обнимались и, кажется, плакали; она повернулась къ дачѣ

пасѣчнику:

— Евдокимъ,

кому

ты

честь

отдаешь?

спиной и, погруженная въ странныя, взволнованныя мы-

Дѣйствительно, между пеньками похаживалъ пасѣч-

сли, опустилась въ траву; подобрала ноги, склонила голову и

никъ, въ очкахъ и съ подстриженной сѣдой бородкой;

съ улыбкой стала смотрѣть на суетливую жизнь въ кро-

онъ медленно оглядывалъ улей, проводилъ рукой около

шечномъ кругѣ земли: муравьи, козявки, зеленыя блохи,

летка,

кузнечики, мухи, червяки, паучишки—все это торопливо

снимая

паутину

и потомъ подносилъ

ладонь

къ щекѣ, словночесть отдавалъ, говоря: «Ну, ну, не шали,

и

не шали, покойно лети, покойно».

въ золотомъ

На окликъ

Наташи

Евдокимъ посмотрѣлъ

не

задумываясь

копошилось

въ травѣ

на

землѣ,

потокѣ солнца.

поверхъ

очковъ и сказалъ:
— Паука этого

нонче страсть сколько, по два раза

Стабесовы вспомнили про Наташу, но ея уже не было

снимаю, и пчела очень играетъ, того и гляди сядетъ на щеку,

на пригоркѣ. Николай Уваровичъ постоялъ, покричалъ,

все равно, какъ ей подъ козырекъ отдаешь.

потомъ вернулся на балконъ. Марья Митрофановна кормила

— Берегитесь,—сказала Наташа Стабесову,—ужалятъ;

сына

яичницей,

спрашивала

про дѣла,

разсказывала,

ужъ очень вы смѣлый... Ай, ай!—крикнула она и, зама-

какъ они съ мужемъ долго ожидали, смѣялась, переходила

хавъ надъ

въ грусть, совала

головой руками, побѣжала.

Николай Нико-

лаевичъ съ улыбкой пошелъ вслѣдъ.

подъ руку

всякую всячину, ахала

на свою безтолковость; Николай Уваровичъ похаживалъ,

Обогнувъ пчельникъ, они степной дорогой углубились

дудѣлъ маршъ, дѣловито иногда спрашивалъ про пустяки

опять въ паркъ и вскорѣ вышли къ зеленому косогору,

и переглядывался съ женой; потомъ

на верху котораго стояла Стабесовская дача.

правились подышать на прогулку.

Поднимаясь, они замѣтили на балконѣ Николая Уваровича, ходившаго съ книгой; на ступенькахъ
Марья Митрофановна

пригорюнясь

втроемъ они от-

A Наташа до обѣда просидѣла на качеляхъ; послѣ

сидѣла

она взяла книжку

и устроилась въ

и глядѣла на под-

немъ балкончикѣ.

Она никакъ не могла разобраться,

креслѣ, на

верх-

Острые глаза Наташи различили, какъ лицо

для чего Николай Николаевичъ въ первую же встрѣчу

Стабесовой стало вдругъ безпокойно, поблѣднѣло, потомъ

ей все разсказалъ. Она представляла его усталымъ, на-

ХОДЯЩИХЪІ

смѣшливымъ, недоступнымъ,

a онъ самъ такъ

сильно

пошелъ навстрѣчу, что закружилась голова.
У нея были свои и заимствованныя отъ провинціальныхъ

опытныхъ кокетокъ пріемы: въ

первую встрѣчу,

напримѣръ, притвориться непонятной — глядѣть широко
открытыми глазами,

вдругъ

засмѣяться, вогнать чело-

вѣка въ дрожь загадочной улыбкой, затѣмъ, когда онъ
окончательно ничего не пойметъ, намекнуть на что-нибудь
двусмысленное (это уже завоеваніе послѣднихъ

лѣтъ),

онъ сразу же ободрится и перейдетъ границу, тогда осадить
и заговорить о чувствахъ и такъ далѣе, и такъ далѣе:
завлекаемаго человѣка надо кидать изъ холода въ жаръ,
не давать ему

опомниться и

уже

совсѣмъ

разбитому

нанести послѣдній ударъ—сказать, что любви она еще
не понимаетъ и не вѣритъ въ любовь.
Но съ Николаемъ

Николаевичемъ

отношенія

сразу

стали такъ открыты, что Наташа все перепутала и увлекательные пріемы

показались ей ненужными, глупыми,

пригодными для какихъ-нибудь пензенскихъ гимназистокъ
на каткѣ. Она припомнила до мелочей прогулку и въ
смущеніи призналась, что если бы Николай Николаевичъ
зналъ, какая она дѣвчонка, то просто взялъ и поцѣловалъ безо всякихъ разговоровъ. Онъ не походилъ ни на
кого изъ ея знакомыхъ,
онъ

былъ

и

такихъ

она

еще не

видала;

умный и внимательный, и злой и нѣж-

ный, и будто совсѣмъ не заботился о себѣ, a былъ такъ
красивъ, что Наташа долго смотрѣла на себя въ ручное
зеркало, сравнивая, и на одну минуту даже пришла въ
отчаяніе отъ своего лица.

Въ сумерки она явилась къ Варварѣ

Ивановнѣ въ

кабинетъ, сѣла y ея ногъ на скамеечку и сказала:
— Тетка,

Николай

Николаевичъ

вамъ

очень

нра-

вится?—на что Варвара Ивановна, подумавъ, отвѣтила:
— Онъ ужасно милый, ему только не нужно ѣсть
много мясного, я пошлю побольше овощей на дачу.
— Нѣтъ, я совсѣмъ не про овощи, тетка. Вы знаете,
онъ ужасно теплый, какъ муфта. He знаю, что мнѣ дѣлать?
Варвара Ивановна зажгла папироску, выпустила дымъ
и

долго глядѣла

локтями

въ

на

потолокъ,

поднятыя

колѣни

a
и

Наташа,

упираясь

подперевъ

подборо-

докъ, глядѣла на тетку такъ же серьезно и умно, какъ
нынче днемъ на плетнѣ y пасѣки.
— Онъ разсказалъ ужасныя вещи про себя, не подготовилъ, не постарался узнать, хочу ли я слушать, a
прямо, какъ самому близкому человѣку... Точно для этого
только

и

пріѣхалъпродолжала

Наташа;—онъ

очень

стремительный, я боюсь.
Варвара Ивановна докурила папироску, глубоко ушла
въ диванъ, лицо ея въ сумеркахъ становилось все нѣжнѣе и ласковѣе.
— Чего же ты боишься, дѣвочка,—проговорила она
негромко,—любви? A развѣ что-нибудь съ нею сравнится?
Вогь я ужъ вѣкъ свой прожила, сердце y меня, какъ грибъ
сухой, a то, о чемъ мечтала въ молодости, еще живетъ;
дочка моя милая, a ты не бойся, не думай, закрой глаза,
полюби, a я тебѣ помогу, чѣмъ умѣю. Мы всѣ успокоимся,
но одни къ этому идутъ черезъ страданіе, другіе черезъ

любовь. Оть страданія умаляешься очень, становишься

женится—мнѣ все равно такого больше не встрѣтишь; ужъ

пугливымъ, a отъ любви, я такъ думаю, много смѣлости

я это знаю, слава тебѣ Господи— перевидала; еще и на-

прибудетъ y насъ, какъ y великановъ.
— Ужъ не знаю о какой любви вы говорите,—молвила

примѣръ, обручена. Пусть подойдетъ безъ боязни—вотъ

Наташа, опуская глаза.
Отходя ко сну, Наташа въ рубашкѣ долго сидѣла на
постели. Она заплела косу и откинула ее черезъ плечо
на спину, и погладила холодноватыя руки отъ плеча до
локтя, и взбила подушку, и послушала, не пищатъ ли
комары, a сонъ не шелъ, и ей казалось, что на завтра она
войдетъ въ туманъ, гдѣ ни умъ, ни острый глазъ не ска
жутъ, что ждеть—опасность или счастье? До нынѣшняго
дня она была разумна, a Варвара Ивановна посовѣтовала
ей войти въ туманъ. Такой совѣтъ былъ очень страненъ
и противоположенъ всѣмъ понятіямъ Наташи, всему, чему
учили. Разумъ ей говорилъ: нельзя, опасно, глупо,

онъ

видалъ и перевидалъ женщинъ, видитъ ихъ насквозь и
не свяжется съ провинціальной барышней, насмѣется только,
погубитъ, уѣдетъ; a въ

глубинѣ, въ сердцѣ, разгорался

мягкій свѣтъ, туманилъ мысли, и сладкая истома, просачиваясь по капелькамъ,

какъ

ядъ, овладѣвала Ната-

шей, и опасенія, предчувствія, надежды и волнующая
радость заслоняли ея разумъ; она не могла ни заснуть,
ни пошевелиться.
— Ну, съ нимъ
оглянешься, какъ

шутки

плохи,—думала

ужъ и готова,

по-уши. И

онане
конечно,

надѣяться—глупости, замужъ не возьметь. Такой развѣ
женится. Охъ, какь опасно! Ну, a если женится, развѣ
лучше будетъ? Ничего это не разрѣшитъ. Женится, не

рочно ему скажу, что я

съ Георгіемъ Петровичемъ, на-

вся я такая, какую видишь. Такъ проще, и значитъ, объ
этомъ думать кончено. A ужь дальше, о Господи...»
Наташа сѣла поглубже, оперлась спиной на коверъ,
со стрѣляющимъ туркомъ, и вдругь, вспомнила, какт, въ
землѣ копошились маленькія существа;

она иодумала,

что конечно—сколько не размышляй, придешь къ одному,
и пусть ужь все, что хочется, настанегь, поскорѣе увлечетъ въ туманъ,
Она медленно, открывъ ровный рядъ зубовъ, улыбнулась, покачала головой, потомъ быстро потушила свѣчу,
легла подъ простыню, поджала къ животу колѣни и принялась считать до ста. Но дойдя

до тридцати, шумно

скинула простыню, соскочила на полъ и, быстро перебирая босыми ногами, побѣжала къ Варварѣ Ивановнѣ.
— Тетка, — сказала Наташа, — пошлите-ка завтра за
Георгіемъ Петровичемъ, оть себя, конечно, пусть пріѣдетъ, кстати, сообщите ему: можетъ быть, я и соглашусь за него замужъ, только пусть

запомнигь:—можетъ

быть, можетъ быть... He особенно пусть надѣется.

Вечеромъ Николай Николаевичъ сидѣлъ на крылечкѣ
дачи, отецъ находился направо, Марья Митрофановна лѣвѣе
и повыше, чтобы видѣть сына и съ затылка, и когда онъ
обернется. Слышно было, какъ о лампу, стоящую позади,

на столѣ, стукались ночныя бабочки. Изъ глубины лощины кричалъ дергачъ. Пахло полынью и хвоей. Приглядѣвшимся глазамъ были видны всѣ звѣзды на темномъ
небѣ. Николай Николаевичъ посматривалъ на нихъ, и онѣ
казались ему слишкомъ знакомыми, хотя теперь и далекими и почти безопасными, но все-таки свѣжо еще было
въ его памяти окно мастерской, мертвыя созвѣздія и тонкій силуэтъ Стеши. У Стеши звѣзды выпили всю кровь
и взамѣнъ заполнили вѣчной печалью. Эта печаль—не
жизнь и не смерть, a небытіе, ничто!
— Видишь ли, nana, — продолжалъ онъ, улыбаясь,—
все то,

что я хочу,—существуетъ,

если, конечно, хочу

всѣмъ существомъ, волей, всѣми чувствами. Ты долженъ
согласиться,

иначе,

по-вашему, по водородному

выхо-

дитъ—чушь. По-вашему—чувства, желанія и мысли произошли отъ найденныхъ причинъ и слѣдствій въ рядѣ
явленій—отсюда разумъ.

Я

хочу

слѣдствія,

я дѣлаю

причину,—вотъ желаніе; я предвижу опасность въ слѣдствіи и

боюсь

причины,—вотъ чувство. Ты

попробуй

только, согласись.
— Знаешь ли, я вообще отношусь ко всему скептически,—проговорилъ

Николай

Уваровичъ

и

поглядѣлъ

на Марью Митрофановну: она сильно трясла головой и
показывала на сына,—ну, если тебѣ такъ хочется, я соглашусь,—окончилъ онъ и вдругъ

широко улыбнулся,

до того былъ доволенъ, что Коля сидитъ между ними, и
все вообще хорошо.
— Согласенъ?—воскликнулъ Николай Николаевичъ, —
такъ вотъ, представь, я желаю, чувствую, я увѣренъ,

что останусь жить, никогда не умру. Вотъ! Пока мнѣ
больше ничего*не нужно. Постой, постой, да ие спорь ты,
ради Бога-Г Честное слово, этого нельзя доказать. До нынѣібыго дня мнѣ почти все казалось безсмысленнымъ.
A теперь я нахожу, что это, это и вотъ это очень важно.
Понимаешь, я не зналъ, что плохо и что хорошо; a плохо
то,*чтр сводигь меня къ отчаянію, къ смертельной тоскѣ,
a хорошо то, что выводитъ меня къ болыной радости,
къ большой силѣ, къ сознанію, что я не напрасно работаю. Какое мнѣ было дѣло, что люди послѣ моей смерти,
станутъ счастливѣе? Нѣтъ, всѣ люди должны освободиться
отъ нищеты, отъ труда, отъ униженій, они увидять всю
землю сіяющей отъ радости. Черезъ это наполнятся радостью сами, a радость ведетъ къ одному, только къ одному,
къ одному...
Николай Николаевичъ вскочилъ, зашагалъ по травѣ
мимо балкона:
— До сегодняшняго дня я еще не понималъ, былъ
въ потемкахъ, a потомъ—какъ во снѣ. Но когда мы съ Наташейпошлина плотину,
прудъ, и ветлу,

мнѣ вдругъ показалось, что и

и мельницу, и плывущаго мужика, и

милую Наташу—все это я уже видѣлъ давно и мечталъ
именно о такой чудесной красотѣ; точно я гдѣ-то странствовалъ, пропадалъ въ чортовыхъ
вернулся.

потемкахъ—и

Мнѣ стало страшно, что я

городской суетой и ужъ теперь не
сталъ разсказывать очень

воть

вытравленъ весь

гожусь; я нарочко

рискованное,

раскрылся,

ду-

малъ, что дѣвушка уйдетъ, a прудъ померкнетъ. И вижу,
представь, что я уже не тотъ, я новый; мнѣ стала понят-

на неизмѣняющаяся красота. Пустота
нилась простой, немудрой жизнью, я

во мнѣ

запол-

окунулся въ нее

и родился вновь. Должно быть, я не замѣтилъ, когда опустился совсѣмъ

и переходилъ

дно, a тамъ, на днѣ, я

зачерпнулъ жизиь. Я дошелъ до послѣдняго отчаянія и,
если бы остался жить въ той полумертвой суетѣ, то пустота моя заполнилась бы мелочью, сволочью, всѣмъ, что
вертѣлось

вокругъ

въ

дьявольскомъ

вихрѣ, и тогда,

конечно—погибель, пьянство, эѳиръ, кокаинъ. Но я зачерпнулъ солнечную жизнь. Я переполненъ ею, я въ избыткѣ.
Но Наташа права: пароходныя приключенія—это хаосъ;

вдалекѣ словно глухой шумъ воды. И подъ этоть шумъ на
зеленомъ полѣ олень хотѣлъ перепрыгнуть черезъ домикъ,
a птица слетѣть съ круглой завитушки. Вдругь близко
застучала тяпка. Николай Николаевичъ совсѣмъ раскрылъ
глаза. За занавѣской было солнечно, шумѣлъ лѣсъ. Тогда
онъ вспомнилъ, что вчера слишкомъ много говорилъ и,
кажется, черезчуръ широко раскрылся.
И раныие накатывали на него подобные

приступы

словоговоренія, особенно по ночамъ, но всегда на

угро

было чувство, будто онъ безъ толку и дуромъ лѣзъ на глухую резиновую стѣну, и она всегда откидывала его на-

я не дерево, чтобы остаться съ одними глухими соками.

задъ, a на утро было только совѣстно и скверно, какъ

Но, именно, дерево весной должно

послѣ излишества.

чувствовать то же,

что я сейчасъ. Я хочу превратить мою силу. Подумать—

Поэтому сейчасъ онъ съ осторожностью и не спѣша

сколько еще дѣла впереди, увлеченій, радостей, возмож-

сталъ припоминать вчерашнее, поглядывая на занавѣску.

наго. Вотъ это—чудеса.

Оть нея въ комнатѣ стоялъ зеленоватый полумракъ. На

— A знаешь, Коля, Наташа просто прелесть, узнай
ее побольше,—начала было Марья Митрофановна.
— Вотъ, вотъ, вотъ, постой, я нашелъ!—воскликнулъ
Николай Николаевичъ —вся Россія валитъ сейчасъ въ эту
пустоту, въ невѣріе, въ темное дно. Немногіе уже зачерпнули и выбѣжали

на ту сторону, a всѣ еще, какь сол-

даты, бѣгутъ ипадаютъ, исрываются,и валятъ въ оврагъ.
Останови? Нѣтъ, это

и нужно.

Или

погибель,—нѣтъ

Россіи, или новый народъ.

стѣнахъ потекла когда-то и застыла смола каплями янтаря. Николай Николаевичъ отколупнулъ одну капельку,
раздавилъ на зубахъ и подмигнулъ. Такую же капельку
смолы онъ видѣлъ вчера на жерди плетня y пасѣки,—и
такъ же потянулся, чтобы отколупнуть, но его остановшгь
взглядъ Наташи, внимательный, очень странный. И сегодня
и завтра и, Господи, всегда, онъ будетъ видѣть ея сѣрые
глаза, пушистые волосы, заколотые короною на затьшкѣ,
и всю ее,

легко

прикрытую платьемъ, настоящую дѣ-

вушку. A вчера было? Ну, конечно, не
было вчера, a бой, мечъ

На зеленой ситцевой

занавѣскѣ

выступили птицы,

домики и олени. Было совсѣмъ тихо, потомъ ухо различило

словоговоренье

острый и поражающій входилъ

и разрывалъ, a не отскакивалъ, каісь деревянный.
Николай

Николаевичъ

быстро

одЬлся

и вышелъ

на

террасу. Марья Митрофановна въ передникѣ и платочкѣ,
повязанномъ по-хохлушечьи, стучала кулакомъ по столу,
говоря мужу громкимъ шопотомъ:
— He смѣй ты, пожалуйста, спорить, ты всегда правъ
и очень все вѣрно, имолчи, Коленька и безъ тебя«Русское
Богатство» можегь прочесть.
При видѣ сына она широко улыбнулась; отецъ обиженно поздоровался; поднявшись очень рано, онъ обдумалъ всѣ возраженія—какъ никогда еще рядъ скептическихъ положеній не развертывался y него въ такую великолѣпную цѣпь, a спорить не позволили.

голоса, и сквозь стволы липъ забѣлѣли двѣ быстро двигающіяся

фигуры.

Черезъ круглую площадку, образуемую скрещеніемь
четырехъ аллей. была протянута сѣтка; за ней, присѣвъ
на согнутыхъ колѣняхъ и выжидая, стоялъ Георгій Петровичъ; Наташа быстро пятилась отъ сѣтки, остановилась
на крайней чертѣ, взмахнула надъ головой ракеткой и,
съ силой пославъ мячъ, наклонилась впередъ,
вивъ ноги;

прядь волосъ

щеки и открытая

выбилась, мокрый

шея покраснѣли;

лобъ,

застывъ такой на

мгновеніе, она вдругъ кинулась впередъ, отбивая ногами
холщевую юбку,

Николай Николаевичъ съ удовольствіемъ пилъ и ѣлъ все,

ея

разста-

отдала

шаръ.

быстро

Зеленые

повернулась всѣмъ тѣломъ и
зайчики свѣта летѣли по ней,

что подставляла ему Марья Митрофановна; молоко и во-

ложились на землю, пропадали подъ мелькнувшей тѣнью

трушки, низенькая терраса, смѣющіяся отъ его разсказовъ

и возникали вновь.

лица Стабесовыхъ, и сами эти разсказы о Москвѣ, о своихъ
похожденіяхъ и чужихъ, и влажное еще небо, и зеленые
бугры, и поля вдалекѣ, и Томилинскій паркъ, и даже
комаръ, сѣвшій ему на папиросу,—все показалось отличнымъ, но самое главное было впереди.
Послѣ завтрака отецъ взялся
Марья

Митрофановна,

углядѣвъ,

было

провожать, но

какъ

Николай

Ува-

ровичъ, берясь за шляпу, наморщилъ лобъ, чѣмъ собиралъ въ порядокъ свои мысли, попросила мужа остаться
ловить пѣтуха къ обѣду.
Николай Николаевичъ ушелъ одинъ. Онъ сбѣжалъ съ
бугра, оглядѣлся и, замѣтивъ вдалекѣ бѣлые черепа на
плетнѣ, быстрымъ шагомъ отправился къ пасѣкѣ, узналъ
мѣсто, гдѣ вчера стояли, даже капельку смолы отыскалъ,
и, миновавъ плотину, вступилъ въ паркъ, гдѣ услышалъ

Николай Николаевичъ вышелъ изъ-за дерева и снялъ
шляпу. Наташа вдругъ стала:
— Ахъ, это в ы с к а з а л а
подошла,

вся

еще

живая и

она и, бросивъ
влажная.

въ глаза Николаю Николаевичу,

ракетку,

Она глядѣла

и глаза

ея такъ за-

сіяли, будто вся она загорѣлась, какъ кустъ, отъ свѣта,
отъ смѣха, игры, отъ влюбленности.
Николай Николаевичъ взялъ ея вспотѣвшую ладонь
и проговорилъ:
— Вчера я не успѣлъ васъ поблагодарить, мы такі.
и не простились. Вы думали немного о вчерашнемъ? Вамъ
не показался очень значительнымъ вчерашній день?
— Думала, и рѣшила, думать не стоитъ.
— He пойму, хорошо это или плохо?

помогай Богь такому

— Да, очень хорошо.
— Вы такъ увѣрены?
— Нѣтъ, не увѣрена. Хотя увѣрена. Мнѣ все равно.
— А, не думаете, я сталъ другимъ со вчерашняго?
— He знаю. Должно быть. Да.
Такъ
однимъ

взволнованно,
имъ

понятныя

вполголоса
слова.

проговорили

Георгій

Петровичъ

они
по

ту сторону сѣтки стоялъ въ растегнутой рубахѣ и открывъ
ротъ; до него долетѣли обрывки страннаго

разговора;

Стабесовъ ему страшно не понравился, онъ почуялъ опасность.
— Ну, что же, Наташа, продолжаемъ, четыре и одинъ,—
сказалъ онъ, отводя ракетку. Наташа и Николай Николаевичъ

быстро

обернулись: y

Георгія

Петровича

на

тупомъ, оплывшемъ лицѣ мигали рыжія рѣсницы. Наташа
прищурилась, помолчала, потомъ словно оторвалась отъ
сладкаго забытья, подняла свою ракетку и сказала:
— А, вы не знакомы... Это Георгій Петровичъ, мой
женихъ...
Это послѣднее слово проговорила она скороговоркой,
словно само оно вылетѣло изъ горла, она слишкомъ долго
повторяла его, a когда подошелъ Николай Николаевичъ,
смутилась, поняла, что не стоитъ говорить, совсѣмъ не
нужно, и

благополучію», и,

брезгливо мор-

щась, отошелъ въ сторону, туда, гдѣ за деревомъ стояла

сама не . зная, какъ оно раздалось,

стояла

теперь съ опущенной головой, не смѣя взглянуть...
Георгій Петровичъ широко ухмыльнулся, дошелъ до
сѣтки и протянулъ лапу. Стабесовъ дотронулся до лапы
съ изумленіемъ глядя на Наташу: «такъ вотъ въ чемъ ваша
тайна»,—подумалъ онъ,—«довольно несложно, ну, что жъ,

Феклуша съ полотенцемъ черезъ плечо. A Георгій Петровичъ, весело подбросивъ шаръ, послалъ его надъ самой
сѣткой,

сказавъ:

— Ну-ка,

огурца.

Наташа вздрогнула, поискала глазами мячикъ.
— Иду купаться,

играйте

одни,—проговорила она,

досадливо махнувъ ракеткой и, подойдя къ

Феклушѣ,

скрылась съ ней за кустами.
Николай Николаевичъ все еще повторялъ: «такъ вотъ
въ чемъ ваша тайна». Георгій Петровичъ,

посвистывая,

прошелся по плсщадкѣ.
— Погуляемъ,—сказалъ онъ. Николай Николаевичъ,
тотчасъ пошелъ рядомъ съ нимъ по липовой аллеѣ.
— Ухаживаю очень давно, a согласіе получилъ только
сегодня, честное слово,
Георгій

Петровичъ,

прошломъ году

не повѣрите,—началъ говорить

и описалъ, какъ познакомился въ

съ Наташей, тотчасъ

рѣшивъ, что она

будетъ принадлежать ему, несмотря на ея капризный характеръ;дыша Стабесову въ ухо,сообщилъ,что въ Наташѣ привлекаетъ его главнымъ образомъ роскошная фигура и огненный темпераментъ; что онъ, какъ вполнѣ современный чело»
вѣкъ, не прикрываетъ свое чувство разными пошлостями—
вродѣ идеальной любви, платонической дружбы и такъдалѣе;
что подобныя отношенія придутъ въ свое время, подъ старостьлѣтъ, асейчасъ онътолькохочетъобладать роскошью.
Они двигались
межались

полосы

по

аллеѣ,

свѣта

подъ

ногами ихъ пере-

и тѣни отъ стволовъ;

покры-

тые мохомъ гладкіе стволы поднимались, какъ коллонада,
въ

концѣ

свѣтлымъ

квадратомъ поблескивалъ

прудъ.

Николай Николаевичъ, слушая и поддакивая, старался
ступать въ полосы тѣни. Издалека съ воды донеслись
женскіе голоса; Георгій Петровичъ вдругъ оборвалъ разсказъ, глаза его забѣгали, онъ вытаіцилъ платокъ, вытерся
и, пробормотавъ что-то про безотлагательное, полѣзъ на
кусты, помялъ ихъ и скрылся.
A Николай Николаевичъ, дойдя тѣмъ же шагомъ до
скрещенія аллей, повернулъ направо, и вскорѣ увидѣлъ
поляну, внизу ея—мельницу

и пасѣку,

на той сторонѣ.

Въ воротахъ мельницы стоялъ мельникъ и чесалъ голову.
Николай Николаевичъ поглядѣлъ

мимоходомъ въ

лицо

ему и остановился. Лицо y мельника было бритое, сонное и круглое, нечесанные волосы висѣли до плечъ, a въ
свѣтлыхъ глазахъ было столько увѣренности и лѣнивой
силы, что Стабесовъ спросилъ вдругъ, криво усмѣхаясь:
— Ну, какъ, мельникъ, насчетъ Феклуши?
Какой Феклуши?—отвѣтилъ мельникъ, ничуть не
удивясь,

что его спрашиваютъ,—ихъ тутъ много, что

Феклуша, что Дунька,—мнѣ все одно.
Стабесовъ оглянулся—прудъ и ветла надъ нимъ и небо за вѣтвями теперь были не его. Онъ слишкомъ понадѣялся; просто онъ чужой здѣсь, обойдутся и безъ
него.

Онъ

опять

посмотрѣлъ мельнику

въ

сѣлъ на жерновъ. Мельникъ поставилъ туда

глаза

и

же босую

ногу и спросилъ:
— Дѣвочками
про

моего

антиресуетесь?

брательника—Федора

Это кому

какъ

дано;

слыхали? y него своя

мельница, a онъ постарше меня годовъ на пять только;
да вотъ еще въ городѣ я на паровой мельницѣ жилъ, товарищи нѣкоторые тоже самое въ люди вышли, ну, которые, конечно, съ отсѣчкой, эти себя алкоголемъ пользуютъ, a я, значитъ, прирожденный для бабъ, и самъ ихъ
очень уважаю,

и онѣ на меня кидаются

непереносно.

Терплю, конечно, много черезъ нихъ—и били меня, и
смѣются. Такъ что я считаю зто природное.
«Ну, конечно,—подумалъ Николай Николаевичъкуда
ни сунься,

y всѣхъ y васъ это природное, всѣ ужъ

устроились, меня не ждали, и я считаться ни съ кѣмъ
не хочу, возьму, что

нравится, возьму самъ, какъ за-

хочу, такъ и сдѣлаю»...— A что Георгій Петровичъ, часто
ѣздитъ сюда. Кто

онъ такой?—злымъ голосомъ спросилъ

Стабесовъ.
— Этотъ каждый день ѣздитъ; они помѣщики, и вотъ
вѣдь, все y него есть, a бабъ точно никогда не видалъ.
Какъ барышня купаться, онъвъ кусты—и смотритъ. Стоитъ,
сопитъ. Вонъ, на той полянкѣ, за деревомъ, сейчасъ онъ
обязательно тамъ. Природа y нихъ деликатная, посмотритъ—и ужъ y него руки и ноги отнялись.
Николай Николаевичъ быстро всталъ съ жернова, сморщился, подумалъ и сказалъ:
— A какъ же Наталья Юрьевна? да ты,заврался, кажется.
— A какъ? никакъ. Онъ черезъ нее мокнетъ только,
a барышня смѣется, она и ругала его, и пріѣзжать не велѣла, a онъ все ѣздитъ, отъэтакогоартистане отвяжешься,
развѣ ему въ ухо дать, чтобы ужъ память выскочила,

a t o своего добьется, очень эдакихъ ne одобряю. Элек-

ступокъ. Онъ вздернулъ голову и, не прикрываясь, уда-

тричества

рилъ Георгія Петровича.

y нихъ нѣтъ.

— Послушай, проводи-ка меня на ту поляну,—хму-

Тотъ мотнулся, вскрикнулъ, кулаки его пронеслись

рясь, рѣзко проговорилъ Николай Николаевичъ, и по-

надъ головой Стабесова, опустились на плечи, холодными

шелъ по берегу пруда. Темный сонный прудъ съ купавами,

пальцами онъ обхватилъ шею его и опрокинулъ Стабесова

бѣлѣющимъ пушкомъ и сухими листочками, гдѣ-то вда-

въ траву.

лекѣ, за поворотомъ, плескался подъ ударами ногъ; a

Бѣлая потная рубашка, листъ лопуха сбоку, вѣтка,

дѣвичьи голоса, летя надъ водой, потревожили утку съ

кусокъ облака, синее небо медленно поплыли въ темноту;

утятами,

Николай

которая выплыла изъ камыша и безпокойно

покрякивала.

Николаевичъ

послѣднимъ

усиліемъ

ударился

колѣнками въ жирный бокъ, хотѣлъ вздохнуть и потерялъ сознаніе.

— Вонъ онъ, вонъ, гляди, стбитъ,—прошепталъ мельНаташа купалась на этотъ разъ до ознобу, до синихъ

никъ и сѣлъ въ траву.
подойдя,

губъ и все же не вернулись къ ней ни ясность духа, ни

увидѣлъ за разбитой толстой ветлой Георгія Петровича,

спокойствіе, она только постукивала зубами, одѣваясь, и

онъ дѣйствительно, отогнувъ вѣтку, глядѣлъ на то мѣсто

прямо съ пруда прошла къ себѣ. Возни въ кустахъ она

воды, откуда слышались плескъ и голоса.

ие услыхала.

Николай Николаевичъ,

быстро,

неслышно

Николай Николаевичъ ничего больше не

сознавалъ,

Расчесывая передъ туалетомъ волосы, она рвала ихъ

крэмѣ одного слова, которое и крикнулъ, подскочивъ и

гребенкой, швыряла по столику банки и пузырьки, глядя

со всей силой дернувъ Георгія Петровича за плечо.

въ зеркало думала—«дура!»—наконецъ, бросивъ гребень

Сомовъ отшатнулся, въ ужасѣ еще не разбирая, кто
его накрылъ. Затѣмъ они долгое мгновеніеглядѣли другъ
на друга. Стабесовъ еще разъ глухо повторилъ это слово.
Сомовъ же началъ наглѣть, смѣлѣть и расправилъ плечи.
— Убирайтесь къ чорту,—сказалъ онъ.
И только тогда Стабесовъ

созналъ, что нельзя ни

отступить, ни по-человѣчески окончить сумасшедшій по82

на полъ, облокотилась, закрыла

лицо

и

проговорила

сквозь слезы:
— Зачѣмъ ляпнула,

кому это надо было—женихъ!

Хорошъ тоже женихъ! Охъ, Боже мой, конечно, теперь
все кончено. И все тетка виновата. Уговорила. Кому могла
глупость такая въ голову прійти—позвать, объявить его
женихомъ.
t*

83

Сейчасъ же она рѣшила, что изъ комнаты этой не выйдетъ болыпе никогда. И пускай тетка сама разговариваетъ
съ Георгіемъ Петровичемъ. Сама же Наташа не только не
выйдетъ, но ляжетъ еще на постель и будетъ ревѣть, пока
чего-нибудь
Затѣмъ

не
она

случится.
поспѣшно закрутила волосы,

заткнула

ихъ шпильками и сбѣжала внизъ.
Ни въ дому, ни на кухнѣ Варвары Ивановны не было.
Кухарка посовѣтовала кинуться на погребицу, и Наташа
сошла съ чернаго крыльца на заросшій дворъ, обстроенный
бревенчатыми службами. Къ ней подошла овчарка и стала
лизаться, и въ густой до колѣнъ травѣ, подъ полуденнымъ
солнцемъ, рѣшила Наташа, что упустила великое счастье,
что

Николай

Николаевичъ, увидѣвъ ея такого жениха,

и встрѣчаться не станетъ, и уѣдетъ, и скажетъ, конечно,
что она просто скверная, глупая, лгунишка.
На погребицѣ тетки тоже не оказалось. Проходя по
задамъ къ скотному двору,

Наташа увидѣла

вдалекѣ

мельника и Феклушу, которая ударяла себя по бедрамъ,
очевидно

дивилась, мельникъ же крестился и тыкалъ

черезъ плечо большимъ пальцемъ на прудъ; затѣмъ оба
они куда-то убѣжали. Наташа вошла на пустой скогный
дворъ; подъ повѣтями, поднявъ юбки отъ блохъ, прохаживалась Варвара Ивановна въ старой шляпкѣ-гшрожкомъ
и съ перышкомъ; она оглядывала

требующія

починки

ная

— с е й ч а с ъ же отвѣтила Варвара

Ивановна,—ну, что

еще случилось?
A то случилось, что я вашихъ совѣтовъ слушать
не хочу, навязали мнѣ толстаго идіота, любите сами.
И Наташа разсказала, какое ужасное впечатлѣніе на
Стабесова произвели ея слова: онъ въ одну минуту сталъ
чужимъ человѣкомъ, Георгій же Петровичъ до того обрадовался и обнаглѣлъ, что едва не попалъ ей въ

лицо

мячикомъ, и вообще она его ненавидитъ, какъ только
возможно.
— Да, я дѣйствительно ошиблась, плохо сообразила,—
проговорила Варвара Ивановна, весело глядя на дѣвушку,—
ты ужъ меня, пожалуйста, прости, ну, гдѣ же мнѣ сообразить, когда ты такъ мѣняешься, вчера еще другимъ человѣкомъ была, ужъ очень вы скоро живете, вотъ что, за
вами не поспѣешь.
И обнадеживъ, что она поговоритъ и все устроитъ,
тетка повернулась къ забору, поковыряла палочкой прогнившія доски и сказала:
Вотъ въ позапрошломъ году только
опять

гнилье;

послушай,

Наташа, a

перемѣнили,

онъ тебѣ очень

нравится?
Кто это? кто?—всполохнулась

Наташа,—ахъ,

не

знаю, о чемъ спрашиваете. Я сама не своя... Откуда это?..
Ну конечно... люблю.

постройки, и покачивала головой, очевидно думая о постороннемъ.
— Тетка, я очень несчастна!—крикнула ей Наташа.
— Юбки, юбки подбирай, ахъ, какая ты неосторож-

Николай Николаевичъ ощупывалъ голову, шею и бока,
сидя въ травѣ; все тѣло болѣло и очень ослабло, но поломки

нигдѣ не было; онъ сообразилъ, что жйвъ и подумалъ;

Если бы Георгій Петровичъ догадался пряліо изъ во-

«теперь добраться домой и лечь»; съ трудомъ приподнялся,

ротъ нырнуть въ кусты, a Стабесовъ не глядѣлъ бы ему

всталъ на ноги, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и остановился.

въ угонъ, то жизнь Николая Николаевича повернула бы

— Вотъ что вышло,—проговорилъ онъ вслухъ,—такъ,

можетъ быть, съ этой минуты по другой колеѣ. Убѣгать,
все время на виду, очень опасно, и еще опаснѣе глядѣть

такъ, значитъ, надо его найти.
Онъ двинулся въ другую сторону; разсудокъ его рабо-

убѣгающему въ спину,—просыпаются заглохшіе инстинкты,

талъ быстро, почти безсознательно, онъ вылилъ еще одну

и спокойному

фразу:

свалить.

— Что же подѣлать, не бѣжать отсюда, въ самомъ

хочется

Въ это время появились страшно любопытные мельникъ и Феклуша; Николай Николаевичъ круто повернулъ
къ теннису; чѣмъ дальше онъ шелъ, тѣмъ яснѣе становилось, что жизнь его свелась ко второй встрѣчѣ съ Георгіемъ Петровичемъ, ни обойти ея, ни увернуться

было

нельзя, только перешагнуть или погибнуть.
Онъ заглянулъ на теннисъ, обошелъ цвѣтникъ, качели,
балконъ, нижнія комнаты дома, спустился во дворъ,—всѣ
провалились на усадьбѣ, только за отворенными

дверями конюшни, y воротъ, слышались голоса и топотъ.
Вдругъ изъ темноты конюшни, стуча копытами по съѣзду,
выѣхалъ верхомъ на рыжемъ меринѣ Георгій Петровичъ.
Онъ повернулся въ сѣдлѣ, пристально поглядѣлъ на Стабесова, ударилъ мерина плетью и рысью выкатилъ за ворота.
— Подожди!—не своимъ голосомъ закричалъ Николай
ЬІиколаевичъ, кинулся было вслѣдъ, но сейчасъ же сталъ
и глядѣлъ, какъ надъ

толстымъ задомъ

лошади

прыгивалъ врагъ его въ раздувающейся рубашкѣ,
голубомъ картузѣ.

подвъ

пуститься, догнать и

Николай Николаевичъ вбѣжалъ въ конюшню, сорвалъ
со стѣны узду, накинулъ ее на

дѣлѣ.

точно

человѣку

перваго отъ него

во-

роного

жеребца, который только-что хотѣлъ пошутить,

словить

вошедшаго губами, вывелъ на дворъ, жеребецъ

былъ племенной, черный, какъ крыло; Стабесовъ вскочилъ верхомъ,

жеребецъ далъ свѣчу,

кинулъ задомъ и

вылетѣлъ за ворота; сорвало шляпу,

вѣтеръ зашумѣлъ

въ ушахъ, промелькнули кусты, избушка, и навстрѣчу
понеслись,

словно дребежжа, березовые

стволы

подъ-

ѣздной аллеи...
Едва удерживаясь, Николай Николаевичъ

вылетѣлъ

въ поле и въ полуверстѣ, увидѣлъ во ржахъ, подпрыгивающую бѣлую спину.
Стабесовъ не робѣлъ больше, не- думалъ, дикая радость погони, свистящаго вѣтра, лошадинаго запаха захватила дыханіе. Жеребецъ, мѣрно сгибаясь и разгибаясь,
настигалъ,

опустивъ морду, ударяя копытами въ пыль.

Георгій Петровичъ настолько приблизился, что стало
видно его оборачивающееся, испуганное лицо. Въ десяти
шагахъ жеребецъ наддалъ, Николай Николаевичъ поравнялся

и тутъ только подумалъ,

что

дѣлать дальше?

Сомовъ молча, со страхомъ и недоумѣніемъ поглядѣлъ
въ глаза. Николай Николаевичъ поднялъ руку, жеребецъ
проскочилъ; онъ сталъ

осаживать,

опять

поравнялся,

быстро вытащилъ изъ задняго кармана револьверъ, зажмурился и выстрѣлилъ.
«Не то, не то, гадость, нельзя»—подумалъ онъ тотчасъ,
и увидѣлъ
на

какъ

исказилось лицо Георгія

шарахнувшемся

меринѣ.

Сомовъ

Петровича

казался

слиш-

комъ толстымъ и живымъ, чтобы его можно было убить.
Да и убить кого-то въ мысляхъ, съ разбѣгу, не глядя,—еще
понятно, но поднять револьверъ и, видя живое лицо,
выстрѣлить въ него и знать, что оно запрокинется, упадетъ
въ пыль, и само станетъ пыльнымъ и ужъ нечеловѣческимъ,—было немыслимо:
— Эй ты,

мерзавецъ,—сказалъ

Николай

Николае-

вичъ,—я тебя убьюі
— Нельзя,

нельзя,

римъ,—сказалъ Георгій Петровичъ.

Стабесовъ

кивнулъ

головой; ему вдругъ показались ничтожными и обида, и
месть, и предстоящій разговоръ; онъ сдѣлалъ все,чтотребовала въ немъ возрожденная сила, и даже переступилъ
грань: послѣ выстрѣла онъ почти съ удовольствіемъ глядѣлъ, какъ Сомовъ, живой и толстый, скачетъ на лошади;
выстрѣлъ словно
залъ—стой,

здѣсь

опалилъ Николая
конецъ,

Николаевича, ска-

есть иное—глубже,

лучше,

сильнѣй.
Рысью они проѣхали ворота и соскочили съ коней y
крыльца. Георгій Петровичъ вошелъ въ домъ первый,
странно и внимательно оглянувшись. Николай Николаевичъ одернулъ панталоны, вздохнулъ и послѣдовалъ за
нимъ черезъ просторныя сѣни въ гостиную.
У окна, съ кресла навстрѣчу вошедшимъ поднялся
багровый полковникъ, на деревяшкѣ:

не стрѣляйте,—быстро отвѣтилъ

Сомовъ.

— Ба, ба, ба, то-то я вижу знакомое лицо, вотъ гдѣ
пришлось с в и д ѣ т ь с я в о с к л и к н у л ъ онъ, раскинулъ руки

— Молчи. Я тебѣ приказываю молчать.

и, выкидывая деревяшку, совсѣмъ было подошелъ обнять

— Что вамъ отъ меня нужно?

Стабесова,

— Я тебѣ покажу, что нужно, поверни назадъ.

отца, воскликнулъ, задыхаясь:

Нѣкоторое время они скакали молча. Вдругъ изъ-подъ
горы появились

мельница,

красныя крыши, деревья и

впереди всего каменныя ворота Сомовской усадьбы. 06лака снѣжными темными громадами поднялись

три широкихъ луча, a далеко внизу, надъ квадратами
полей опустилась косая борода дождя.
къ

Георгій

Петровичъ,

рѣзко

отстранивъ

— Подожди, nana. Вотъ этотъ мерзавецъ далъ мнѣ
пощечину и сейчасъ въ меня стрѣлялъ.

изъ-за

края земли и прикрыли солнце. Оновыпустило изъ-за нихъ

— Вотъ мы подъѣхали, заѣдемте

но

намъ, погово-

Мельникъ видѣлъ, какъ Георгій Петровичъ насѣлъ на
Стабесова; мельникъ завизжалъ и загоготалъ, чтобы распугать враговъ, потомъ

все это

разсказалъ Феклушѣ,

которая сбѣгала на прудъ, уізидѣла Николая Николабвича не въ своемъ видѣ и оттуда кинулась къ
Ивановнѣ

и Наташѣ.

Варварѣ

Изъ разсказовъ Феклуши стало

ясно, что молодые господа издушили другъ дружку, переколотили въ кровь, и безъ убійства никакъ не обойдется.
Наташа, прослушавъ все до конца,

сказала: «Вотъ,

я вамъ говорила», и хлопнулась на полъ. Варвара Ивановна облила ее изъ графина водой, отнесла на диванъ
и укрыла пледомъ,

a Феклушу послала

искать

моло-

дыхъ господъ. Дѣвушку на дворѣ поймалъ кучеръ и велѣлъ
доложить барынѣ, что Стабесовъ

угналъ

вороного же-

ребца. Такъ все узналось. Варвара Ивановна, разспросила подробно, приказала заложить тройку, надѣла шелковое платье и погнала въ усадьбу к ь полковнику Сомову.

HO всѣ йадо мной смѣялись, говорили, что это очень не современно и нужно трезво смотрѣть на вещи. Вотъ, милая
тетя, до чего меня довелъ трезвый взглядъ, для меня въ
жизни нѣтъ никакого утѣшенія. Мой долгъ,—это слово
она подчеркнула,—умереть вмѣстѣ съ нимъ. Я умираю
потому, что внезапно, неизвѣстно почему, ужасно, ужасно
захотѣла умереть

я бы хотѣла, чтобы онъ, милый, нѣжный, красивый, былъ
счастливъ. Я бы глядѣла ему въ глаза, гладила бы волосы
и руки, я была бы ему вѣрной женой; пусть онъ не думаетъ, что если я дѣвчонка, такой бы и осталась, нѣтъ—
женскаго во мнѣ очень много. Если бы осталась жить, я
бы, я бы...»
Но дальше Наташа не могла продолжать, частыя слезы

Феклуша подъ рядъ пять разъ разсказала Наташѣ все,
что слышала отъ мельника. Наташа пришла въ неописуемое

отъ любви. Если бы вы знали, тетя,

какъ я его сейчасъ люблю. Для себя я бы иичего не хотѣла,

закапали на письмо, и буквы его расплылись.
Варвара

смущеніе и ничего не поняла; то ей казалось, что «онъ»

Ивановна

тѣмъ

временемъ

подкатила

къ

нарочно, изъ презрѣнія къ ней и мести избилъ «жениха»,

СомовскоЙ усадьбѣ и рѣшительно вошла въ домъ, еще

то было очевидно, что «онъ» рѣшилъ силой завладѣть ея

издали слыша странные разговоры.
Николай Николаевичъ сидѣлъ, откинувшись

любовью.
Каждую минуту она посылала Феклушу узнавать, нѣтъ

на ди-

ванѣ, рѣшительное, блѣдное лицо его на минуту вспых-

ли вѣстей, не ѣдуть ли? когда же солнце склонилось надъ

иуло при видѣ

паркомъ Наташа рѣшила, что «онъ» погибъ, и ей ничего

опустилъ глаза.

Варвары Ивановны, затѣмъ онъ опять

не остается, какъ только написать предсмертное письмо.

Полковникъ Сомовъ не допустшгь, чтобы сынъ иска-

Она такъ и сдѣлала: сѣла къ столу, за которымъ три-

лѣчилъ Стабесова, хотя Георгій Петровичъ въ первую же

дцать лѣтъ тому назадъ умеръ старый Томилинъ, разыскала

минуту обезоруживъ Николая Николаевича, и грозилъ,

среди бумагъ чистенькій почтовый листикъ и написала:

и

«Милая тетя, я никого

не виню, я одна во всемъ

виновата, передайте всѣмъ, что я очень хотѣла любить,

хотѣлъ

отцовской

вышибить

изъ него духъ

кулакомъ изъ-за

спины.

. Полковникъ

Сомовъ

правильно разсудилъ, что дѣло

Георгій Петровичъ сидѣлъ y стѣны, на стулѣ, курилъ
это уголовное и что можно или прямо закатать Стабесова

и глядѣлъ, какь котъ, горящими глазами на Стабесова,

подалыпе, или взять съ него куртажъ, что вполнѣ допу-

иногда замѣчая отцу:
— Брось, пожалуйста, болтать.

стимо при теперешнемъ экономическомъ строѣ и подтверждается примѣрами западныхъ государствъ, гдѣ одинъ
велосипедистъ, иереѣхавъ на улицѣ барыню, заплатилъ
ей тридцать тысячъ франковъ за одно безпокойство. Поэтому полковникъ послалъ верхового за понятыми, написалъ письмо пріятелю своему, земскому начальнику, Борода-Капустину, и принялся за предварительный допросъ.
Николай Николаевичъ только пожалъ плечами и отвѣчать отказался, ему сейчасъ было глубоко безразлично,
что съ нимъ сдѣлаютъ и чѣмъ все это кончится; онъ слишкомъ близко подошелъ къ убійству, къ тому краю, гдѣ
кончались ясныя мысли, радостныя желанія, гдѣ захлопывалась дверь на весь свѣтъ и оставался человѣкъ одинъ,
съ одною мыслью. Переходъ былъ легокъ и мгновененъ
и тѣмъ оть этого страшнѣе; и какъ

бы

въ избавленіе

оть него, въ напоминаніе иного бытія, ему было видѣніе
солнца, неба и дождя.
Передъ приходомъ

Варвары Ивановны, старикъ Со-

мовъ, отставивъ деревяшку и помахивая пальцемъ, говорилъ:
— Я еще на пароходѣ замѣтилъ, что съ вами нужно
держать ухо востро, милостивый государь; вы анархистъ,
я васъ военному суду предамъ. Въ человѣка стрѣлять,
это не въ картошку, да-съ. Мнѣ все равно, что это мой
сынъ, мнѣ важна идея: посидите, да подумайте объ этомъ.
Много такихъ стрѣлковъ развелось; я самъ военный, самъ
людей убивалъ, но никогда не думалъ, что они—картошка.

Варвара Ивановна прямо подошла къ Николаю Николаевичу, пальцемъ указала на полъ около себя и сказала:
— He позволю.
Георгій

Петровичъ

вскочилъ.

Полковникъ

уперся

въ бока и началъ было:
— Постой, постой, матушка моя.
— Я тебѣ не матушка, старый

безобразникъ...

ты

лучше молчи. Да, я твоего сына сама высѣку. Да, знаешь
ли, зачѣмъ онъ к ь намъ ѣздилъ?
— Позвольте, Варвара Ивановна, — перебилъ

было

Георгій Петровичъ.
He

позволю.

Я—Варвара

я не позволю, чтобы
ривать,

какъ

моя

этотъ

родная

Ивановна

щенокъ ѣздилъ
племянница

въ

Томилина,
подсматпруду на-

гишомъ купается! Молчать! Онъ этимъ только и занимался. И племянница моя, Наталья Юрьевна, формально
ему

отказываетъ. Въ

обморокѣ лежитъ.

Пойдемъ

изь

этого дома.
Это послѣднее

слово

относилось уже къ Стабесову,

котораго она, взявъ за руку, вывела изъ комнаты, все
еще съ высоко поднятой головой, на крыльцо, и сказала
кучеру: «пошелъ, дуракъ», хотя кучеръ былъ вовсе не глупъ
и даже мигнулъ отъ удивленія.
Николай

Николаевичъ

покорно влѣзъ въ коляску,

оглянулся вокругъ, потомъ поглядѣлъ на Варвару Ива— Спасибо,—сказалъ

— Идитеі идите,

онъ, — большое

вамъ

спасибо,

Варвара Ивановна; правда, въ какое я глупое положеніе
попалъ, я теперь и самъ не соображу, какь все это связалось.
— Самъ виноватъ,—отвѣтила Варвара Ивановна отрывисто: въ ней еще ходила ходуномъ томилинская кровь,—
a зачѣмъ жеребца угналъ? Напьется жеребецъ,—пропадетъ.
Стой!—крикнула она кучеру,—отстегни пристяжку, скачи
назадъ, за жеребцомъ.
И когда кучеръ поскакалъ верхомъ на пристяжкѣ
обратно въ Сомово, Варвара Ивановна сама взяла вожжи,
тронула лошадей и послѣ нѣкотораго молчанія проговорила
уже инымъ голосомъ:
— Бѣдная моя Наташа, вотъ что. Вся Томилинская
порода такая несчастная въ любви; видно, и Наташѣ
не суждено.

обрадуется,—прошептала

Вар-

вошелъ въ кабинетъ. Наташа сидѣла y письменнаго стола,
положивъ на него руки,
солнце сквозь пыльное

a

на

окно

нихъ голову; закатное

заливало свѣтомъ старый,

темный кабинетъ, волосы дѣвушки просвѣчивали и казались горячими, легкими, полными этого свѣта. Николай
Николаевичъ наклонился, Наташа спала и

на щекѣ ея

еще остались слѣды чернилъ и слезъ. Зайчикъ съ мѣдной
чернильницы

прыгнулъ

на

глаза

Стабесову,

который

наклонился еще ниже

и прочелъ письмо. Потомъ онъ

поглядѣлъ

измазанный

чернильное

на

палецъ

пятно

на

щекѣ,

въ

чернилахъ,

на двигающіяся

во

на
снѣ

рѣсницы, на огорченный ротъ и позвалъ: «Наташа».
Дѣвушка

пробудилась,

приподняла голову,

потерла

глаза и только тогда оглянулась. Она сейчасъ же встала,
все лицо ея задрожало испуганно:
— Я заснула нечаянно,—проговорила

она; и, видя,

что Николай Николаевичъ продолжаетъ улыбаться, она

— Варвара Ивановна, милая, мнѣ кажется, всѣ эти

потянулась

глупости я надѣлалъ потому, ч т о . . . — проговорилъ Ни-

и сказала:

колай Николаевичъ,

она

вара Ивановна и осталась за дверью; Николай Николаевичъ

новну и вдругъ засмѣялся:

глядя на

облака, — потому что...

я люблю Наташу...
Варвара Ивановна живо

къ

нему,

положила

руку

на его рукавъ

— Я васъ очень люблю.
Потомъ, не дожидаясь отвѣта, засуетилась, ища пла-

обернулась:

— Молчите, молчите. Боже мой, какъ это ужасно,
страшно. Нѣтъ, нѣтъ, не мнѣ, не мнѣ, вы ей это скажите...
Такія слова нельзя произносить вслухъ.

токъ, присѣла, нашла его подъ столомъ и, не глядя, вышла
изъ комнаты.
Николай

Николаевичъ

шиваясь. Онъ

продолжалъ

стоять,

прислу-

не ожидалъ такой встрѣчи; онъ вошелъ

объяснить, что самъ не
тельно налетѣли

на

знаетъ, почему такъ

него страсти

и

буйство;

стремионъ хо-

тѣлъ

осторожно

начать

таинственный

этогь

разго-

воръ; обернулось же такъ неожиданно и попростому, что
только сердце могло отвѣтить

на все.

Подъ

частымъ,

гулкимъ его біеніемъ возникло невидимое облако вокругь
Николая

Николаевича,

исчезли всѣ предметы и съ не-

что только-что

оконченный

Николаемъ

Николаевичемъ

доходный домъ далъ трещину, и строительная комиссія
требуеть перестройки.

Николай Николаевичъ

уѣзжалъ

завтра утромъ. Варвара Ивановна обѣщалась въ концѣ
мѣсяца быть съ Наташей въ Москвѣ.
Варвара Ивановна словно

виданной силой почувствовалъ онъ, что одно прекрасно—

омылась въ

трехъ росахъ

тихій голосъ Наташи, глаза ея, милыя измѣненія лица.

до того помолодѣла и даже бросила курить. Словно надт,

И словно черезъ эти простые, всегда видѣнные, въ пер-

ея угасающей жизнью ударилъ колоколъ: она полюбила

вый разъ понятыя имъ земные знаки—голосъ, глаза и

въ первый разъ, полюбила влюбленность

лицо—вступилъ онъ въ чудесныя селенія, гдѣ все, какъ

колая Николаевича, и она и онъ равно были ей близки

на землѣ, но все

и понятны, и даже

гимназисты

иное. Иные,—Форель, напримѣръ, и

называютъ

ихъ — половымъ

инстинктомъ,

нія ихъ чувства,

Наташи и Ни-

не видя ихъ, она знала всѣ измѣне-

это было то,

чего ждала всю жизнь,

Фе-

и уже не сухимъ грибомъ, a пылающей розой, представля-

клуша сказала бы, что онъ соскучился. Для Николая

лось ей ея сердце.
Николай Николаевичъ и Наташа были словно окованы
и окутаны ея чувствомъ; черезъ нее любовь казалась имъ
важной, огромной, міровымъ событіемъ. Остатокь вечера
и весь слѣдующій день до полдника они провели въ саду,
на качеляхъ, на теннисѣ и на пруду. Быть можетъ, они
совсѣмъ и не говорили другъ съ другомъ, только глаза
ихъ, встрѣчаясь, проникали другъ въ друга, вбирали
нѣмыя, оглушающія волны. И, конечно, настала въ ихъ
медленномъ днѣ одна минута, которая могла оказаться

люди

попроще—любовью,

поэты—влюбленностью,

Николаевича селенія эти были волшебными и носили
имя—Наташа.

Прошло два дня. Старики Стабесовы до того взволновались заднимъ числомъ, что y Марьи Митрофановны отнялись ноги, a y Николая Уваровича испортился желудокъ.
Они настаивали,

чтобы Николай Николаевичъ

уѣхалъ

обратно въ Москву. Дѣйствительно, со стороны Сомовыхъ
извѣстія шли не особенно пріятныя: полковникъ рѣшилъ
подать

на

Стабесова

въ

судъ, Варвару же Ивановну

привлечь, какъ соучастницу, и хотя все это были только
еще разговоры, но земскій начальникъ Борода-Капустинъ
черезъ письмо посовѣтовалъ молодому Стабесову скрыться
оть грѣха. Къ тому же пришло изъ Москвы извѣстіе,

роковой.
Наташа

сидѣла,

подъ косогоромъ, на

охвативъ колѣни, въ густой
берегу

узкой

издалека, изъ-подъ мельницы; Николай

травѣ

рѣчонки, бѣгущей
Николаевичъ ле-

жалъ навзничь. Легкій вѣтеръ волновалъ метелки травы,
a

высоко,

въ темно-синемъ

небѣ, тамъ гдѣ кончались

вершины сосенъ на бугрѣ, плыли бѣлыя облака; они вы-

шептала она,—сейчасъ еще не время, мы еще сильнѣе,

плывали

еще глубже должны полюбить.

изъ-за лѣса

въ

синюю

высоту, и казалось,

что лѣсъ и земля,' и Наташа, и самъ онъ уносятся навстрѣчу облакамъ.

*

Гр. Алексѣй Н.

— Посмотрите наверхъ, y васъ закружится голова,—про-

Толстой.

говорилъ Стабесовъ; Наташа подняла глаза и лицо, горло
на открытой ея шеѣ задрожало
нія;

Николай

отъ легкаго

К о н с ц ъ.

напряже-

Николаевичъ, глядя на ея горло, повер-

нулся и невольно

ноздри

его

раздулись, онъ

зналъ,

что почувствуетъ, если прикоснется къ ея шеѣ губами;
онъ опустшгь глаза; ея ноги въ черныхъ чулкахъ были
прикрыты юбкой только до колѣнъ; изъ-подъ холщеваго
края было видно кружево бѣлья; на одно мгновеніе пропало Наташино лицо, онъ забылъ ее всю, словно между
имъ и ею провели черту, сквозь которую можно только
прорваться

силой;

и вслѣдъ

за

этимъ изъ

какого-то

завалющаго угла памяти появился Тверской бульваръ,
мутный

свѣтъ

и

въ

американскомъ

пальто

сутулый

незнакомецъ, обѣжавшій за тростью вокругь
что было далѣе... «Къ чему

это, какая

и все,

мерзость»,—по-

думалъ онъ и поднялъ голову; Наташа глядѣла на него
умоляющими глазами, полными слезъ; онъ понялъ:
ни въ чемъ не могла

отказать, лишь просила,

она

чтобы

онъ не уходилъ изъ ея волшебныхъ селеній, не покидалъ
ce.;. Николай Николаевичъ всталъ на колѣни, она соскользнула съ травы, поднялась, закинула руки ему за шею
и, вся вздрагивая отъ радости и нѣжности, поцѣловала
его въ губы и глаза:
— Будь нѣжнымъ, будь ласковымъ, будь милымъ,—

Примѣчаніс:

Въ этой повѣсти описано одно событіе

изъ жизни Николая Николаевича
шій

съ

Стабесова—происшед-

нимъ переломъ, который закончился встрѣчей

и влюбленностью

въ Наташу. Дальнѣйшее: ихъ жизнь

въ Москвѣ, среди суеты, приключеній, соблазновъ и превратностей, какъ уцѣлѣло и во

что превратилось

чувсгво — будеть описано въ слѣдующей повѣсти:
шиная бѣготня».

ихъ
«Мы-

ТЕЛЕШОВЪ

M

Q M

Q.

?
I.
Какь всегда, Алексѣй Семеновичъ вернулся къ обѣду
домой—въ опредѣленный часъ; какъ всегда, прошелъ прямо
въ спальню, перемѣнилъ пиджакъ на болѣе старый, вымылъ руки, лицо и бороду, чтобъ не занести въ домъ какуюнибудь грязь или заразу, потому что въ теченіе всего дня
ему приходилось видать множество постороннихъ людей,
здороваться съ ними за руку, сидѣть рядомъ,—a что y нихъ
дѣлается дома и здоровы ли они сами, знать было нельзя.
Эта предосторожность входила въ его привычки, a все, къ
чему онъ однажды привыкъ, дѣлалось для него закономъ.
За обѣдъ онъ сѣлъ на свое обычное мѣсто, во главѣ
сгола, снялъ съ салфетки серебряное кольцо съ надписью
«Ялта» и сдѣлалъ замѣчаніе горничной, что лампа плохр
горитъ: желто и черно; загЬмъ, не отдавая себѣ въ этомъ
отчета, передвинулъ солонку на мѣсто стакана, a стакакъ
на мѣсто графина; болѣе ни въ чемъ не выражалось
его

душевное волненіе, хотя

онъ

былъ

разстроенъ

и

огорченъ.
y тебд какая-нибудь непріятность?—спросила Наталья Петровна, разливая по тарелкамъ супъ.

-

Алексѣй Семеновичъ замедлилъ отвѣтомъ. Онъ обвелъ
взглядомъ столъ, за которымъ сидѣлъ онъ самъ, направо

продолжалъ
рубля.

Наталья Петровна разсмѣялась, a гимназисть, не пе-

отъ него сидѣла Наталья Петровна, a налѣво Сережа—
угрюмый,

блѣднолицый

гимназистъ лѣтъ

шестнадцати.

реставая ѣсть, сердито насторожился.
— Три рубля?—весело переспросила Наталья Петров-

— Никакой непріятности нѣтъ,—проговорилъ онъ нехотя, перекладывая ложку на мѣсто хлѣба, a хлѣбъ отодвигая въ сторону.
Но въ мысляхъ его проносилась передъ нимъ въ это

Гречихинъ.—У него на-дняхъ украли три

на

. _ _ Н у , не велика экспропріація!
— Да мнѣ и не жаль обворованнаго.
— Koro жъ тебѣ жаль? Развѣ самого вора?

время иная картина: за этимъ столомъ, гдѣ сидитъ онъ съ

Наталья Петровна опять засмѣялась, a Алексѣй Семе-

Натальей Петровной, сидятъ еще двое дѣтей—маленькія,

новичъ угрюмо и значительно подтвердилъ:
— Да. Именно: мнѣ жалко вора. Я не хотѣлъ бы называть его этимъ именемъ.

лѣтъ пяти й шести, мальчикъ и дѣвочка, оба похожіе на
него, Алексѣя Семеновича; они молча и серьезно взглядываютъ на отца и въ почтительномъ страхѣ ожидаютъ чегото: «папа разстроенъ», «у папы непріятность»,—и боятся
пошевелиться; только глядятъ на него большими довѣрчивыми глазами, въ которыхъ онъ видитъ свои собственные глаза...
Но дѣтей y него не было, хотя онъ очень хотѣлъ ихъ, и
всегда мечталъ объ этомъ, особенно когда бывалъ не въ
духѣ. Конечно, они были бы не такими, какъ этотъ гимназистъ въ сѣрой курткѣ, который, несмотря на намекъ о
непріятности, хлебаетъ себѣ супъ, не обращая ни на что
вниманія.
— Непріятности нѣтъ,—повторилъ сухо Алексѣй Семеновичъ, отрываясь отъ воображаемаго собственнаго семейства.—Хочу сказать, нѣтъ никакой особенной непріятности.
— A все-таки, значить, что-то случилось?
— Непріятность случилась съ однимъ знакомымъ,—

Горничная принесла блюдо съ котлетами, и Алексѣй Семеновичъ далъ знакъ перемѣнить разговоръ и сталъ разсказывать о томъ, какъ дѣловая партія очень зоветъ его
въ гласные думы и на предстоящихъ выборахъ гарантируетъ мѣсто, но онъ колеблется. Когда горничная снова
ушла, Наталья Петровна спросила, переставъ смѣяться:
— Стало быть, тотъ, y кого украли, и тоть, который
укралъ—твои знакомые?
— Очень знакомые.

Близкіе

знакомые.

Одинъ изъ

нихъ—докторъ Бурсовъ.
— Матвѣй Ильичъ?!.
Въ это время загремѣлъ по полу отпихнутый сгулъ,
мелькнула брошенная скомканная салфетка, и гимназистъ,
согнувъ спину, быстро вышелъ изъ комнаты, почти убѣжалъ.
Наталья Петровна," еще не зная, что дѣлать и какъ все
это понять, строго взглянула на Алексѣя Семеновича.

— Ничего не бойся,—сказала она.—Я все пойму и все

— Что это значитъ?

прощу. Только я должна знать правду. Какъ бы ни была

Тотъ холодно отвѣчалъ:

ужасна правда, но я должна ее знать. He бойся, Сережа,

— Поди. Спроси.
— Что все это значитъ?—настойчивѣй и рѣшительнѣй
повторила она.

всѣ

не ангелы.

Ничего

не

бойся,

мой

милый.
Взволнованная и гнѣвная она вернулась въ столовую,

— Развѣ не ясно?
— He понимаю,—прошептала она, блѣднѣя отъ подозрѣній.
Она такъ же, какъ гимназистъ, оттолкнула ногою свой
стулъ, выронила салфетку и такъ же, какъ онъ, поспѣшно
ушла въ ту же дверь, зашумѣвъ платьемъ среди тишины и
молчанія.
Сережа лежалъ въ своей комнатѣ ничкомъ на постели.
Наталья Петровна подбѣжала къ нему, тронула его голову,
спину, нагнулась надъ нимъ.
— Сережа!..—окликнула

правды. Мы

она

его.—Что

съ

тобой?..

Сережа!!.
Но Сережа молчалъ, не отрывая лица отъ подушки.
— Сережа! -

. .

Она трясла его за плечи, гладила ему волосы, цѣловала
его въ затылокъ, пыталась увидѣть его лицо, услышать
его голосъ, но онъ крѣпко прижался к ь постели и, несмотря
ни на ласку, ни на мольбы, ни на угрозы, лежалъ молча,
какъ камень, не отвѣчая ни на что и никакъ.
Надъ постелью его висѣлъ маленькій дешевый кинжалъ
съ тупымъ, иззубреннымъ и нетвердымъ клинкомъ. Наталья Петровна знала, что кинжалъ этотъ годенъ лишь
для спектаклей и маскарадовъ, однако сорвала его незамѣтно со стѣны и спрятала въ лифъ,

гдѣ Алексѣй Семеновичъ все еще сидѣлъ, одинъ, за стаканомъ кваса и курилъ.
— Въ чемъ же дѣло?—строго спросила она, садясь напротивъ и подпирая ладонями подбородокъ, точно готовясь къ долгой и непріятной отповѣди.
— Ты говорила съ нимъ?
— Я тебя спрашиваю: въ чемъ дѣло?
— Мнѣ разсказывалъ сегодня самъ Матвѣй Ильичъ,
человѣкъ, котораго мы всѣ...
— Что онъ тебѣ разсказывалъ? He томи.
" — Да вотъ, что пришелъ къ нему Сергѣй лѣчить зубы.
Была публика, но .его приняли не въ очередь. На столѣ
лежала бумажка въ три рубля... Сергѣй тайно похитилъ
эту бумажку... укралъ!.. a Матвѣй Ильичъ увидалъи схватилъ его за руку на мѣстѣ преступленія. Прочиталъ, конечно, нотацію и деньги отнялъ назадъ. Вотъ и все.
Они остро глядѣли другъ другу въ глаза и молчали.
— Вотъ и все,—повторилъ Гречихинъ, нѣсколько смущаясь.—Но Бурсовъ говорилъ мнѣ все это въ лучшемъ тонѣ,
какъ. добрый знакомый... другь дома. Кромѣ насъ и его,
никто и никогда, конечно, не узнаеть объ этой непріятной
исторіи. Но надо же принять мѣры. Твой сынъ...
— Ты долженъ былъ сказать сначала мнѣ, и во всякомъ

случаѣ не при Сережѣ. Надо было подумать да обсудить...
a ты что сдѣлалъ?.. Впрочемъ—что сдѣлано, то сдѣлано.

Сережа молчалъ и глядѣлъ внизъ.
Я ставлю тебѣ только одинъ вопросъ, на который

Она встала и пошла.

ты долженъ отвѣтить. Пони-ма-ешь ли ты,—выговорилъ

Алексѣй Семеновичъ тоже поднялся.

Алексѣй Семеновичъ съ особеннымъ выраженіемъ,—пони-

— He безпокойся. Я сейчасъ поговорю съ нимъ.

маешь ли, что должна испытывать и переживать твоя мать,

Онъ слишкомъ былъ увѣренъ въ той чести, которую

когда чужіе люди называютъ тебя—воромъ?!.

оказываетъ Сережѣ, идя къ нему самъ, a не вызывая его

Онъ глядѣлъ внимательно на Сережу, но тотъ продол-

къ себѣ; слишкомъ увѣренъ былъ въ тонѣ, какимъ рѣшилъ

жалъ смотрѣть внизъ, не шевельнувшись, не дрогнувъ и не

разговаривать съ нимъ, безъ брани, безъ упрековъ—про-

отвѣчая ни слова.

стымъ и сердечнымъ тономъ, какъ старшій товарищъ. Онъ
уже не однажды испытывалъ этотъ способъ надъ подчиненными своими по службѣ и всегда имѣлъ полную побѣду.
Мягкими неторопливыми шагами вошелъ онъ въ Сережину комнату и сѣлъ на самый крайній стулъ возлѣ двери.
Сережа въ это время стоялъ y окна и глядѣлъ куда-то въ
даль и въ сумракъ вечера.
— Сережа,—началъ Алексѣй

— Ты слышишь меня?
Сережа молчалъ.
— Я тебя спрашиваю, какъ живого человѣка: ты слышишь мой голосъ?
Отвѣта не было.
— Сережа!.. Сергѣй!.. Я, наконецъ, долженъ потребовать, чтобы ты отвѣчалъ мнѣ. He выводи меня изъ тер-

Семеновичъ спокойно и

негромко своимъ скрипучимъ голосомъ.

пѣнія. Отвѣчай мнѣ: слышишь ты меня?..
Алексѣй Семеновичъ всталъ и подошелъ близко къ

Тотъ вздрогнулъ въ отвѣть, обернулся къ нему лицомъ и,

Сережѣ. Тотъ стоялъ все такъ же, какъ раньше, не шеве-

держась рукой за подоконникъ, молча стоялъ, опустивъ

лясь и не сводя глазъ съ той точки пола, на которую раныие

глаза.
— Я пришелъ поговорить съ тобой не какъ глава дома,
но какъ старшій товарищъ. Рѣчь идеть о твоемъ мѣстѣ въ
жизни, о твоемъ счастіи, a вовсе не о фактѣ, который есть
только поводъ к ь разговору—не болѣе. Ты меня понимаешь?
Сережа стоялъ, не мѣняя позы и не поднимая глазъ.
— Я вижу: ты смущенъ. И я это цѣню, хотя желалъ бы
разговаривать съ тобой, a не читать тебѣ нравоученія. Ты
можешь разговаривать?

глядѣлъ.
— Отвѣтишь мнѣ хоть слово?.. Или нѣтъ?
Подождавъ еще секунду, онъ вдругъ вспыхнулъ весь,
топнулъ ногой и рѣзко прошепталъ:
— Негодяй!
Въ отвѣть на это онъ увидѣлъ передъ собой на одно
мгновеніе поблѣднѣвшее лицо съ острыми взбѣшенными
глазами.
— Щенокъ!—добавилъ, шипя, Алексѣй Семеновичъ и,

отвернувшись, пошелъ обратно изъ комнаты и рѣзко захлопнулъ за собою дверь.
Но и въ другихъ комнатахъ въ теченіе всего вечера и
даже въ спальнѣ, гдѣ торжественно стояли рядомъ двѣ
кровати, a въ углу, при свѣтѣ лампады, свѣтились золоченые оклады и фалыиивые алмазы на иконахъ, гдѣ Алексѣй
Семеновичъ чувствовалъ себя безграничнымъ властелиномъ,
подъ охраной Неба, даже и здѣсь, когда онъ раздѣвался и
когда молился, онъ чувствовалъ на себѣ этотъ внезапный
острый взглядъ взбѣшеннаго, молчащаго и затаившагося
врага.

съ полиціей былъ въ добрыхъ отношеиіяхъ, не унижаясь
передъ ней, но и не пренебрегая ею; бывалъ въ театрахъ,
когда шло чго-нибудь интересное и новое; игралъ въ карты,
не просиживая, однако, ночей; ѣздилъ иногда въ Крымъ;
выписывалъ либеральные журналы и покупалъ изрѣдка на
ученическихъ выставкахъ картины, и въвидѣ игры на безымяннаго художника дѣлалъ «ставку» въ нѣсколько десятковъ рублей «подъ будущую знаменитость». Эта игра забавляла его, и если случалось, что имя неизвѣстнаго ученика черезъ нѣсколько лѣтъ дѣлалось извѣстнымъ, онъ съ
тайнымъ торжествомъ подходилъ къ картинѣ и чувствовалъ
болыиую нѣжность къ художнику, но о своемъ торжествѣ

II.
Гречихинъ былъ главнымъ бухгалтеромъ общества Акціонерныхъ Предпріятій и признавалъ за собой несомнѣнное право считаться хорошимъ, умнымъ и честнымъ человѣкомъ.
Репутація его была внѣ подозрѣній. Изъ небольшого
конторщика онъ сумѣлъ сдѣлаться вліятельнымъ въ своей
сферѣ дѣльцомъ, не наступивши никому на горло.
Въ записной книжкѣ его, которую онъ всегда носилъ въ
боковомъ карманѣ, значились нумера акцій, облигацій и
выигрышныхъ билетовъ, которые принадлежали лично ему,
накопленные отъ трудовъ и сбереженій. Въ районѣ, гдѣ
онъ жилъ, его имя пользовалось вниманіемъ: не очень религіозный, онъ все-таки бывалъ по праздникамъ въ церкви,
ежегодно говѣлъ и выплачивалъ духовенству всѣ тѣ условныя подати, которыя полагаются съ приличнаго обывателя;

не разсказывалъ никогда и никому.
Ему было пятьдесятъ лѣтъ. Оглядываясь строго на
свою жизнь, онъ видѣлъ, что за нимъ не было ни одного
поступка, противорѣчащаго понятіямъ о чести и порядочности. Правда, было одно событіе въ его жизни, несогласное можетъ быть съ общей моралью, но и оно относилось
скорѣе кь его положительнымъ, но не отрицательнымъ
качествамъ. Онъ увлекся Натальей Петровной, и потому
увлекся, что началъ ее жалѣть, и жалѣлъ ее все больше и
болыие, пока не почувствовалъ, что безъ нея ему—жизнь
не въ жизнь; однако сошелся онъ съ нею только тогда,
когда она выплакала всѣ слезы по внезапно умершемъ
другѣ, оставившемъ ее среди роскоши, но въ неоплатныхъ
" долгахъ и съ восьмилѣтнимъ ребенкомъ—Сережей. Онъ
далъ ей вдоволь настрадаться какь отъ потери любимаго
человѣка, такъ и отъ фалыди окружавшихъ ее мнимыхъ
" друзей, и когда въ душѣ ея не осталось ничего, кромѣ тяж-

кой пустоты и горечи и обиды, онъ сталъ ей невольно един-

зумѣніе. Изъ-за чего, почему и, наконецъ, за что,—было

ственнымъ близкимъ. Онъ замѣнилъ ей со временемъ на-

для него совершенно непонятнымъ.

стоящаго мужа, a чужому ребенку настоящаго отца. Если

— Всѣ точно съ ума сошли!

же онъ до сихъ поръ не женился на Натальѣ Петровнѣ, то

Почти полгода миновало со дня непріятности. Все оста-

исключительно потому, что она сама этого не допускала.

лось попрежнему, на своихъ мѣстахъ, словно ничто не

— He надо этого. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь въ

произошло, ничто не случилось; только Сережа съ тѣхъ

минуту раздраженія могъ сказать или даже подумать, что я

поръ не здоровается съ Алексѣемъ Семеновичемъ, не про-

пошла къ тебѣ за правомъ, желала прикрыться твоимъ

щается и вообще не говоритъ ни слова. Жизнь дома ничѣмъ

именемъ. Этого я не позволю ни себѣ, ни тебѣ—никогда!

не нарушена, кромѣ молчанія Сережи, однако всѣ чув-

— Но я самъ прошу тебя: будь моею женой, моей за-

ствуютъ, и прислуга и даже дворникъ, что что-то случи-

конной женой,—говорилъ ей въ свое время Алексѣй Семеновичъ.
— Нѣтъ. Ты можешь тогда попрекать меня, можешь

лось, что что-то неблагополучно.
Много разъ Алексѣй Семеновичъ заводилъ съ На~альей
Петровной разговоръ о Сережѣ и о томъ неудобствѣ, кото-

заподозрѣть въ разсчетахъ... A я такъ устала, такъ хочу

рое возникло въ ихъ отношеніяхъ и вліяетъ на жизнь семьи.

отдохнуть душой, что мнѣ не до разсчетовъ. Съ тобою я

Какъ бы то ни было, но Алексѣй Семеновичъ—глава этой

отдохну, я знаю.

семьи, дающій всѣмъ средства, и если его игнорируетъ

— Я предлагаю тебѣ и довѣряю тебѣ мое имя.

мальчикъ, который ѣстъ и спитъ и учится на его счетъ—

— Имени твоего я не посрамлю, будь увѣренъ. Я не

это неудобно не только передъ гостями и знакомыми, но и

уйду отъ тебя, пока ты самъ этого нс захочешь. Я не измѣню

передъ прислугой; кромѣ того это грѣшно и стыдно передъ

тебѣ никогда; ручаюсь тебѣ; если желаешь—клянусь тебѣ

Богомъ, или, какъ говорятъ теперешніе люди,

въ этомъ. Но вѣнчаться съ тобой я—прости—не буду.

Высшей Справедливостью.

Кромѣ Сережи—чужого сына—Алексѣй Семеновичъ не

передъ

— He забывай, что Сережа—не мой сынъ. Онъ

твой

покидалъ надежды имѣть своихъ дѣтей, непремѣнно по-

сынъ, HO не—нашъ. Я не ревную тебя къ прошлому. Одна-

хожихъ на него самого. И нерѣдко ему казалось, что это

ко... всему есть границы.

возможно и вскорѣ сбудется. Но не сбывалось. A время

— Что ты хочешь этимъ сказать?

шло счастливо и незамѣтно, и увѣренность стать отцомъ

— Хочу сказать, что не жду отъ Сережи ни любви къ

радостно наполняла его жизнь и его спальню.
И вдругъ среди счастливой тишины раскатомъ грома
пронесся этоть нелѣпый случай, это неожиданное недора-

себѣ, ни уваженія. Но я требую приличія. Пусть онъ презираетъ меня, если я не заслуживаю ничего иного, но
пусть онъ отвѣчаетъ мнѣ хотя бы при постороннихъ.

— Я говорила съ нимъ. Много разъ говоршіа объ этомъ.
— И что же?
— Ты его оскорбшгь.
— Я?.. Оскорбшгь?.. A зачѣмъ онъ воровалъ деньги?
— Говорила съ нимъ и объ этомъ. Но онъ не позволяетъ

Ты сердишься. Въ такомъ настроеніи невозможно
разсуждать.
Я человѣкъ

рабочій и привыкъ

разсуждать

во

всякихъ настроеніяхъ. Меня правленіе^наше не спрашиваетъ, въ к а к о м ъ я настроеніи, a присылаетъ кучу бумагь,

объ этомъ говорить.

въ которыхъ я долженъ дать имъ подробнѣйшія объясненія.

-

И я даю.

— He позволяетъ?!.
Алексѣй Семеновичъ усмѣхнулся и развелъ руками.
— He позволяетъ... Его высочество принцъ не позво-

ляетъ,

a

королева-мать покоряется. Совсѣмъ какъ въ

театрѣ!..
Онъ вдругъ ударилъ обѣими ладонями себя по обѣимъ
колѣнкамъ и хотѣлъ крикнуть, но не крикнулъ, a холодно и
негромко сказалъ:
— Да какъ же онъ смѣетъ—не позволять?

— Видишь ли,—вторично смутилась Наталья Петровна, подходя к ъ больному вопросу, и опять заколебалась.—
Очень трудко

начать,—сказала она.—Я предполагаю... я

догадываюсь.. — Начинаі* прямо: Сережѣ понадобились деньги, a я
ему ихъ не д а в а л ъ .
— Да, д а .

Я и хотѣла сказать...

— He д а в а л ъ я ихъ потому, что еще рано, a онъ счи-

Наталья Петровна понимала щекотливость вопроса м

талъ, что п о р а - Что пора вести себя какъ взрослому, пора

нѣсколько смутилась сама передъ собою. Она опустила

ходить по безгхутнымъ домамъ, пора зацѣпить отвратитель-

глаза и, чувствуя на себѣ острый пытливый взглядъ Але-

ную болѣзнь.

A я считалъ, что это успѣетъ случиться и

ксѣя Семеновича, отвѣтила нерѣшительно, точно сама была

позже. Теперь» ж е онъ сытъ, одѣтъ, бываетъ въ театрѣ—

во всемъ виновата.

чего ему еще

— He надо сердиться. Надо понять... Когда спокойно

нужно: какого рожна?

Наталья ГТетровна, вся розовая отъ волненія, съ за-

взглянешь на дѣло, оно уже не такъ страшно становится.

блестѣвшими г л а з а м и , чуть хмуря брови, глядѣла на него,

Давай разсудимъ это, не горячась... безъ непріятности.

какъ на ч е л о в ѣ к а , замахнувшагося хлыстомъ: ей были

— Очень желалъ бы. Очень интересно,—отвѣчалъ ледянымъ тономъ Алексѣй Семеновичъ.—Можетъ быть, Сережа научитъ меня, какъ въ качествѣ служащаго, облеченнаго довѣріемъ, я могь бы украсть y Общества сотню
тысячъ и вмѣсто скамьи подсудимыхъ заслужить похвалу и
дажѳ награду.
И4

больны предп о л оженія Алексѣя Семеновича.
— Сережа
ваясь.

мальчикъ!—возразила

она,

еле сдержи-

— Знаемъ іѵіы этихъ мальчиковъ!
Въ одно м г н о в е н і е туча мыслей пронеслась въ ея мозгу.
Ей стало б о л ь н о и за Сережу и за себя. Ей показалось, что
115

Алексѣй

Семеновичъ

укололъ

ее самое

подозрѣніемъ,

напомнилъ ей о самой себѣ: раннія побужденія, свободная
любовь, незаконность рожденія сына... Въ Сережѣ онъ
предполагаеть наслѣдственность и, главнымъ

образомъ,

упрекаетътеперь ее самое. Она встряхнула головой, словно
очнувшись отъ тяжелаго кошмара, и передъ нею на одно
мгновеніе возникъ образъ Сережина

отца—милый, пре-

этого!.. Все обоЙдется... Давай жё поговоримъ, какъ ты
сама хотѣла, безъ непріязни, не горячась. Ну, полно! Къ
чему этоі
Онъ сталъ гладить ея волосы, и ей казалось въ это время,
что отъ волосъ ея брызжутъ электрическія искры, и безсознательно желалось, чтобы хоть одна такая искра попала ему въ усы или даже въ глаза.

красный образъ, нѣжный и вѣчно любимый. Возникъ онъ и

— Ну, Наталочка... Наталочка,—шепталъ Алексѣй Се-

погасъ. И сейчасъ же смирилась она передъ жестокостью

меновичъ, крѣпче и безстыднѣе обнимая ее и отрывая отъ

и властью Алексѣя Семеновича, передъ его скрипучимъ

спинки дивана къ себѣ на плечо.

голосомъ.
— Ну, хорошо,—сказала она покорно.—Я дурная, я
несчастная, я безправная,—ну, хорошо. Но это только—я...
одна я! Но при чемъ Сережа?
Она, презирая себя за слезы, вдругъ заплакала.
— Дѣти—такіе же люди, какъ ты, какъ всѣ вообще.
Я могла передать сыну мои черты лица, мой характеръ, но
моя судьба не можетъ передаться дѣтямъ. Я изъ своей
жизни сдѣлала одно, a дѣти могутъ изъ своей жизни сдѣлать другое. Дѣти не при чемъ, если мать дурная. Презирай меня, a не моего сына.
Она уткнулась лицомъ въ мягкую спинку дивана, на
которомъ сидѣла, и тихо и горько залилась слезами, иногда
молча вздрагивая.
Алексѣй Семеновичъ не ожидалъ этого.
Онъ подошелъ, сѣлъ рядомъ, обнялъ Наталью Петровну
по таліи, точно желая поднять, и сталъ говорить осторожно
и ласково.
— Наталочка... Наталочка... Богь съ тобой!.. He надо

— Мы не договорили. Ну, разскажи,

почему ты ду-

маешь, что Сережѣ были нужны деньги, и онъ взялъ ихъ
такъ неловко y Бурсова. Хорошо еще, что именно—y Бурсова!.. Объясни мнѣ; можетъ быть, я ошибаюсь, не понимаю. Разскажи; я пойму. Ну, перестань плакать. Разсказывай, я буду слушать молча и внимательно и ни на что не
буду сердиться. Честное слово, не разсержусь и никого не
обижу. Ну, говори же! говори!
Власгнымъ привычнымъ движеніемъ онъ перенесъ голову, и руки и грудь Натальи Петровны къ себѣ на грудь и
держалъ ихъ крѣпко въ объятіяхъ, мелкими жидкими поцѣлуями сминая и безъ того смятую ея прическу.
— Ты говорила съ Сережей... ну, хорошо. Что же онъ
отвѣчаетъ? Для чего все это было, по какимъ причинамъ,
для какой цѣли?
Наталья Петровна въ отвѣтъ молча вздрагивала, обливаясь слезами.
— Ну, скажи мнѣ.
Онъ цѣловалъ ее въ мокрые глаза и опять спрашивалъ.

ö СЗоемъ прошломъ} нервы ея бунтовали rtpofHBb раЗсудкЗ,

— Ты же знаешь. A й не знаю.
— Ничего я не знаю!—почти вскрикнула Наталья Петровна, вырываясь вдругь изъ объятій и отстраняя отъ
своей груди его руки, но онъ пытался удержать ее.
— Пусти меня! мнѣ душно!
Крупная и сильная, она отбросила

и воля

ея терялась.

Угрюмо глядя на нее, долго сидѣлъ въ креслѣ и курилъ Алексѣй Семеновичъ, что-то соображая и мысленно
взвѣшивая

что-то

очень

цѣнное.

Терпѣливо выждалъ онъ долгій срокъ и далъ Натальѣ

его,

маленькаго

дивана, задыхаясь

и не раз-

Петровнѣ вдоволь выплакаться, пока та не устала отъ

— Да. Я, кажется, не далека оть правды. Я ее чув-

раскаянія и покорности. И поздно ночью они ушли спать,

и жидкаго, и встала

съ

суждая.
ствую. Сережа ненавидитъ этого лгуна и сплетника, этого
брюзгу и шарлатана—Бурсова! И ты тоже не сумѣлъ заслужить Сережиной любви—да! Онъ хотѣлъ сдѣлать вамъ
обоимъ скандалъ—и тебѣ и ему.
вышло.

Вышло

глупо!

И не сумѣлъ. Ничего не

отвратительно!..

Вся она пылала, но не гнѣвомъ, a ужасомъ, и изнемогала
подь нимъ. Сердце ея колотилось въ груди, дрожали ноги и

слезъ. И когда она обезсилѣла, онъ твердо потребовалъ
оба

утомленные

пронесшейся

бурей,

но

успокоенные

и примиренные.
Онъ велъ ее среди ночи пустымъ темнымъ коридоромъ
изъ кабинета въ спальню, держа рукой за талію, и нѣжно
и побѣдоносно шопотомъ повторялъ:
—• Наталочка...

Наталочка...

Она же такъ устала, что ей было все равно.

руки, и она опять упала на диванъ, пряча лицо въ подушкахъ, заливая ихъ потокомъ слезъ и заглушая въ нихъ
свои рыданія.

III.

Алексѣй Семеновичъ хрустнулъ пальцами и холодно
замѣтилъ:
— He сумѣлъ заслужить любви... Недурно сказано!
Какой, подумаешь, принцъ... Гамлетъ Иванычъ!.. Ну такъ
знайте и вы всѣ, что онъ тоже «не сумѣлъ заслужить» моей
любви! Онъ мнѣ что-то не прощаетъ, не знаю—что именно.
Ну и я ему ничего не прощаю. Онъ упрямъ, и я упрямъ.
И изъ всего этого ничего хорошаго не получится!
Долго еще рыдала и мучилась Наталья

Петровна;

плакала она, боясь за Сережу, за его будущее; плакала

Однажды зимою, Алексѣй Семеновичъ въ день своего
рожденія, который въ семьѣ считался днемъ весьма значительнымъ, привезъ съ сластями ящикъ, въ родѣ шкатулки;
это были фрукты въ сахарѣ, только что полученные изъ
Ниццы: померанцы, ананасы, вишни и персики.
Къ обѣду, ради торжества, пришли съ няней двѣ племянницы Алексѣя Семеновича, маленькія дѣвочки въ бѣлыхъ платьицахъ, съ голыми по локоть розовыми ручонками, съ нѣжными, волнистыми и золотистыми воло-

ö Сйоемъ прошЛомъ; нервы ея бунтовали

— Ты же знаешь. A я не Знаю.
— Ничего я не знаю!—почти вскрикнула Наталья Петровна, вырываясь вдругъ изъ объятій и отстраняя отъ
своей груди его руки, но онъ пытался удержать ее.
— Пусти меня! мнѣ душно!
Крупная и сильная, она отбросила его,
и жидкаго, и встала

съ дивана, задыхаясь

маленькаго
и не раз-

суждая.
— Да. Я, кажется, не далека отъ правды. Я ее чувствую. Сережа ненавидитъ этого лгуна и сплетника, этого
брюзгу и шарлатана—Бурсова! И ты тоже не сумѣлъ заслужить Сережиной любви—да! Онъ хотѣлъ сдѣлать вамъ
обоимъ скандалъ—и тебѣ и ему.
вышло.

Вышло глупо!

И не сумѣлъ. Ничего не

отвратительно!..

Вся она пылала, но не гнѣвомъ, a ужасомъ, и изнемогала
подъ нимъ. Сердце ея колотилось въ груди, дрожали ноги и

и воля

ея терялась.

Угрюмо глядя на нее, долго сидѣл

рилъ Алексѣй Семеновичъ, что-то сооб
взвѣшивая

что-то

очень

цѣнное.

Терпѣливо выждалъ онъ долгій сроі
Петровнѣ вдоволь выплакаться, пока

слезъ. И когда она обезсилѣла, онъ і

раскаянія и покорности. И поздно ночь
оба

утомленные

пронесшейся

бурей,

и примиренные.

Онъ велъ ее среди ночи пустымъ те
изъ кабинета въ спальню, держа рукой
и побѣдоносно шопотомъ повторялъ:
— Наталочка...

Наталочка...

Она же такъ устала, что ей было

руки, и она опять упала на диванъ, пряча лицо въ подушкахъ, заливая ихъ потокомъ слезъ и заглушая въ нихъ
свои рыданія.

III.

Алексѣй Семеновичъ хрустнулъ пальцами и холодно
замѣтилъ:
He сумѣлъ заслужить любви... Недурно сказаноі
Какой, подумаешь, принцъ... Гамлетъ Иванычъ!.. Ну такъ
знайте и вы всѣ, что онъ тоже «не сумѣлъ заслужить» моей
любви! Онъ мнѣ что-то не прощаеть, не знаю—что именно.
Ну и я ему ничего не прощаю. Онъ упрямъ, и я упрямъ.
И изъ всего этого ничего хорошаго не получится!
Долго еще рыдала и мучилась Наталья

Петровна;

плакала она, боясь за Сережу, за его будущее; плакала

Однажды зимою, Алексѣй Семенови
рожденія, который въ семьѣ считался
чительнымъ, привезъ съ сластями ящикъ

это были фрукты въ сахарѣ, только ч
Ниццы: померанцы, ананасы, вишни
Къ обѣду, ради торжества, пришли

мянницы Алексѣя Семеновича, малены

лыхъ платьицахъ, съ голыми по лоі
чонками, сь нѣжными, волнистыми и

— Ты же знаешь. A я не Знаю.

ö сеоемъ ирошломъ; нервы ея бунтовали гіро-гивъ раЗсудка,

— Ничего я не знаю!—почти вскрикнула Наталья Пе-

и воля

тровна, вырываясь вдругь изъ объятій и отстраняя отъ
своей груди его руки, но онъ пытался удержать ее.

ея терялась.

Угрю>мо глядя на нее, долго сидѣлъ въ креслѣ и курилъ Алексѣй Семеновичъ, что-то соображая и мысленно
взвѣшивая

— Пусти меня! мнѣ душно!
Крупная и сильная, она отбросила его,

маленькаго

что-то

очень

цѣнное.

Терпѣливо выждалъ онъ долгій срокъ и далъ Натальѣ

и не раз-

Петровнѣ вдоволь выплакаться, пока та не устала отъ

— Да. Я , кажется, не далека отъ правды. Я ее чув-

раскаянія и покорности. И поздно ночью они ушли спать,

и жидкаго, и встала

съ дивана, задыхаясь

суждая.
ствую. Сережа ненавидитъ этого лгуна и сплетника, этого
брюзгу и шарлатана—Бурсова! И ты тоже не сумѣлъ заслужить Сережиной любви—да! Онъ хотѣлъ сдѣлать вамъ
обоимъ скандалъ—и тебѣ и ему.
вышло.

Вышло

глупо!

И не сумѣлъ. Ничего не

слезъ. И когда она обезсилѣла, онъ твердо потребовалъ
оба

утомленные

пронесшейся

бурей,

но

успокоенные

и примиренные.
Онъ велъ ее среди ночи пустымъ темнымъ коридоромъ
изъ кабинета въ спальню, держа рукой за талію, и нѣжно
и побѣдоносно шопотомъ повторялъ:

отвратительно!..

Вся она пылала, но не гнѣвомъ, a ужасомъ, и изнемогала
подъ нимъ. Сердце ея колотилось въ груди, дрожали ноги и

—• Наталочка...

Наталочка...

Она же такъ устала, что ей было все равно.

руки, и она опять упала на диванъ, пряча лицо въ подушкахъ, заливая ихъ потокомъ слезъ и заглушая въ нихъ
свои рыданія.
Алексѣй Семеновичъ хрустнулъ пальцами и холодно

III.
Однажды зимою, Алексѣй Семеновичъ въ день своего

замѣтилъ:
- — He сумѣлъ заслужить любви... Недурно сказаноі

рожденія, который въ семьѣ считался днемъ весьма зна-

Какой, подумаешь, принцъ... Гамлетъ Иванычъ!.. Ну такъ

чительнымъ, привезъ съ сластями ящикъ, въ родѣ шкатулки;

знайте и вы всѣ, что онъ тоже «не сумѣлъ заслужить» моей

это были фрукты въ сахарѣ, только что полученные изъ

любви! Онъ мнѣ что-то не прощаетъ, не знаю—что именно.

Ниццы: померанцы, ананасы, вишни и персики.

Ну и я ему ничего не прощаю. Онъ упрямъ, и я упрямъ.
И изъ всего этого ничего хорошаго не получится!

Къ обѣду, ради торжества, пришли съ няней двѣ племянницы Алексѣя Семеновича, маленькія дѣвочки въ бѣ-

Петровна;

лыхъ платьицахъ, съ голыми по локоть розовыми ру-

плакала она, боясь за Сережу, за его будущее; плакала

чонками, съ нѣжными, волнистыми И 30Л0ТИСТЫМИ воло-

Долго еще рыдала и мучилась Наталья

сами. Когда садились обѣдать, каждой изъ нихъ подложили на стулъ по пачкѣ нотъ въ переплетахъ, чтобы выше
сидѣть, и повязали вокругь шеи длинныя салфетки; позади
нихъ стояла ихняя няня, почтительно-властная старуха

— Брось мнѣ одну вишню,—сказала Наталья Петровна,
улыбаясь, сіяя и протягивая весело руку.—Я такъ ихъ
люблю!
Алексѣй Семеновичъ въ отвѣтъ тоже улыбнулся, радуясь,

въ бѣломъ чепцѣ, рѣзала на-мелко имъ говядину и жаркое,

что досталъ

не хуже опытнаго дирижера она своевременно пускала

сказалъ:
— Сначала

въ ходъ ихъ рѣзвую дѣтскую болтовню, иногда сдерживала ее, a то и прекращала совсѣмъ.
Уже давно въ этомъ домѣ не слышалось такой искренней непринужденной

веселости, звонкаго смѣха, не чув-

ствовалось трепета радости новыхъ жизней. Даже Сережа
сегодня безъ обычной боли въ душѣ глядѣлъ на Алексѣя
Семеновича; онъ разглядывалъ его и маму; его, низкорослаго, блѣднолицаго, строгаго и суроваго ко всему
и ко всѣмъ; слушалъ его холодный

скрипучій

голосъ

и видѣлъ рядомъ съ нимъ добрую, привѣтливую маму ;
она—высокая, чуть полная... но именно такою и должна
быть настоящая хорошая мама: высокая, чуть полная
и ласковая, добрая,

милая—прекрасная!..

На улицѣ былъ сильный морозъ, стекла покрылись
инеемъ, точно узорчатой кисеей; въ столовой затопили
каминъ, зажгли лампу, и было что-то странное въ комнатѣ,
словно сказочное: за окномъ стужа, a здѣсь—тепло и огонь,
живые цвѣты и вишня изъ Ниццы, и маленькія дѣти въ бѣлыхъ платьяхъ, съ голыми ручками, съ звонкими радостными голосами...
Вынимая изь коробки фрукты и ягоды, Алексѣй Семеновичъ разложилъ ихъ по сортамъ на блюдѣ и поставилъ блюдо передъ собой, пока подавали супъ и жареное.

такое

исключительное

нужно

съѣсть

лакомство;

курицу

съ

однако

картофелемъ,

a потомъ уже вишни.
Онъ все-таки взялъ одну ягоду за стебель и осторожно
и ловко перекинулъ ее къ прибору Натальи Петровны,
но та поймала ее на лету и положила въ ротъ.
— Какъ

вкусно!—расшалилась

она,

сама

не

зная

почему.—И не такъ она на самомъ дѣлѣ вкусна, какъ
ее хочется назвать вкусной: она—изъ Ниццы!!.

Стоитъ

вспомнить, откуда она, такъ и начнетъ казаться, что стѣнъ
этихъ нѣтъ, a вмѣсто нихъ—море!.. теплое голубое море!..
A это—не каминъ и не лампа, a все это вмѣстѣ—солнце!..
Неужели люди, которые тамъ живуть, не понимають,
какъ они въ сущности счастливы!
Алексѣю Семеновичу было пріятно все это слышать,
и въ знакъ благодарности онъ бросилъ ей вторую вишню.
Только сначала все-таки курица, a потомъ вишня!—
сказалъ

онъ,

весело

грозя

Послѣ обѣда Алексѣй

пальцемъ.

Семеновичъ

началъ

дѣлежь.

— Кто хочетъ?—громко спрашивалъ онъ, улыбаясь.—
Кто хочеть? кто хочетъ?
Я хочу!.. я хочу!..—весело

закричали

дѣвочки,

хлопая въ ладоши и заливаясь радостнымъ смѣхомъ.
И я хочу!—тѣмъ же тономъ, но съ шутливымъ

оттѣнкомъ, Ловторила дѣтскія восклицашя МаталЬя Петтровна, протягивая свою тарелку.—И я хочу!

— Кому угодно, Тогь Можетъ ЛопроСить самъ. Я же
спрашивалъ трижды: кто хочетъ?.. Мнѣ фруктовъ не жалко.
— Это я тебя прошу... Я прошу—для себя. Положи,

Сережа сидѣлъ, какъ всегда, молча.
Отрѣзая отъ куска персика, дыни и ананаса, Алексѣй

пожалуйста, мнѣ!

Семеновичъ клалъ по частичкѣ каждаго сорта на тарелку,

Онъ почувствовалъ себя пойманнымъ. Съ досадой гля-

добавляя по двѣ-три вишни и передавалъ: первую тарелку

дѣлъ онъ на протянутую къ нему тарелку и колебался—

протянулъ Натальѣ Петровнѣ, прибавивъ

ей еще нѣ-

класть или не класть. И рѣшилъ, что лучше положить;

сколько вишенъ, вторую и третью передалъ дѣвочкамъ,

но въ это время Наталья Петровна, чувствуя его коле-

a четвертую, словно въ забывчивости, оставилъ передъ

баніе, уставши ждать и терпѣть, отвела руку и опустила

собой и началъ съ нея брать и ѣсть и похваливать.

пустую тарелку передъ собой.
— Впрочемъ... не надо!

Передъ Сережей фруктовъ не было.
Онъ переждалъ общее ликованіе, обидное для него,
a затѣмъ черезъ минуту громко обратился къ дѣвочкамъ:
— Подѣлитесь хоть вы со мной. Дайте и мнѣ попробовать.

Сережа сейчасъ же протянулъ ей полученные фрукты
обратно.
— Возьми, мама. Я не хочу

ѣсть.

Все это случилось такъ быстро, въ одну минуту, что

Наталья Петровна быстро оглядѣла столъ, замѣтила

Алексѣй Семеновичъ успѣлъ только подумать: «Не могу же

пустую тарелку передъ Сережей, сразу все поняла и сей-

я отвѣчать на два фронта!..» И сейчасъ же всталъ и на-

часъ же протянула ему свою тарелку, еще полную фруктами,

сыпалъ изъ іящика передъ Натальей Петровной вишенъ

желая какъ можно скорѣе замять

и фруктовъ полную тарелку, уже не разбирая и не раз-

неловкость.

— Боже мой!—смѣялась она натянуто и гнѣвно.—
Я, точно маленькая, увлеклась сластями и гостинцами
и ничего не вижу. Попробуй, Сережа,—вотъ вишни и персики—они особенно хороши!—и обратилась къ Алексѣю
Семеновичу, протягивая къ нему чистую
— Дай, пожалуйста,

еще вишни

и

тарелку:
персика.

рѣзая ихъ.
— Это твое любимое,—старался онъ гов^рмть ласково
и убѣдительно.
— Благодарю,

благодарю,—отвѣчала

сухо

Наталья

Петровна.—Я уже ѣла.
Она встала. Встали и дѣти; опытная няня сейчасъ же

Тотъ также все понялъ съ перваго слова; насторо-

увела ихъ играть въ другія комнаты и сама ушла съ ними

жился и нахмурился; веселое настроеніе среди всѣхъ

и, какъ бы нечаянно, притворила за собой двери. Но Се-

сразу упало и погибло; всѣ стали недобры; дѣти почув-

режа еще сидѣлъ за столомъ и наливалъ себѣ въ стаканъ

ствовали

»оду.

это недоброе,

затихли

и

оробѣли.-

Съ фруктами въ рукахъ Алексѣй Семеновичъ стоялъ
въ недоумѣніи, чувствуя неловкость и наростаніе гнѣва,
но сдерживался и говорилъ:
Я

поръ не понимаете, что я все это вижу и понимаю!

— Прошу тебя: возьми эти вишни. Онѣ очень вкусны.

Наталья

для

— Въ такомъ случаѣ не слѣдовало допускать различія

тебя

ихъ

— Благодарю».
-— Прошу

a

Давно все понялъ! И удивляюсь только тому, что вы до сихъ

выписывалъ.
Сегодня я

тебя
я

— Что

это:

не

Капризъ—-мелочь

и вздоръ,

пожала

A—вотъ!—указалъ

Онъ чувствовалъ приливъ негодованія, и ему казалось,
что для него теперь все на свѣтѣ безразлично, хотя онъ
ясно сознавалъ, что лучше всего—свести дѣло на миръ,

тебя.

— Отвѣчу твоей же любимой фразой,—-промолвила
Наталья Петровна:—«Развѣ не ясно?»
Она

и моимъ сыномъ.

меня даже кивка головы... вотъ ужъ почти годъ!

Оба они глядѣли рѣзко и строго другь друіу въ глаза.

— Мнѣ не

племянницами

отвѣтила.

онъ пальцемъ на Сережу.—Мальчишка не удостаиваетъ

капризъ?

не понимаю

твоими

недружелюбно

— Различіе не я дѣлаю. He я.

возьму.

— Нѣтъ, не капризъ.
это... Это не капризъ.
— Я

между

возьму.

взять.

— Сегодня
же

не

Петровна

a потомъ, черезъ нѣсколько дней, возмѣстить—какъ пишуть нотаріусы въ дѣловыхъ бумагахъ,-ч<всѣ протори
и убытки».
_

ясно.

Ну, повторяю тебѣ: я потратилъ много времени

и хлопоть, чтобы достать тебѣ эти фрукты, которые ты

плечами.

— И мнѣ ясно, и Сережѣ ясно,—указала она на сына.—
И я всегда считала тебя за человѣка болѣе понятливаго
и чуткаго.
Этого упрека Алексѣй Семеновичъ перенести не могъ.

любишь. Вотъ—возьми эту тарелку. Прошу тебя—возьми.
Тарелка начала дрожать въ

его

рукахъ.

— Что ты присталъ ко мнѣ съ фруктами, когда дѣло

онъ понялъ все это

идетъ о серьезномъ.
— He возьмешь?
Онъ держалъ въ одной рукѣ тарелку, a въ другой весь

раныне, понялъ съ перваго момента, понялъ еще тогда,

ящикъ и подносилъ ихъ почти къ самому лицу Натальи Пет-

когда не было никѣмъ сказано перваго слова; и если онъ

ровны, глядя ей въ глаза острыми недобрыми глазами.

Онъ—«не понимаетъ» того, что понимаютъ всѣ?.. Ему стало
даже смѣшно отъ обиды.—Нѣтъ!

сейчасъ говорилъ всякій вздоръ, то только для того гово-

— Возьми, я прошу.

рилъ, чтобы не дать разгорѣться скандалу; a его за это

Ta отвернулась.

называютъ

— Ну

чуть

ли

не

дуракомъ!

— Все понялъ !—крикнулъ онъ вдругь, распаляясь.—

и не надоі—проговорилъ

онъ

шопотомъ.

Онъ тоже отвернулся и пошелъ к ь камину. Сначала
онъ сбросилъ въ огонь и въ пепелъ все съ тарелки, a потомъ

сунулъ туда же ящикъ, a чтобы жарче горѣло, бросилъ
еще газету.

Сережа. Она почувствовала внезапную бодрость, точно

Вспыхнувшая бумага ярко и зловѣще освѣтила комнату. Конфеты зашипѣли.

лотъ и топей вдругь ступила на твердую почву. Она при-

— Что ты дѣлаешьі—брезгливо воскликнула Наталья
Петровна.

за спиной y нея возникъ защитникъ, точно она послѣ бовыкла къ мысли, что она въ мірѣ одна, совсѣмъ одна; что
окружають ее чужіе люди и что ей не на кого надѣяться.
Она чувствовала себя виноватой передъ своими дѣтьми:

Онъ не отвѣтилъ, a только помѣшалъ щипцами въ каминѣ и швырнулъ въ огонь новый комокъ бумаги.

передъ мальчикомъ Сережей и передъ тѣми новыми, кото-

— Да: либеральныя газеты горятъ такь же хорошо,
какъ и полицейскія вѣдомости,—проговорилъ онъ неизвѣстно для кого; затѣмъ неторопливой походкой ушелъ
къ себѣ въ кабинетъ и затворился. Потомъ опять сейчасъ же
вышелъ, позвонилъ и вызвалъ няню:

Ни разу не заглядывала она въ свое личное будущее, точно

— Наймите извозчика: дѣтямъ пора домой.

рыя могутъ быть y нея, y женщины здоровой и сильной.
жизнь ея окостенѣла и не должна была и не могла никогда
измѣниться. Она знала только, что одинока, и что никто
и никогда не придетъ къ ней на помощь.
Твердый голосъ Сережи, отославшій чужого свидѣтеля
ея слезъ, поразилъ ее неожиданностью; вся душа ея, вся
кровь, всѣ нервы затрепетали радостью:
«Защитникъ!.. Выросъ

IV.

защитникъ!»—носилось въ ея

сознаніи, и глаза ея снова заблестѣли слезами. Но слезы
эти были уже не горькія; она плакала иными слезами:

Какъ только вышелъ изъ столовой Алексѣй Семеновичъ и затворился въ кабинетѣ, Наталья Петровна молча
сѣла къ столу, закрыла лицо рукою и стала плакать.

въ нихъ были восторгъ и надежда.

Сережа сидѣлъ попрежнему и, молча, глядѣлъ въ сторону.

торая всю жизнь глодала ея сердце, и вотъ—одинъ взмахъ—

Горничная пришла убирать со стола. Но едва она во-

Передъ нею, точно въ сказкѣ, нежданно-негаданно на
пути возникъ богатырь, и разсѣкъ онъ мечомъ змѣю, кои змѣя заклокотала,

сраженная насмерть; и сердце ея

теперь свободно отъ гада.

шла, Сережа обернулся къ ней .и сказалъ рѣшительно:

Она подняла голову и мокрыми сверкающими глазами

— Послѣ соберете. Мы говоримъ сейчасъ о дѣлахъ.

взглянула на Сережу; щеки ея были и красны,и блѣдны,

Наталья Петровна была благодарна ему за это. Въ пер-

волосы смяты, но вся она сіяла радостью и была счастлива,

вый разъ она услыхала такой твердый голосъ. Это былъ

словно въ первый разъ въ жизни. Она быстро и легко под-

голосъ мужчины, a не мальчика, какимъ ей казался всегда

нялась и, обогнувъ столъ, почти подбѣжала къ- Сережѣ;

ея бѣлыя, полныя руки, обнаженныя до локтей, мягко
упали на плечи сына и крѣпко обвили его шею, a голова
ея прижалась къ головѣ Сережи.
— Мама!—отвѣтилъ Сережа; голосъ его дрогнулъ и
осѣкся.

полюсъ. Онъ перешагнулъ эту черту и всталъ на твердую
новой землѣ онъ почувствовалъ себя сразу мужемъ, a не
мальчикомъ, не подросткомъ, не гимназистомъ. Онъ выросъ. Тяжесть, которую ощущалъ онъ отъ тѣла матери. на

— Родной мой!

своихъ плечахъ, вызывала въ немъ новыя силы и гнѣвъ,

— Мама !—повторилъ Сережа.
Онъ хотѣлъ сказать ей что-то ласковое и пылкое, но не
удержался, и молча зарыдалъ y нея на плечѣ. Слезы ихъ—
и его и ея—лились и смѣшивались воедино, и впервые въ
жизни эти слезы дѣлали ихъ обоихъ дѣйствительно близкими другь другу людьми, дѣйствительно родными.
Сережа ощущалъ на своихъ плечахъ пріятную тяжесть:
на нихъ полулежала, полувисѣла его родная мать, съ устакакъ

къ нему прижимается мягкая нѣжная грудь, вскормившая
его для жизни, какъ возлѣ его сердца томится тоскою и
одиночествомъ другое, родное сердце.
Взволнованный до глубины души, подавленный и осчастливленный всѣмъ происшедшимъ, Сережа стоялъ, поддерживая мать, сознавая и обязанность свою передъ нею,
и безсиліе свое, и неукротимую свою волю.
— Мама! Мама! — шепталъ онъ, разумѣя и представляя
подъ этимъ священнымъ для него словомъ новые горизонты,
новую жизнь, свободу, и такое новое счастіе, въ радости
котораго можетъ захлебнуться человѣкъ, въ радости свѣтлой и восторженной, отъ которой умереть не жалко и не
страшно.

Онъ чувствовалъ себя перешагнувшимъ сегодня какой-то
новую землю, и нѣть ему возврата къ вчерашнему. На этой

— Милый мой!—прошептала она.—Дорогой мой!

лой и открытой для него душой. Онъ чувствовалъ,

— Мама!..

и сознаніе.
Осторожно, но твердо, онъ снялъ съ себя руки матери,
и, не выпуская ихъ изъ своихъ, сказалъ, глядя ей въ глаза
своими юными, чистыми глазами, блестѣвшими отъ слезъ—
оть послѣднихъ дѣтскихъ слезъ.
— Мама!
— Слушаю, милый,—отозвалась

кротко,

покорно

и

съ тихой радостью въ голосѣ Наталья Петровна.
— Мама!.. Ты недавно мнѣ говорила: ничего не бойся,
Сережа. A теперь я тебѣ говорю: ничего не бойся, мама!
Они глядѣли восторженно другъ другу въ глаза.
— Ничего, мама, не бойся. Ничего!
Оба они были такъ счастливы, какь не бывали никогда
до сихъ поръ. Уже не скорбь, a нечаянно нахлынувшая
радость толкнула ихъ снова другь другу въ объятія; не
хватало для полнаго счастія только одного

человѣка:

отца.
И это почувствовалъ, неожиданно вошедшій, Алексѣй
Семеновичъ, одѣтый въ сюртукъ и свѣтлый галстукъ.
Его непріятно удивили эти объятія.
— ізду въ клубъ,—проскрипѣлъ его холодный голосъ.—

Вернусь къ часу. Прошу приготовить чай; къ чаю—сыръ
и масло.
Никогда онъ не казался ни Сережѣ, ни Натальѣ Петровнѣ такимъ чужимъ и лишнимъ.
Наталья Петровна молча сѣла за столъ и закрыла глаза
руками, a Сережа вмѣсто нея отвѣтилъ:
. — Хорошо. Самоваръ будетъ готовъ,—и это былъ первый разговоръ его съ Алексѣемъ Семеновичемъ болѣе, чѣмъ
за

полгода.
Гречихинъ холодно поглядѣлъ на нихъ обоихъ, но ни-

чего болѣе не сказалъ и уѣхалъ.
Наталья Петровна отвела отъ лица руки и пристальнымъ, страннымъ взглядомъ осмотрѣла Сережу съ головы
до ногъ. Всѣ говорили, что Сережа похожъ на нее, и она
сама была увѣрена, что онъ—ея портретъ. Но сейчасъ она
ясно увидѣла въ его лицѣ лицо своего мужа. И голосомъ и
тономъ Сережа напоминалъ

ей сегодня

своего отца. На

юномъ, почти женскомъ лицѣ заиграла знакомая складка
между бровями, дѣлавшая глаза холодными и острыми.
Исчезала и опять появлялась эта складка, и Наталья Петровна хорошо знала ее.
«Теперь не простить»,—видѣла она ясно.—«Теперь не
цримирится»...
— Вотъ что, мама,—сказалъ вдругъ Сережа сердечно
и просто,—пойдемъ ко мнѣ. Тебѣ надо отдохнуть, ты полежишь на моей постели, a я немножко займусь. У меня
сегодня не очень много работы, но все-таки есть и надо
ее кончить.
— A я не буду тебѣ мѣшать?

— Нѣтъ, нѣтъ, мама. Пойдемъ.
Въ глубинѣ комнаты онъ замѣтилъ перекинутый черезъ
стулъ теплый полосатый платокъ, коричневый съ желтымъ,
который въ домѣ назывался въ шутку «гіеной» и которымъ
Наталья Петровна любила по вечерамъ накрывать плечи.
Сережа взялъ его на руку.
— Ты ляжешь на мою койку. A я тебя закрою этой
гіеной... Хорошо, мама?
Она глядѣла на него сіяющими глазами, чувствовала его
любовь къ себѣ, видѣла на нѣжной кожѣ лица отцовскія
суровыя складки, то сходящія, то вновь

набѣгающія,

и стала гладить обѣими руками его голову по волосамъ
и вискамъ.
— Какой ты милый, Сережа!
Потомъ она стала цѣловать его такъ, какъ цѣлуютъ
только маленькихъ дѣтей; взрослыя дѣти уже обижаются
на такіе поцѣлуи: она закрыла своими ладонями его скулы
и уши, крѣпко держала въ рукахъ своихъ его лицо и тихо
и нѣжно цѣловала его въ глаза, въ щеки, въ брови, въ губы,
въ волосы.
— Ну, пойдемъ!—сказала она черезъ минуту.
Сегодня y нея распахнулась душа. A на душѣ ея лежалъ тяжелый камень: это требованіе Алексѣя Семеновича
ни словомъ, ни предметомъ, ни намекомъ—не вспоминать
никогда и никакъ

Сережина

отца; поэтому

нигдѣ въ

домѣ не было ни фотографіи, ни какой-либо вещи, оставшейся послѣ него. Были только y Сережи дешевые карманные часы съ обломанной минутной стрѣлкой; часы, несомнѣнно,

мужскіе

и непринадлежавшіе никогда

Але-

ксѣю Семеновичу. И Сережа, не отдавая себѣ отчета,
съ раннихъ лѣтъ обожалъ эти часы, ни за что не хотѣлъ
чинить ихъ и держалъ въ ящикѣ, гдѣ хранились y него
тетради, перья и книги.
— Сережа

подожди минуту, — сказала Наталья Пет-

ровна, проходя съ нимъ по коридору, гдѣ стояли шкафы>
гардеробы и всякія понятныя и непонятныя, нужныя и ненужныя хозяйственныя сооруженія.
— Мнѣ хочется достать одну вещь.
Она

остановилась

передъ

узкимъ,

тощимъ,

сильно

печную

трубу,

ободраннымъ шкафомъ, напоминающимъ

Давно бы попалъ въ печку этоть портретъ вмѣстѣ съ папкой и съ газетой, если-бъ его не хранила осмѣянная, тщедушная, но вѣрная «брик-а-бра».
Наталья Петровна сняла ключъ со стѣны, встала н а
колѣна передъ шкафомъ, отодвинула нижній ящикъ и привычнымъ движеніемъ изъ вороха тряпокъ, тюля, плюша
вытащила завернутую въ газету папку.
— Возьми. У тебя ее посмотримъ. Неси къ себѣ.

V.

въ ящикахъ котораго лежали остатки матерій отъ драпировокъ и мебели—на случай

заплатъ,—старыя

выкройки

каталоги, предназначенное къ раздачѣ бѣднымъ
и

всякій

сбродъ

ненужнаго,

бѣлье,

лишняго и хлама.

восемь узенькихъ ящиковъ были заперты

однимъ

Всѣ
клю-

чемъ, который висѣлъ тутъ же на гвоздикѣ на стѣнѣ.
Алексѣй
ходя
кая

Семеновичъ всегда

мимо

шутливо

морщился,

про-

этого шкафа, и всегда, умышленно ковер-

иностранное

слово, которое хорошо зналъ,

валъ этотъ тощій шкафъ

«брик-а-брой», или

назы-

говорилъ

про «брик-а-бру», или о «брик-а-брѣ»... Когда же

про-

ходилъ онъ мимо шкафа одинъ, то не обращалъдаже вниманія на него. И не предполагалъ, конечно, что среди
лоскутовъ кретона, атласа, выкроекъ, худого бѣлья и тряпокъ лежитъ кожаная папка, завернутая въ старую газету, a въ папкѣ лежитъ большой фотографическій портретъ

Фотографія хотя нѣсколько поблѣднѣла и пожелтѣла,
но передавала ясно и хорошо красивыя и мужественныя
черты лица, твердую руку, облокотившуюся о колѣно,
открытый прямой взглядъ, чуть сдвинутыя брови и ч у т ь
уловимую стрѣлку между ними, ту самую стрѣлку,
торая

сегодня одухотворяла такъ Сережино лицо.

Снимокъ относился къ тому времени, когда

Сережѣ

минулъ лишь годъ.
_

Славный y насъ съ тобой мальчишка,—сказалъ онъ

тогда.—Сейчасъ

онъ улыбается

и счастливъ.

A

что-то

будетъ лѣтъ черезъ двадцать со всѣми нами?..
Онъ сѣлъ за столъ и на обратной сторонѣ портрегга
долго писалъ. Потомъ всталъ, перечиталъ—и съ улыбкой
передалъ портретъ Натальѣ Петровнѣ.
— Ну, вотъ тебѣ. Надъ первымъ задумайся теперь ж е .

Сережина отца, съ длинной надписыо чернилами на обратной сторонѣ кардона.

ко-

A

надъ 'вторымъ—когда-нибудь,

взрослымъ.

когда

Сережа

будетъ

Ha кардонѣ было твердо и четко написано:
«Матери и сыну»:
«Учи его, чтобъ смерти не боялся,
Но въ горгь—чтобъ ее онъ не искалъ.
Передъ борьбой чтобъ духомъ не терялся,
Передъ судьбой главы не првклонялы.
A когда онъ вырастетъ, то сама ты не будь ему въ тягость, не становись поперекъ nymu и ничего не требуй оть него себгъ:
«He говори ему, что ты его растила,
Ему обидйы будутъ тгь слова.
Скажи—что ты его благослоѳила
И отдаешь другой свои права»...
Сережа острыми, пытливыми глазами глядѣлъ то на
портретъ, то на надпись, то опять перевертывалъ фотографію и глядѣлъ въ глаза отцу, стараясь понять его
и проникнуть въ душу, a Наталья Петровна робко, съ любовью слѣдила за Сережиными глазами, за его лицомъ,
за тѣмъ неуловимымъ, что только чувствуется и угадывается, чего нельзя ни видѣть, ни слышать, о чемъ нельзя
разсказать.
— Благодарю, мама,—сказалъ просто Сережа, укладывая портретъ обратно въ папку.
— Давай, я спрячу его.
.

— Нѣтъ, мама, зачѣмъ прятать?
— Я берегла его много лѣтъ.
— Для меня?
— Ну, да. Для кого же!
Сережа на минуту задумался. Ему вспомнился сегодняш-

ній обѣдъ, брошенныя въ огонь конфеты, скрипучій без-;
страстный

голосъ низкорослаго человѣка съ блѣднымъ

лицомъ и холодными глазами, и Сережѣ стало ясно, чта

отъ этого «скрипача», какъ онъ мысленно называлъ Алексѣя Семеновича, ожидать можно всего, даже обыска,
подбора ключей, взлома замковъ.
Его передернуло оть такого предположенія,
онъ чувствовалъ, что мама права. Надо убрать до

однако
поры,

до времени. Или надо днемъ и ночью стоять съ ножомъ
возлѣ портрета, или...
«Онъ—украдетъ... Онъ—сожжетъ...»
— Благодарю, мама, за то, что сберегла его для меня,
и за то, что показала мнѣ. Теперь для меня все ясно.
— Что тебѣ ясно?—встревожилась Наталья Петровна,
начиная уже раскаиваться въ своемъ поступкѣ.
— Какъ жаль, что я гимназистъ, a не студентъ. Но—
не за горами и это!.. Клянусь тебѣ, мама! Клянусь передъ
портретомъ отца, что отнынѣ нѣть для меня ничего—ни
удовольствій, ни театра; одно только есть: работа! И я сдѣлаю, что хочу. Я освобожу тебя отъ этого монгольскаго
ига. Мы оба будемъ свободны. Освобожу тебя, мама! Освобожу!.. Или умру.
Лицо его вдругъ побѣлѣло, и глаза стали круглые,
большіе и сѣрые, точно сквозные. Онъ почувствовалъ,
какъ сердце раздвинулось въ немъ во всю грудь, заколотилось съ лѣваго плеча въ правое плечо, и съ праваго
плеча толкнулось опять въ лѣвое;

почувствовалъ, какъ

отъ кистей рукъ отхлынули вдругъ теплыя волны, побѣжали мелкими ручьями и брызгами кверху, къ плечамъ,
и переполнили грудь, и безъ того переполненную; дышать
стало нечѣмъ; передъ глазами,

словно снѣжная вьюга,

замелькали, запрыгали огненныя красныя, зеленыя, бѣлыя

искры и закружились всѣ въ бѣшеной пляскѣ. Широкими
нелѣпыми зѣвками хотѣлъ Сережа потянуть въ себя воз-

— Умеръ.
Времени было около половины десятаго. Некому было

духъ, но грудь была чѣмъ-то полна, горло было задушено,

пріѣхать. Однако, звонокъ за звонкомъ изъ прихожей

дыханія не хватало. Онъ зѣвнулъ широко, отчаянно и без-

заставили Аннушку оторваться огь лѣкарствъ и побѣ-

надежно разъ, два, a на третьемъ зѣвкѣ взмахнулъ высоко

жать къ парадной двери, которую она съ тревогой и раз-

надъ головой руками и грохнулся всѣмъ тѣломъ на полъ,
зацѣпивъ рукой свѣчку, a головой ударился въ любимый

драженіемъ отворила.
— Торе-адорэ! То-оре-адоръ!—раздался поющій веселый

бюстъ Пушкина.

голосъ доктора Бурсова.—Тореадоръ! Тореадоръ!..

Наталья Петровна кинулась къ Сережѣ, чтобъ поддержать его, но не поспѣла. Успѣла только вскрикнуть:
— Аннушка!.. Божемой!.. Доктора скорѣй! Аннушка!.

И въ прихожую ввалились въ шубахъ и въ ботикахъ
съ поклажами въ рукахъ Алексѣй Семеновичъ, докторъ
Бурсовъ, Анна Егоровна княгиня Торквеладзе, энергичная

Пламенемъ вспыхнулъ весь воздухъ вокругъ Сережи;

женщина, лѣть въ полсотии, съ грудью колесомъ, съ усами

широкимъ оранжевымъ языкомъ лизнуло ему глаза нѣчто

и громкимъ баритономъ.
— А-а-а !—отдуваясь отъ усталости, заорала Анна Его-

властное и непонятное—и жизнь остановилась.
Вмѣстѣ съ Сережей повалился и гипсовый Пушкинъ;
пьедесталъ

остался

почти цѣлымъ, но голова и плечи

Пушкина разбились вдребезги.
Опрокинутый невѣдомой силой, точно убитый
не дышалъ и вытянулся, какъ покойникъ.
Наталья Петровна и прибѣжавшая на грохотъ и крики
Аннушка,

— Слава Богу: пріѣхали,—громко и весело повторилъ
Алексѣй Семеновичъ, кладя на полъ кулекъ и связки.—

напо-

валъ, лежалъ на полу Сережа, разметавъ кое-какъ руки,

-горничная

ровна.—Слава Богу: пріѣхали!.

не сомнѣвались въ смерти. Онѣ

стояли надъ Сережей, не зная, что предпринять, за что
взяться, и обѣ въ ужасѣ шептали одна другой:

Здѣсь, Аннушка, шампанское, a тутъ устрицы и икра
зернистая... Сейчасъ накройте столъ: будемъ

ужинать.

— A y насъ несчастье великое,—въ отвѣтъ на это
промолвила Аннушка, всхлипывая, отворачиваясь и утирая
слезы.
— Что такое?..

— Умеръ... Умеръ...

— Молодой баринъ...
— Что такое?

Онѣ начали лить на Сережу воду, растегивать рубашку,

— Скончались... сію минуту...

бѣгали за нашатырнымъ спиртомъ, пускали въ дѣло все

Всѣ точно окаменѣли сразу. Какъ кто стоялъ, такъ

возможное, что подвертывалось подъ руку, но, дѣлая все

и остался въ той же позѣ. Докторъ Бурсовъ, какь поднялъ

это, обѣ были убѣждены:

надъ головой растопыренную руку, такъ и замеръ; кня-

гиня Торквеладзе разинула, было, роть, чтобы что-то ска-

ему палецъ; онъ вскрикнулъ отъ боли, но пальца не отнялъ.

зать, но запнулась и онѣмѣла. Алексѣй Семеновичъ весь
сгорбился вдругь и присѣлъ, точно его ударили по головѣ
палкой.

— Глубокій обморокъ... ничего!.. Плесните въ ротъ

— Умеръ?.. Сережа?..

воды!—командовалъ

Бурсовъ.—Смочите

голову.

И всѣ слушались его, не отдавая себѣ отчета въ этомъ,
особенно когда сквозь разжатыя челюсти Сережа началъ

И, недожидаясь отвѣта, сбросилъ шубу на полъ и побѣжалъ на цыпочкахъ куда-то впередъ, самъ не з н а я куда и для чего.

дышать.

— Застрѣлился, конечно?—увѣренно и дѣловито спросила Аннушку княгиня Торквеладзе.

Съ болью, съ крикомъ, почти съ ужасомъ, еще не открывая

Ta отмахнулась молча рукою.
— Яду выпилъ?.. Такъ я и думала,—рѣшила княгиня.
— Да

какой тамъ!—разсердилась

Аннушка.

Она презрительно сморщила носъ и вдругь замахала
на Бурсова руками.
— Подсобили бы лучше, коли докторомъ называетесь;
a то что отъ васъ т о л к у ! - и , не помня себя, побѣжала
назадъ, на помощь къ Натальѣ Петровнѣ.
Съ лицомъ бѣлымъ и обострившимся Сережа лежалъ
на полу, какъ раньше безъ движенія; зубы его были крѣпко
стиснуты. Наталья Петровна стояла надъ нимъ на колѣ-нахъ; она разорвала его рубашку, обнажила ему шею
и грудь, щупала сердце, давала что-то нюхать, когда
вошли совершенно потерявшійся Алексѣй Семеновичъ
и за нимъ докторъ Бурсовъ.
— Разжать ему зубы!-становясь тоже на колѣна,
вслухъ приказалъ самъ себѣ Бурсовъ, и ловко, хотя и съ трудомъ, просунулъ между зубами Сережи свой крѣпкій
палецъ и раздвинулъ челюсти. Сережа до крови укусилъ

Но, дыша, онъ началъ стонать—и все сильнѣе и громче,
и стоны его перешли въ страшное аханье на всю комнату.
глазъ, Сережа ахалъ, возвращаясь къ жизни. Онъ еще
не сознавалъ окружающаго, но ему уже стало казаться,
что лежитъ онъ гдѣ-то между рельсъ, a надъ нимъ, надъ
головой, бѣшено мчится тяжелый,

оглушающій

своимъ

грохотомъ и лязгомъ, безконечный поѣздъ. В ъ бѣшеной
быстротѣ мчится надъ головой и надъ сердцемъ вагонъ за
вагономъ—и нѣтъ имъ конца; отъ вихря и

грохота ды-

шать становится нечѣмъ; огнями красными и ярко-бѣлыми
мелькаетъ, какъ въ вьюгѣ, все въ воздухѣ; все вокругъ
мчится, крутится, пылаетъ радужными огнями—и такъ
хорошо становится и дегко, и необыкновенно

красиво.

Какъ все радостно! какъ все прекрасно!
Сережа открываетъ глаза и видитъ

прежде

всего—

доктора Бурсова. Безсознательно ему непріятно что-то.
Но—нѣтъ: все такъ прекрасно, такъ радостно, какъ никогда не бывало. Такая красота вокругъ, такая радость,
что докторъ Бурсовъ ему нравится. Они уже улыбаются
другъ другу и подаютъ руки одинъ другому.
— Выпей водицы... Выпей, Сережа. В о г ь такъ. Вотъ
и хорошо.

Но Бурсовъ расправилъ Сережины ноги на постели,
Сережа улыбается и садится на иолу. Какъ все дивноі
Красота во всемъ небывалая; на душѣ легко.

Бурсовъ

обнимаетъ его по плечамъ и прижимаетъ къ груди упадающую отъ слабости голову. И Сережѣ очень хорошо.
Главное—это

радость.

Онъ начинаетъ любить

Бурсова

и говоритъ ему; голосъ нетвердъ, но говорить онъ ясно:
— A вѣдь я виноватъ тогда не былъ... Вы меня напрасно

накрылъ его пледомъ, положилъ подъ голову маленькуіо
подушку и началъ шептать:
— Сейчасъ... Сейчасъ. Все сію минуту будеть готово.
Само собой все сдѣлается.
Сережа взглянулъ на него

усталыми

измученными

глазами и безсильно забылся въ сладкой дремѣ.

обидѣли... Я разскажу вамъ все это...
— Знаю, знаюі
— Я

не

VI.

виноватъ...

— Ну, и великолѣпно! Давай

завтра

объясняться.

A пока выпей вотъ изъ рюмочки... валерьянки... Пей на
брудершафтъ, чортъ возьми, коли дѣло такое!
—Какъ легко мнѣ!.. Какъ все красиво стало!.. Гдѣ
мама?..
— Однако, давай встанемъ. A то сидимъ мы съ тобой
на полу, какъ два самоѣда. Ну-ка, двинемся.
Ну-ка!—Ну-ка!..

Садись на свою постель.

Ну-каІ—

Вотъ такъі

A я юь тебѣ въ компанію. Хорошо!

Семеновичъ

привыкъ

самъ

себя

уважать.

Гречихинъ, a за то, что онъ-дѣйствительно умный человѣкъ и за то, что такихъ, какъ онъ, умныхъ или разумныхъ, дѣловыхъ, трудящихся

и способныхъ къ

труду

и къ уразумѣнію всякихъ явленій жизни, не такое уже
излишнее количесгво вообще, во всякомъ случаѣ не такъ
много на сто версгь вокругь.

Поэтому,

выйдя

давеча,.

послѣ обѣда и непріятностей, послѣ обидъ, нанесенныхъ

— Гдѣ мама?—настойчивѣе спросшгь Сережа, начиная
сознавать

Алексѣй

Однако, не за то уважать, что онъ-Алексѣй Семеновичъ

окружающее.

взаимно и имъ, и ему,

онъ

остановился

на

тротуарѣ

въ великомъ сомнѣніи: ѣхать ли въ клубъ до часа ночи,

— Мама пошла тебѣ яичницу дѣлать: омлетъ,—гово-

какъ онъ

заявилъ, шш не ѣхать; продолжать ли игру

рилъ Бурсовъ, дѣлая за спиной Сережи энергичные знаки,

на самолюбіе, рисковать шш нѣть, бить ли «ва-банкъ»,

чтобы никто не смѣлъ подходить.

или

— Мы тебѣ сейчасъ нальемъ стаканчикъ шампанскаго—
очень полезно будетъ,—a мама дастъ яичницу. Чего тебѣ
болыпе нужно: какого благополучія?
— Позовите маму!—настаивалъ
Бурсова.—Маму ко мнѣ!—умолялъ

Сережа,
онъ.

не

слушая

,—остановиться, хотя

бы

съ проигрышемъ, хотя бы

съ болью въ душѣ.
Свѣжій душистый снѣгъ обильно падалъ на дорогу,
на извозчика, на лошадь, на Алексѣя Семеновича. Было
морозно, но, какъ всегда, когда идеть снѣгь, мороаь не

чувствуется, становится тшлѣе; дѣлается бодро и пріятно.
И это рѣшило все.
Подъ впечатлѣніемъ свѣжести падающаго снѣга и въ внезапной увѣренности, что это сдѣлаетъ ему дѣйствительную
пользу, Алексѣй Семеновичъ поѣхалъ не въ клубъ, a къ Бур•сову.
Онъ разсчиталъ вѣрно? ранѣе часа ночи вернуться
одному неудобно, разъ это сказано. Но съ друзьями,
въ день его рожденія, вернуться можно во всякое время.
Да и присутствіе друзей и хлопоты по хозяйству сейчасъ же
ослабятъ и устранятъ создавшееся взаимное молчаніе,
хуже коіораго и тяжеле котораго ничего быть не можетъ
въ семьѣ.
Бурсова онъ засталъ дома; вошелъ въ его дневную
пріемную, сейчасъ пустую; увидѣлъ всѣ эти акваріумы
съ золотыми рыбками, англійскія гравюры на стѣнахъ
и невѣдомо какими художниками разрисованныя тарелки,
пришпиленныя подъ гравюрами, и драгоцѣнный стереоскопъ въ видѣ колонны изъ краснаго дерева, въ которомъ
за четверть часа можно обозрѣть самые лучшіе виды всего
земного шара.

нулъ ни с ъ того, ни съ сего Бурсовъ при встрѣчѣ Алексѣя
Семеновича съ княгиней Торквеладзе.
Но
—

Гречихинъ этимъ воспользовался:
К о м у же и открыть душу, какъ не друзьямъ!

И сейчасъ же разсказалъ о семейной непріятности въ
день его личнаго праздника и попросилъ совѣта—какъ быть.
Анна

Егоровна

удовольствія,

слушала, чуть не захлебываясь

стъ

и даже, не давъ ему кончить, громкимъ

баритономъ на всю квартиру заявила:
Н и к о г о не слушайте, a меня послушайте.
Она
грудь

встала,

подперла кулаками

бока и,

выпятивъ

колесомъ, лихо ударила каблукомъ по паркету.

— Дѣйствовать надо! Всегда дѣйствовать. Нечего дожидаться событій!—Дожидаются только кикиморы... Терпѣть не могу смирныхъ кикиморъ!
И они в с ѣ втроемъ, закупивъ по дорогѣ икры, устрицъ,
фруктовъ

и

шампанскаго,

явились

допировывать

день

рожденія, омраченный размолвкой, и своимъ внезапнымъ
веселымъ появленіемъ сломить и разогнать всякія недор а з у м ѣ н і я . Таковъ былъ планъ.
Но Сережинъ обморокъ и это испортшгь.

— Чего-чего y него только нѣтъ!—подумалъ Але-ксѣй Семеновичъ.—И все это ему—ни на что. A на публику
дѣйствуетъ. He хуже насъ—коммерсанты эти дантисты!
Онъ даже былъ радъ, что придумалъ заѣхать въ трудную минуту къ пріятелю, y котораго засталъ и Анну Егоровну, вышедшую гораздо позже хозяина откуда-то изъ
глубины квартиры.
— Друзья

нашихъ

друзей—наши

друзья!—восклик-

Н а т а л ь я Петровна, убѣдившись, что Сережа дѣйствительно ж и в ъ и только

страшно обезсилѣлъ отъ припадка,

спросила его,можетъ ли онъ одинъ раздѣться и лечь спать.
—

М о г у , мама. Я лягу. Я здоровъ.

—

A я приду черезъ десять минутъ.

Она

перекрестила и поцѣловала его, какъ маленькаго

ребенка, a сама вышла къ гостямъ

поблагодарить

Бур-

сова за помощь.
— He волнуйтесь, дорогая,—весело убѣждалъ ее Бурсовъ.—У

меня

такихъ

обмороковъ—милліонъ милліар-

довъ, или милліардъ милліоновъ,—это какъ кому нравится.
Ей-Богу, ничего страшнаго!
И обратился къ Алексѣю Семеновичу, продолжая рѣчь
тѣмъ же веселымъ тономъ:
— Придетъ, это, барынька зубы рвать...

попищитъ,

попищитъ—и ничего. A то ввалится этакій дѣтина: великанъ—не великанъ, чортъ—не чортъ; a покажешь ему
клещи, a онъ—брыкъ! и готовъ: въ родѣ Сережи. Видали
мы эти штуки-то... нервныя...

тесь

сердце—болыие

ничего.

He

волнуй-

пожалуйста.

— Да. Но онъ такъ ослабъ,—робко возразила она.—
И y меня такъ душа изныла...
— A y него?—заорала, обрадовавшись чему-то Анна
Егоровна, указывая пальцемъ на Алексѣя Семеновича.—
A y него душа не изныла? He далеко ускакалъ, голубчикъ,
оть любимой жены ! Нѣтъ-нѣтъ! огь любимой женщины
далеко не уйдешь.

Алексѣя Семеновича.
Наталья Петровна тоже стояла съ бокаломъ вина и улыбалась чему-то, но не слыхала тоста и не видѣла передъ
собой никого. Потомъ отхлебнула машинально изъ бокала, стала извиняться передъ гостями, что должна итти
сидѣть съ Сережей и, не слушая болѣе успокоеній и веселыхъ возраженій, торопливо ушла.
— Ну, что: инцидентъ ликвидированъ?—побѣдоносно
указывая вслѣдъ ушедшей, сказалъ
Кто

знаетъ!—отвѣтилъ

Бурсовъ.

Алексѣй

Семеновичъ,

— Да вѣдь вы разговаривали и чокались—ergo: помирились! Ну, a если она тебя немножко проберетъ завтра

И опять взглянулъ на Наталью Петровну:
— Истеричное

шампанское и фрукты. Налили и чокнулись за здоровье

И вотъ онъ здѣсь, на лонѣ семьи.

— Вотъ и я тоже слышалъ,—весело и почтительно
вмѣшался Бурсовъ.—He помню, не знаю, кто это сказалъ,
но несомнѣнно мудрецъ и геній—про это самое лоно семьи:
женатый мужчина подобенъ мухѣ на липкой

бумагѣ:

и сладко, и тошно и—не уйдешь!!!.
A въ это время Аннушка успѣла уже подать устрицы,

за грубость и безобразіе, такъ это очень кстати. За твое
здоровье, новорожденный другъ! A также и за здоровье
моего пальца, который вашъ юноша укусилъ, не хуже
сенбернара. Вотъ это—зубы, чортъ возьми! Говорю, какъ
спеціалистъ: указываетъ на отчаянную энергію и на жизнеспособность. Да: онъ вамъ еіде покажетъ, такъ называемую,
«Maman де Кузьма»,—какъ говорятъ французы.
за общее благополучіе. Ура!!

Ну-съ:

Еще долго и весело пировали въ столовой, a въ маленькой, угловой комнатѣ, гдѣ лежалъ въ постели Сережа,
то пробуждаясь, то вновь задремывая отъ слабости, то
опять пробуждаясь, сидѣла въ креслѣ возлѣ его кровати
молчаливая,

терпѣливая женщина;

она

сгорбилась

и

сжалась вся, будто отъ холода, и съ нѣжностью и любовью
куталась она въ теплый полосатый платокъ, именуемый
«гіеной», который принесъ сюда—для нея—Сережа...

Нынѣшній день былъ настолько обиленъ событіями
настолько перегруженъ впечатлѣніями, волненіями и,
наконецъ, ужасомъ, что Наталья Петровна не видѣла
конца этому окаянному дню: Сережа былъ все еще слабъ
и она боялась повторенія припадка.
- Мама... идн же спать.-говорилъ Сережа, открывая
глаза и видя Наталью Петровну сидящей въ томъ же
креслѣ—Теперь все прошло. Я здоровъ.
Она,молча, брала его руку, считала пульсъ, a онъ
тяжело Дыша, заводилъ опять глаза и забывался. Ему
грезились цвѣтущіе берега какой-то огромной полноводНОЙ рѣки, текущей подъ знойньщъ солнцемъ спокойно
и величаво...
и опять открывалъ глаза Сережа и спрашивалъ пить
и опять сладко, но не надолго задремывалъ, чувствуя
необыкновенную легкость во всемъ „ необыкновенную
красоту.
A въ столовой все еще шумѣли голоса. Докторъ Бурсовъ, то подсыпая въ фужеры льду, то подливая вина,
упрекалъ Алексѣя Семеновича въ скрытности и не понималъ, какъ до сихъ поръ тотъ могъ ни словомъ не обмолвиться передъ нимъ о разладѣ съ Сережей.
- A вѣдь я самъ развѣ что-нибудь замѣчаю? Ты мой
характеръ знаешь: сердце въ огнѣ, a въ головѣ вѣтеръ...
~ A на устахъ—мельница,—спокойно и важно добавила княгиня.
пг.Г

У T

f

'
У
слмолюбивый папаша!
Семьѣ

Р
' УРожающій
**У благополучію. A ты молчишь

Я ВЪ Д0МѢ ЗРѢ6ТЪ ГН0ЙНЫЙ н а
всем

Твое

— Что жъ я буду всѣмъ жаловаться на мальчишку!
_

He всѣмъ, a мнѣ. Ахъ, Боже мой, Боже мой!—

хлопнувъ ладонью по столу, вздохнулъ Бурсовъ и крякнулъ съ досадой.—Вѣдь, если бъ ты сказалъ мнѣ все это
не черезъ годъ, ана другой день, такъ ничего бы и не было.
Онъ широко разинулъ ротъ и вылилъ въ него, какъ
въ воронку, все вино изъ фужера, вмѣстѣ съ кусочками
льда, потомъ напрягся на мгновеніе и разомъ проглотилъ
все.
— Мастеръ я былъ пить въ старину!—похвалилъ онъ
самого себя; a черезъ минуту онъ приносилъ Алексѣю
Семеновичу повинную въ томъ, что оклеветалъ Сережу;
что тотъ, дѣйствительно, поднялъ y него со стола три
руб ля —бумажку,

HO не для

того,

'

присвоить,

въ рукичасы, лежащіе на столѣ, какъ могутъ взять другъ
друга за пуговицу при разговорѣ, не желая вовсе эту
пуговицу украсть.
HO былъ я золъ тогда, какъ дьяволъ!.. Я схватилъ
его за руку... Онъ выпустилъ бумажку и сказалъ мнѣ
злобно—помню очень точно: «вы, кажется, съ ума сошли!»
И ушелъ, не прощаясь. И я же, болванъ, обидѣлся тогда
на эту фразу. A тутъ ты зачѣмъ-то ко мнѣ заѣхалъ; я и
насплетничалъ тебѣ сгоряча на Сережу. A на другой же
день и забылъ обо всемъ, какъ невинный младенецъ. И ты
мнѣ обо всей этой исторіи-ну, хоть бы слово когда!
Княгиня, молча, и неодобрительно

ывъ

чтобы

a просто такъ: взялъ, какъ знакомые люди могутъ взять

качала

головой,

a Алексѣй Семеновичъ сидѣлъ покорный и смущенный.
Признанія Бурсова били его по самолюбію и вѣяли какой-то

жутью, точно Бурсовъ разсказывалъ, какъ старая нянька
на ночь, о привидѣніяхъ и блуждающихъ голубыхъ ог-

— Ёотъ вамъ и весь мой сказъ! хотя я васъ обоих*
все-таки люблю и уважаю!

няхъ надъ могилами...

VII.

— Сережа—это натура сложная... это большая загадка!—не унимался

Бурсовъ.—Это—вулканъ:

молчитъ,

молчитъ, тысячу лѣтъ молчитъ... A потомъ какъ хватитъ
во всю мочь: и пошелъ палить камнями, да заливать огнемъ и лавой, да насмерть засыпать пепломъ!.. Сережа—
человѣкъ не простой. И припадокъ его нынѣшній—это
явленіе

вулканическаго

характера:

держись,

Алексѣй

Семеновичъ!
Онъ грозно потрясъ надъ своей головой указательнымъ
пальцемъ, потомъ, опустивъ руку, обратился почтительно
къ Аннѣ Егоровнѣ:
— Что вы можете сказать на все это, ваше сіятельство?
Анна Егоровна, молча, налила себѣ и обоимъ кавалерамъ шампанскаго, молча и не спѣша, положила каждому
въ фужеръ по куску ананаса и, не торопясь, отвѣтила
своимъ твердымъ баритономъ:
— У моей бабушки въ имѣніи—въ передней

возлѣ

двери висѣла заповѣдная плетка въ три хвоста; и наЗывалась эта плетка очень хорошо: «дисциплинка!»...
— Да-съ: дисциплинка. Вотъ бы васъ обоихъ, мои
милые, этой дисциплинкой за ваши поступки! Оба вы хороши! Оба вы отличились!
громко

подняла
чокнулась

Бурсовымъ.

свой

фужеръ

съ Алексѣемъ

и

почти

свирѣпо

Семеновичемъ

Блѣдный, спокойный

огонекъ лампадки чуть

освѣ-

щаетъ сумракъ Сережиной комнаты. Сережа хорошо и
крѣпко заснулъ: пересталъ безпокоиться'>, пробуждачсь,
забываться. Стало-быть все наладилось; бояться больше
нечего. Но Наталья Петровна сѣла за Сережинъ столъ,
на его мѣсто, положила на руки голову и не спитъ.
д в а раза приходилъ Алексѣй Семеновичъ: одинъ разъ
сказать, что гости уѣхали и что пора спать.
Она

отказалась.

Черезъ часъ онъ пришелъ опять, въ халатѣ и въ туфляхъ, въ ночной рубашкѣ. Онъ звалъ ее въ спальню,умолялъ ее пойти отдохнуть; шепталъ ей, что сегодня день
его рожденія... И на это она отвѣтила попрежнему:
— Я не приду.
Медлительно

и лѣниво

тянулась

ночь,

беззвучная,

безцвѣтная и глухая. И вся жизнь Натальи Петровныпослѣ смерти Сережина отца—казалась ей теперь точно

— Ого!—сказалъ Бурсовъ.

Она

Былъ третій часъ ночи. В ъ домѣ было тихо и темно.

и

и съ

такой же, какъ

ночь: глухой

и безпросвѣтной.

Когда

мы спимъ, мы не видимъ ночи; когда мы счастливы или
веселы, ночь для насъ прекрасна; но когда усталой душой
мы ищемъ покоя и забытья, ночь дѣлается невыносимой,
если мы глядимъ во всѣ глаза ей въ лицо. Нашъ р а з у м ъ этотъ адвокатъ нашей совѣсти—никогда не бываетъ такъ

йёподготовленъ къ защитѣ, какъ ночью. Ночью совѣсть
говоритъ сама за себя.

Когда забрезжило блѣдное зимнее утро, Когда въ окнахъ стали сквозить бѣлыя занавѣски, Наталья Петровна,

Такъ казалось Натальѣ Петровнѣ; такъ дѣйствительно
и разрѣшались въ ея душѣ сегодня всѣ загадки, всѣ тайны.
Она глядѣла на себя со стороны, какъ чужая, и видѣла
ясно, что жить такъ, какъ до сихъ поръ она жила, нельзя
больше!

положивъ голову на Сережинъ столъ, спала крѣпкимъ,

Она видѣла самое себя и дома, и въ обществѣ, видѣла

люди чужіе. Вашей женой я никогда болыие не буду.

съ собой и Алексѣя Семеновича

и Сережу. Она видѣла

такъ ясно теперь, какъ никогда раньше: какъ иногда
по вечерамъ, передъ сномъ, оставляя

газету, Алексѣй

Семеновичъ глядитъ на нее жадными, голодными глазами,
a Сережа блѣднѣетъ и уходитъ къ себѣ. Для него, мама
не могла быть никѣмъ; она могла быть только—мамой...
И никогда для нея не было ни радости, ни луча, ни проблеска счастья. A счастье это замѣнялось—ловко и незамѣтно—новымъ платьемъ, бель-этажемъ въ театрѣ, поѣздкой въ Крымъ, a иногда и просто—хорошей погодой...
Какъ стыдно... какъ стыдно передъ Сережей! Какъ
долго они оба не понимали его молодую душу, которую
травить нельзя безнаказанно.
-

«я освобожу тебя, мама!»—было послѣднимъ словомъ

Сережи передъ обморокомъ.—<<Освобожу... Или умру»...
Все было сейчасъ такъ ясно, такъ просто. Алексѣй
Семеновичъ сталъ ей настолько чужимъ, что Натальѣ
Петровнѣ было неловко видѣть его неодѣтымъ, въ халатѣ.
He только неловко, но недопустимо, противно.

спокойнымъ сномъ. A въ прихожей, въ шапкѣ y Алексѣя
Семеновича,

положенной

на самое видное мѣсто,

уже

лежало письмо:
«Я такъ устала жить съ Вами, что съ этой ночи мы
A разъѣхаться мы можемъ мирно, безъ ссоры и не торопясь,
хотите сегодня, хотите завтра. Злобы на Васъ я не имѣю.
Но, ради сына моего, я должна поступить такъ, какъ
рѣшила безповоротно. Единственно, что мнѣ дорого теперь въ жизни, это—Сережа».
Н.

Телеиіовъ.

Ив. Ш М Е Л Е В Т э .

Поѣздка.

1.
Трофимъ подалъ лошадей затемно,-чуть стало синѣть.
Черезъ площадь, въ соборѣ, благовѣстили къ

ранней,

по-ночному лаяли собаки, горѣли кой-гдѣ фонарики. Раза
два звонилъ Трофимъ y крыльца податного, покашливалъ и поскрипывалъ на промерзшихъ ступенькахъ, a за окнами все ходили съ лампой. Встряхивались въ лошадиной
дрожи мерзлые бубенцы.
«Тепло живуть,—думалъ Трофимъ, заглядывая въ обледенѣлое окошко и чувствуя, какь начинаетъ знобить.—
Водку, никакъ, цѣдитъ».
Податной наливалъ изъ бутыли въ плетеную баклагу.
Податниха стала протаивать свѣчкой y градусника, защурилась, сладко зѣвнула и покачала головой. Податной
махнулъ что-то рукой,—должно быть, на морозъ.
«Не выспалась все, сердешная»подумалъ Трофимъ,
глядя на рыхлую, бѣлую шею податнихи. Позѣвалъ и самъ.
Поглядѣлъ на небо—яснѣеть, заголубѣло по снѣгу. Потянуло

съ площади знойкимъ,

разсвѣтнымъ

вѣтромъ.

Заяснѣлъ соборъ, вороха подобравшихся за ночь возковъ.

Стали видны на мѣдной дощечкѣ черныя, въ инеѣ, буквы;
«Податной инспекторъ».
Наконецъ, загромыхали боты, вышибло ногой крѣпко
вмерзшую

дверь,

вышелъ въ ушастой

енотовой шубѣ

податной съ чемоданомъ, крякнулъ на морозъ, шагнулъ
сь крыльца въ широкія пошевни и грузно повалился на
сѣно.
— Заправляй.
Трофимъ подвалилъ сѣна, подбилъ подъ бока и затянулъ пледомъ.
— За тридцать,

братъ...

Настюша, простудишься!

Податниха топотала на крылечкѣ, кутаясь въ лисью
шубу, и просила беречься, не допускать

излишествъ,

не задерживаться и не забыть купить ей еще краснаго
желатину для сладкаго.
— Помню, п о м н ю в о р ч н у л ъ податной,—простудишься,
уходи.
Завизжали полозья, пристяжная обдала овсяной прѣлью,
и въ заигравшемъ наборѣ не разобралъ податной, что еще
кричала жена. Шевельнулось, было,—взять бы и жену,
повертѣлась бы въ городѣ, хочется ей, конечно, поразв л е ч ь с я н о тутъ же и оправдался: и дорога дальняя,
семьдесятъ верстъ по такому морозу, и дѣти одни. Да и онъ
ѣдеть не на забаву, a на съѣздъ по недоимкамъ этимъ,
чорть бы ихъ взялъ. A встряхнуться необходимо, провѣт р и т ь с я и профессора говорять. Круглый годъ торчишь
тутъ, никакой нравственной пищи, ничего,—-можно, кажется, пониматьі
Сани покатили черезъ площадь, застукали по навознымъ

калмыжкамъ, и въ синемъ разсвѣгЬ различалъ поданотй
то лошадиную голову, въ бѣлыхъ усахъ, ткнувшуюся въ
дрова, to

ropy путаныхъ бѣлыхъ нитокъ—заиндевѣвшее

сѣно. День былъ базарный.
«Занятія жителей: деготь,

клёпка,

лубъ,

мочало...

деготь, клёпка, лубъ, мочало»...-вспомнилъ онъ, какъ
вчера Валя зубрила географію.
Сани вертѣлись среди возковъ, мужиковъ въ тулупахъ,
оглобель, и податному почему-то припомнилось давнее,
школьное,—древляне, поляне, Рюрикъ, и опять,—чго, конечно, и тогда было,—деготь, мочало, лубъ.
«И морозищи такіе же были,—птица налету мерзла,
и сани, и лошадишки такіяже лохматенькія, лѣсныя...»—
думалъ онъ, подбодренный морозомъ, глядя изъ воротника
въ рыжій шершавый задъ пристяжной, по которому колотился мерзлый узелъ хвоста.-«Воть бубенчиковъ не было.
Это ужъ потомъ, куль-тура когда...»
Катили съ полусоннымъ звономъ по городишку, низенькому, придавленному снѣгами, съ пылающими льдышками стеколъ оть жарко затопленныхъ печей, съ сизыми
винтами дымковъ, съ лампадочками кой-гдѣ въ мерзлыхъ
окошкахъ, a навстрѣчу скрипѣли возки съ соломой, дровами и сѣномъ, съ поплясывающими набѣгу мужиками.
Въ голубѣвшемъ утрѣ видно было, какъ

изукрашено

все морозомъ: бороды, брови и рѣсницы, какъ y елочиыхъ
дѣдовъ, болтающіяся уши зипуновъ и тулуповъ, кудрявенькія, точно обсахаренныя, лошадки,

запудрившіяся

галки, кружевные сады. Встрѣтилась почта съ колокольцами, сь приткнувшимися другъ къ дружкѣ почтальонами

въ сѣдыхъ башлыкахъ, съ прикорнувшимъ къ

винтовкѣ

въ сьѣздѣ на столъ, за которымъ жались они, въ мунди-

солдатомъ,—и это напомнило податному службу

и упра-

рахъ. Ну, дѣло прошлое.
— Съ чего ты строгій такой, а?—примирительно спро-

...Потянетъ, почему столько недоимки. A вотъ ткнуть

силъ онъ.
— Чихотку нажилъ... съ капиталовь вашихъ...—ска-

вляющаго, которому везъ годовой отчетъ.
сову лысую—гляди, на! занятіе жителей—деготь,

клёпка

мочало, сѣно, солома! He понимаютъ, что л ѣ с о в а я сторона.
И ткну. Тутъ всѣ кишки выматываешь, п ѣ т у х о в ъ описываешь-продаешь, a . . . A капиталъ-то пропили! — перескочила мысль на самовольную выдачу уѣзднымъ

съѣздомъ

продовольственнаго капитала въ дни смуты—...И объ этомъ
опять заможжитъ. Попробовалъ бы не дать, к а к ъ навалило ихъ тогда, въ шкурахъ этихъ, да за горло хватали!
Чортъ

знаетъ,

ни въ одной

странѣ . н ѣ т ъ ,

въ

Китаѣ

развѣ...
Но о Китаѣ податной зналъ мало.
— Пропили капиталъ-то?—спросшгь

Трофимъ

отвернулъ

ухо

воротника, и на податного

выглянуло желтое, худощекое, въ рѣдкихъ рыжихъ усахъ
лицо и лихорадочные, злые глаза.
— Въ больницѣ выдумали. Кровью

плюю... значитъі

— Гм...
Погромыхивали глухари, пѣли полозья. Бѣжалъ и бѣжалъ лѣсами узкій проселокъ. Въ глубокомъ снѣгу спали
сѣдые лѣса, повѣсивъ грузно пушистыя лапы, казались

онъ

ежившагося

на передкѣ Трофима.—Продовольственный-то?!
— Мнѣ не подносили,—сказалъ Трофимъ, выхлестывая
пристяжную.

думающими въ тиши и глуши своей, чего-то ждущими.
Синѣя

холодкомъ,

уходили вглубь

отъ дороги

тихія

просѣки лѣсныхъ дѣлянокъ,—на десятки верстъ въ стороны лѣса и лѣса, край давнихъ древлянъ, теперь нанесенный на планы,—богатѣйшая лѣсная дача.

— Мѣры не знаете!

Накрыла и сшибла съ дороги тройка

— Мѣряная! по мѣрѣ и пьютъ.
— То-то что по мѣ-рѣ!
«Злобный мужичишка, — обидѣлся

залъ Трофимъ.
— Выдумай еще, чахотку!

вятокъ,—правая
податной, — какъ

разговариваетъ! Отсидѣлъ годъ, затаилъ...»
Глядѣлъ на оранжевую заплату трсфимова т у л у п а , —
въ видѣ вбитаго межъ плечами остраго к л и н а , — и вспоминалъ, — который ужъ разъ, года три

тому

скандальное засѣданіе съѣзда, распаленное,
Трофима, какь лѣзъ онъ тогда изъ толпы,

было, —

злое

лицо

напиравшей

пристяжная

рыженькихъ

гусемъ,—съ кучеромъ

въ

серебряномъ поясѣ, съ подручнымъ въ дохѣ,

съ плот-

нымъ

собольей

шапкѣ,

сѣдокомъ

въ

завалившимся

медвѣдяхъ
въ

синюю

и

высокой
глубь

сверкающихъ

серебромъ щегольскихъ пошевней. Обдала звономъ, снѣговой пылью—и закурилась, и засверкала впереди.
— Полубейко?—спросилъ
— Онъ.

податной.

— Путя вамъ не будетъ!—сказалъ Трофимъ и показалъ
Дремотно думается зимней

дорогой

подъ

бубенцы,

всегда нестройно и неглубоко: вонъ сѣрый столбикъ съ чернымъ значкомъ на стесѣ,—сѣренькій человѣчекъ въ пуховой
шапкѣ; вонъ на снѣгу цѣпочка заячьяго слѣдка, курится
синій дымокъ надъ лѣсовой избушкой,—воть она, тихая-то
жизнь, гдѣ! Податной смотрѣлъ въ тихую глубину синѣющихъ лѣсныхъ коридоровъ и думалъ дремотно объ уѣздномъ предводителѣ Полубейко-Хмарицкомъ.
На тридцать верстъ все его лѣса.

Стеклянные

за-

воды, лѣсопилки, чайныя и харчевыя лавки въ уѣздѣ,—
помнилось

изъ

журнала

торговой

повѣрки.

Псарни,

конскій заводъ, домъ-дворецъ. Дворянинъ новаго, дѣлового, склада,

a

старыя

замашки

не

вывелись.

Надъ

собачкой въ саду положилъ мраморную плиту, и мадамъ

Полубейко

ходить

туда

съ

дѣтьми

и

читаеть

золотыя буквы: «здѣсь покоится нашъ милый другь Кокотть».

Въ

чайныхъ торгуютъ

водкой.

Въ паркѣ

за-

сыпалъ солью дорожку, чтобы

катать дѣтей въ саноч-

кахъ

высыпали.

лѣтомъ, — цѣлый вагонъ

Полиція

не

можеть взыскать земскія недоимки. Вотъ и ткнуть управляющему...
— Что?!
Трофимъ придержалъ лошадей, перегнулся и выплюнулъ, a податной вывернулъ голову и посмотрѣлъ.
...Правда.
Пѣлъ снѣгь подъ санями. Пристяжная швыряла снѣжкомъ. Дремалось подъ мерзлую гремь бубенцовъ.
— ...не

будетъ...—сказалъ

хриплый

— Что?—не разобралъ податной.

голосъ.

кнутовищемъ.—Заяцъ

перестегнулъ.

«Это созлости онъ,—подумалъ податной, чувствуя непріятное,—a за что? зла я ему не сдѣлалъ...»
Навстрѣчу пылало небо. Въ красномъ дыму вставало
въ прорѣзѣ лѣсовъ морозное солнце, снѣгь на дорогѣ
зарозовѣлъ,

въ

еляхъ лежали бѣло-розовыя

бились по запудренной

подушки,

гривѣ розоватые бубенцы. Отъ

краснаго солнца въ дыму летѣли въ глаза колкія иглы.
...Бурли-бурли... бурли-бурли...—погромыхивали глухари, и все слышалось надоѣвшее: лубъ-мочало, лубъмочало...
Поле закололо глаза. Зачернѣла Сундома, незамѣтно
подобралась, засоломенная, въ сугробахъ. Уютнѣй сталъ
звонъ, застукали по навозцу сани, зашуркали на раскатцахъ.
У станціоннаго дома ждала тройка рыженькихъ вятокъ,
теперь въ синихъ попонкахъ, съ дымками надъ головой,
перепряжённая

для широкой дороги. Поплясывалъ ку-

черъ, похлопывалъ себя лапами въ замшѣ по толстымъ
бокамъ. Трофимъ осадшгь, коренникъ разодралъ розовый
ротъ и заржалъ. Лѣвая тройка звонко отвѣтила, заиграла
копытцами и позвонила наборомъ.
— Прешь ку-ды!—зыкнулъ кучеръ и ткнулъ кулакомъ
въ зубы коренника.
Трофимъ слѣзъ

помочь

податному,

повернулся

на

кучера, смѣрилъ... и плюнулъ на попонку съ коронкой.
— Меня невдивишь, солдать яі—сказалъ онъ скрипуче,
точно давился, и податной увидалъ, какъ потемнѣло его
лицо и помертвѣли губы.

Кучеръ ругался, сдирая замшевымъ кулачищемъ вмерзшія брызги.

дохѣ сторожилъ y двери раскинутую на стульяхъ медвѣжью

— Ахъ ты... хамъ!!
— Самъ...—ворчнулъ кучеръ и отошелъ за тройку.
его,

внушительно

помолчалъ,—

виднѣлась изъ-за попонокъ только шапка съ зеленымъ
верхомъ,—и
морозъ.
галки,

пошелъ.

Поджавшись,

He было ни души,—такой
сидѣли въ серебряныхъ

былъ

ветлахъ

сыпали иней, поцокивали. Сизые дымы стояли

столбами, розоватые поверху, клубилисьи таяли въ зеленоватомъ небѣ.

шубу.
— Ай на выборы?—мотнулъ Полубейко, откинулся и
показался податному похожимъ на П у г а ч о в а и шапка, и
бородка такая же, и скуластый.
— Въ палату, на съѣздъ нашъ... A y васъ выборы?
__ у - у . . . _ у р к н у л ъ Полубейко въ стаканъ, прихлебывая,—да, вы того... не нашего поля.
Податной повелъ бровью.
— Счастливый-то
и хвостъ

На станціи пріятно пахло паренымъ кваснымъ тѣстомъ
и сигарнымъ дымомъ. У двери въ зальце высокій кудреватый мужикъ въ жилеткѣ заглядывалъ y косяка въ
щель.

нѣть имъ хлопотъ—заботь

Александръ

въ зубы.

Костинкинычъ

сами... какаву кушаютъ!—сообщшгь шопоткомъ содержатель, отходя на носочкахъ и выворачивая глаза къ зальцу.
Податной сбросшгь ему шубу, крякнулъ и загромыхалъ
ботами: нѣтъ для него никакихъ предводителей.
Подъ картинкой—«Вѣнчаніе на царство»—сидѣлъ на цвѣтастомъ диванѣ, въ мѣховыхъ буркахъ, поддевкѣ на лисѣ
и высокой собольей шапкѣ Полубейко и пилъ какао. У окна

A ты трясись тутъ...—подмигнулъ

Полубейко торговцу каримъ глазкомъ.
«Разсказывай сказки-то, рачьи глаза,—подумалъ
датной;—чистый Пугачовъ».

по-

Торговецъ перекинулся къ Полубейкѣ и скосился на
податного—что

Податной потребовалъ лошадей.
здѣсь,

народъ!

сословныхъ. Отсыпятъ двадцатаго, положилъ въ кошель

II.

— Предводители

въ

сторону Полубейки,—видимо, слушалъ. Лакей въ волчьей

— Заде-решь васъ. Барину вотъ сказать!

смѣрилъ

съемщикъ лѣсныхъ дѣлянокъ; сидѣлъ въ тулупѣ, поставивъ
фертомъ руки съ прихваченной шапкой, подавшись

— A ты бы не задиралъі—сказалъ податной.

Податной

загораживалъ свѣтъ знакомый торговецъ изъ Заборина,

скажетъ.

— Несете высокія обязанности...—сказалъ

податной.

Торговецъ повернулъ пухлое, красное лицо къ Полубейкѣ—что этотъ скажетъ.
— Да, да... несемъ, несемъ... стягь нѣкій держимъ,
держимъ... хоть и кричать, что плыветъ наша лавочка!
— Да, по статистикѣ вонъ...

и

въ нашей

губерніи

площадь посократилась.
— Да,

да...

стати-стика!

Здорово

хохлы

говорятъ

проэту статистику!—Полубейко ругнулся, податной поко-

раньше, раньше! Теперь исторію-то Агафоны принялись

силъ глазомъ, a торговецъ покрякалъ.—«Эхъ, братцы, мало

составлять... такъ они больше про агафоновское да про

насъ...голубчики,немножко!» Значитъ, «Максимъ—сударь,
поди къ намъі» Хе-хе... Вотъ намъ этихъ сударей ц сують.
Ну да, пополня-ютъ насъ, пополня-ютъ.

Вашего

вонъ

начальника, Лупи-вонова, приписали по орденку, приписали... землишкой обзавелся... И кутейнички
и маринадецъ намъ несутъ...—защурился

и

идутъ,

засмѣялся

Полубейко.
Торговецъ

хлопнулъ

по ногѣ

шапкой

съ

рукави-

цами и прыснулъ.
«Знаетъ, что изъ духовнаго я, и цѣпляетъ,»—подумалъ
на тяжелыя

печатки Полубейки.

— Ну, да вѣдь... оно хоть и великъ куликъ-тамберликъ съ можаемъ,—размахнулся Полубейко по комнатѣ,
отъ лакея къ окнамъ, гдѣ сидѣли торговецъ съ податнымъ,—
a канарскія позвончей! хе-е...
— Ка-нальскія!—раскатился торговецъ,

откинулся и

ткнулъ головой въ герань.—Да вѣдь какъ вѣрно!
—

Агафонъ! — крикнулъ

Полубейко

уставившемуся

въ него лакею и показалъ на кошку, которая поставила
лапку флагомъ и вылизывалась на его шубѣ.
Лакей сбилъ кошку шапкой, поддалъ ногой въ дверь
и опять устремился.
— Но съ божьей помощью,—перекрестился Полубейко,
снимаяшапку,—какъ-нибудьпонесемъмиссію до конца...—
и покосился на податного.—Есть вѣдь и y насъ какая-нибудь, завалященькая? можетъ, и въ исторію

«...И плететъ, и плететъ...»—скривилъ податной губы, но
такь, чтобы можно было подумать, что и не кривилъ: зналъ,
что y Полубейки болыиія связи, a сестра замужемъ за
министромъ.
— Они и вожди духовные, и съ народомъ исторіей
связаны, и государство-то собирали!—Полубейко
ругнулся,

но совсѣмъ добродушно,—и

опять

культуру вели,

и традиціи создавали, и...

— Да вѣдь вѣрно-то какъ! какъ все вѣрно!
податной, косясь

лупивоновское валяютъ.

занесена...

— То-есть, если подъ традиціями понимать...—началъ
податной, но и вообще-то былъ онъ не мастеръ на отвлеченные разговоры, a тутъ, подъ прищуреннымъ взглядомъ
Полубейки, съ чего-то обидѣлся и умолкъ.
— Писали какіе-то ду-ра-ки раньше, что кто-то что-то
Собиралъ, созидалъ, руководилъ, несъ бремена...
— Да, да...—кивалъ

торговецъ.

— И вдругъ—фитьі за бортъ и культуру, и собирателей!
Раздостали эдакое вотъ перо,—развелъ

Полубейко

ками,—да какъ... чирррк! Вы... вычеркнули,

ру-

было! A

перо-то имъ жидъ точилъ!
— То-чилъ!—хлопнулъ торговецъ шапкой.—Да

вѣдь

какъ вѣрно!
— Съ борзыми охотились?
Податной мотнулъ головой.
— Нѣтъ... Но понятіе имѣете. Случай y меня былъ.
Петрушка y меня, мошенникъ, въ Стервятникахъ... спаривать надо, a онъ, подлецъ, спьяну, къ борзымъ-то сукамъ

napy лягашей подсыпалъ! Перестрѣлялъ всѣхъ, маринадъ
этотъ! Ни къ чорту! Они волка-то съ хвоста берутъ!
— Съ хво-ста!—подмигнулъ

торговецъ

податному.—

и показалъ зубы, но сохранилъ видь безстрастный. Кашлянулъ въ бачки и отрубилъ въ потолокъ:
— Будетъ такъ:
В с ѣ тутъ ходять въ котелкахъ

Вѣрнѣй вѣрнаго, какъ изволили сказать...

И курять

— Ваша семья за-границей?—перевелъ разговоръ по-

Совсѣмъ

датной.
— А-а. Завтра—послѣзавтра скатаю и я туды на полчасика. Въ Ниццѣ бывали? a въ Парижѣ? Нигдѣ не бывалъ!
Ну, я вамъ скажу, я вамъ доложу, для контрастики бы не
мѣшало нюхнуть. Особливо кто хоть и не y кормила, a прикасается, прикасается... Европы давайте, да свѣжей самой,
да съ гарниромъ...а Европы-то и въ глаза не видалъ иной!
По кни-жечкамъ. A книжечки-то писали фи-жечки! Спросите-ка его, что онъ вамъ про Европу скажетъ... Агафонъ,
что про Европу скажешь? Всю Европу со мной прошелъ.
Какъ по-твоему Европа? ну?!
— Никакъ, ваше превосходительство!—сказалъ

Ага-

фонъ, не мѣняя лица.
— Aral A почему? къ чему мы съ тобой пришли?
— Пустынное тѣло... съ выкинутыми opràHaMH, ваше
превосходительство !
— А-а...—издалъ

звукъ

торговецъ,

не з н а я , — з а -

смѣяться? И засмѣялся, когда засмѣялся податной. И за
дверью кто-то фыркнулъ и, должно быть, хлопнулъ себя
по ляжкамъ.
— Ви-дали?! Все-о знаетъ. Стихи проЕвропу сочинилъ!
Однимъ словомъ суть ухватилъ. Говори стихи, Агафонъ.
Вотъ и ихъ благородіе хотятъ послушать. Ну?!
Агафонъ ухмыльнулся кончикомъ носа—чуть дернулъ

папиросы.
нѣть

церквей

нигдѣ...

И всякіе вопросы-съі

__ А-а...—сказалъ торговецъ, раздулъ щеки, выпучилъ
глаза и ждалъ, но не удержался и прыснулъ.
Смѣялся

и податной, и Полубейко, и выставившій

изъ-за двери голову содержатель. Только Агафонъ смотрѣлъ
вопросительно-вдумчиво.
— Самъ, самъ! Какъ вамъ, а? Женѣ въ открыткѣ изъ
Парижа прислалъ. Я ему только поправочку... насчетъ
вопросовъ-то.

Во-отъ-съ. Совсѣмъ нѣтъ церквей нигдѣ!

Вопросы вся-кіе есть—и половой, и потолочный, и водотолочный, и бабій, и...—тутъ Полубейко откопалъ такое
словцо, что даже Агафонъ опять показалъ зубы,—a вотъ
цер-кве-ей! И про котелки! Всгь въ котелкахъ!
Податной смотрѣлъ на босую кудрявенькую дѣвочку,
лѣть трехъ.Она стояла въ дверяхъ, скусывала съ ладошки
квасное тѣсто и диковато заглядывала то на высокаго
волосатаго Агафона, то на толстаго Полубейку, то на
податного.
— Давать!—крикнулъ Полубейко.
За дверью сорвалось и засчитало по лѣстницѣ. Дѣвочка
съ тѣстомъ не удержалась на ножкахъ и упала въ зальце.
— Ахъ ты, плелесть мазаная!—хлопнулъ въ ладоши
и пошелъ,

было, къ

ней

Полубейко, но тутъ

изъ-за

косяка высунулась чья-то розовая рука

и потянула за

рубашонку.
— A за-границу скатайте. И въ Парижъ. Тамъ и дамочки,
и мадамочки. И грѣшка нѣтъ! Тамъ это въ э-сте-тику упирается! И какъ внюхаетесь во все—церквей нѣтъ нигдѣ,
и всякіе вопросы,—туть-то и уяснится, такъ что же это
такое за звѣрь страшный—самобыть наша, коренное-то,
которое

кой-кѣмъ

все-таки

и охраняется...

исконь-то

наша, что спятъ и видятъ на мелкія размѣнять!
— Совершенно
ство...—тряхнулъ

справедливо,
шапкой

ваше

превосходитель-

торговецъ. — Заграница

эта

одна непріятность. Они къ намъ шибко заглядываютъ,
какъ имъ что требуется, a сами, небось, по-годи! сами-то они
извините-съ... и супротивъ торговли, и въ означеніи кредита... извините-съ! Такъ вѣрно изволили описать—прямо
можно въ книгу записать, какъ все вѣрно-съ!
— Ну, a дѣло-то о капиталахъ, разграбили-то которые...
свалили?

на

выговорѣ, слыхалъ я, проѣхались? — по-

смѣялся Полубейко податному.'
— Кончилось выговоромъ,—хмуро сказалъ податной.—
Вы тогда за-границей проживали...—подумалъ, что уязвилъ, но осторожно, такъ что можно было подумать, что
и не

хотѣлъ уязвить.—Интересно, что бы вы туть по-

накинулъ на него все такой же строгій лакей.
A податной и не нашелся

сказать.

малъ: «шутъ, ни соломенки за душой,
истину

какую,—прозрѣвай

Только

поду-

a несетъ,

какъ

смыслъ».

— Умный баринъ,—сказалъ торговецъ.—Дѣлянки мы
y него сымаемъ... очень жохъі
Податной продышалъ стекло и смотрѣлъ, какъ усаживали

Полубейку.

За переборкой два тонкихъ

голоска

пѣли:
Испекли коловай,
В о г ь тако-ой высыны-ы...
Вотъ тако-ой низыны-ы...

о , Господи, грѣхи наши тяжкіе...—вздохнулъ торговецъ.
Отъ этой пѣсенки, которую пѣли и его дѣти, на податного повѣяло теплымъ, роднымъ, и стало чего-то жаль
и за что-то обидно. Смотрѣлъ, какъ кучеръ подобралъ
малиновыя вожжи, поднялъ и стряхнулъ на коней, и вспомнилъ, что забылъ дать Трофиму на-чай.
— Веселый баринъ Александръ

Костинкинычъ!—ска-

залъ прибѣжавшій погрѣться къ печкѣ содержатель.—
Кажный разъ уморять.

дѣлали.
— Да

что хотѣлъ сказать податной, и утонулъ въ шубѣ, которую

ужъ!..—ляпнулъ

Полубейко

по

столу

такъ,

что упалъ серебряный подстаканникъ, не подхваченный вовремя Агафономъ.—А-а ты...—опять крѣпко выругался.—
Слуги мы государства, а... папиросы да разные вопросы!
Ну, давай вамъ Богъ...—кинулъ онъ на ходу, не слушая,

— Трофимъ уѣхалъ?
— Заслабѣлъ что-то,

въ постоялкѣ лежитъ. Лошади

вамъ готовы.
Податной одѣлся и зашелъ въ постоялку.
Въ полутемной, зеленоватой отъ замерзшихъ оконецъ,

угарной постоялкѣ, съ темными рядами наръ, сидѣлъ y
стола круглолицый румяный парень, знакомецъ Матюшка,
и таскалъ изъ чугунчика дымящуюся картошку. Сидѣлъ
еще старичокъ, похожій на мученика съ иконы, съ бородкой клинушкомъ и сухимъ темнымъ лицомъ, готовый въ
дорогу, въ зипунѣ и съ кнутикомъ, и запихивалъ себѣ
въ широкіе валенки сѣно. Трофимъ лежалъ на нарахъ,
подъ тулупомъ.
— Чего это ты, а?—спросилъ податной

и далъ дву-

гривенный.
— Вовседыхать не могу... заслабѣлъ...—едва слышно
сказалъ Трофимъ и положилъ на грудь руку съ зажатымъ
двугривеннымъ.—Сироты...—yслыхалъ

податной

совсѣмъ

далекій голосъ.
Показалось

страннымъ,

какъ

это

скоро

дѣлается.

Только-только ѣхали лѣсами...
— Пашка въ Земчукахъ y насъ... пріѣхалъ такъ-тс,
щи бы хлебать, a онъ вовсе померъ, въ санки упалъ прямо
головой...—сказалъ Матюшка, макая картошку въ горку

Съ чего же тоска подъ гремучіе бубенцы на крѣпкомъ
морозѣ, на вольной волѣ бѣлыхъ полей, подъ солнцемъ,
въ голубыхъ просѣкахъ, таящихъ въ себѣ уснувшую до
весны лѣсную силу? Да и не все уснуло. Вонъ позваниваютъ
синицы въ лѣсахъ, посвистывають снѣгири въ березахъ
y лѣсныхъ
ваютъ,

сторожекъ. Встрѣчные колокольцы накаты-

не ждутъ

разъѣзда;

лихо взрывають снѣжную

цѣлину, бьютъ копытами сахарные снѣга, храпятъ кони
въ бѣшеномъ звонѣ,—и дальше разливаются колокольцы,
. глухари и бубенчики и назади и впереди взрытой дороги.
A воть и опять засоломенное
румяная даль, уже въ

жилье и дымки, и опять

малиновую,

вечернюю

гущину

переходящая на закатѣ. Крѣпчаетъ морозъ, гонитъ и гонитъ.
Податной задремалъ. A старичокъ

все

покрякивалъ

и покрехтывалъ себѣ въ бородку;
— Ухъ, и морозъ, брать ты мой... галка мерзнетъ!
Терялъ кнутъ, мотался на облучкѣ, и не шли лошади
y него, и вѣтеръ былъ рѣзкій, оть сѣвера, и пристяжная
все заскакивала за постромки.

соли.—Поѣшь картошечки-то, и ничего будетъ.
— 'Бдемъ, што ль, х о з я и н ъ с к а з а л ъ старичокъ, упихавшій въ валенки все сѣно.—Ужъ и помчу!
— Ты-то!—посмотрѣлъ податной на скрюченную старикову спину и раздувшіяся оть сѣна ноги.
— Э1 Я болѣ полсотни зимъ вожу. Я те такъ помчу-у!...
Опять

бѣлая

дорога,

лѣса, бубенцы, отогрѣвшіяся

къ полудню галки, присаживающіяся брюшкомъ, скучныя
мысли, сбитыя гуломъ столбовъ въ поднявшемся вѣтрѣ,
и тоска.

III.
По службѣ податной передѣлалъ все, что слѣдовало.
Представилъ отчеть, далъ объясненія, выслушалъ замѣчанія, разъяснилъ, получилъ указанія, отсидѣлъ часовъ
пять на служебномъ съѣздѣ, слушая со вниманіемъ все,
что говорилъ управляющій-предсѣдатель, сказалъ и отъ
себя кое-что, накурился до головной боли и, когда вышелъ

на чистый воздухъ, жадно глотнулъ мороза. A глотнувъ,
вспомнилъ, что такъ и не сказалъ управляющему, о чемъ
думалъ дорогой и что надоѣдно стучало въ ушахъ подъ
звонъ бубенцовъ—лубъ-мочало,—a

напротивъ,

увѣрилъ,

что приложитъ усилія и приметь мѣры. Да и къ

чему

говорить! Говори, не говори—все одно.

не поймали?
Ничего подобнаго не было. He было ни пожара, ни
парада, ни флаговъ, и не померъ никто изъ уважаемыхъ
лицъ.
A между гЬмъ, по главной,

Теперь занимало другое,—какъ бы получше провести
вечеръ,—освѣжиться,

обыватели, кучки прохожихъ, спрашивающія городового,—

встряхнуться.

Разгуляевской,

улицѣ

вѣтромъ носились лихачи, Степка Кудрявый и Якимъ
Соловей, самые лихіе лихачи, обычно дремлющіе y за-

Онъ прошелъ скверомъ на главную улицу, остановился

мызганнаго подъѣзда Европейской гостиницы и солидно,

и поглядѣлъ въ обѣ стороны. Да, бойкая жизнь пошла.

съ лѣнцой, обмахивающіе отъ нечего дѣлать волосяными

Можно было подумать, что въ городѣ случилось необы-

хвостами легкіе козыречки, на которыхъ судебные канди-

чайное.
Пріѣхалъ губернаторъ? Но онъ и не могь пріѣхать,
потому что неотлучно пребывалъ въ городѣ, въ прекраснѣйшемъ бѣломъ домѣ на горѣ, надъ рѣкой, о которомъ архиваріусъ казенной палаты сказалъ:
Губернаторъ не могъ пріѣхать и произвести безпокойство на улицахъ, потому что городъ былъ не уѣздный,
а, такъ сказать, гнѣздо губернатора, которое не можетъ
остаться впустѣ, не можетъ и волноваться, какъ какойнибудь городишко, не имѣющій бѣлаго дома на горѣ,
съ полосатой будкой, калильными фонарями и безсмѣнными вылощенными городовыми y подъѣзда.
Можно бы было предположить, что изъ тюрьмы совершонъ
дерзкій побѣгъ. Но тогда всѣ увидали бы пару соловыхъ
полицеймейстера, скачущаго къ губернатору съ рапортомъ,
пощелкивающихъ

ногайками

стражниковъ,

слами уносить случайныхъ подругъ за городъ, къ монастырской гостиницѣ.
И не только сновали лихачи.
Въ неурочное время промчалъ въ бобрахъ и цилиндрѣ
чиновникъ особыхъ порученій при губернаторѣ, Сеничка

— Прямо, каюь мавзолей!

и

даты и чинари казенной палаты любятъ двадцатыми чи-

которые

неслись бы во всѣ концы. Видны бы были встревоженные

Подлаевскій,

въ

собственныхъ

американскихъ

саняхъ,

крикнулъ что-то краснолицему господину съ усами-пиками
и тоже въ цилиндрѣ, мчавшемуся на сѣрыхъ въ противоположную сторону, къ вокзалу, сдѣлалъ что-то перчаткой,
подкатилъ къ цвѣточному магазину, столкнулся въ дверяхъ сошвейцаромъ Собранія, тащившимъ охапку чего-то
въ сѣрой бумагѣ съ палочками, крикнулъ что-то рѣшительное, направилъ куда-то пальцемъ и скрылся.
У

подъѣзда Собранія, въ колоннахъ, на фронтонѣ

котораго тонкимъ золотомъ по синему полю стояло петлясто: «Домъ

Благороднаго Дворянства», въ

шпоркахъ

на лаковыхъ сапогахъ, тонкоусый и надушеный, щеголь-

приставъ Воробушевъ подносилъ то и дѣло руку въ бѣлой

Выходившіе изъ зданія казенныхъ установленій чи-

перчаткѣ и изящно склонялся передъ солидными и несо-

новники кучками толклись y бульварнаго переѣзда, a

лидными господами, шумно выходившими изъ массивныхъ

одинъ, маленькій, въ форменной

дверей. Тутъ же пара свѣтленькихъ надзирателей переда-

поклонился автомобилю и сказалъ, набирая подъ подбо-

вала вѣеру тяжелыхъ

черныхъ городовыхъ что-то не-

внятное, и зычно прокатывалось по морозу:
— Господина

Кардымова!

родкомъ:
— Сегодня мы выбирали.
Пузыремъ вздувая голубую сѣть, вѣя снѣговой пылью,

— ГосподинаГолубей-Комарицкова-а! (Полубейко-Хмарицкаго!)

мягко пронесла пара старенькаго уѣзднаго предводителя
Курятина. A тутъ, густо звоня наборомъ, точно

— Зарево-Поддымова

екипажъ!

ка, въ которой двое въ цилиндрахъ и шинеляхъ внакидку

Сани въ скрежетѣ впрыгивали на незаснѣженную

мо-

стовую, подъ колонны, и въ скрежетѣ уползали съ плотными сѣдоками въ енотахъ, выхухоли и сконсахъ.
И даже самъ приставъ, заглянувъ въ стеклянныя двери,
выбѣжалъ пѣтушкомъ за колонны и крикнулъ, сдѣлавъ
руки трубой:
синій автомобиль

съ желтой

коронкой, стоялъ подъ колоннами и шумѣлъ въ дрожи.
Вышелъ князь, высокаго роста, старый, въ
въ

гирляндѣ

радостныхъ лицъ,

сѣдыхъ

старавшихся

что-то такое сказать, страшно пріятное, въ чемъ-то завѣрить, за что-то благодарить. Конечно, это и былъ князь,
потому что самъ приставъ особенно четко кинулъ подъ
козырекъ, неуловимо-почтительно оторвалъ дверцу, мягко
защелкнулъ и отскочилъ на носочкахъ, a князь отмахнулся
перчаткой и приказалъ:
— Къ губернатору.

везли на колѣняхъ высокій картонъ—букетъ.
Отбивая тяжело шагь по скрипучему снѣгу, подымалась изъ-подъ горы сверкающая бурая шеренга: шелъ
полковой

Оркестръ—скрып-скрып-скрып...

— Смиррна-а...

равненіе

налѣво!

Повернулось красной полоской лицъ, сверкнуло мѣдью,

— Его сіятельства экипажъ!
Хотя экипажъ этотъ,

вытря-

хивая кошели серебра, накрыла и обогнала ее лихая трой-

— Извозчикъ... господина Косточкина!

бобрахъ,

шубѣ безъ воротника,

a занятый ходомъ своего рысака корнетъ Курятинъ сиганулъ мимо, заглядывая въ кидающія снѣжными комьями
ноги.
Оглушая зыкомъ—р-равѣй!—и звономъ, бѣшено выкинулась съ перекрестка тройка рыженькихъ

вятокъ—

живое пламя, и только полубейковскую соболью шапку
и горностаевую, бабушкину, накидку красавицы

Нины

Курятиной разглядѣли чиновники въ снѣжной пыли.
— Опять катаетъ!
— Имѣніе

отцу

выкупилъ..а

Всѣмъ знакомый, единственный въ городѣ свадебнопохоронный кондитеръ, онъ же и буфетчикъ дворянскаго

клуба, трусилъ на извозчикѣ

оть вокзала,

ногь y него волочился по снѣгу

хвостъ

a изъ-подъ
исполинскаго

осетра.
Итакъ, по всему, что металось и двигалось, катало
и звонило по городу, вправду можно было подумать, что
случилось необычайное. A на самомъ дѣлѣ ничего рѣшительно

не случилось:

состоялись

губернскіе

выборы,

и готовилось вечернее торжество. Предводитель дворянства, князь, давалъ балъ дворянамъ съ музыкой собственнаго оркестра, обильнымъ шадшанскимъ и пѣвицами изъ
Послѣ уѣзднаго захолустья эта веселая тормохня, звонъ
и лихой лошадиный гонъ подхватывали и

кружили,—

яркіе, лисьи, и темные, бѣличьи, шарфы цѣпляли прохожихъ, и далеко по морозу плыли струйки сладкихъ духовъ;
губы ихъ были ярки, глаза

тревожно-красивы,

брови

четко закруглены.
«А въ

Парижѣ!»—вспомнилъ

податной

Полубейко,

услыхалъ знакомый мягкій наборъ и остановился на пгрекресткѣ.

Податной поглядывалъ по витринамъ, что закупить,
a самъ думалъ, какь бы поостроумнѣй провести вечеръ.
Афиши на угловыхъ столбахъ извѣщали о прощальной
гастроли красавицы вѣнки Та-Та изъ отъѣзжавшаго цирка,
приглашали въ

оперетку-дивертисментъ,

укрѣпившуюся

въ народномъ домѣ. Человѣкъ въ морщинахъ и съ. бородою до глазъ,

«кабалистъ высшей Магіи», предлагалъ

судьбу

и отыскать

линію

счастья.

Отмѣ-

нялась лекція агронома Семенова о крестьянскихъ хозяйствахъ.
взглянулъ

задыя вятки. Весь запудренный снѣжной пылью, мчалъ
Полубейко въ другой конецъ города тонколицую, большеглазую

настраивали на бойкій тонъ.

Податной

Ножки въ свѣтлыхъ сапожкахъ мелькали изъ-подъ бѣличьихъ саковъ; модныя шляпки бойко сидѣли на локонахъ;

Стараясь поймать себя за хвосты, неслись рыжія кругло-

Москвы.

разсказать

изъ молодого купечества, дамы пытливо оглядывали фасонъ.

мелькомъ,

переспросшгь

самъ

себя:—агронома Семенова?—и пошелъ далыле.
... А, какія!
Гуляли пріѣхавшія изъ Москвы пѣвицы, очень замѣтныя.
За ними ходила офицерская молодежь, присматривались

Нину Курятину въ горностаевой,

бабушкиной

накидкѣ.
...Накатается—и въ Парижь. Воть и миссія.
Заглянулъ

въ

лица

двухъ

остановившихся

рекресткѣ пѣвицъ, залюбовавшихся тройкой,
. холодный

взглядъ,

захотѣлось!»—и

сердито

подумалъ:

на пе-

варѣтилъ

«троекъ

вамъ

загромыхалъ дальше въ ботахъ и тяже-

ломъ енотѣ.
— Удивительный

городъ...—сказалъ

сзади

женскій

пѣвучій голосъ.—Масса поповъ!..
Податной понялъ, что про него,—похожъ онъ былъ
на попа, въ шубѣ и шапкѣ,—вспомншгь, что давно ждеть
его протопопъ обѣдать, и повернулъ на Соборную площадь,
къ дядѣ-вдовцу, y котораго остановился.
...Вечеркомъ

въ клубъ пройду,

Можно и въ циркь.

a

тамъ посмотрю.

—- Земля—наивѣрнѣйшее

обезпечёніе.

И воть

при-

мѣръ...—указалъ онъ въ окно на колонны Собранія,—
He любилъ податной останавливаться

y протопопа.

И протопопъ не любилъ безпокойства и звонковъ по ночамъ, но не могъ допустить, чтобы имъ неглижировали.

есть обезпечёніе—и живы... и призваны къ управленію*
Огі^^тельно...
— Выпью-ка я еще...
— A говорилъ—клопомъ отдаетъ. Малиновая-то, она

Былъ онъ очень широкій и низенькій,—звали его по
городу «рублевая просвира»,—и съ такимъ животомъ, что
всякому становилось тѣсно, и неловко было смотрѣть.
Въ комнатахъ y него было жарко, пахло мазями, спиртами
и оподельдокомъ—отъ ревматизма,—и ѣдко воняло бѣлкой, которую протопопъ держалъ отъ таракановъ—духу
не переносятъ!—и кормилъ по буднямъ коноплей, a no
праздникамъ сѣмечками.
Податной

сидѣлъ

все чѣмъ-то отдаетъ...
Говорилъ протопопъ про непорядки въ казначействѣ—
жалобу вотъ управляющему подать. Сѣтовалъ, что обществъ
развелось много всякихъ, деньги разбились, и растраты
по сборамъ то и дѣло. Сообщилъ подъ секретомъ, что управляющій-то

казенной

палатой—я-вный

прелюбодѣй,—

по справкамъ консисторіи обнаружено въ докумснтахъ.

противъ протопопа, смотрѣлъ

на

животъ и давалъ крѣпкій зароісьпослѣдній рззъ останавливаюсь, ну его и съ наслѣдствомъ. Протопопъ гладилъ животъ, смотрѣлъ на податного черезъ синіе выпуклые очки, жевалъ поросячью кожу и все говорилъ,
выворачивая на-^-о.
— Завьешься теперь по прошлому году съ сотовари-

— Пошла зараза даже до высокопоставленныхъ лицъ!
Душевно скорблю.
Податной уныло смотрѣлъ въ рыхлое лицо, въ темныхъ
рябинахъ,—точно

дыркахъ

отъ

ржавыхъ

гвоздей, — и

соображалъ, съ чего это дядюшка слыветь мудрецомъ
въ духовенствѣ. Попробовалъ представить себѣ, каковъ
онъ будетъ архіерей, если пойдетъ въ монахи и получитъ

щами... He одобряю. Дѣло ваше государстденное, при-

мѣсто,—ходили слухи. Съ животомъ-то что

званы обсудить, a не... Возьми ножку-то, не церемонься...

лать? И поперхнулся.
Корочку проглоти,—посовѣтовалъ протопопъ.

кашки-то...

За чаемъ хвалилъ

Носилъ черезъ животь, сыпалъ кашу на сальный под-

будетъ дѣ-

привезенное податнымъ

варенье

рясникъ, сопѣлъ, a податной томился, что приходится при-

и пожаловался, что медъ стали поддѣлывать, a въ варенье

носить жертву—хоть разъ да надо отобѣдать y протопопа.

глицеринъ подпускаютъ.

Допрашивалъпротопопъ, откладываетъ ли на черный
день, совѣтовалъ настоятельно и рекомендовалъ
и закладные листы.
178

-

— Масла коровьяго, чистаго, не наищешься!
— Ммда..—вздохнулъ

ренту
.

_
12*

податной.

Что, жарко? Люблю тепло... ырр... Изжога за179

мучила.

Сода-то, ученые говорятъ, кишки тончитъ, ча-

сто-то къ ей прибѣгать.

A доктора к а к і е теперь! мас-

сажъ да массажъ... a какъ духовной особѣ? Дѣвицы все,
да жидыі
— Тепло. Проникаютъ во всѣ производства. He могу
не могу

похвалить.

Идопущеніе къ законамъ! He могу радоваться. Улыбайся,
завѣдомый красный... знаю. Настенька-то какъ? опять,
слышно, беременна, а?То-то. Похвалю и похвалю. И землѣ
божьи работнички надобны, и, вообще... A

главнѣйше!—

погрозилъ протопопъ,—что въ употребленіи!
творені«,

младенецъ

про-калываетъ

въ

утробѣ

матери,

инструментомъ! какъ

и

тать!

Господнее
вдругъ...

Сокрушаюсь

и душевно скорблю. A еще горшее, когда родители... разными...—протопопъ

понизилъ

голосъ

до

шопота,

хотя

въ комнатѣ была еще только бѣлка,—разными таинственными cnoco6àMH... Возмущаюсь и скорблю!
Податной крякнулъ и налилъ себѣ въ чай настойки.
— He

вкусно...—сказалъ

протопопъ.—Ромъ-то

вотъ

нынче дорогой сталъ.
Самоваръ сталъ скрипѣть. Податной поднялъ голову
и понялъ, отчего такъ громко стучатъ часы: протопопъ
подхрапывалъ.

Такъ онъ показался податному древнимъ-древнимъ,

съ

изъѣденнымъ лицомъ въ пятнахъ тлѣна. И комната смотрѣла въ вечернихъ тѣняхъ тлѣнно:

грамотка ââ

въ углу.
Надъ головой трепыхнулось, и часы прошамкали въ
ли: оторжавѣла въ нихъ боевая пружина.
... Мма-а...—сказалъ во снѣ протопопъ.
Податной затаился, выждалъ и прокрался въ прихожую,
пугая

дожелта вытертые

по спинкамъ стулья, лежанка въ побцтыхъ синихъ каемсч-

собравшихся

таракановъ.

На Соборной площади было пустынно. Съ поймы несло
метелью, ухало и шумѣло въ вязахъ протопопова сада.
Качало калильный фонарь y собора и тихій зеленый фонарикъ надъ святымъ входомъ. Ерзала по сугробамъ черная
тѣнь собора, точно и соборъ качался. Заносило метелыо
древле высѣченныя на бѣлыхъ стѣнахъ райскія лиліи
и виноградныя лозы, диковинныхъ птицъ и звѣрей, и
человѣка,—что вызвалъ изъ камня забытый зодчій пѣть
хвалу возсѣвшему на престолъ Творцу.
Глухо было на площади, зато Разгуляевская

была

въ огняхъ.
H a перекресткѣ толпились передъ засвѣтившимъ голубую

И вылилъ себѣ остатки.

спалъ, сложивъ на животѣ руки, даже

ссосанныя мятыя ложечки, слѣпая

стекломъ съ ссыпавшейся бурой печатью и ржавый костыль

пустоту безъ звона—шшу-шшу-шшу...—восемь ли, девять

— Да!—сказалъ податной,—тепло y в а с ъ .
одобрить политики послабляющей,

кахъ,

звѣзду

кинематографомъ

«Звѣзда

Ночи»,

гдѣ

на трескучемъ въ вѣтрѣ плакатѣ человѣкъ въ красномъ
фракѣ рѣзалъ горло зеленому. За перекресткомъ стрѣляли
черезъ окно въ заснѣженную спину городового красные
и зеленые подманивающіе лучи изъ «Венеры»—•-тоже кинематографа. Спѣшили къ народному дому, на оперетку,
и въ циркъ, на Т а - Т а ч и н о в н и к и и чиновники. На Крестовомъ углу, гдѣ въ прошлый пріѣздъ,—помнилось подат-

Ному,—былъ магазинъ земскаго книжнаго склада, окна
были затянуты кумачомъ и освѣщены изнутри, и податной
разобралъ намалеванное:
«Факиръ и Чревовѣщатель изъ Индіи!! Судьба на картахъ!»
Къ окнамъ липли мальчишки. Шушукались
зистки:

«судьба...

проходили

въ

предсказываетъ

завѣшанныя

судьбу»...

кумачомъ

двери

гимна-

Увѣренно
офицеры,

чиновники и чиновники, точно весь городъ былъ изъ чиновниковъ и офицеровъ. Отъ краснаго кумача лился мутный, кабацкій, свѣтъ, и податному казалось,

будто

за

этими окнами совершалось постыдное.
Подмывало

войти,

испытать,—можеть, навернется и

приключеніе,—но удержался: гнусный былъ свѣть.
Всѣ спѣшили въ метели, въ грохотѣ вѣтра по вывѣскамъ,
въ миганьи болтавшихся фонарей. Улица шла съ востока,
и съ востока несло метелыо по широкому коридору, сѣкло
въ лицо и гнало,—торопило куда-то. Псёкивая и попискивая нутромъ, неслись въ крутящейся бѣлой мути лихачи
и «свои», рухая на ухабахъ,—все въ одну сторону, къ
бѣлымъ колоннамъ. И податному тоже хотѣлось спѣшить
куда-то.
Въ парикмахерской сПаризьенъ» во всѣхъ семи креслахъ сидѣли военные и чиновники съ взъерошенными
и лысыми головами, съ намыленными и отшлифованными
щеками,—готовились, очевидно, къ балу.
У клуба дежурилъ нарядъ. Податной справился. Праздновался юбилей прокурора*

Пузатыя вѣшалки были густо усыпаны золотыми глазками пуговицъ, кокардами и значками. Зажжены были
серебряные настѣнники съ лисьими головами, даръ разорившагося помѣщика-игрока, и жалованная

люстра—

тройка золоченыхъ амуровъ съ лиліями, прихваченныхъ
за крылья цѣпями. Можно было пройти только въ угловую
и библіотечную: залы были взяты подъ юбилей.
Въ угловой податной нашелъ кой-кого изъ товарищей,
обсуждавшихъ меню компанейскаго ужина, примкнулъ
къ затѣвавшемуся крюшончику и ночной поѣздкѣ на розвальняхъ за засгаву, выпилъ y буфета для загрунтовки
и прояснѣлъ. Полюбовался на юбилей.
Толпились въ дверяхъ зала. Затянувшійся юбилейный
обѣдъ заканчивался подъ рѣчи. Въ центрѣ стола,—видѣлъ
податной черезъ головы,—сидѣлъ прокуроръ, костлявый
и сумрачный, точно на засѣданіи, съ сѣрымъ вытянутымъ
лицомъ и сѣденькими повисшими бакенбардами, a въ обѣ
стороны—въ сюртукахъ и мундирахъ, съ рюмками и стаканами. Податной узналъ, что прокурора зовутъ Алексѣемъ
Иванычемъ, что онъ не за страхъ, a за совѣсть служилъ закону,—говорилъ сѣдой слѣдователь,—что онъ охранитель
высокой правды и утиратель слезъ,—горячо гсворилъ молодой кандидатъ съ вороньей головкой. Прокуроръ тянулъ
бакенбарду, вдумчиво смотрѣлъ на салатъ оливье, и податному казалось, что надъ прокуроромъ читаютъ отходную.
A сбоку шептали:
* — Здорово лакомъ кроюгьі

Потомъ пили кофе и коньяки, парадно дымили сигарами,
откинувшись и отмахнувъ сюртуки, проводили прокурора,—
надо было ему на балъ,—побѣжали молоденькіе добывать
прокурору шубу, и юбилей кончился. Лакеи принялись
устанавливать карточные столы.
Податной

встрѣтилъ

начальника

отдѣленія,

стараго

сослуживца, и узналъ важное для себя: городской податной
уходитъ въ отставку, и слѣдуетъ заблаговременно хлопотать. Уединились въ библіотечную, съ парой шкафовъ,
набитыхъ

газетами,

и

принялись

совѣщаться,

черезъ

И y податного было не все знакомое. Былъ тоть же
пѣвучій голосъ,толькочуточку съжирнотцой, и горошинкародинка на щекѣ, развѣ чуть покрупнѣе; только сталъ
податной

рослѣй,

тяжелѣй

и покойнѣй,

опредѣлился

животъ, появилась одышка, лицо стало шире, пухлѣй, не
было пуха на подбородкѣ: была превосходная, ударявшая
въ рыжину борода; не торчалъ бѣлокурый хохолъ,—не
было хохла вовсе, a глянцовито голилась лысина сорокалѣтняго человѣка.
— Читаю—лекція отмѣняется!—радостно говорилъ по-

кого хлопотать, но тутъ пришелъ ревизоръ контрольной

датной.—Ей-Богу, думалъ—однофамилецъ! Ты же вѣдь

палаты и потащилъ начальника отдѣленія играть въ бе-

на Волыни гдѣ-то?
— И на Волыни былъ, и въ Ташкентѣ... и въ Верхо-

зикъ.
Податной пріятно задумался.

Былъ и случай—пле-

мянница директора департамента, брату которой когда-то

янскѣ пожилъ...
— Какъ,

въ

Верхоянскѣ?!—переспросшгь

давалъ уроки. Можно было двинуть и протопопа, чтимаго

засмѣялся и крѣпко пожалъ

губернаторомъ.

теперь?

Можно

и

черезъ

Полубейко—достать

письмецо въ министерство. Обдумалъ, пошелъ въ угловую
и вдругь краемъ глаза почувствовалъ, что на него кто-то
смотрить.
— Семеновъ!?
Отъ газетнаго столика смотрѣлъ на него человѣкъ,
котораго онъ никакъ не ожидалъ встрѣтить.
Былъ онъ все тоть же, высокій и сухощавый, и глаза
были тѣ же, съ тревожнымъ блескомъ, но и новое нашелъ податной,—пятнадцать лѣть время не малое,—сѣдинка въ черной бородкѣ, морщины на лбу и усталое,
вжелть, лицо. Но все та же была и дѣлала близкимъ давняя мѣтка надъ бровью—оть ушиба въ игрѣ.

податной,

руку. — Ахъ ты, герой! A

— Теперь вернулся. Думалъ здѣсь, да не утвердили.
Полубейко вашъ мнѣ напортилъ.
— Да ужъ...—поморщился податной и подумалъ: «чудакъ, въ какой-то венгеркѣ»...—A теперь какъ?
— Ъду на Донъ, на частную службу. Ночью сегодня
и уѣзжаю.
— Какъ сегодня?! Носитъ же тебя!
— A ты что раздѣлываешь?—оглянулъ Семеновъ форменный сюртукъ податного.—Агрономію

бросилъ?

— Да, братъ... податной инспекторъ. Женился, ребята
растутъ. И радъ же я! Вѣдь тутъ y насъ прямо тру-ба!
Ну, пойдемъ... встрѣчную надо...

Силой потащшгь въ залъ, уставленныЙ теперь карточными столами, и заказалъ коньячку.
— Нѣтъ, ты ужъ мнѣ не препятствуй. Я , братъ, и самъ
радъ встряхнуться, a туть... Какое—пить началъ! Та-акъ
иной разъ дерганешь отъ тоски...
— A круглый ты сталъ. Былъ тоненькій, Вася, a теперь прямо цѣлый Василій Ивановичъ...
— Забылъ, брать... Семенычъ!—вздохнулъ податной.—•
Такъ-то вотъ.
Разговоръ вертѣлся на незначительномъ, и по тому,
какъ

съ

прищуромъ,

точно

издалека,

приглядывался

Къ нему Семеновъ, податной чувствовалъ, что прежняго
уже нѣтъ. Да и въ себѣ что-то не находилъ прежняго.
Даже австрійская,—или венгерская?—куртка Семенова,—
и чего онъ ее надѣлъ!—казалась чужой и рѣзала глазъ
въ общемъ залѣ, гдѣ больше сидѣли въ форменныхъ сюрту •
кахъ оставшіеся послѣ прокурорскаго юбилея.
—

He питокъ,—отказывался

Семеновъ.—Ну,

здрав-

ствуй, здравствуй. Разскажи о себѣ.
...«А

чувства-то

нѣтъ»,—думалъ

— Да что разсказать...—мялся

податной,

чокаясь.

онъ, видя, что

раз-

сказывать нечего.-—Служба, самое прозаическое. Служилъ
въ Красноярскѣ, выхлопоталъ сюда. Помирать—такъ

на

родинѣ.

надъ головой картой—рискнуть?
Въ

угловой,—видѣлъ

податной,—накрывали

компа-

нейскій ужинъ. У закусочнаго стола податной Виноградъ
Малинычъ, сахарный

говорокъ, мастерилъ что-то надъ

тарелкой съ редисомъ,—устраивалъ «розочки» для закуски.
Видѣлъ

еще

податной,

какъ

прошелъ изъ буфетной

начальникъ отдѣленія, сослуживецъ, остановился съ супесочинскимъ податнымъ и зашепталъ на ухо — очевидно,
сообщалъ что-то важное. Податной подумалъ: «и ему говоритъ о вакансіи, двуличный!»
— Выпьемъ-ка, братъ!
...Скрытный. A можегь, и разсказывать-то

ему тоже

нечего, пустяки все. Можетъ, и не довѣряетъ. Они, политическіе-то...
— И долго выжилъ... тамъ-то?—спросилъ онъ таинственно, подмаргивая и поджимая губы.
— Пять лѣтъ.
— ОгоІ Мда-а...
0 чемъ же еще? Лучше о прошломъ.
Перешли къ прошлому. Уже стирались слѣды его,
но оио все же пришло и мягко отобразилось въ глазахъ.
И когда вспоминали, какъ, бывало, лежали въ стогахъ,
на поймѣ, и строили планы,—будто опять были звѣзды
надъ головой и роса, и огоньки на плотахъ, и скрипучіе

— Ужъ и помирать собрался...
Податной понялъ, что вышло глупо. Ну, о чемъ же еще?
— Нѣтъ, a въ Верхоянскъ-то какъ ты попалъ?—спросилъ и сейчасъ же подумалъ:—не скажетъ!
И, дѣйствительно, промолчалъ

трѣлъ на круглоголоваго толстяка-акцизника, крутившаго

Семеновъ.

Онъ

смо-

коростелиные зовы. И податному начинало казаться, что
опять прежній Семеновъ, завѣтный пріятель.

И какъ

гимназистами хаживали по богомольямъ, «узнавали народъ»,—вспомнилъ податной и вздохнулъ,—и какъ читали

Успенскаго,—«и теперь, брать, перечитываю иногда»,—сказалъ податной, вздыхая,—и какъ пошли въ агрономы.
Пришелъ

управляющій

палатой,

приглашенный

на

компанейскій ужинъ. Шелъ, раскланиваясь одной головой,
пуская холодокъ,— подумалъ податной,—и прошелъ въ
угловую, гдѣ поднялась суета.
— Такъ вотъ, да... A радъ я, что встрѣтились. Случайность-то вѣдь какаяі Какъ-то, знаешь, освѣженіе чувствуешь, ей-Богу... гм... ВыпьемъІ
—- Нѣтъ, будеть. Воздухъ y васъ! Сидять всѣ, какъ
жрецы какіе... И городокъ тоже...
Въ угловой громыхнуло смѣхомъ. «Сова лысая каламбуритъ, —подумалъ

податной, покашиваясь, — и смѣш-

ного-то ничего нѣтъ, a грохочуть. Шпана!»
-— Что говорить!—согласился онъ.—Городъ самый чиновничій,

интересы

утилитарные,

служебные...

обще-

ственныя условія пиковыя...
...А языкъ y меня суконный, и мысли не вылѣзають.
Подумаетъ—обмѣщанился...
— Такъ, значитъ, сегодня и уѣзжаешь, ночью?
— Да, въ три. И въ клубъ-то зашелъ случайно, до
поѣзда, газеты посмотрѣть...
— Досадно, досадно... И не поговоришь,какъ слѣдуеть...
— Значитъ, въ нѣкоторомъ родѣ занимаешь постъ...
Въ непосредственной близости съ народомъ. Ну, какъ
съ народомъ?
...Нащупываеть...
— Да вѣдь каюь съ народомъ... Отношенія дѣловыя.
Недоимочность, бѣднота. Самый больной вопросъ.

— А-а...
...И чего щурится?
— Лицомъ къ лицу, такъ сказать. Вотъ докладъ написалъ, изобразилъ все это положеніе пиковое.

Освѣ-

щаешь, по мѣрѣ возможности, но, конечно, формалистика, циркуляры доѣдаютъ...
— А-а... Значитъ, облегчаешь, по мѣрѣ возможности?
Бывало, Некрасова декламировалъ, на стогахъ-то!
— Составъ y насъ все-таки прогрессивный...
— Агрономію бросилъ... почему? больше дали?
Податной передернулся.
Ну, это ты напрасно... He больше, а... такъ какъ-то
вышло... И выгоды-то нѣтъ никакой.
И подумалъ обидчиво: «любятъ они копаться въ принципіальностяхъ, a жизни не знаютъ».
— Василій Семеновичъ !—позвали изъ угловой.—Ждемъі
Податной отмахнулся.
— Да чтоі Ужинъ

y насъ

подписной, по

случаю

съѣзда...
— Чего же ты...
— A ну ихъ! успѣю... Сколько лѣтъ не видались...
— А-а... На самомъ дѣлѣ, пятнадцать лѣть не видалисьі—сказалъ Семеновъ, щурясь.—Жертвуешь,значитъ...
— Я, братъ, годами въ дырѣ сижу, никакой нравственной опоры. Работа, времени почитать не выберешь.
Гм... Настроеніе самое пиковое, никакой нравственной
пищи. Вотъ выѣхалъ сюда изъ участка, увидалъ базаръ—
солома да сѣно... И раньше видалъ, a тутъ вдругъ въ голову мысль!.. Вѣка живемъ, a все сѣно да солома! А?!

— Да, да...—сказалъ

— Конечно,

Семеновъ.—Солома.

сказалъ

— Ну, въ ссылкѣ ты былъ...—Ну, какъ?

конечно...

суетливо

съ

удовольствіемъ

даже! —

податной.

Въ раздѣвальной лакеи вскрывали косарями ящикъ и вы-

— То-есть, что—какъ?
направленіе - то...

нимали изъ соломы бутылки. У подъѣзда попалась компа-

общественно - политическое...

ні я —возвращались изъ цирка. Податной призналъ по пор-

барометръ-то, такъ сказать?—пок осился податной къ столи-

трету въ витринахъ красавицу вѣнку, тонкую, неспокой-

камъ.—He ожидается, а?

ную, и кандидата съ вороньей

— To -есть...
то - есть,

вообще-то...

настроеніе - то...

гм...

— Чудакъ!—усмѣхнулся Семеновъ.—A хочется, чтобы

головкой,

говорившаго

прокурору рѣчь.

было? а? Многимъ что-то хочется, чтобы было. На пожарахъ такъ,—можегь,. и перекинетъ, налетитъ вѣтерокъ...
A вѣтеръ-то съ вольнаго мѣста дуетъ. Поганый, невеселый здѣсь y васъ воздухъ... Словно лѣтъ сто всякія

от-

VI.
— Въ Европейской стоишь?
Но Семеновъ уже нигдѣ не стоялъ: вещи его были на во-

правленія совершались.
все...

кзалѣ. Съ одышкой поспѣшалъ за нимъ податной въ тяже-

— Да, да.Такъ, говоришь, сѣно... И на вилы брать, и
ногами мять?

Семенова и думалъ—бѣдствуетъ. Дошли до перекрестка.

— Клубъ, прокуреио

Метель все несла мелкимъ спорымъ снѣжкомъ и гнала

— Что?
— Общественный клубъ, a все чиновники. Гдѣ же интеллигенція-то?
— Какая тутъ, къ чорту,

интеллигенція!—стукнулъ

податной рюмочкой.—Затоскуешь другой разъ, думаешь
освѣжиться,

лой шубѣ и ботахъ. Поглядывалъ на драповое пальто

поспорить no... по

принципіальнымъ

во-

просамъ, или тамъ... вообще...

салфетками усаживали

на

извозчика пьянаго. Кинема-

тографы погасили огни. Погасли и кумачи y Факира. Шарахало вѣтромъ по вывѣскамъ, болтались фонари на скрипучихъ блокахъ, кидали свѣтовые круги. Вотъ и еще перекрестоісь, y часовни. Крутилась .здѣсь на семи вѣтрахъ

... A теперь о чемъ говорить?
И обрадовался, что Семеновъ собирается уходить: положилъ портсигаръ и спички въ карманъ и оглянулъ залъ.
— Ну, надо итти...—сказалъ Семеновъ и, показалось
лодатному, какъ-то по особенному посмотрѣлъ.—Въ головѣ
y меня что-то отъ твоего коньячка. Хочешь,

въ спину. Пусто было на улицѣ, только y трактира Черемушкина двое бѣлыхъ половыхъ съ пляшущими на шеяхъ

пройдемся?

снѣжная

завируха.

Семеновъ

остановился.

«Прощаться . хочетъ»,—подумалъ

податной, укрываясь

въ енотъ.
— Здѣсь, бывало, хаживали на пойму...—сказалъ Се-

меновъ, кивая на спускъ къ рѣкѣ, откуда несло.—Вонъ
и Казанская...
Податной призналъ красный

фонарикъ часовни, ми-

гавшій въ вѣтрѣ, и стало грустно, что разстаются они
ночью, въ метель, y семи вѣтровъ.
— Что жъ я тебя таскаю, я и одинъ пройдусь...—
сказалъ Семеновъ.—Можетъ, тамъ тебѣ надо быть?.

Пошли дальше. Семеновъ шелъ, сгорбившись, втянувъ
голову, и грѣлъ уши. За нимъ податной, досадуя, что не
простился на перекресткѣ. Теперь Семеновъ не предлагалъ проститься.
— Соборъ я люблю...—сказалъ

Семеновъ

и

повер-

нулъ на площадь.
... Носить его!

И туть же подумалъ: «а зачѣадъ, въ сущности, я иду?»

На площади намело: трудно было итги.
— Старина!—сказалъ Семеновъ собору.

Но было что-то въ высокой и тонкой фигурѣ Семенова

— Да, да...—отозвался податной, не слыша въ вѣтрѣ.

и въ неуютѣ метельнаго перекрестка, что не позволяло—

Отсюда открывалась зарѣчная даль, теперь черная,
бушующая вѣтрами.

— Вотъ, пустяки какіе! Столько лѣтъ не видались...

именно здѣсь—проститься.
— Да, хаживали...—сказалъ

податной.—A зимой на

Остановились на краю обрыва, за соборомъ. Маячили

салазкахъ скатывались...
Противъ Собранія жарко горѣлъ костеръ,

шарахая

на вѣтру дымомъ въ красныя лица толпившихся кучеровъ
и извозчиковъ. Глядѣли к ь огню заснѣженныя головы лошадей съ костерками въ глазахъ. Въ окнахъ метались
тѣни и сквозили красные язычки люстръ.
— Пляшегь Россія,—сказалъ Семеновъ.—Мальчишкой,
бывало, бѣгалъ смотрѣть, и такъ же топтались кучера
и горѣли окна.
— Да,—сказалъ податной.—Новаго мало.

Впрочемъ,

училища повыстроили...
— Видалъ.

Новую

тюрьму.

Раньше

арестанты че-

резъ частоколъ лазали въ слободскіе огороды, морковь
воровали. Теперь пенсильванская система.
— Какая?
— Такая, коробочная.

— Въ звѣриную пору строили... Дали не видно, жаль!
въ снѣжной мути шатры вязовъ внизу. Вѣтромъ шумѣло
въ нихъ.
— A знаешь, я вѣдь въ Аргентину хотѣлъ, вмѣсто Верхоянска-то! И не поѣхалъ. Вѣтры эти люблю, метели...
«Все такой же, восторженный,—подумалъ податной.—
И соборъ любитъ. Какой онъ политическій!»
— Славно мететъі Сидѣлъ я въ Ташкентѣ.

Жарища

тамъ... Бывало, зажмуришься,ткнешься въ стѣнку, и встанетъ даль эта, въ стогахъ вся... Плакалъ, братъі—нежданно потрясъ Семеновъ за рукавъ податного, a податной
почему-то обрадовался.—По
увидалъ Сибирь

снѣгу

тосковалъ!

A

какъ

снѣга, родное, просторы...

«Вогь когда разошелся-то!»—думалъ податной, узнавая знакомое.
— Въ просторахъ, братъ, въ лѣсахъ, по оврагамъ...

родное разметано! Ишь, ни огонька... a живеть темень,
по косогорьямъ спитъ, за лѣсами... Будущее, брать, спитъі
Вѣришь въ будущее-то хоть?
— Вѣрю... Думаешь, не люблю я... родное-то? Я, братъ,
люблю. Ты вонъ упрекалъ меня, знаю я...

a надо все

знать...
— He

оправдывайся,

чудакъ!—крикнулъ

Семеновъ,

и податной не понялъ, что хотѣлъ сказать онъ.

Ну, пойдемъ.
Выбрались къ протопопову дому. Спалъ темный домъ
за ставнями, за желѣзными болтами.
— A живъ

«просвира»-то,—сказалъ

податной,—-•тутъ

живетъ.
ской остановились.

— Ну, пойдемъ, гдѣ потише!
Зашли за соборъ, къ калильному фонарю. Видны были
полузанесенныя метелью давнія изваянія райскихъ лилій, виноградныхъ лозъ, диковинныхъ птицъ и человѣка, что
вызвалъ изъ камня забытый зодчій пѣть хвалу возсѣвшему
на престолъ Творцу.
— Чудища-то топорныя! A душа въ нихъ, вѣка бьется
душа! Помнишь, идею мы въ нихъ отыскивали? Радосгь
творенія?
податной,—сочиненіе

ждется, топорный... Увидитъ, какъ изъ лыкъ выберутся.

Но Семеновъ не обратилъ вниманія. На Разгуляев-

— Пойдемъ, гдѣ потише... простудишься!

— Помню,—сказалъ

бы черезъ двѣсти сюда прійти, посмотрѣть... Этотъ до-

попу

пи-

сали въ гимназіи...
— He забылъ, Вася!—показалось, восторженно сказалъ
Семеновъ, тряся за рукавъ.—Попъ еще намъ по-своему
объяснялъ, кургузый... просвира-то!
Податной вспомнилъ протопопа, хотѣлъ сказать, что

— Затаскалъ, а? ругаешься?
— Я,

братъ, очень радъ... поговорили

все-таки...—

сказалъ податной.— Было бы время—поразсказалъ бы
я тебѣ свою жизнь. Веселаго мало. Такъ иной разъ очертѣетъ..
— Полтора часа мнѣ осталось,—сказалъ Семеновъ.—
Больше и смотрѣть нечего. Повидалъ родной городъ и не
жаль

уѣзжать.

Недѣлю

выжилъ. И лекцію

не дали

прочесть. Ну, пройдемъ еще малую толику?
— Ну что жъ, пройдемъ,—сказалъ

податной и поду-

малъ: «а самому скучно, и уѣзжать не хочется... по метели
ходитъ...»
Было

половина

второго,—слышалъ

податной,

какъ

выбило двѣ четверти. Улица шла къ окраинѣ, на старую

живъ протопопъ, спитъ сейчасъ въ темномъ домѣ, за став-

заставу. Тянулась подъ гору мимо старѣвшихъ домковъ,

нями, но Семеновъ продолжалъ говорить.

мимо длинныхъ щелястыхъ заборовъ и пустырей. Больше

— Душа, братъ, въ этомъ топорномъ! По Окѣ я ѣхалъ,
въ Рязанской губерніи... тифомъ заболѣлъ на плотахъ...
старикъ меня водоливъ кашицей съ ложки кормилъ! Лѣтъ

было воя на пустыряхъ, въ заборныхъ щеляхъ, вольнѣе
мело, кидало съ крышъ снѣговымъ опахаломъ.
— Да вѣдь это къ заставѣ...—сказалъ податной.
Живой души не было здѣсь,—ни сторожей, ни извозчи-

ковъ, ни собакъ. Ни огоньковъ въ домахъ. Потомъ уже
и домовъ не стало—кругомъ пустыри, огороды, сугробы.
Въ тускломъ свѣтѣ придорожнаго фонаря выступили каменные сголбы заставы, обшарпанные вѣтрами и непо-

ковъ на пустыряхъ и стиль выдумала, и краску... Такой
краской сумасшедшіе дома

мажутъ да

даровые

гроба!

A тутъ и пенсильванская система пристроилась. В о н ъ , —
показалъ Семеновъ на мерцавшіе сквозь метель, гдѣ-то
вверху, огоньки,—и кладбище рядомъ. И юбиляръ вашъ

годами, обитые вѣковымъ ходомъ прохожаго и проѣзжаго

съ коневьимъ лицомъ сюда приходилъ и

люда,—первые камни города. Другъ за дружкой бѣжали

валъ... съ универсальнымъ знакомъ! A ночи-то выбирали

по широкой дорогѣ рождавшіеся въ вѣтрѣ снѣговые вьюнки.

темныя, непогожія...

Воть и желтая каменная казарма съ фальшивыми окнами,

— Знаю!—сказалъ податной, которому

свидѣтельство-

стало жутко

невѣсть для чего поставленная y дороги каменная гроб-

отъ рвущихся изъ-подъ ногь бѣлыхъ вьюнковъ и оть под-

ница, отпѣваемая вѣтрами.

ступившей совсюду къ одинокому фонарю темноты.

«Знаю, зачѣмъ привелъ»,—подумалъ

насторожившійся

податной, слѣдя, какъ изъ-подъ ногь убѣгаютъ вьюнки.
— Помнишь,—показалъ Семеновъ на

казармуворо-

бьевъ добывали?
— Помню...—-уныло сказалъ податной, поглядывая на

Шелестъ и скрипъ услыхалъ онъ и насторожился. И вотъ
что-то широкое выдвинулось въ наростающемъ шорохѣ изъ
бѣлесой мути, выступило темными очертаніями, и они увидали ползущій на нихъ возъ сѣна, подь нимъ еле видную,—
точно тащила она его на себѣ,—запорошенную снѣгомъ ло-

юлившихъ y ногь вьюнковъ, убѣгающихъ въ темноту.

шадку и кроющагося за возомъ бѣлаго, какъ снѣговикъ,

Посвистывало въ щеляхъ заставныхъ столбовъ.

мужика. Повѣяло свѣжимъ морознымъ сѣномъ. И еще

— Бывало, богомолки тутъ отдыхали, въ монастырь

проползъ возъ. И еще.

шли. A прежде, мать мнѣ разсказывала, арестанты останавливались, передъ городомъ прихорашивались. A мы воробьевъ ловили... A Егозу-Егозовну помнишь, юродивую?
кукиши намъ показывала, за воробьевъ ругалась?
— Помню,—сказалъ

занятіе

вшимъ въ метели. Поглядѣли только изъ-за лохматыхъ воротниковъ.
— И никого кругомъ,—продолжалъ Семеновъ дрогну-

податной.

— Странники вшей здѣсь казнили,
ное...—продолжалъ

И никто изъ мужиковъ ни слова не сказалъ имъ, стоя-

обиход-

Семеновъ настойчиво.—A во времена

культуры... Вѣдь народилось же ея за восемь-то вѣковъ,
какь соборъ поставленъ, топорный-то... съ идеей-то! Или
хоть за сотню-то лѣтъ, какъ эта гнусная мавзолея стоитъі
Народилась и предусмотрѣла. Екатерина наставила ящи-

вшимъ голосомъ.—Развѣ вотъ только такой проѣдегь, въ
шкурѣ, которому и въ голову не придетъ, что туть раздѣлывають... и во снѣ не приснится....
— Да знаю же, все я знаю!—крикнулъ съ раздраженіемъ
податной.—Говоришь, точно я сочувствую этомуі
— Возмущался, значитъ?

— Кто же не возмущался! Странный вопросъ.

— ПолубеЙко...

— A дѣтямъ говорилъ? 0 воробьяхъ, небось, разска-

— Ну, пойдемъ. A удобную ты позицію для себя прИ-

залъ, а...

думалъ.., и покойную. Чего безпокоиться! Придетъ все

— Чудакъ ты! Маленькіе же они были!—сказалъ податной устало.
— A ты пугай,

само, сдѣлаетъ онъ изъ лыкъ да клёпокъ... ну вотъ, изъ
клёпокъ салазки и докатитъ... Заодно и тѣхъ, кто, дѣй-

пугай, разъ маленькіе!

He бабой-

Ягой, а...

ствительно, все отдаетъ, можно отмести... И заколдованный
кругъ, и знать не хочеть, и идеалы не нужны! Свои идеалыі!

— Знаешь, Степанъ,— первый разъ назвалъ такъ, по-

Да идеалы-то вѣ-ками вымучивались! Идеалы-то эти когда

прежнему, податной,—все братъ, я знаю, a ты точно учить

еще былиі

меня нарочно сюда привелъ. И себя знаю, что я такое, и

бодѣ подумай, о какихъ идеалахъ говоришь. Соборъ тотъ

какая цѣна мнѣ, и все. Никто насъ не слышитъ, въ темнотѣ

строился, a идеалы были, итеперь ни на одинъ день, ни

говорю тебѣ. Да, житель... податной инспекторъ, чиновникъ,

на часъ не состарились. На стѣнахъ въ камнѣ вѣка сидятъ!

и чортъ со мной, и нечего объ этомъ говорить! A то скверно,
что ты-то...

ты-то

самъ

въ заколдованномъ кругу ме-

чешься! Черезъ двѣсти лѣтъ что будетъ, говоришь? A топорный-то претъ себѣ, куда ему надо, и тебя знать не хочетъ. И допретъ, безъ тебя допретъ. Самъ изъ себя, изъ
своихъ лыкъ и клёпокъ салазки сдѣлаетъ и на нихъ допретъ. И идеаловъ твоихъ не возьметъ—свои y него найдутся.

Ну,

помянетъ тебя

добрымъ

словомъ,

меня...

И не успѣлъ сказать, какъ, невидная за метелью и неслышная въ вѣтрѣ, вылетѣла на нихъ изъ бѣлой сѣкущей
мути нежданная тройка, обдала звономъ, глянула рыжими
грудями и головами въ стрѣлкахъ, блеснула на фонарѣ
бѣлымъ кучеромъ, серебромъ, кинула женскимъ смѣхомъ,
сладкимъ и призывающимъ, и пропала, какъ

унесенная

вѣтромъ. Чуть успѣли они отскочить съ дороги.
— ЧортъІ—крикнулъ податной,—опять онъ!
— Кто?

Вотъ поѣдешь въ свою дыру, такъ на сво-

— Можетъ быть. Я вѣдь попросту сказалъ, подумалось
такъ...—сейчасъ же и согласился

податной.—Конечно,

есть незыблемое... Абсолюты есть, дважды два четыре...
A самъ думалъ: «плету я что-то, и сердце не задѣваеть».
Такъ дошли они до поворота къ вокзалу.
— Ну, попрощаемся. Потаскалъ я тебя, да и ты виноватъ,—угостилъ меня коньячкомъ!
— Прощай, Степанъ,—сказалъ податной растроганно.—
я , должно быть, не то сказалъ. Уважаю я тебя и цѣню...
и люблю. Можеть, объ идеалахъ-то я и права не имѣю говорить. Скажу тебѣ, Степанъ... такъ иногда тяжело eraHerb..

— Минутъ на пять? Прощай.
Податной постоялъ, посмотрѣлъ, какъ торопливо пошелъ въ темноту Семеновъ. Подумалъ:—«странный, при
прощаньи-то добраго слова не сказалъ! На пять минутъ»!
И пошелъ, не спѣша, шмурыгая ботами и высматривая, нѣтъ

ли извозчика. Ha Соборной площади остановился, посмотрѣлъ къ протопопову дому и пошелъ въ клубъ. Противъ
Собранія жарко горѣлъ костеръ, попрыгивали извозчики,
похлопывая въ рукавицы, горѣли окна, и въ открытыя

вильную отчетность и даже съ маленькимъ сѣденькимъ
старичкомъ съ длинными желтыми ноггями, котораго всѣ
называли Полпорція, за...—старичокъ шепнулъ на ухо,
но податной не слыхалъ за шумомъ.
Вери-чумбр ія-ля-ля... вери-чу мбр ія-ля-ля !...

форточки доносило оркестръ.
У часовни, на перекресткѣ, опять попались шумящіе
воза съ сѣномъ, подтягивавшіеся изъ-подъ горы, съ луговыхъ

деревень, къ

базару,

благополучно

выбравшись

изъ ночной метели. Важно ползли они, возъза возомъ, и въ
медленно наползающемъ ходѣ своемъ, съ молчаливо подвигавшимися о-бокъ закутанными въ тулупы, занесенными
снѣгомъ фигурами, казались податному особо значительными, какъ тѣ безконечные лѣса въ дорогѣ, думающіе
въ тиши и глуши своей, чего-то ждущіе.
Въ клубѣ

еще былъ народь.

Компанейскій

ужинъ

закончился, начальникь уѣхалъ на балъ, и веселье шумѣло. За податнымъ насчитали недоимку и заставили пополнять. Примкнули къ компаніи и изъ другихъ вѣдомствъ.
Заѣхалъ на четверть часика съ бала членъ

губернскаго

присутствія Бротенфельдъ, съ повислыми рыжими усами,
уже порядкомъ подмокшій, и сообщилъ, что чуть было не
вышелъ скандалъ: пару самыхъ хорошенькихъ изъ пѣвицъ
увезъ, было, Полубейко къ монастырской гостиницѣ, но
дорогой одумался и вернулъ.
— Самый-то номеръ послѣ ужина будетъі

Податной лежалъ на турецкомъ диванѣ и отбивалъ
ногой. Закрывалъ глаза, и путалась передъ нимъ метель
съ протопопомъ, австрійской курткой, съ каменными столбами, и юлили бѣгущіе одинъ за однимъ вьюнки.
— Нѣть, ты погляди, по-гляди!
Податной поглядѣлъ. Бротенфешка лежалъ на столѣ
ничкомъ, стукался лбомъ и мычалъ, a Полпорція подбѣгалъ к ь собравшейся вокругь стола кучкѣ, просовывалъ
руку съ желтыми ногтями, дергалъ
хоръ надъ ухомъ и отбѣгалъ.
— Нѣть, ты погляди-и! либералъ-то наигь что раздЬлываетъ! Это онъ счеты сводить... за убѣжденія... съ этимъ
подлецомъ...

дѣламъ

Бротенфешкой—за продовольственные, съ сослу-

живцемъ—за поземельные, съ ревизоромъ контроля—за пра-

Такъ его, подлеца!

И опять подбѣгалъ въ суматохѣ Полпорція и изо всѣхъ
силъ дергалъ украдкой и отбѣгалъ.
Въ уголкѣ сбился молодятникъ. Въ середкѣ сидѣлъ
долговязый, блѣдный
говорокъ,

Виноградъ Малинычъ,

сахарный

и, растянувъ роть, плавно двигалъ руками,

точно архіерей дикиріями.
Назови-и мнѣ таку-ю... обитель...

Податной пополнялъ недоимку, но оказалось, что наросли проценты. Выпилъ съ членомъ по крестьянскимъ

Бротенфешку за ви-

Кто-то ходилъ козломъ, топоталъ и подкидывалъ плечикомъ:

Эхъ и полъ трещить—смородина

вьется!

Помнилась длинная лѣстница, разбитый ящикъ съ соломой, люди въ рыжихъ пальто, съ узелками подъ мышкой,

все

упрашивавшіе

выходить,

звонъ

распахнутой

двери, синій снѣгь и прыгающая извозчичья лошадь. Потомъ бѣжали кучи снѣга по сторонамъ, заметенные по бокамъ столбы, блѣдные фонари и рѣдкій звонъ колокола.
Потомъ оскаленная собачья морда въ подворотнѣ протопопова дома. A потомъ и самъ протопопъ въ бѣломъ подрясникѣ, чесавшійся широкимъ гребнемъ и повторявшій,
покачивая животомъ:

комнатахъ. Хотѣлось покоя въ семьѣ, напиться малины съ
липовымъ

цвѣтомъ, завалиться подъ ватное

спать, спать.

одѣяло и

Еще утромъ собирался податной выѣхать,

но на пунктѣ не было лошадей: разобрали разъѣзжавшіеся съ выборовъ

депутаты

и

поѣхавшій на сессію

судъ.
— Городъ, стоящій на верху горы, не можетъ укрыться.
Онъ сіяетъ своими крестами и куполами... Такъ и тутъ.
Пойдетъ молва до столицъ, и въ газетахъ опубликуютъ.
He могу похвалить.

— Съ до-брымъ утромъ!.. съ до-брымъ утромъ!..

Все было извѣстно податному и безъ протопопа: и о закончившемся въ примонастырской гостиницѣ торжествѣ,
и о столкновеніи изъ-за пѣвицы y Полубейки съ корнетомъ Курятинымъ, и объ отъѣздѣ Полубейки,—говорятъ,

VII.
— Всякое сословіе имѣетъ свое опредѣленіе...—говорилъ протопопъ, вычищая бѣлкину клѣтку на ночь,—
a что видимъ! И его превосходительство самъ мнѣ сѣтовалъ
при бесѣдѣ и не одобрилъ. Архіерей хочетъ предать забвенію... Похвально, конечно, нельзя выносить изъ-за

со-

блазна. И настоятелю строго внушилъ... О, Господи!
«Скули, скули, просвира!»—сердито думалъ податной,
y котораго страшно болѣла голова, a протопопъ уже часа
два говсршгь за обѣдомъ и теперь за чаемъ.
— Говорилъ
сподиномъ

о тебѣ вчера по поводу мѣста съ го-

губернаторомъ

попрошу лично.

и господина - управляющаго

Обѣщалъ оказать содѣйствіе.

Ломило все тѣло, другой день трепала лихорадка, a
къ

вечеру

стало невыносимо душно въ протопоповыхъ

прямо заграницу,—во избѣжаніе

грозившей дуэли, ко-

торую корнетъ настойчиво требовалъ, и о губернаторѣ,
который сокрушается и скорбитъ. И сегодня, закупая передъ отъѣздомъ, податной опять видѣлъ движеніе въ

го-

родѣ. Только теперь катали изъ дома въ домъ и изъ управленія въ управленіе, раздувая и предупреждая дальнѣйшее. Слышалъ и о корнетѣ, который угрожалъ ѣхать за Полубейко и застрѣлить его, «какъ собаку», хотя бы въ самомъ Парижѣ,—будь y него на поѣздку деньги.
— Жизнь есть пріуготовленіе,—продолжалъ протопопъ,
пустивъ бѣлку въ колесо, чтобы не мѣшала вычищать,—
a какое употребленіе дѣлаемъ! И чѣмъ больше живу, прихожу к ь умозаключенію, что вмѣсто дарованнаго намъ
чистаго воздуха—вонь, a вмѣсто дѣланія—одно верченье
и скрыпъ. Сиди смирно, дурочка. Душевно скорблю.

Въ прихожей загремѣло, точно посыпались жестяныя
тарелки.
— Извозчикъ

пріѣхалъ,—сказалъ

податной.—Ѣду.

— Вотъ поѣдешь домой, семья встрѣтитъ... a чѣмъ порадуешь! Посмотрѣлъ я давеча, какъ отдыхалъ ты, въ твой
кошелекъ... Вотъ и хорошо, почистили тебя, дуру... И что
же нашелъ! Сорокь восемь рублей съ гривенникомъ! Ото
всѣхъ-то наградныхъ! Сто восемьдесятъ рублей, говорилъ,
дали, a теперь сорокъ восемь рублей! Хорошъ, нечего
сказать.

И распростудился,

и размотался... Въ

карты

проигралъ?
— He знаю... долгь отдалъ...—ворчнулъ податной, увязывая чемоданъ.
— Долгъ отдалъ! A намедни спрашивалъ тебя, говорилъ, долговъ не имѣешь! He забыть бы... столяръ y тебя
тамъ дешевый есть, говорилъ... Закажи-ка ты мнѣ ему
теплое... кресло, да чтобы наливное, съ педалью. Я тебѣ
рисуночекъ сейчасъ дамъ, y казначея снялъ, очень удобно.
Ну, поѣзжай съ Господомъ... Настенькѣ
вѣла

чтобы.

Когда

скажи—пого-

родить-то?

— Сбѣсился онъ!—крикнулъ протопопъ и застучалъ
кулакомъ въ раму.

Девятый часъ шелъ. Крѣпко вызвѣздило: куда ни
погляди—засѣялось

небо, a Бѣлый

Путь-каісь

разо-

дранная понизу нѣжная кисея. Надъ городомъ,—поглядѣлъ податной,—стояли дымы столбами, и въ морозной
тиши тянулъ и тянулъ скрипъ ползущихъ гдѣ-то обозовъ.
— И-эхъ, завей горе!—крикнулъ

Матюшкаузналъ

его голосъ податной,—впрыгнулъ на

облучокъ, чуть не

завалился на податного,

и пустилъ,

поднявъ

вожжи,

прямо поперекъ площади, черезъ сугробы.
— Лошади застоя-лись!
...Пьянъ, дуракъ.
Вымахнули съ подзвономъ на Разгуляевскую, проѣхались поперекь мостовой, шарахнуло отводомъ о тумбу
и вытряхнуло чемоданъ.
— Лошади замерзли!
Запихнулъ

подъ

передокъ,

вспрыгнулъ,

крикнулъ

встрѣчной бабѣ съ вѣникомъ и узелкомъ:—«попарилась,
по мостовой, поднялъ вожжи и ринулся внизъ, съ Казанскаго перекрестка, подъ гору. Податной стиснулъ зубы,
чгобы не прикусить языкъ на ухабинахъ, уперся кѵлаками

Но тарелки опять посыпались.
— Да я егоі—протопопъ забрался на стулъ, открылъ
форточку и крикнулъ:—Ты что, пьяный? къ кому ты
пріѣхалъ?! въ трактиръ?!
дой голосъ:

— ДуракъI—сказалъ протопопъ и закрылъ форточку.

мать честная!»—завернулъ такъ, чго ерзнуло отводомъ

Опять посыпались въ прихожей тарелки.

Надѣвавшій шубу податной услыхалъ бодрый

— Лошади прикатилиі

моло-

въ бока саней, чгобы не вытряхнуться,—и понесло мимо,
слѣва и справа,

фонари, фонари, обозы въ дыму, соба-

чонку, точно прихлопнутую съ ея лаемъ, гармонью гдѣ-то,
клубы свѣтлаго пара изъ двери чайной...
— Пьянъ ты?!—крикнулъ податной, когда вымахнули
къ рѣкѣ, и уже позади на горѣ дымилъ въ заревахъ городъ.

— Ничто иное!—весело крикнулъ, оборачиваясь, Матюшка.—Мы съ этимъ... съ Иванъ Ликсѣича

кумомъ...

понимаешь... соблаговолили y Черемушкина въ чистой...
солянку ѣли! И-эхъ и бойся!

энца, должно быть». И почувствовалъ, какъ закололо въ
боку.
... A если воспаленіе? Сердце y меня плохое, не вынесеть...

На той сторонѣ развязали колокольчикъ, и пошло
бѣшено звонить и гремѣть по крѣпкой дорогѣ.

Опять посмотрѣлъ на звѣзду. Подумалъ—вѣчная. И отъ
этого стало легче, точно и онъ вѣчный и умеретьне можетъ.

Хорошо послѣ служебной дрязготни, клубныхъ ночей

«И все это—вѣчное...—вилась усталая мысль его.—

со сплетнями и анекдотами, послѣ небезнаказаннаго нару-

И мѣсяцъ, и эти снѣга... A мы маленькіе, слабые, какь пу-

шенія привычнаго обихода, особенно если перевалило за

зырики

сорокъ, съ изжогой и головной болью отъ чумовой не-

дождевые»...

И представилъ себѣ воду весеннихъ лужъ и прыгающія

дѣли,—очутиться на крѣпкой и звонкой, зимней ночной

на ней дождевые пузырики съ шариками вверху,

дорогѣ, подъ колокольчикомъ. Снѣгъ, какъ матовое се-

y крышечекъ отъ лото. Потомъ увидалъ Валю въ бѣлой

какъ

ребро, корочка отъ январьскаго согрѣва. Воздухъ, какъ

кофточкѣ, какъ она заплетаетъ свою подрастающую ко-

иглы. Мѣсяцъ высоко-высоко, съ кулачокъ, въ широкомъ

сичку, чистенькая, бѣленькая, съ ясными глазами, поду-

цвѣтномъ кольцѣ, точно захваченный въ неволю небомъ.

малъ—и y

Тихъ его нѣжный свѣтъ, a no бокамъ опрокинутой синей ча-

смотрѣлъ. Изъ-за Матюшкина уха выдвинулась звѣзда.

ши— чѣмъ ближе къ краю, тѣмъ гуще, до черноты—блѣдныя разсыпанныя звѣзды. A впереди, надъ вйдимой чуть каймой надвигающагося сплошного лѣса—звѣзда. Какая звѣзда? He все ли равно—какая. Какъ крупнѣйшій алмазъ,
какъ кусокъ несбыточно чистаго хрусталя, врѣзана она
въ темно-голубой пологь—недосягаемая отдушина въ царство свѣта.
ротникомъ и подумалъ—красивая. Все смотрѣлъ на нее,
a она то пропадала за головой и плечомъ Матюшки, то
выступала.

Опять закрылъ глаза и продолжалъ думать, задремывая.
... И еще вѣчное есть, а, можетъ, и не вѣчное? Идеи
вѣчныя... A какія вѣчныя идеи? Все-таки я думаю,—значить, большого жару нѣтъ. Когда болыиой жаръ—все путается. Ну какія же идеи вѣчныя? Кто-то говорилъ, что
онѣ существуютъ сами по себѣ... кто-то говорилъ... Любовь... долгь...

Податной увидалъ звѣзду въ щель между шапкой и во-

опять

ней вѣчное, въ глазахъ. Встряхнулся, по-

Какая—Юпитеръ,

Венера,

Сиріусъ?

чувство долга...

Богъ...

Но это развѣ

идеи? Это все чувства... Пусть чувства, но они хорошія,
неоспоримыя...
И вспомнилъ, что туть гдѣ-то видѣлъ звѣзду, захотѣлъ увидѣть опять и открылъ глаза.

И не зналъ какая. Болѣла голова и, опять знобило. «Про-

Совсѣмъ на черныхъ вершинахъ близкаго лѣса лежала

студился,»—думалъ податной,—и жаръ сильный, инфлу-

звѣзда, давая отъ себя вверхъ голубой лучикь,—какъ

брилліантовая свѣча. Сейчасъ закроется. И, дѣйствительно,
закрыла ее черная пика ели.
...А хорошо, что есть вѣчное,—думалъ податной,—
не такъ страшно. Тамъ, въ вѣчномъ, самое хорошее...—
вяло бѣжала мысль,—и, можетъ быть, это вѣчное пожелаетъ, само пожелаетъ

какъ-нибудь воплотиться во все,

кто знаетъ? Есть такая философія, только я ничего не
знаю, все забылъ... Ну-ка, не видно?—опять захотѣлъ
онъ посмотрѣть на звѣзду,

съ трудомъ поднялъ

вѣки

и посмотрѣлъ.
Лѣса. Они дышали, но не густой лѣтней смолой, a морозной смолкой, которая пахнетъ не ярче снѣга, но которую
слышитъ грудь. Спали они въ бѣломъ холодѣ по подножью,
съ розлитымъ жидкимъ мѣсяцемъ

въ нихъ, скованные,

ожидающіе во снѣ. Слушали—не слыхали булькающіе бубенцы и надрывающійся, готовый сорваться колокольчикъ.
. . . И-эхъ, и полымя пожа-а-ро-омъ... горитъ, какъ приэнакъ
огневой!..

— И что ты все горло дерешь!—раздраженно крикнулъ
податной, мучимый головной болью.
— У меня... что я вамъ хочу

сказать-то...—повер-

нулся Матюшка на облучкѣ и наклонился к ь податному.—
Сынъ y меня родился... первой!
— Напрыгаешь съ полдюжины и завоешь...
— He иначе какъ, да покуда живемъ. A тамъ... какь
народу дюже народится, опять пойдетъ...
— Что пойдетъ?—спросилъ

податной.

— Опять эта будетъ... леворюція... Я знаю. «И-эхъ, и
полымя по-жа-а-ро-омъ... горитъ какъ признакъ огневойі»

— A ты поменьше разговаривай!
— Вообще, болтать ие надо. Теперь обязательно требуется, какъ можно болыие народу чтобы народилось...
Вѣрно?
— Вѣрно. И не ори.
— Сворйчь!—закричалъ Матюшка.
Тянулись обозы съ виномъ—податной услыхалъ въ морозной смолкѣ тяжкій сивушный запахъ. Разъ,

два...

пять...—считалъ онъ подводы, мимо которыхъ боковинкой,
ковыряя отводомъ настъ, выбирался Матюшка.
— Духу-то распустили! A я вѣдь ее вовсе не пью...—
наклонился онъ къ податному.—Это вотъ сынъ родился,
a то ни-ни.

Это

въ

Сундому,

слышь,

тянуть, тамъ

самые пьяницы... Пьютъ и пьютъ, тольки и дѣловъ. Вотъ
имъ бы какое наказаніе придумать, а? «И-эхъ, и полымя
по-жа-а-ро-омъ горитъ, какъ признакъ огневой!»
И замолчалъ. И хмель ли уже прошелъ y него, или
лѣсъ былъ торжественно

тихъ и мраченъ, давилъ и дер-

жалъ насторожѣ, но теперь только колокольчикъ звонилъ
плачущей мѣдью. И дорога ли повернула,—a въ прорѣзѣ
лѣса встала опять звѣзда, какъ свѣча.
— Сворйчь!—дрикнулъ
тылку везутъ съ заводовъ...

опять

Матюшка.—A это бу-

на складъ, значитъ. Вѣрно?

Правильно?
И уже подъ самой Сундомой нагнали еще

обозы—

съ хлопкомъ. Тянулъ по морозу немолчный скрипъ, точно
съ усиліемъ продиралось что-то страшно тяжелое, a то,
черезъ что продиралось, не пускало.
... «Вѣчная,—думалъ опять податной, смотря на звѣзду

и слушая затихающій скрипъ обоза,—a жизнь себѣ претъ

— Намедни только слили, еще не закисъ...

и претъ... и скрипитъ, a лѣзетъ... И сколько вѣковъ эта

И смотрѣла, кормя ребенка, какъ податной

звѣзда смотритъ, a подъ ней скрипитъ и скрипитъ. До
чего-нибудь и доскрипится... Съ идеалами-то

тутъ не

тянулъ

прямо изъ кувшина.
— Можеть,

отдохнуть

желаете...

я

мальчишку-то

сунешься... нѣтъ, не сунешься. A тогда для чего же они

приму,—сказала она, показывая на спавшаго на диванѣ

и для чего ихъ вѣчность? A звѣзда для чего?..»

подъ лоскутнымъ одѣяломъ.

И все смотрѣлъ и смотрѣлъ на звѣзду.

— Пусть спитъ, не надо.

Выѣхали на полевое мѣсто, къ Сундомѣ, и податной

— Въ

запримѣтилъ: въ сторонѣ, съ версту на глазъ, костерокъ—
брошенный на снѣгь уголекъ.

боковой-то печь завалилась,

перекладаемъ...

такъ сюда кладемъ.
Податной

походилъ,

покурилъ.

Кололо

въ

боку.

— Упокойниковъ стерегуть,—сказалъ Матюшка.—Три

Взялъ лампочку, посмотрѣлся въ зеркало—красное лицо,

женчины, воть метель-то была, замерзли... на ткацкую

такъ и пышеть. Сѣлъ къ столу и чуть не сроншгь лампу—

шли ночью, на смѣну... сбились и полегли другъ за

качнулось

дружкой... Три дня такъ лежатъ, a околь ихъ сидятъ при

хуже: передь глазами заходила дорога, звѣзда, огни, огни.

огонькѣ. Значитъ, стража?

Открылъ глаза, чтобы на чемъ-нибудь утвердиться. Уви-

передъ

глазами.

Попробовалъ

подремать,—

Податной вспомнилъ метель, и какъ бродили, и какъ

далъ тетрадку на столѣ, книжку. Прочиталъ на тетрадкѣ:

встрѣтились мужики съ сѣномъ. Все глядѣлъ на красный

«Василей Власовъ». Взглянулъ на мальчика. Тоть спалъ,

уголекъ на лунномъ снѣгу.

накрывшись,

только

кудрявая

русая

прядь

выбилась

— A имъ бы не ходить въ метель-то... гляди, и сберег-

и лежала на синемъ лоскуткѣ. Подсвистывалъ. Податной

лись бы, a? Но, значитъ, очень нужно. Значить, нужда, а?

вспомнилъ своего. И тотъ теперь выучилъ уроки и спитъ.

По рукѣ нашли. Одна руку выставила, такъ... въ кулакъ

И тутъ тоже, по избамъ, выучили уроки и спятъ.

зажата... Страшно, а?! Ну вотъ вамъ и Сундома.

...Выучили уроки... выучили уроки...—повторялъ онъ,

Опять ждалъ податной въ зальцѣ, ждалъ долго—ло-

и казалось чудно, что туть учатъ уроки, по лѣсамъ, по

шадей забралъ судъ. Женщина въ красной юбкѣ, съ ребен-

снѣгамъ, по засоломеннымъ избамъ, вездѣ учатъ уроки.

комъ y груди, принесла лампочку. Податного мучила

Отвернулъ тетрадку и прочелъ четко выведенное синими

жажда, голова была налита свинцомъ, и по дыханію онъ

чернилами: «Ложился на поля туманъ, Гусѣй крикливыхъ

уже чувствовалъ, что y него сильный жаръ. Попросилъ

караванъ тянулся к ь югу...» «Красиво»,—подумалъ онъ

напиться. Женщина принесла въ каменномъ

и прочиталъ все, что было написано въ тетрадкѣ. Открылъ

кувшинѣ квасу.

красномъ

книгу, увидалъ знакомыя басни, знакомые стихи и, читая,

забылъ, что около него спитъ мальчикъ, морозъ за окномъ,
и все не даютъ лошадей. И только гулкій

звукъ лопну-

вшаго съ мороза бревна заставилъ его поднять голову.
Комната ходила и расплывалась, какой-то въ пестромъ
одѣялѣ лежалъ за столомъ, лампочка... a no головѣ били
молотами. И сейчасъ же все вспомнилось—да, на станціи
онъ, и еще далеко до дому. Но т у г ь опять качнулась и
— «Топорный дождется...

черезъ

двѣсти лѣтъ...

Семеновъ

но

въ австрійской

курткѣ.
— «Я самъ знаю, что дождется»,—сказалъ онъ самъ,
сидя въ сугробахъ и поглядывая

на

звѣзду,

которая

выпустила вверхъ голубой лучикъ.—«Я знаю... эта звѣзда
вѣчная... потому и всѣ дождутся... И это такъ ясно, что ты
напрасно меня убѣждаешь...»
— «А я ѣду туда, гдѣ эта звѣзда стоитъ... тамъ гораздо
лучше все видно, тамъ и метели, и

вѣтры...»—сказалъ

Семеновъ, тряся за руку.
— «И я ѣду, обязательно ѣду, но вотъ не дають лошадей... читаю книжку мальчика... и это тоже вѣчное, и обозы
вѣчные... тутъ все обозы скрипятъ, a звѣзда смотритъ...
но лучше останься, Степанъ... будемъ ходить по лѣсамъ,
сѣно косить... и тутъ всѣ сейчасъ спятъ, выучили уроки
и спятъ... A тогда-то я и простудился, ходили-то мы тогда... и я боленъ, сильно боленъ... A ты меня убѣждаешь.
Я и самъ знаю...»
— Я и самъ знаю!—крикнулъ
комнату и выглядывающаго

— Спи, мальчикъ.
Поднялся,

подошелъ

къ

окну и приложилъ

лобъ

къ стеклу.
— Запрягли, баринъ...—услыхалъ онъ.
Пошатываясь, пошелъ онъ за свѣтившей ему женщи-

поплыла комната, и все забылось...
мы не доживемъ», — сказалъ

Мальчикъ смотрѣлъ на него, щурясь отъ свѣта. Податной махнулъ на него и сказалъ:

податной и увидалъ

изъ-подъ одѣяла мальчика.

ной, сползъ съ лѣстницы, дохнулъ морозомъ и почувствовалъ облегченіе.
...Добраться бы только.
И опять колокольчикъ. И опять ночь, и небо въ звѣздахъ—конца ему не будетъ и этой

скрипучей дорогѣ.

И опять, но уже низко совсѣмъ, голубая звѣзда. Но ее
скоро закрыло лѣсомъ. A впереди—согнутая

неподвиж-

ная спина. И опять безсвязная каша всего—не поймешь
и не отряхнешься. To ѣхали къ огоньку въ полѣ, то кто-то
бѣжалъ сбоку, покашливалъ. Свѣтаетъ?

Нѣтъ,

болыыая

прогалина, стоятъ, какъ въ саванахъ, занесенные снѣгомъ
кусты можжухи. Толстые,

черные какіе-то въ бѣлыхъ

чепцахъ. Стога? Стога. И опять спутанное,—и протопопъ,
и мальчикъ въ одѣялѣ, и куда-то несся стремглавъ съ грохотомъ и звономъ, и болѣла нога.
«Нога»,—подумалъ податной въ испугѣ.
— Мерзнетъ нога!—крикнулъ онъ, пересиливая путавшее его, открылъ глаза, завернулъ выбившуюся изъ-подъ
сѣна и пледа ногу и увидалъ разсвѣтъ.
Голубѣло въ лѣсу. Ясно бѣжали отдѣльныя деревья—
назадъ, назадъ. И уже нѣть лѣса. Вонъ ужъ и городишко
въ дымахъ, и небо сизое, и громыхаетъ, и звонитъ позади.

Лошадиныя морды сбоку, почтальоны въ сѣдыхъ башлыкахъ, приткнувшіеся другь къ дружкѣ, солдать съ винтовкой,—опять урочная, день въ день и часъ въ часъ,
дѣловая почта.
— Почта... почта...—сказалъ податной, не слыша голоса.—A я боленъ, сильно боленъ...
A городишко все еще впереди, все еще въ дымахъ.
Ближе, ближе туго подвигающіеся воза съ сѣномъ. Откуда ихъ столько? Шумятъ надъ

головой съ

крикомъ поднявшіяся оть лѣса галки,

ржавымъ

летятъ на дымы.

A воть и окошки, мерзлыя, тусклыя, придавленные снѣгами домишки, стряхивающіе сонъ. A вотъ и площадь въ
возкахъ, въ мужикахъ, дровахъ, собравшаяся къ подножію
замерзшаго

подъ жестяной

Взрываются голубиныя стаи

шапжой кирпичнаго собора.
съ хлопающимъ

мелькаютъ оранжевыя заплаты,

шумомъ,

дрова, оглобли. A

воть

и крыльцо.
Вотъ ужъ и не двигается ничего болыне, и податной
понялъ, что пріѣхали и приходится вылѣзать. Но онъ
только

смотрѣлъ

на тихо

пающееся крыльцо.

колышащееся, точно просы-

Заколыхалась

передь нимъ, съ заплатой въ видѣ

неподвижная
вбитаго

спина

межъ пле-

чами остраго клина, стала повертываться медленно-медленно, выглянуло изъ-за заиндевѣвшаго воротника зеленоватое, знакомое лицо съ рѣденькими рыжими усами,
усы поднялись, показали ощеренные бѣлые зубы, улыбнулось все зеленое знакомое лицо и сказало далекимъ
голосомъ:
— Пріѣхали.

ПодатноЙ, не понимая и понимая, какъ-будто, смотрѣлъ
въ

ощерившееся

лицо, a

оно опять улыбнулось рас-

тянутымъ ртомъ и опять сказало:
— Пріѣхали.
Ив.

Шмелевъ.

A. А 5 И Л 0 5 А .

c

e

н

н

e

Старуха

горничная

выходитъ

на

балконъ,

огляды-

вается и молча прислоняется къ косяку открытой двери.
— Ты что?—спрашиваетъ

ее Юлія

Николаевна.

— A обѣдать-то что будете?
Юлія Николаевна опускаетъ на колѣни газету, снимаетъ очки и поправляеть y себя за спиной подушку.
Качалка, на которой она сидитъ, приходить въ движеніе
и поскрипываетъ. Она знаетъ, что Ильинична пришла
не за заказомъ обѣда, и не спѣшитъ отвѣтить на ея вопросъ.
Съ балкона виденъ широкій дворъ, бѣлая, покрытая соломой конюшня, a за конюшней безграничная, безпредѣльная даль. Точно стальная, свѣтлая и блестящая уходить
по ней, мягко извиваясь, дорога, между жнивьями, сплошь
устланными паутиной,между изумрудными зеленями и черной бархатной пашней. Безъ единаго облачка спускается
все ниже и ниже голубое осеннее небо и почему-то кажется,
что далеко, далеко течетъ широкая, спокойная, свѣтлая
рѣка. Но рѣки нѣть: это блеститъ паутина, это струится
воздухъ, это обманываетъ не ослѣпляющій, прозрачный
солнечный

свѣтъ.

— Уѣхали,—говоригь

Ильинична

— Уѣхали,—повторяетъ Юлія

и

улыбается.

Николаевна.

И опять обѣ молчатъ и глядятъ.
Посреди двора гигантскіе шаги и кругомъ столба гладко
утоптанный кругъ.

Веревки длинныя и лямки лежатъ

на землѣ. Около балкона куча песку, a рядомъ еще валяется забытый савочекъ. На балконѣ лошадь съ проломленной головой. Кругомъ всего дома по песку слѣды
маленькихъ ногъ безъ каблуковъ и слѣды поболыле съ каблуками. Всѣ окна открыты. Но вездѣ тишина, вездѣ
спокойствіе и въ широко распахнутую

входную дверь

вливается яркій свѣтъ солнца. Черезъ дворъ медленно
и плавно летитъ бѣлая густая прядь паутины.
— A то бы въ гости проѣхались?—улыбаясь говоритъ
Ильинична. Юлія Николаевна качаетъ головой. Голова
y нея такая же серебряная, какъ паутина.
— Ты

все

боишься,

что мнѣ

скучно?

— A развѣ весело?
Въ сосѣдніе кусты вдругъ кидается цѣлая стая воробьевъ и поднимаетъ такой гамъ и крикъ, точно случилось

что-то

очень

Юлія Николаевна

интересное.
смѣется.

— Ничего не слышу!—кричитъ она Ильиничнѣ, которая

говоритъ

что-то.

— У-у, проклятые!—сердится на воробьевъ Ильинична
и подходить ближе.—Мотѣ-то ѣхать, что ли? чего ейтеперь
тутъ дѣлать?
— Мотѣ?

почему-то она не рѣшается сказать «пусть останется». И
она молчитъ.
— Дѣлать ей тутъ болыие нечего,—опять

говоритъ

Ильинична.—Завтра бы ее свезли. Все равно на мельницу
ѣхать, a тамъ недалече, дойдетъ.
— Все равно...—говоритъ Юлія Николаевна.
— Завтра?
— Завтра.
Какъ только Ильинична пришла, Юлія Николаевна
знала, что она будетъ говорить о Мотѣ. Теперь разговоръ
конченъ. Она вздыхаетъ, надѣваеть очки и опять беретъ газету. Ильинична улыбается.
— A обѣдъ-то?—вспоминаетъ

она.

— He все ли равно?—-лѣниво отвѣчаетъ барыня.
— Ну, что-нибудь,—соглашается Ильинична иуходитъ.
На берегу пруда, y самой воды, стоитъ Мотя, дѣвочка
лѣть десяти, и полощетъ то одну ногу, то другую. Прудь весь
кругомъ обросъ лѣсомъ,и всѣ деревья теперь пестрыя: красныя, ярко-желтыя, палевыя и еще зеленыя. Они отражаются въ водѣ, какъ въ чисто промытомъ зеркалѣ, и кажется, что прудъ такой глубокій, что и близко, y береговъ,
y него нѣтъ дна. Желтые и красные листья плаваютъ по
водѣ, a на берегу ихъ столько, что не видно травы. Высоко,
высоко паригь какая-то птица, a ниже летаютъ стрекозы и
бабочки. Купальня

открыта

и тамъ, внутри, темно и,

кажется, холодно.
«Утоплюсь,—думаетъ Мотя,—a

домой

не поѣду. He

хочу домой! Опять бить будутъ, a ѣсть дадутъ одинъ
хлѣбъ».

Лицо y нея упрямое, но спокойное. 0 чемъ же безпокоиться, если она рѣшила, что домой ни въ какомъ случаѣ
не поѣдеть? Взяли ее на лѣто играть съ Катей, внучкой
старой барыни. Теперь Катя уѣхала, и ее отсылаютъ. Говорятъ, ей тутъ больше нечего дѣлать. Ильинична смѣется
и какъ-то чудно ее называетъ: «губернантка».
— Тебѣ, губернантка, теперь расчетъ.
Прежде къ мальчикамъ тоже мальчика-нѣмца привозили; тотъ ихъ по-нѣмецки, играя, говорить училъ и жалованье получалъ. A къ Катѣ вдругъ Мотьку взяли.
— Пусть,—говоритъ молодая барыня,—съ народомъ и
природой сближается и учится ихъ любить

и уважать.

Мотя ей и цвѣты, и травы полевыя, и птичекъ назоветъ,
и своимъ пѣснямъ научитъ и выучигь ее грибы брать и
отличать. Да мало ли что!
Выбрали Мотю, потому что она сирота и мачеха отъ нея
рада была отдѣлаться. Катѣ она понравилась. Сшили ей
яркіе сарафанчики, которыхъ y нихъ въ деревнѣ не носятъ. Вымыли, вырядили и отдали въ распоряженіе Кати.

обуза,—ребенокъ!—за ней присмотрѣть надо и постиратьна
нее надо. И мало ли что! Лучше поскорѣй съ рукъ долой.
He котенокъ, въ самомъ дѣлѣ. Вдругь въ прудъ упадеть,
или простудится да заболѣетъ. Ильинична уже давно, при
всякомъ случаѣ, предлагаеть ее отвезти домой, но Катя не
хотѣла разстаться съ ней до послѣдняго дня. Ну, теперь
Кати нѣть. Всѣ уѣхали: молодые господа, и внучата, и
гувернантка, и осталась пока одна Мотя.
Стоитъ Мотя на берегу y самой воды и полощеть то
одну босую ногу, то другую. Вода холодная. Приплыли
утки и однѣ вышли на берегъ, похлопали распущенными
крыльями, стряхивая воду, закрутили шеи и расправляютъ
перышки, охорашиваются. Другія еще въ водѣ. Плоскими
носами ищутъ онѣ что-то на тинистомъ днѣ, перекувыркиваются кверху хвостомъ, громко и сочно чавкають.
По тропинкѣ изъ кухни къ пруду идетъ Ильинична съ
ведромъ.
— Чего ты здѣсь?—звонко спрашиваетъ она Мотю.—
A я думаю: гдѣ ты?

Настоящая гувернантка, француженка, очень недовольна

Съ маленькаго качающагося плотика она бросаетъ ведро

была, но молодую барыню не переупрямишь. Потомъ и она

въ воду и вытаскиваетъ его на веревкѣ. Съ него струится

сама, кажется, жалѣла, что взяла Мотю, но изъ упрям-

вода и обливаетъ плотикъ.

ства не признавалась; но пѣть Мотины пѣсни она Катѣ не
позволила, a въ знаніи Моти растеній и птицъ разочарова-

— Ноги-то зачѣмъ студишь? Глупая вовсе! Иди, помоги
мнѣ посуду убрать.

лась. Бѣгали Катя съ Мотей на гигантскихъ шагахъ, играли

Посуду убираютъ въ болыной прихожей, гдѣ стоятъ бу-

въ хозяйство въ хибаркѣ, построенной для дѣтей въ саду,

феты. Дверь на крыльцо открыта и въ нее ярко свѣтитъ

сражались въ крокетъ и этимъ все сближеніе съ народомъ и

солнце. Мотя перетираетъ, a Ильинична ставитъ на полки,

природой и ограничилось. A вотъ теперь всѣ уѣхали, a

считаетъ, ворчитъ, что много побила за лѣто пріѣзжая

Мотю предоставили ея судьбѣ. Для Ильиничны она лишняя

прислуга.

— Имъ что? уѣхали и слѣды замели. И господа ихъ не
взыщутъ: не свое. Бей, колоти! Въ горѣлки поиграть—
вотъ ихъ дѣло.

— A бокалы y насъ были именные, еще дѣдушки моей
барыни; краешекъ золотой...
Юлія Николаевна тихо бредетъ по аллеѣ. Все ей ка-

Мотя перетираетъ осторожно, но быстро.

жется, что вотъ-вотъ изъ-за поворота выбѣгутъ дѣти, или

— Молодецъ-дѣвка!—хвалитъ Ильинична.

покажется Вася съ ружьемъ. Кажется еЙ,что въ домѣ зву-

— Я вамъ, тетенька, всегда помогать буду.

читъ рояль, что тамъ за спиной y нея, изъ оконъ высовы-

Ильинична стоитъ на табуреткѣ и вдругъ чуть не те-

ваются молодыя смѣющіяся лица; что на пруду плещетъ

ряетъ равновѣсіе.

весло,

— Тебѣ, дѣвонька, завтра домой,—ласково говоритъ
она.— На мельницу завтра поѣдутъ. Нагостилась ты y насъ.
Мотька хмурится:

a

въ

саду,

на

скамейкѣ,

сидитъ

съ

книгой

ея Зиночка и своими большими сѣрыми глазами глядитъ
въ голубое небо.
Юлія Николаевна вздыхаетъ.

— He хочуі—коротко говоритъ она.

Что-то Зиночка перемѣнилась. Отчего? To такъ охотно

— He хочешь? Вотъ тебѣ и разъ! A тебя кто спроситъ?

оставалась съ ней на осень на хуторѣ, a теперь охотно

Онѣ продолжаютъ убирать молча, a потомъ Ильинична

уѣхала. И глаза эти сѣрые стали такіе серьезные и задум-

разсказываетъ, какая y нихъ раныие была посуда, когда

чивые. Юліи Николаевнѣ мало, что она о многомъ дога-

барыня молодая была; какъ потомъ эту посуду молодой

дывается. Ей хотѣлось бы знать. Знать не изъ любопытства,

баринъ себѣ выпросилъ, когда женился. И всѣ .тарелки

a изъ-за того, что Зиночка и ея, матери ея, душа—это одно.

по стѣнкѣ въ столовой повѣсилъ. Вотъ теперь какая мо-

И тревожна теперь эта душа, и печальна, и радостна. И не

да пошла! И въ гостиной по полочкамъ y нихъ чашки ста-

хочетъ она замѣчать, что гдѣ-то въ ней глубоко-глубоко

рыя барынины стоятъ. A изъ новыхъ пьютъ.

затаилась капелька горечи. Нѣтъ! Конечно, никакой горечи! Такъ.чувство одиночеетва; сознаніе, что и Зиночкѣ,

Мотя хмурится и не слушаетъ.
Прямо противъ крыльца на. пескѣ лежитъ Змѣйка и

этой послѣдней и самой любимой ея дочери, она уже не

какъ только Мотя оглянется на нее, усиленно виляетъ хво-

ближе всѣхъ, не дороже всѣхъ, не нужнѣе всѣхъ. И почему-

стомъ и скалитъ зубы. Это она смѣется. Думаетъ, что

то кажется, что теперь она больше уже никому совсѣмъ не

моютъ посуду послѣ завтрака и выкинутъ ей какой-ни-

нужна, что вдругъ что-то кончилось и оборвалось. Странное

будь лакомый кусочекъ. Подходятъ индѣйки и одинъ мо-

чувство! Совсѣмъ какое-то непонятное: точно была она

лодой индючокъ надувается, распускаетъ хвостъ вѣеромъ,

богата и вдругь стала бѣдна.

опускаетъ крылья и вертится. Слышно только:
фрр...

фрр...

Медленно идетъ Юлія Николаевна къ Зиночкиной скамейкѣ, устало садится на нее, поднимаетъ глаза и смо-

тритъ на небо. Кругомъ нея съ легкимъ шелестомъ падають
листья, молчаливо и неподвижно стоятъ деревья. Небо
высоко, безоблачно и прозрачно.
Юлія Николаевна думаетъ, что когда все кончено въ
жизни, тогда близка смертъ, и эта мысль не огорчаеть ее, a
удивляетъ своей пг ;жиданной простотой. Смерть представляется не мучительной

тѣлесной смертью, a только

освобожденіемъ души отъ земныхъ узъ. Эта смерть только
свобода. И не мыслью, a чувствомъ, она на мигъ постигаетъ
эту свободу, радость и легкость освобожденія, и на этотъ
мигъ садъ уже—не садъ, a обширный храмъ, и ужъ кажется,
что она видитъ себя со стороны, и душа ея высоко, потому
что вся душа ея—одна молитва.
Ее будитъ какой-то шорохъ,

и она вздрагиваетъ и

просыпается. Это черезъ дорожку, между желтыми листьями, идеть ежъ.
«Ежъ, ежъ! куда

ползешь?» — вспоминается ей при-

баутка няни, и она улыбается. Ей хочется, чтобы ежъ не
испугался, и она старается не шевелиться. Она такъ неподвижна, что стрекоза садится ей на плечо.
«Какъ будто меня уже нѣтъ»,—думаетъ она и не можетъ понять, очень ли ей грустно, или очень радостно, и
опять хочется думать о смерти, но уже почему-то не можетъ она вызвать прежняго состоянія легкости и молитвы.
Что-то безпокоитъ ее, и она не знаетъ что. И вдругъ
вспоминаетъ: «Мотя!»
Почему ей не хотѣлось сказать: «пусть ѣдетъ» и почему неловко было сказать: «пусть останется»? Все нарушено! Нѣтъ больше храма, нѣтъ простоты, нѣтъ тишины

на душѣ. Надо обдумать, a не мечтать. Она встаетъ и
йдетъ далыне.
«Ильиничнѣ не хочется возиться съ дѣвочкой, a дѣвочкѣ
не хочется ѣхать домой, гдѣ ей плохо живется. Пожалѣть
Мотю—это огорчить Ильиничну. A не огорчать

Ильи-

ничну—это обидѣть Мотю. Зачѣмъ ей показали эту легкую,
веселую жизнь? Зачѣмъ ее взяли въ «губернантки»? Никто
о ней не подумалъ».
Она прислоняется плечомъ къ дереву и стоигь, Вокругъ
нея съ тихимъ шелестомъ падаютъ мертвые листья, надъ
ней бездонное голубое небо. Но что-то гнететъ душу, a въ
головѣ безсознательно вертятся безсмысленныя, но почемуто укоризненныя для нея слова: «Ежь,

ежъ! куда пол-

зешь?»
Передъ вечеромъ Ильинична собрала Мотины вещи:
сарафанчики, въ которые ее рядили, нѣсколько старыхъ
Катиныхъ платьевъ и цѣлый ворохъ пустыхъ коробокь,
которыя Мотя собирала все лѣто.
— Вотъ обновами-то похвастаешься,—улыбаясь, говоритъ она и увязываетъ большой узелъ.
— Ужь попрошу барыню, чтобы тебя до дома довезли,
a то тебѣ и не стащить своего добра.
Мотя молчитъ.
Солнце сѣло, и въ комнатѣ быстро темнѣетъ. Это—маленькая комнатка Ильиничны, рядомъ съ прихожей. На
столѣ кипитъ самоваръ и лежитъ связка баранокъ. Чайникъ съ отбитымъ кончикомъ носика стоитъ на камфоркѣ.
Паръ валитъ и изъ отверстія на крышкѣ самовара и изъ-подъ
крышки, и стекла закрытаго окна мутнѣють и покрываются

осадками пара. Orb этого кажется, что на дворѣ скучно и
холодно. Мотя сидитъ y окна, смотритъ, какъ скотница, высоко подоткнувъ подолъ платья, мечется по двору, помогая
пастушонку загонять стадо. Она кричитъ и машеть руками, a бѣлая коза на тонкихъ ногахъ все норовитъ пробѣжать въ огородъ, a свинья съ поросятами тычется мордой
въ пустое корыто подъ окнами кухни. Овцы сбились въ
кучу посреди двора и стоятъ, вытянувъ шеи; коровы
мычатъ или спокойно щиплютъ траву. Скотница тащитъ
козу за рога и звонко ругается. Но окно уже настолько
потно, что черезъ него почти ничего не видно.
Мотя поворачивается къ нему спиной, глядитъ на свой
узелъ и вдругъ начинаетъ громко плакать, закрывая локтемъ лицо.
— Дура!—говоритъ Ильинична,—о чемъ ты? Обижаетъ
тебя

кто-нибудь?

Вонъ

сколько

везешь гостинцевъ, да

барыня тебѣ денегъ дала, да еще я тебѣ свою юбку подарила и баранокъ съ тобой положу. Вовсе ты глупа! Чего еще
тебѣ надо?
__ о-о!—реветъ М о т я — Я бы тебѣ, тетенька, все, что
велишь... Я-бы... о-о!
— Эхъ, ты! горе-губернантка!—съ досадой и жалостью
говоритъ Ильинична.—Вотъ сейчасъ будемъ чай пить...
Да

никакъ

я

еще окна-то не закрыла?—вдругъ

спо-

хватывается она.—Пойдемъ, касатка, окна запирать. И
барыня-то моя сегодня загулялась и не кликнетъ меня.
Мотя утираетъ лицо руками, рукавомъ и фартукомъ
и идетъ. Изъ груди ея вырываются всхлипыванія, лицо
уже не упрямое, a жалкое и заплаканное.

Онѣ запираютъ окна по всему дому, и Мотя, чтобы помочь, влѣзаетъ на подокониики. Ильиничиа хвалитъ ее:
— Золото, a не дѣвка!
Въ Катиной дѣтской, гдѣ Мотя такъ часто играла, по
угламъ Катины игрушки, на столѣ брошенныя ею книги
съ картинками. Мотя уже не смѣетъ ихъ тронуть. Она
только глядитъ на нихъ издали и прячетъ руки подъ
фартукъ. Все это вдругъ стало чужое, и она чувствѵетъ
это. Она стоитъ среди комнаты и смотритъ, и забываетъ
помочь Ильиничнѣ. Подъ Катиной кроватью ея башмачки.
Мотя вдругь бросается къ нимъ и бережно ставитъ ихъ
рядомъ.
— Завтра ужъ все уберется,—говоритъ Ильинична.—
Завтра ужъ... И бѣлья еще не снимала и еще ничего,
ничего...
Онѣ идутъ дальше, изъ комнаты въ комнату, и когда
обходъ ихъ конченъ, въ домѣ уже почти темно.
— Ну, теперь чай пить!—съ облегченіемъ

говоритъ

Ильинична и улыбается—Перепрѣлъ, небось, нашъ чай-то.
Юлія Николаевна не позвала Ильиничну зажечь лампу.
Она вернулась и сидитъ въ своей комнатѣ y окна, въ своемъ
мягкомъ любимомъ креслѣ. Опустивъ голову, она задумалась, и тишина большого замершаго дома звенитъ y нея въ
ушахъ. Опять кажется ей, что ея нѣтъ. Нѣтъ никого во
всемъ домѣ! Развѣ существовать это не значитъ быть комунибудь нужной? Кому она нужна? Она могла бы сказать навѣрно, что никто не думаетъ о ней въ эту минуту. He быть
нужной, не быть любимой—это не существовать. Ея жизнь
уже сосредоточилась въ ней одной. Вотъ она вся тутъ,—

въ этомъ креслѣ, въ этоЙ темнотѣ, въ этомъ пустомъ домѣ.
Ея заботы, даже ея жертвы теперь безсильны для счастья
тѣхъ, кого она любить. Ничего больше не зависить оть

достная и полная той молитвы, оть которой душа становится похожей на высокія, бѣлыя, прозрачныя облака.

неяі Ей вспоминается, что когда она отняла Зиночку оть
РУДи, y нея было это чувство ненужности своей груди и

г

ревности къ тому, чѣмъ теперь питалась ея дѣвочка, Ей
даже было противно, что эта грудь осталась и не можеть
исчезнуть, хотя надобность въ ней миновала. Развѣ она
нужна ей сама по себѣ?
И теперь вся она «сама по себѣ», но не исчезаеть, a
остается.
Случайно она поднимаеть голову и глядитъ въ окно.
За силуэтами деревьевъ на ночномъ, уже звѣздномъ небѣ
поднимаются бѣлыя легкія вершины, точно за садомъ, темнымъ и обычнымъ, нагромождаются волшебныя снѣжныя
горы. И поднимаются онѣ все выше и выше, и на ихъ серебристой бѣлизнѣ уже необычны и деревья, облитыя тѣмъ
же непонятнымъ свѣтомъ. Точно преображается ночь и вся
превращается въ красоту и волшебство.
Юлія Николаевна встаеть и открываетъ окно. И сейчасъ же ей все становится понятно: встаеть луна, но ей
ея не видно, a видно только ея отраженіе на легкихъ бѣлыхъ облакахъ и на деревьяхъ сада. Все просто и понятно и
нѣтъ волшебства; но развѣ не волшебство въ томъ, что простое и понятное такъ прекрасно?
Она стоитъ и думаетъ, и отъ луннаго свѣта на облакахъ и деревьяхъ ей опять понятно и просто, что жизнь
кончается смертью и что эта смерть не болѣзнь и отчаяніе,
a свобода оставить то, что отпало само собой. Свобода ра-

Ильинична опять стоитъ, прислонившись къ косяку
двери, и улыбается.
— И не позвали меня,—укоризненно говоритъ она,—
и все сами... И ужъ сидять и письмо пишутъ.
Юлія

Николаевна

откладываетъ перо и тоже улы-

бается.
— Вотъ тишина-то въ домѣ, Ильинична!
— Тихо. Кому шумѣть? Никого нѣть.
— Никого нѣтъ,—повторяетъ Юлія

Николаевна.

— A ужъ не оставить ли намъ дѣвчонку-то?—спрашиваетъ Ильинична.
— A что?
— Да, такъ: кому она мѣшаетъ?
— Оставь,—ласково говоритъ барыня.
— Вотъ я и думаю... Куда ее везти?
— Да и я думаю: куда ее везти?
Онѣ смотрятъ другь на друга и улыбаются.
— A кушать-то завтра дома будете, или въ гости поѣдете?
Юлія Николаевна смѣется.
— Да ужъ оставь и меня, Ильинична: куда меня везти?
— Ну,

такъ,—соглашается

Ильинична.—И

ужъ

за

заказомъ не приходить? Что-нибудь?
— Да лучше всего: что-нибудь.
— Вотъ и заказалиі—смѣется Ильинична и уходить.

A Юлія Николаевна вдругь съ удивленіемъ чувствуеть,
что ей хочется плакать. Отъ скуки? Оттого, что всѣ уѣхали
и она одна? отъ сознанія, что жизнь кончена?
Она закрываетъ

лицо рукой и плачетъ. Но ей не

грустно: на душѣ ея, напротивъ, болыиая, тихая,

глу-

бокая радость.
И почему-то вспоминается ежикъ на дорожкѣ, среди
желтыхъ опавшихъ листьевъ...
Л.

Авилова.

ИВ. Б У Н И Н Ъ .

Б р a m Ь я.

Ввгляни на братьевъ, нэбивающихъ другь друга. Я
хочу говоритъ о печали...
Сутта

Нипата.

Дорога изъ Коломбо вдоль океана идеть въ
кокосовыхъ лѣсахъ. Справа, въ ихъ тѣнистой

густыхъ
глубинѣ,

испещренной солнечнымъ свѣтомъ, подъ высокимъ навѣсомъ перистыхъ метелокъ-верхушекъ, разбросаны сингалезскія

хижины,

полускрытыя

блѣдно-зелеными

лопа-

стями банановъ, похожихъ на гигантскую кукурузу, такія низенькія по сравненію съ окружающимъ ихъ тропическимъ лѣсомъ. Слѣва, среди высокихъ и тонкихъ, въ
разныя стороны и причудливо изогнутыхъ

темно-коль-

чатыхъ стволовъ, стелятся глубокіе шелковистые пески,
блещеть золотое, жаркое зеркало водной глади и стоять
на ней, какъ бы мѣшаются со стволами, грубые napj'ca
первобытныхъ пирогъ, утлыхъ сигароподобныхъ дубковъ.
На пескахъ, въ райской наготѣ, валяются кофейныя тЬла
черноволосыхъ подростковъ. Много этихъ тѣлъ плещется
со смѣхомъ, крикомъ и въ теплой прозрачной водѣ каменистаго прибрежья... Казалось бы, зачѣмъ имъ, этимъ
лѣснымъ людямъ, прямымъ наслѣдникамъ земли праро-

дителей, каісь и теперь еще называютъ Цейлонъ, зачѣмъ имъ
города, центы, рупіи? Развѣ не все даютъ имъ лѣсъ, океанъ,
солнце? Однако, входя въ лѣта, одни изъ нихъ торгуютъ,
другіе работаютъ на рисовыхъ и чайныхъ плантаціяхъ,
третьи—на сѣверѣ острова—ловятъ вмѣстѣ съ неграми
жемчугъ, опускаясь на дно океана и подиимаясь оттуда
съ кровавыми глазами, четвертые замѣняютъ лошадей,—
возятъ европейцевъ по городамъ и окрестностямъ ихъ,
по темно-краснымъ тропинкамъ, осѣненнымъ громадными
сводами лѣсной зелени, по тому «кабуку», изъ котораго
и былъ созданъ Адамъ: лошади плохо переносятъ цейлонекій зной,—даже

австралійскія,—всякій

богатый

рези-

дентъ, который держитъ лошадь, отправляеть ее на лѣто
въ горы, въ Кэнди, Новару-Элію.
На лѣвую руку рикши, между плечемъ и локтемъ,
англичане, нынѣшніе хозяева острова, надѣвають бляху
съ номеромъ. Есть простые номера, есть особенные. Старику-сингалезу, рикшѣ, жившему въ одной изъ лѣсныхъ
хижинъ подъ Коломбо, достался особенный, седьмой номеръ. «Зачѣмъ,—сказалъ бы Возвышенный,—зачѣмъ, монахи, захотѣлъ этотъ старый человѣкъ умножить свои
земныя горести?»—«Затѣмъ,—отвѣтили бымонахи,—затѣмъ,
Возвышенный, захотѣлъ этотъ старый человѣкь умножить
свои земныя горести, что былъ онъ движимъ земной любовью, тѣмъ, что отъ вѣка призываетъ всѣ существа къ
существованію». Онъ имѣлъ жену, сына и много маленькихъ дѣтей, не боясь того, что «кто имѣетъ ихъ, тотъ имѣетъ
и заботу о нихъ». Онъ былъ почти черенъ, очень худъ и
невзраченъ, похожъ и на подростка, и на женщину; по-

сѣрѣли его длинные волосы, въ пучекъ собранные на затылкѣ и смазанные кокосовымъ масломъ, сморщилась кожа
по всему тѣлу или, лучше сказать, по костямъ; на бѣгу
поть ручьями лилъ съ его носа, подбородка и тряпки,
повязанной вокругъ жидкаго таза, узкая грудь дышала
со свистомъ и хрипомъ; но, подкрѣпляя себя дурманомъ
бетеля, нажевывая и сплевывая кровавую пѣну, пачкая
усы и губы, бѣгалъ онъ быстро, и бѣлые, катавшіеся въ
его черной лакированной колясочкѣ по знойному городу,
по темно-краснымъ,

мягкимъ отъ солнца и пахнущимъ

цвѣточнымъ перегноемъ и нефтыо мостовымъ, были довольны.
Движимый любовью, онъ не для себя, a для семьи,
для сына хотѣлъ счастья, того, что не суждено было,
не далось ему самому. По-англійски онъ зиалъ плохо,
названія мѣсть,

куда надо было бѣжать, разбиралъ не

сразу—и часто бѣжалъ наугадъ. Колясочка рикши очень
мала; она съ откиднымъ верхомъ,

колеса

ея тонки и

высоки, оглобли не толще хорошей трости. И вотъ влѣзаетъ въ нее большой бѣлоглазый человѣкъ, весь въ-бѣломъ, въ бѣломъ шлемѣ, въ грубой, но дорогой обуви,
усаживается плотно, кладетъ нога на ногу и сдержанно-повелительно,

въ

горло себѣ, каркаетъ. Подхвативъ

оглобли, старикъ припадаетъ къ землѣ и стрѣлой летитъ
впередъ, едва касается земли легкими ступнями. Человѣкъ въ шлемѣ, держа палку въ конопатыхъ

рукахъ,

задумался о дѣлахъ, заглядѣлся—и вдругъ выкатываетъ
глаза: да онъ мчится совсѣмъ не туда, куда надо! Грозно
раздается его горловой окрикъ—и ужасъ мелькаетъ въ

коринкахъ на мгновеніе обернувшагося старика. А, значить, надо еще шибче!-—думаеть

онъ—и еще туже вле-

гаегь въ оглобли... Короче сказать, не мало палокь влетѣло ему въ спину, въ черныя лопаточки, вѣчно сдвинутыя въ чаяніи удара. Но не мало и лишнихъ центовъ
сорвалъ онъ съ англичанъ: осадивъ себя на всемъ бѣгу y
подъѣзда какого-нибудь отеля или конторы и бросивъ
оглобли, онъ такъ жалостно морщился, такъ

поспѣшно

выкидывалъ впередъ длинныя тонкія руки, сложивъ ковшикомъ мокрыя обезьяньи ладони, что нельзя было не
прибавить.
Разъ прибѣжалъ онъ домой совсѣмъ не въ урочное
время: въ самый жаръ полдня, когда золотыми стрѣлами
снуютъ въ лѣсахъ тѣ лимонныя птички, что называются
солнечными, когда такъ весело и рѣзко вскрикиваютъ
зеленые попугаи, срываясь съ деревьевъ и радугой сверкая въ пестротѣ лѣсовъ, въ ихъ тѣни и лаковомъ блескѣ,
когда такъ сладко и тяжело пахнуть въ оградахъ старыхъ
будційскихъ вихаръ, крытыхъ черепицей, сливочные цвѣты
безлиственнаго жертвеннаго дерева, похожіе на маленькія
туберозы, такими яркими самоцвѣтами переливаются толстогорлые хамелеоны, мелькая и по гладкимъ, и по кольчатымъ, какъ хоботъ слона, стволамъ деревьевъ, такъ много
рѣетъ и замираеть на солнцѣ огромныхъ пышныхъ бабочекъ и агатовымъ зерномъ кишагь, текуть горячіе бурые холмики муравьевъ и термитовъ. Все въ лѣсахъ пѣло
и славило бога жизни-смерти Мару, бога «жажды существованія», все гонялось другъ за другомъ, радовалось краткой радостью, истребляя другъ друга, a старый рикша,

уже ничего не жаждавшій, кромѣ прекращенія своихъ
мученій, легъ въ душномъ сумракѣ своей мазанки, подъ
ея пересохшей лиственной крышей, шуршащей красными
змѣйками, и къ вечеру умеръ—отъ ледяныхъ судорогь и
водяного поноса. Жизнь его угасла вмѣстѣ съ солнцемъ,
закатившимся за

сиреневой гладью великихъ

водныхъ

пространствъ, уходящихъ къ западу, въ пурпуръ, пепелъ
и золото великолѣпнѣйшихъ въ мірѣ облаковъ,—и настала ночь, въ которую въ лѣсахъ подъ Коломбо остался
оть рикши только маленькій

скорченый трупъ,

поте-

рявшій свой номеръ, свое имя, какъ теряеть свое названіе рѣка Келани, достигнувъ океана. Солнце, заходя,
переходитъ въ вѣтеръ; a во что переходитъ умершій?
Ночь быстро гасила сказочно-нѣжнйія, розовыя и зеленыя краски минутныхъ сумерокъ, летучія лисицы безшумно проносились подъ вѣтвями, ища ночлега, и черной жаркой тьмой наполнялись лѣса, загораясь миріадами свѣтящихся мухъ и таинственно, знойно звеня цикадами и цвѣтами, въ которыхъ живутъ мелкія древесныя лягушки. Въ далекой лѣсной кумирнѣ, передъ лампадкой, чуть мерцавшей на черномъ жертвенникѣ, облитомъ
кокосовымъ масломъ и усыпанномъ рисомъ и увядшими
цвѣточными лепестками, на правомъ боку, кротко подложивъ ручку подъ голову, покоился Возвышенный, гкгантъ
изъ сандальонаго дерева, съ широкимъ позолоченньжь
лицомъ и длинными косыми глазами изъ сапфира, съ улыбкой мира и грусти на тонкихъ губахъ. На спинѣ лежалъ
въ темной хижинѣ рикша, и смертная мука искажала его
жалкія черты, ибо не дошелъ до него голосъ Возвышен-

наго, призывавшій къ отреченію отъ земной любви, ибо
за могилой ждала его новая скорбная жизнь, слѣдъ неправой прежней. Зубастая старуха, сидѣвшая y порога
хижины, y костра подъ котелкомъ, плакала въ эту ночь,
скорбь свою питая все той же неразумной любовью и
жалостью. Возвышенный уподобилъ бы ея чувства мѣдной
серьгѣ въ ея правомъ ухѣ, имѣвшей видъ боченка: серьга
была велика и тяжела, она такъ оттянула разрѣзъ мочки,
что образовалась порядочная дыра. Рѣзко бѣлѣла ея короткая кофточка изъ бумажной матеріи, надѣтая прямо
на голое кофейное

тѣло. Голыя дѣти, какъ чертенята,

играли, визжали, гонялись другъ за другомъ возлѣ.

A

сынъ, легконогій юноша, стоялъ въ полутьмѣ за огнемъ.
Онъ вечеромъ видѣлъ свою невѣсту, круглоликую тринадцатилѣтнюю дѣвочку изъ сосѣдняго селенья. Онъ испугался и удивился, услыхавъ о смерти отца—онъ думалъ,
что это будетъ еще не скоро. Но, вѣрно, былъ онъ слишкомъ взволнованъ другою любовью, которая сильнѣе любви
къ отцамъ. «Не забывай,—сказалъ Возвышенный,—не забывай, юноша, жаждущій возжечь жизнь отъ

жизни,

какъ возжигается огонь ото огня, что всѣ страданія этого
міра, гдѣ каждый либо убійца, либо убиваемый, всѣ скорби
и жалобы его—отъ любви». Но уже безъ остатка, «какъ
скорпіонъ въ свое гнѣздо», вошла любовь въ юношу. Онъ
стоялъ и смотрѣлъ на огонь. Какъ y всѣхъ дикихъ, ноги
его были не въ мѣру тонки. Но и Шива позавидовалъ бы
красотѣ его торса цвѣта темной корицы,

Блестѣли

при

огнѣ его черносиніе конскіе волосы, гладко натянутые и
собранные на макушкѣ, блестѣли глаза изъ-подъ длин-

ныхъ рѣсницъ, и блескъ ихъ былъ подобенъ блеску кокса
противъ горна.
На

другой

день

сосѣди отнесли мертваго старичка

въ глубину лѣса, положили въ яму, головой на западъ,
к ь океану, торопливо, но стараясь не шумѣть, забросали
землей, листьями и торопливо пошли омываться. Старичекъ отбѣгался; съ его тонкой, посѣрѣвшей и сморщившейся
руки сняли мѣдную бляху—и, любуясь ею, раздувая тонкія ноздри, юноша надѣлъ ее на свою, круглую и теплую.
Сперва онъ только гонялся за опытными рикшами, прислушиваясь, куда посылають ихъ сѣдоки, запоминалъ названія улицъ и англійскія слова; потомъ и самъ сталъ
возить, самъ сталъ зарабатывать, готовясь къ своей семьѣ,
къ своей любви, «желаніе которой есть желаніе сыновей,
равно какъ желаніе сыновей есть желаніе имущества, a
желаніе имущества—желаніе благополучія». Но однажды,
прибѣжавъ домой, онъ наткнулся на другую страшную
вѣсть:

невѣста

его

исчезла — пошла на

Невольничій

Островъ, въ лавку и не вернулась. Отецъ невѣсты, хорошо знавшій Коломбо, часто ходившій туда, дня три
разыскивалъ ее и, должно быть, что-нибудь узналъ, цотому
что вернулся успокоенный.

Онъ вздыхалъ и опускалъ

глаза, выражая покорность судьбѣ; но это былъ большой
притворщикъ, старикъ лукавый, какъ всѣ, y кого есть
достатокъ, кто торгуеть въ городѣ. Онъ былъ полонъ, съ
женскими грудями, съ матовой сѣдиной, зачесанной и
украшенной

дорогимъ

черепаховымъ

гребнемъ;

ходилъ

онъ босикомъ, но подъ зонтомъ, бедра обертывалъ кускомъ
хорошей пестрой матеріи; кофта на немъ была пикейная.

Оть него нельзя было добиться правды, a женщины, дѣвушки всѣ слабы, какъ всѣ рѣки извилисты, и молодой
рикша понималъ это. Въ столбнякѣ просидѣвъ двое сутокъ дома, не притрогиваясь къ пищѣ, только жуя бетель,
онъ, наконецъ, очнулся и опять убѣжалъ въ Коломбо.
0 невѣстѣ онъ, казалось, совсѣмъ забылъ. Онъ бѣгалъ,
жадно копилъ деньги — и нельзя было понять, во что
болыие онъ влюбленъ: въ свою бѣготню или въ тѣ серебря,ные кружечки, что собиралъ за нее. Одинъ русскій морякъ снялся съ нимъ въ фотографіи и подарилъ ему карточку. Долго послѣ того молодой рикша радостно дивился
на свое изображеніе: онъ стоялъ въ оглобляхъ, повернувъ
лицо кгь воображаемымъ зрителямъ, и всякій сразу могъ
узнать его,—вышла даже бляха на рукѣ. Благополучно,
съ виду даже счастливо проработалъ онъ такъ съ полгода.
И вотъ сидѣлъ онъ какъ-то утромъ, вмѣстѣ съ другими
рикшами, подъ многоствольнымъ баніаномъ на той длинной улицѣ, что идетъ отъ Невольничьяго Острова къ Парку
Викторіи. Горячее солнце только что показалось изъ-за
деревьевъ со стороны Мараданы.

Но высоко

разросся

баніанъ, и уже не было тѣни y его корней, осыпанныхъ
сожженой

листвой.

Колясочки

накалялись

отъ

зноя,

тонкія оглобли ихъ лежали на темно-красной разогрѣтой
землѣ, пахнущей и нефтью, и такъ, какъ пахнетъ теплый
отъ размола коф.е. Съ этимъ запахомъ мѣшались густые
сладкіе

запахи

вѣчно-цвѣтущихъ

окрестныхъ

садовъ,

камфары,мускусаитого, чтоѣли рикши; a ѣли они бананы,
маленькіе, теплые, нѣжно-розовые, въ золотистой кожѣ,
ѣли манги, мясо которыхъ похоже на дѣтское тѣло съ

привкусомъ терпентина, и болтали, сидя на землѣ, до
подбородка поднявъ острыми углами колѣни, положивъ
на нихъ руки, a на руки—свои женскія головы. Вдругь
вдалекѣ, возлѣ бѣлыхъ оградъ бунгалоу, испещренныхъ
свѣтотѣнью, показался человѣкъ въ бѣломъ. Онъ шелъ
по срединѣ улицы той упрямой итвердой походкой,которой
ходятъ только европейцы. И молніей вскочивъ съ земли,
вперегонки кинулась къ нему вся стая этихъ голыхъ длинноногихъ людей. Они налетѣли на него со всѣхъ сторонъ,
и онъ грозно крикнулъ, взмахнувъ тростью. Робкіе и обидчивые, они со всего разбѣга осадили себя вокругъ него.
Онъ взглянулъ на нихъ—и седьмой номеръ съ его смоляными
конскими волосами показался ему сильнѣе прочихъ. На
седьмой номеръ и палъ его выборъ.
Онъ былъ невысокъ и крѣпокъ, въ золотыхъ очкахъ,
съ черными сросшимися бровями, въ черныхъ короткихъ
усахъ, съ оливковымъ цвѣтомъ лица, на которомъ тропическое солнце и болѣзнь печени уже оставили свой смуглый слѣдъ. Шлемъ на немъ былъ сѣрый, глаза какъ-то
странно, будто ничего не видя, глядѣли изъ угольной
тьмы бровей и рѣсницъ сквозь блестящія стекла. Онъ
сѣлъ умѣло—сразу нашелъ въ колясочкѣ ту точку, при
которой рикшѣ свободнѣе бѣжать, и, вглянувъ на татуированную кисть лѣвой руки, короткой и сильной, на маленькіе часики въ кожаной лункѣ, назвалъ Йоркъ-Стрить.
Деревянный голосъ его былъ твердъ и спокоенъ, но взглядъ
страненъ. И рикша подхватилъ оглобли и понесся впередъ
гораздо быстрѣе, чѣмъ требовалось, поминутно пощелкивая
звонкомъ, прикрѣпленнымъ на концѣ оглобли, и тасуясь

съ пѣшеходами, арбами и другими рикшами, бѣгущими
взадъ и впередъ.
Былъ конецъ марта—самое знойное время. He прошло
и трехъ часовъ съ восхода солнца, a ужъ казалось, что
близокъ полдень,—такъ жарко,

свѣтло

было всюду и

такъ многолюдно возлѣ лавокъ въ концѣ улицы. Земля,
сады, вся та высокая раскидистая растительность,

что

зеленѣла и цвѣла надъ бунгалоу, надъ ихъ мѣловыми
крышами, и надъ старыми черными лавками, пресытили
воздухъ тепломъ и благовоніемъ, a дождевыя деревья туго
свернули

свои листья-чашечки.

Ряды лавокъ,

вѣрнѣе,

навѣсовъ, крытыхъ темной черепицей, увѣшанныхъ огромными связками банановъ, сушеной рыбой, вяленой акулой,
были полны полуголыми

покупателями и продавцами,

одинаково похожими на темнокожихъ баньщиковъ. Рикша,
подавшись впередъ, мелькая длинными ногами, бѣжалъ
быстро, и еще ни одной капли пота не было на его лоснящейся
кокосовымъ масломъ спинѣ, на его круглыхъ

плечахъ;

среди которыхъ тонкій стволъ дѣвичьей шеи

граціозно

держалъ смоляную голову, накаляемую солнцемъ. Въ самомъ концѣ улицы онъ вдругь остановился. Чуть повернувъ

лицо,

Англичанинъ,

онъ быстро проговорилъ что-то по-своему.
его сѣдокъ, увидалъ концы

изогнутыхъ

рѣсницъ, уловилъ слово «бетель» и поднялъ брови. Какъ?
Такой молодой, крѣпкій, пробѣжалъ какихъ-нибудь двѣсти
шаговъ и уже бетель? He отвѣтивъ, онъ ударилъ рикшу
тростью по лопаткамъ. Но тотъ,—трусливый, какъ всѣ
сингалезы, но порой и настойчивый,-—только дернулъ плечомъ и стрѣлой полетѣлъ вкось по улицѣ, къ лавкамъ.

Бетель!—повторилъ онъ, поворачивая къ англичанину
гнѣвные глаза, и даже слабо взвизгнулъ.
Но англичанинъ уже забылъ о немъ. Онъ смотрѣлъ
куда-то въ сторону и только махнулъ волосатой смуглой
рукой, на которой блеснуло старое золотое кольцо. И
черезъ минуту рикша выскочшгь изъ лавочки, держа на
узкой ладони листъ перечнаго дерева, намазывая

его

известью и завертывая въ него кусочекъ арековаго гтлода,
похожій на кусочекь кремня. He убивай, не воруй, не
прелюбодѣйствуй, не лги и ничѣмъ не охмѣляйся, заповѣдалъ Возвышенный. Да, но что зналъ о Немъ рикша?
Смутно звучало въ его сердцѣ то, что было смутно воспринято несмѣтными сердцами его предковъ. Въ дождливое
время года онъ ходилъ съ отцомъ къ священнымъ шалашамъ
и тамъ, среди женщинъ и нищихъ, слушалъ жрецовъ,
читавшихъ на древнемъ, всѣми забытомъ языкѣ, и ничего
не понималъ, только подхватывалъ общее радостное восклицаніе при имени Возвышеннаго.

He разъ случалось,

что молился при немъ отецъ на порогѣ кумирни: онъ преклонялся передъ лежачей деревянной статуей, бормоча
ея заповѣди, поднимая соединенныя ладони ко лбу, a
потомъ клалъ на жертвенникъ самую мелкую и старую
изъ своихъ скудныхъ, тяжко заработанныхъ монетокъ.
Но бормоталъ онъ равнодушно,—онъ вѣдь только боялся
картинъ на стѣнахъ кумирни, изображеній муки грѣшниковъ; онъ преклонялся и передъ другими боГами, передъ
ужасными индусскими статуями, онъ и въ нихъ вѣрилъ,
какъ вѣрилъ въ силу демоновъ, змѣй, звѣздъ, мрака...
Сунувъ бетель въ ротъ, рикша, въ чувствахъ своихъ

рѣзко измѣнчивый, дружелюбно улыбнулся англичанину

Съ Заіѣутыми носкамй, въ бѣломъ казакинѣ и огромноМъ

глазами, схватилъ оглобли и, отголкнувшись лѣвой ногой,

розовомъ

опять побѣжалъ. Солнце слѣпило, сверкало въ

тюрбанѣ

неподвижно

стоялъ

надъ

лагуной,

золотѣ

глядя на черепахъ, въ теплую жидкую воду. Безъ конца

и стеклахъ очковъ, когда анГличанинъ поднималъ голову.

тянулись влекомыя волами длинныя крытыя арбы. Подъ

Солнце жгло его руки и колѣни, земля горячо дышала,

ихъ узкими соломенными сводами навалены были тюки

было даже видно, что надъ ней, какъ надъ

жаровней,

товаровъ, a порою—цѣлая куча коричневыхъ тѣлъ, моло-

дрожитъ воздухъ,—но онъ сидѣлъ неподвижно, не дотро-

дыхъ рабочихъ. Тощіе, сожженные зноемъ старики, съ

нулся до верха колясочки. Двѣ дороги вели въ городъ или,

красными отъ красной пыли ногами, шагали y колесъ,

какъ называютъ его резиденты, въ Фортъ: одна вправо,

точно муміи старухъ. Шли

мимо малайскаго капища, по дамбѣ между лагунами, дру-

томилы, похожіе на негровъ... И все голые, голые! A вы-

каменщики, дюжіе

черные

гая влѣво, къ океану. Англичанину хотѣлось послѣдней.

сокій, блестящеглазый рикша все трясъ и трясъ колясочку,

Но рикша обернулся на бѣгу, показывая свои окровавлен-

маслянистая спина его покрылась крупнымъ потомъ; на-

ныя губы, и сдѣлалъ видъ, что не понимаеть, чего х о т я т ъ

мокла и тряпка на бедрахъ... «Пагода» — разумѣя чай-

отъ него. И англичанинъ опять уступилъ,—онъ разсѣянно

ный домъ, сказалъ англичанинъ подъ тѣми патріархаль-

смотрѣлъ вокругъ себя. To, что тамъ горить,

сказали

ными деревьями, что растутъ при въѣздѣ въ Фортъ, подъ

люди этихъ странъ, есть смерть; лучами его впрягаются

необъятными навѣсами ихъ зелени, свѣтлой отъ солнца,

люди въ жизнь и, впрягаясь, умираютъ... Зеленая л а г у н а ,

проникающаГо

блестящая, теплая, полная черепахъ и гнили, окаймленная вдали кокосовой рощей, лежала справа. По дамбѣ
шли, ѣхали, бѣжали, щелкая звонками. Стали попадаться
рикши въ фескахъ, бѣлыхъ кителяхъ и короткихъ б ѣ л ы х ъ
панталонахъ. Европейцы, сидѣвшіе въ колясочкахъ,

бы-

ли блѣдны послѣ томительной ночи, высоко задирали
свои бѣлые башмаки, положивъ колѣно на колѣно. Прокатила двуколка, запряженная сѣрымъ горбатымъ
комъ,

быч-

подъ ея навѣсомъ, въ легкой жаркой тѣни, сйдѣлъ

парсъ, желтолицый старикъ, похожій на евнуха, въ х а л а т ѣ
и бархатномъ черепенникѣ, шитомъ золотомъ. Великанъ
афганецъ въ бѣлыхъ шароварахъ, въ мягкихъ сапогахъ

ее.

Возлѣ стараго голландскаго зданія съ аркадами въ
нижнемъ этажѣ остановились.

Англичанинъ посмотрѣлъ

на часы и ушелъ пить чай и курить сигару. A рикша сдѣлалъ полукругъ по широкой тѣнистой улицѣ, по краснолиловой мостовой, усыпанной желтыми и алыми лепестками
кетмій, и, бросивъ оглобли y древесныхъ корней, съ разбѣгу сѣлъ. Онъ поднялъ колѣни и положилъ на нихъ
локти, жарко дыша баннымъ благовоннымъ тепломъ полдня и безсмысленно поводя глазами

за

сингалезами

изъ-за

и европейцами,

вынулъ

проходящими
передника

тряпку, вытеръ ею окровавленныя бетелемъ губы, лицо,
выпуклости на гладкой груди и, сложивъ ее бинтомъ,

приложилъ ко лбу, повязалъ голову: это было совсѣмъ
некрасиво, придавало ему видъ больного, но вѣдь многіе
рикши дѣлаютъ такъ. Онъ сидѣлъ и, можегь быть, думалъ...
«Тѣла наши, Господинъ, различны, но сердце, конечно,
одно»—сказалъ Ананда Возвышенному, и, значитъ, можно
представить себѣ, что долженъ думать или чувствовать
юноша, выросшій въ райскихъ лѣсахъ подъ

Коломбо

и уже вкусившій самой сильной отравы—любви къ женщинѣ, уже вмѣшавшейся въ жизнь, быстро бѣгущую за
радостями или убѣгающую оть печалей, жизнь, которой
«сопутствують страсти, вожделѣнія, желаніе денегъ, имущества, благополучія». Мара уже ранилъ его, но вѣдь
Мара и залечиваетъ раны. Мара вырываетъ изъ рукъ человѣка то, что схватилъ человѣкъ, но вѣдь Мара и разжигаеть человѣка снова схватить отнятое или другое чтонибудь, подобное отнятому... Напившись чаю, англичанинъ
бродилъ по улицѣ, заходилъ въ магазины, разсматривалъ
въ витринахъ драгоцѣнные камни, слоновъ и буддъ изъ
эбеноваго

дерева,

всякія

пестрыя ткани, золотыя, въ

черныхъ крапинахъ шкуры пантеръ. A рикша,

что-то

думая или только чувствуя, ярко переглядывался

съ

другими рикшами и ходилъ позади англичанина, возя
за собой колясочку. Ровно въ полдень англичанинъ далъ
ему рупію, чтобы онъ купилъ себѣ поѣсть, a самъ ушелъ
въ контору большого европейскаго пароходства. Рикша
купилъ дешевыхъ папиросъ, сталъ курить, сильно затягиваясь, глядя на папиросу, какъ дѣлаютъ это женщины,
и выкурилъ подъ рядъ цѣлыхъ пять штукъ. Сладко одурманенный, сидѣлъ онъ въ сквозной тѣни противъ трехъ-

этажнаго дома, гдѣ была контора, и вдругъ, поднявъ глаза,
увидѣлъ, что на балконѣ подъ бѣлой маркизой появился
его сѣдокъ и еще чеЛовѣкъ пять европейцевъ. Всѣ они
смотрѣли въ бинокли на гавань—и вогь за крышами пристани показались одна за другой и медленно поплыли
три высокія, тонкія мачты, слегка отклоненныя назадъ.
Съ балкона замахали платками, аизъ-за крыыгь мрачно,
могуче и величаво, отзываясь по рейду и въ городѣ, заревѣла труба: пароходъ изъ далекой

Европы,

котораго

ожидалъ сѣдокъ рикши номеръ седьмой, прибылъ. Съ
англійской точностью вошелъ онъ послѣ двадцатидневнаго
плаванія въ гавань Коломбо,—и то, чего совсѣмъ не ожидалъ рикша, еще полный надеждъ и желаній, этоть роковой
для него обѣдъ въ домѣ на лагунѣ, y агента пароходства,
былъ рѣшенъ.
,

Но до обѣда, до вечера оставалось еще много времени.

И опять вышелъ на улицу этоть ничего не видящій человѣкъ въ очкахъ. Онъ простился съ тѣми двумя, что вышли
сь нимъ и направились къ бѣлой статуѣ Викторіи, къ крытой пристани, и опять побрелъ по улицѣ рикша—на этотъ
разъ къ огромному отелю, гдѣ въ эту пору, въ полутемной залѣ, знойную духоту которой развѣвали, мѣшали
съ запахомъ кушаній вертѣвшіяся подъ потолкомъ весла,
ѣло и пило много богатыхъ резидентовъ и туристовъ.
He велика была бы бѣда, если бы опоздалъ пароходъ.
Ничего не стоило англичанину отпустить уже соскучившагося рикшу номеръ седьмой и, когда потребуется, взять
другого,—ихъ вѣдь на каждомъ шагу десятки,—или же
слѣдовало рикшѣ самому подняться, уйти отъ англича-

ййна, благо ойь уже далъ ему руппо, и сыскать, для раЗНб-

выхъ лю-дей, познавшихъ желанія.—Видъ, звуки, вкубь,

образія, новаго сѣдока. Но пароходъ прибылъ во время,

загіахи

опьяняютъ

ихъ,—сказалъ

онъ,—желаніе

ползучее растеніе,

зеленое,

обви-

англичанинъ былъ разсѣянъ, заплатить двѣ, три лиш-

ваетъ ихъ, какъ

нихъ рупіи онъ считалъ пустякомъ, о рикшѣ онъ не ду-

и смертоносное, обвиваетъ дерево Шала»... Слѣды

красивое

малъ; a рикша и не смѣлъ, и не желалъ уйти отъ него,

лости, истомы отъ зноя, морской качки и болѣзней были

уста-

онъ уже не могь не дѣлать того, что началъ, «какъ не мо-

на сѣрыхъ лицахъ шедшихъ къ отелю. У всѣхъ видъ былъ

жеть ударившій по барабану удержать рокогь барабана».

полумертвый, всѣ говорили, не двигая губами, но всѣ

И опять, какъ собака, сѣлъ онъ на мостовую, на лепестки

шли, осматривались и одинъ за другимъ скрывались въ су-

кетмій. Сквозная тѣнь громадныхъ, соединяющихся свѣтло-

мракѣ вестибюля, чтобы разойтись по своимъ комнатамъ,

зелеными вершинами деревьевъ осѣняла улицу, и шли

вымыться, ободриться, a потомъ, до красноты лица опья-

мимо него въ этой тѣни женоподобные сигналезы, навя-

нивъ себя ѣдой, питьемъ, сигарами и кофе, покатить на

зывая европейцамъ цвѣтныя открытки, черепаховые гребни,

рикшахъ по Форту, на берегъ океана, въ Сады Корицы,

драгоцѣнные камни,—одинъ даже таскалъ за собой на шнур-

къ индусскимъ храмамъ Hj буддійскимъ вихарамъ. У ка-

кѣ и продавалъ звѣрька въ шубкѣ изъ длинныхъ колю-

ждаго, y каждаго въ душѣ было то, что заставляетъ чело-

чекъ,—и все бѣжали, бѣжали по богатой европейской улицѣ

вѣка жить и желать сладкаго обмана жизни. A рикшѣ,

эти полудикіе люди, рикши... Вдали, среди открытой пло-

рожденному на землѣ первыхъ людей, развѣ не вдвойнѣ

щади, горѣла бѣлизной большая мраморная

былъ сладокъ этотъ обманъ? Мимо него шли взадъ и впередъ

женщина,

гордая, съ двойнымъ подбородкомъ, въ порфирѣ и коронѣ,

джентльмены

возсѣдавшая на высокомъ мраморномъ пьедесталѣ. И от-

длиннозубые, какъ его черная мать, сидѣвшая въ дале-

туда толпой шли

Европы.

кой лѣсной хижинѣ, но порою проходили и дѣвушки,

На подъѣздъ отеля выскакивали сизые и черные слуги,

миловидныя,въ бѣлыхъ нарядахъ, въ неболыиихъшлемахъ,

кланяясь, выхватывали изъ рукъ y нихъ трости, мелкія

опутанныхъ легкими

только что прибывшіе изъ

и

леди, пожилые, некрасивые, такіе

вуалями,

и,

возбуждая въ

же

немъ

вещи, и поклонами, сдержанными и граціозными, встрѣ-

вожделѣніе, пристально глядѣли на его поднятыя велнко-

чалъ ихъ на порогѣ человѣкъ, блестѣвшій

напомажен-

лѣпныя рѣсницы, на тряпку вокругь его смоляной головы

нымъ проборомъ, глазами, зубами, запонками, крахмаль-

и на окровавленный ротъ. A развѣ она, та, что пропала

нымъ бѣльемъ, пикейнымъ смокингомъ, пикейными пан-

въ этомъ городѣ, была хуже ихъ? Тепло тропическаго

талонами

постоянно

идутъ

солнца взростило ее. Отъ бѣлой, въ голубыхъ цвѣточкахъ

на пиршества, на прогулки, на забавы,—сказалъ

Возвы-

короткой кофты и такой же юбки, надѣтыхъ на голое,

шенный, нѣкогда посѣтившій этотъ райскій пріютъ пер-

чуть полное, но крѣпкое, небольшое тѣло, она казалась

и

бѣлой

обувью.

«Люди

чернѣе. У нея была круглая головка, выпуклый лобикъ,
круглые сіяющіе глаза, въ которыхъ дѣтская

робость

уже смѣшивалась съ радостнымъ любопытствомъ къ жизни,
сь затаенной женственностью, нѣжной и страстной; было
коралловое ожерелье на круглой шеѣ, маленькія руки
и ноги въ серебряныхъ браслетахъ... Вскочивъ съ мѣста,
рикша побѣжалъ въ одинъ изъ ближнихъ переулковъ,
гдѣ въ старомъ одноэтажномъ домѣ подъ черепицей, съ
толстыми

деревянными

колоннами,

былъ

простонарод-

ный баръ. Тамъ онъ положилъ на прилавокъ двадцать
пять центовъ и за это вытянулъ цѣлый стаканъ

виски.

Смѣшавъ этотъ огонь съ бетелемъ, онъ обезпечшгь себя
блаженнымъ возбужденіемъ почти до самаго вечера, до
той поры, когда лѣса подъ Коломбо, наполняясь черной
жаркой тьмой, таинственно зазвенять журчаніемъ и стономъ несмѣтныхъ цикадъ и древесныхъ лягушекъ, a чащи
бамбука затрепещуть миріадами огненныхъ искръ.
Пьянъ былъ и англичанинъ, выйдя съ сигарой изъ
отеля,—глаза его были сонны, порозовѣвшее лицо стало
какъ будто полнѣе. Поглядывая на часы и что-то думая,
видимо, не зная, какъ убить время, онъ въ нерѣшительности постоялъ возлѣ отеля, потомъ влѣзъ въ колясочку
и приказалъ везти себя сперва на почту, гдѣ опустилъ
въ ящикъ три открытки, a отъ почты—къ саду Гордона,
куда даже не зашелъ,—-только посмотрѣлъ въ ворота, на
монументъ и на а л л е и a

отъ сада Гордона—куда глаза

глядятъ: къ Черному Городу, къ рынку въ Черномъ Городѣ, къ рѣкѣ Келани... И пошелъ, пошелъ мотать его
пьяный и съ головы до ногь мокрый рикша, возбужден-

ный и бетелемъ и водкой, и надеждой получить цѣлую
кучу центовъ, и еще какими-нибудь волнующими и душу
и тѣло мечтами, никогда

не оставляющими

человѣка.

Въ самый истомный часъ послѣполуденнаго тепла и свѣта,
когда, посидѣвъ двѣ минуты на скамьѣ подъ деревомъ,
оставляешь на ней темный кругь пота, онъ, въ угоду англичанину, не знавшему, какъ дотянуть до обѣда, пробѣжалъ весь Черный Городъ, старый, многолюдный, прянопахучій,—и много видѣлъ полусонный англичанинъ голыхъ цвѣтныхъ тѣлъ и разноцвѣтныхъ тканей на бедрахъ,
много парсовъ, индусовъ, желтолицыхъ малайцевъ, вонючихъ китайскихъ лавокъ, черепичныхъ и тростниковыхъ
крыигь, храмовъ, мечетей и капищъ, праздныхъ матросовъ изъ Европы и буддійскихъ

монаховъ, — бритыхъ,

худыхъ, сь безумными глазами, въ канареечныхъ

тогахъ,

сь обнаженнымъ правымъ плечомъ и опахалами изъ листвы
священной пальмы. Рикша и его сѣдокъ неслись среди
этой тѣсноты и грязи древняго Востока быстро, быстро,
точно спасались оть кого-то,—вплоть до самой рѣки Келани, узкой, густой и глубокой, перегрѣтой солнцемъ,
полуприкрытой непролазными зелеными зарослями, низко
склонившимися съ обоихъ ея береговъ, любимой крокодилами, все далыие уходящими въ глубь дѣвственныхъ лѣсовъ оть баржь съ соломенными сводами, нагруженныхъ
тюками чая, рисомъ, корицей, еще не

обработанными

драгоцѣнными камнями и особенно медлительно плывущихъ въ золотомъ густомъ блескѣ предвечерняго солнца...
Потомъ

англичанинъ

приказалъ

вернуться

въ

Фортъ,

уже опустѣвшій, закрывшій всѣ свои конторы, агентства

и банки, побрился въ цирульнѣ и непріятно помолодѣлъ,

надь закатомъ зеленѣло, легкое пушистое облако, таяв-

покупалъ сигары, заходилъ въ аптеку...

Рикша,

весь

шее въ его глубинѣ, стало совсѣмъ розовое... «Карлтонъ-

въ

смотрѣлъ

на

Отелъ!»—мертво сказалъ англичанинъ, все время печально

поту,

похудѣвшій,

протрезвившійся,

чувствующей

и сонно глядѣвшій на западъ, на океанъ, на мягко шумя-

приступы бѣшенства... Въ шестомъ часу, пробѣжавъ мимо

щую зыбь его, разсыпавшуюся геліотроповой пѣной по

маяка въ концѣ Квинсъ-Стритъ, пробѣжавъ тихіе и чистые

прибрежнымъ валунамъ. Рикша на бѣгу оскалялся, ему

военные кварталы, онъ выскочилъ на берегь океана, вольно

уже хотѣлось грызть этого человѣка, загнавшаго

глянувшаго ему въ глаза своимъ просторомъ и зелено-

но не бѣжать нельзя было: англичанинъ, не мѣняя вы-

золотистымъ глянцемъ низкаго солнца, и побѣжалъ по

раженія сонно-печальнаго лица, все чаще тыкалъ рикшу

плацу Голь-Фэсъ, Невольничьему Острову.

концомъ трости, да уже и перешло блаженное возбужде-

него уже непріязненно,

«Изъ

жажды

глазами собаки,

рождается

желаніе

радости,—сказалъ

Возвышенный,—изъ радости рождается скорбь, изъ радости и скорби возникаетъ страхъ». И вотъ уже появились въ глазахъ рикши и скорбь, и страхъ, и злоба. Онъ
уже ошалѣлъ отъ бѣга, не разъ тоскливо оборачивался
на своего мучителя, трудно дышалъ, отмѣривая длинными ногами широкую укатанную дорогу по плацу. Плацъ
этотъ огромный, пустой, выровненный и печальный на
закатѣ. Кончивъ дѣла, англичане гуляють здѣсь передъ
обѣдомъ, катаются или катаютъ своихъ женъ, любовницъ
и дѣтей на лошадяхъ въ дорогихъ экицажахъ, играють
въ тенисъ, футъ-боллъ и любуются океаномъ и пышной
красотой тропическаго, чуждаго имъ заката. Рикша бѣжалъ, дико глядя на встрѣчныхъ и на тѣхъ жилистыхъ,
рыжихъ людей въ бѣлыхъ короткихъ панталонахъ и пестрыхъ фуфайкахъ, что носились по плацу по своей доброй
волѣ, взапуски летѣли другь за другомъ, подпрыгивали
за взвивающимися боллами и гулко били въ нихъ грубыми
носками тяжелыхъ башмаковъ. Солнце опускалось, небо

его;

ніе рикши въ какое-то другое, въ напряженную покорность, въ столбнякь безостановочнаго бѣга. Всѣ отели
въ Фортѣ были полны, англичанинъ жилъ въ простомъ,
за Невольничьимъ Островомъ—и тутъ еще разъ пробѣжалъ
рикша мимо баніана, подъ который сѣлъ онъ нынче утромъ
въ жаждѣ заработка огь этихъ безпощадныхъ и загадочныхъ бѣлыхъ людей, въ упрямой надеждѣ на счастье.
Пошли знакомые сплошные сады, каменныя ограды и голландскія

крыши

бунгалоу, низкихъ, приземистыхъ по

сравненію въ деревьями, раскидывающимися надъ ними...
Вскочивъ во дворъ одного такого бунгалоу, рикша съ полчаса отдыхалъ возлѣ широкой терасы, пока англичанинъ
переодѣвался къ обѣду. Сердце y него колотилось, какъ
y отравленнаго, губы побѣлѣли, черты темно-коричневаго лица обострились, прекрасные глаза еще больше
почернѣли и расширились, тряпка на головѣ такъ намокла, что онъ сорвалъ ее и далеко отшвырнулъ прочь.
Запахъ его разгоряченнаго тѣла сталъ

непріятенъ—это

былъ запахъ теплаго чая, смѣшаннаго съ кокосовымъ

масломъ и еще съ чѣмъ-то, спиртуознымъ, какъ если взять
и растереть въ рукахъ кучку муравьевъ.
Солнце, межъ тѣмъ, уже закатилось. Отдышавшись,
рикша зашелъ въ кусты возлѣ терасы, снялъ съ бедеръ
мокрый передникь, выжалъ его и, снова

повязавшись,

вернулся къ терасѣ. Пожилая дѣвушка, англичанка, полулежала подъ ея навѣсомъ въ качалкѣ, читая при послѣднемъ свѣтѣ дня молитвенникъ. Увидя ее съ улицы, во
дворъ безшумно вошелъ нѣмой индусъ изъ Мадуры, высокій
черный старикъ съ сѣдыми кудрями на груди и на животѣ,
худой, какъ скелеть, въ нищенскомъ тюрбанѣ, въ длинномъ передникѣ изъ ткани,

бывшей когда-то

красной,

въ желтыхъ поперечныхъ полоскахъ. На рукѣ y старика
была закрытая корзина изъ пальмоваго лыка. Подойдя
къ терасѣ, онъ подобострастно поклонился,

приложивъ

руку ко лбу, и присѣлъ на землю, поднимая крышку корзины. He глядя на него, лежавшая въ качалкѣ махнула
рукой. Но онъ уже вынималъ изъ-за пояса тростниковую
дудку. И тутъ рикша вдругъ вскочилъ на ноги и въ непонятной ярости громко крикнулъ на него.

Вскочилъ

и старикъ, захлопнулъ корзину и, оборачиваясь, побѣжалъ къ воротамъ. Ho y рикши еще долго были круглые
глаза,—совсѣмъ какъ y той, страшной, которую онъ представилъ

себѣ—медленно,

тугимъ

жгутомъ

выползаю-

щую изъ корзины и съ шипѣніемъ раздувающую
голубымъ

отблескомъ

мерцающее

горло.

Между

свое
тѣмъ

быстро падала темнота—уже въ темнотѣ вышелъ на терасу
размытый, въ бѣломъ смокингѣ англичанинъ. И рикша
покорно кинулся к ь оглоблямъ. Бодро крикнулъ англи-

чанинъ названіе того мѣста, куда надо б ѣ ж а т ь и , можеть
быть, жутко отдалось его приказаніе въ сердцѣ рикши.
Была уже ночь, особенно жаркая, какъ всегда передъ
наступленіемъ дождей, еще болѣе пахучая, чѣмъ день.
Еще гуще сталъ теплый и приторный ароматъ мускуса,
смѣшанный съ запахомъ теплой земли, тучной оть цвѣточнаго перегноя. Такъ было черно среди садовъ,

гдѣ

бѣжалъ рикша, что только по тяжелому дыханію и по
скудному фонарику на оглоблѣ можно было понять, что
несется впереди встрѣчный. Потомъ слабо замерцала подъ
черными навѣсами деревьевъ гнилая лагуна, a тамъ и красные огни, длинно отражавшіеся въ ней. Большой двухъэтажный домъ, въ которомъ жилъ агенгь, насквозь свѣтился въ этой трогшческой чернотѣ прорѣзами

оконъ.

Во дворѣ было темно. Много рикпгь, сливавшихся съ темнотой своими тѣлами и слабо бѣлѣвшихъ передниками,
набѣжало въ этоть дворъ съ гостями. A большой открытый
на лагуну балконъ сіялъ свѣчами въ стеклянныхъ колпакахъ;

осыпанныхъ несмѣтной мошкорой, блестѣлъ ска-

тертью длиннаго стола, установленнаго посудой, бутылками и вазами со льдомъ и бѣлѣлъ смокингами

сидѣв-

шихъ за сголомъ, которые ѣли, пили и немолчно, хотя
и сдержано бормотали себѣ въ горло, межъ тѣмъ, какъ
босоногіе полные слуги, похожіе на нянекъ, шуршали
голыми подошвами, прислуживая имъ, a громадная китайская цыновка, ребромъ привѣшанная надъ ними къ потолку, все махалась и махалась, приводимая въ движеніе малайцами, сидѣвшими за стѣной, не доходящей до
потолка, и все вѣяла, вѣяла вѣтромъ на обѣдающихъ,

на ихъ холодные мокрые лбы. Рикша номеръ

седьмой

дико подлетѣлъ къ балкону. Сидѣвшіе за столомъ

при-

онъ бѣжить, и самъ управляя своей сразу освободившейся
волей.

вѣтствовали вновь прибывшаго гостя радостнымъ ропо-

— Проснись, проснись!—кричали въ немъ тысячи без-

томъ. Гость выскочилъ изъ колясочки и вбѣжалъ на бал-

звучныхъ голосовъ его печальныхъ, стократь истлѣвшихъ

конъ. A рикша понесся вокругь дома, чтобы опять по-

въ этой райской землѣ предковъ.—Стряхни съ себя оболь-

пасть къ воротамъ, во дворъ, къ другимъ рикшамъ, и, обѣгая

щенія Мары, сонъ этой краткой жизни! Тебѣ-ли спать,

домъ, вдругь такъ шарахнулся назадъ, точно его уда-

отравленному ядомъ, пронзенному

рили въ лицо палкой: стоя возлѣ открытаго и освѣщен-

страдаетъ имѣющій стократно милое, всѣ скорби, всѣ жа-

наго окна второго этажа —въ японскомъ керимонѣ краснаго

лобы—отъ любви, оть привязанностей сердца—убей-же ихъ!

шелка, въ тройномъ ожерельѣ изъ рубиновъ, въ золотыхъ

Недолгій срокъ пребудешь ты въ покоѣ отдыха, снова и

широкихъ браслетахъ на обнаженныхъ рукахъ,—на него

снова, въ тысячѣ воплощеній исторгнетъ тебя твоя эдемская

глядѣла круглыми сіяющими глазами его невѣста,

земля,

та

пріють

первыхъ

людей,

стрѣлою?

познавшихъ

Стократно

желаніе,

самая дѣвочка-женщина, съ которой онъ уже уговорился

но онъ, этоть краткій отдыхъ, все-же настанеть для тебя,

полгода тому назадъ обмѣняться шариками изъ риса!

слишкомъ рано выбѣжавшаго на дорогу жизни, страстно

Его, внизу, въ темнотѣ, она не могла видѣть. Но онъ сразу

погнавшагося за счастьемъ и раненнаго самой

узналъ ее—и, отшатнувшись, застылъ на мѣстѣ.

острой

стрѣлой—жаждой любви и новыхъ зачатій для этого

Онъ не упалъ, сердце его не разорвалось, оно было слиш-

древняго міра, гдѣ оть вѣка побѣдитель крѣпкой пятой

комъ молодо и сильно. Постоявъ сь минуту, онъ присѣлъ

стоить на горлѣ побѣжденнаго!
Показались подъ черными навѣсами сросшихся вершинами деревьевъ огни въ открытыхълавочкахъНевольничьяго

на землю, подь вѣковой смоковницей, вся вершина ко•горой, какъ райское дерево, горѣла и трепетала розсыпью
огненно-зеленыхъ искръ. Онъ долго смотрѣлъ на черную
круглую головку, на красный шелкъ, свободно обнимавшій маленькое тЬло, и на поднятыя, поправлявшія прическу
руки той, что стояла въ рамѣ окна. Онъ сидѣлъ на корточкахъ до тѣхъ поръ, пока она не повернулась и не прошла
въ глубину комнаты. A когда она скрылась, онъ мгновенно
вскочилъ на ноги, поймалъ на землѣ оглобли и, птицей
пролетѣвъ черезъ дворъ за ворота, опять, опять пустился
б ѣ ж а т ь - н а этогь разъ уже твердо зная, куда и, зачѣмъ

Острова. Рикша жадно съѣлъ въ одной изъ нихъ чашечку
теплаго варенаго риса, пересыщеннаго перцемъ, и кинулся
дальше. Онъ зналъ, гдѣ живеть старикъ изъ Мадуры, часъ
тому назадъ приходившій во дворъ отеля: онъ жилъ вмѣстѣ со своимъ племянникомъ, при его большой фруктовой
лавкѣ, въ низкомъ домѣ съ толстыми деревянными колоннами. Племянникъ,

сизый, въ

грязномъ

европейскомъ

косгюмѣ изъ полотна, сь громаднымъ колтуномъ черной
вьющейсяшерсти на головѣ, похожій скорѣе на австралійца,

вся круглая, вся въ черныхъ кольцахъ съ зелеными каемчѣмъ на индуса, перетаскивалъ корзины съ плодами въ глубину лавки, морщась отъ дыма папиросы, прикрѣпленной
къ его нижней губѣ. Онъ и не обратилъ

вниманія на бѣ-

шеный видъ мокраго, горячаго рикши. И рикша молча
вскочилъ подъ навѣсъ среди столбовъ, взялъ налѣво и ногой толкнулъ дверку, за которой надѣялся найти нѣмого
старика. Въ потной рукѣ рикша крѣпко держалъ завѣтный золотой, который онъ еще на бѣгу досталъ изъ-за
передника, изъ кожанаго гамана, привѣшеннаго къ поясу.
И золотой быстро сдѣлалъ свое дѣло: назадъ рикша выскочилъ съ болыной коробкой отъ сигаръ, перевязанной шнуркомъ. Онъ заплатилъ за нее большую цѣну, зато она была
не пустая: то, что въ ней лежало, билось, извивалось,
стукало въ крышку тугими кольцами и шуршало.
Зачѣмъ онъ захватилъ съ собой колясочку? A онъ таки
захватилъ

ее—и ровнымъ, сильнымъ махомъ полетѣлъ

на берегъ океана, на плацъ Голь-Фэса. Плацъ былъ пустъ,
далеко темнѣлъ въ звѣздномъ свѣтѣ. За нимъ были разсыпаны рѣдкіе огоньки Форта и въ небѣ медленно вращалась
мутно-зеркальная вышка маяка, кидавшая дымныя полосы
бѣлаго свѣта только въ сторону рейда. Слабый прохладный
вѣтеръ потянулъ на рикшу съ океана, ровный, сонный
шумъ котораго былъ чуть слышенъ. Добѣжавъ до прибрежья
до средины дороги, рикша въ послѣдній разъ бросшгь
тонкія оглобли, въ которыя рано, но не надолго впрягла
его жизнь, и сѣлъ уже не на землю, a на скамыо, сѣлъ смѣло
какъ резидентъ. Онъ, отдавая индусу цѣлый фунтъ, требовалъ самую маленькую и самую сильную, самую смертоносную. И она была,—помимо того что сказочно красива,

ками, съ темно-голубой неболыиой головкой, тоже круглой,
съ изумрудной полосой на затылкѣ и траурнымъ хвостомъ,—
она была, при всей своей малости, необыкновенно сильна
и злобна, a теперь, послѣ того, какъ ее помотали въ деревянной

пахучей

коробкѣ,

особенно.

Она

судоржно,

какъ стальная, пружинила, извивалась, шуршала и стукала въ крышку. И онъ быстро развязалъ, распуталъ
шнурокъ... Впрочемъ, кто знаетъ, какъ именно сдѣлалъ
онъ это? Твердыми или дрожащими руками?

Быстро,

рѣшительно или нѣть? A послѣ того долго-ли колебался?
Долго-ли смотрѣлъ на темный шумящій океанъ, на слабый звѣздный свѣть, на Южный Кресгь, Ворона, Канопусъ? Оскалился-ли по-собачьи на городъ

резидентовъ,

или на богатый отель, свѣтившій вдали, слѣва отъ него,
своимъ подъѣздомъ? Вѣрно, онъ сразу раскрылъ коробку
и твердо положилъ лѣвую руку на тѣ ледяныя, какъ мертвое тѣло, пружины, что взвивались въ коробкѣ: укушенъ
онъ былъ въ самую ладонь цѣлыхъ три раза.
A укусъ тотъ нестерпимо жгучъ и быстръ,—онъ подобенъ
удару электрическаго тока и съ головы до ногь пронзаеть
все іѣло человѣка несказанной болью, такой мукой, чго
послѣ него даже обезьяны жалобно вскрикивають и разражаются рыданіями, дѣтскими, страстными,

отчаянно-

молящими. Рикша, вѣрно, не вскрикнулъ и не зарыдалъ:
онъ слишкомъ хорошо зналъ, на что идетъ. Но нѣть сомнѣнія, что, ощутивъ этотъ огненный ударъ, онъ колесомъ
перевернулся на скамьѣ, и коробка полетѣла отъ него
въ сторону. A затѣмъ тотчасъ-же распахнулась подънимъ

бездонная тьма, и все понеслось передъ его глазами куда-то

за блестящими очками стоячіе, какъ будто ничего не ви-

вкось, вверхъ: и океанъ, и звѣзды, и огни отеля. Шумъ

дящіе и безпокойные. «Подождите до послѣзавтра,—ска-

океана хлынулъ ему въ голову и сразу оборвался: глубокій

залъ капитанъ,-послѣзавтра будеть нѣмецкій почтовый

обморокь бываетъ всегда послѣ этого удара. Но вслѣдъ

napоходъ».—«Да, но провести еще двѣ ночи въ Коломбо

за обморокомъ человѣкъ всегда быстро приходитъ въ себя,

мнѣ очень трудно,—отвѣтилъ англичанинъ.—Этотьклиматъ

какъ будто только за гЬмъ, чтобы его тяжко, съ кровью

изнуряетъ меня, я нервно боленъ. Кромѣ того, нѣмецкій

стошнило—и опять повергло въ небытіе. Ихъ, этихъ об-

пароходъ, какъ это всегда бываеть, будетъ биткомъ набить,

мираній, бываеть нѣсколько, и каждое изъ нихъ, ломая

a мнѣ хочется одиночества. Я измученъ этими цейлон-

человѣка,

частями уноситъ

скими ночами, безсонницей и всѣмъ тѣмъ, что чувствуетъ

человѣческую жизнь, человѣческія способности и чувства:

всякій нервный человѣкъ передъ заходящими грозами.

мысль, память, зрѣніе, слухъ, боль, горе, радость, нена-

A взгляните на эту тьму, на тучи, заступившія всѣ гори-

висть—и

зонты: ночь опять будеть ужасная, періодъ дождей соб-

перехватывая

ему дыханіе,

то послѣднее, всеобъемлющее, что называется

любовью, жаждой вмѣстить въ свое сердце весь зримый

ственно уже начался»... И пожавъ плечами, подумавъ,

и незримый міръ и вновь отдать его кому-то.

капитанъ уступилъ. И черезъ минуту тонкіе, какъ ужи,
сигналезы уже тащили по трапу сундукь въ черной лакированной кожѣ, весь испещренный разноцвѣтными этикетами

Дней черезъ десять, въ темные жаркіе сумерки передъ
грозой, къ большому русскому парохо^у, готовому от-

отелей и помѣченный красными иниціалами.
Свободная

докторская

каюта,

которую

предложили

плыть въ Суэцъ, двѣ пары гребцовъ быстро гнали въ гавани

англичанину, была очень тѣсна и душна. Но англичанинъ

Коломбо шлюпку, въ которой полулежалъ сѣдокъ рикши

нашелъ ее прекрасной. На скорую руку

разложивши

номеръ седьмой. Пароходъ уже гудѣлъ отъ грохота якор-

въ ней вещи, онъ вышелъ черезъ столовую на верхнюю па-

ной цѣпи, когда, выскочивъ возлѣ громадной желѣзной

лубу. Все быстро тонуло въ темнотѣ. Пароходь уже снялся

стѣны

и поворачивалъ к ь открытому морю. Справа какъ бы плыли

пароходнаго

бока, взбѣжалъ

онъ по

длинному

трапу на палубу. Капитанъ сперва наотрѣзъ отказался

на него другіе пароходы, огни на мачгахъ, огни

принять его: пароходъ грузовой, заявилъ онъ,

агентъ

Слѣва, изъ-подъ высокаго борта, зыбко неслась къ ниэ-

уже уѣхалъ,—это невозможно. «Но я чрезвычайно, чрезвы-

менному берегу, къ складамъ угля и къ черной гущѣ тонко-

чайно прошу васъ!»—возразилъ англичанинъ.

Капитанъ

ствольныхъ кокосовыхъ лѣсовъ за складами, гладь темной

съ удивленіемъ взглянулъ на него: на видъ крѣпокъ,

воды, еще отражавшей тьму и печаль тучъ, и своимъ зыб-

энергиченъ, но на лицѣ налетъ нездороваго загара, a глаза

кимъ стремленіемъ кружила голову. Все мѣняя направле-

Форта.

nie, все туже дулъ откуда-то влажный, тошнотворно-благовонный, мягкій

вѣтеръ.

Внезапно молчаливыя

тучи

распахнулись такой бездной блѣдно-голубого свѣта, что
въ самой глубинѣ лѣсовъ мелкнули озаренные имъ стволы
пальмъ, банановъ и сингалезскія хижины подъ ними.
Англичанинъ испуганно моргнулъ, оглянулся на плывущій уже слѣва оть него блѣдный молъ съ краснымъ огонькомъ на концѣ, на свинцовую даль океана за моломъ—
и быстро пошелъ назадъ, въ каюту.
Старикъ лакей, человѣкъ злой оть усталости, безъ нужды
подозрительный и наблюдательный, нѣсколько разъ заглядывалъ передъ обѣдомъ за ея занавѣску. Англичанинъ
сидѣлъ въ складномъ холщевомъ креслѣ, держа на колѣняхъ
толстую тетрадь въ кожаномъ переплетѣ, писалъ въ ней
золотымъ перомъ, и выраженіе его лица, когда онъ поднималъ его, блестя очками, было и тупо, и вмѣстѣ съ тѣмъ
удивленно. Потомъ, спрятавъ перо, онъ задумался, какъ
бы слушая шумъ и шорохъ волнъ, тяжело несущихся за
стѣной каюты. Лакей прошелъ мимо, мотая громко звенящимъ колокольчикомъ. Англичанинъ всталъ и до гола
раздѣлся. Съ ногь до головы обтершись губкой, насыщенной водой съ одеколономъ, онъ выбрился, подравнялъ
короткіе толстые усы, тщательно причесалъ щетками свои
черные прямые волосы на косой рядъ, надѣлъ свѣжее бѣлье,
смокингь и пошелъ къ обѣду съ обычнымъ своимъ рѣшительнымъ, солдатскимъ видомъ.
Моряки, уже давно сидѣвшіе за столомъ и бранившіе
его за опозданіе, встрѣтили его преувеличенно любезно,
другь передъ другомъ щеголяя знаніемъ англійскаго языка.

Онъ отвѣтилъ имъ сдержанной, но не меньшей любезностью
и поспѣшилъ сказать, что ему очень нравится русскій столъ,
что онъ былъ въ Россіи, въ Сибири... что онъ вообще много
иутешествовалъ и всегда прекрасно переносилъ путешествія, чего, однако, нельзя сказать о его послѣднемъ пребываніи въ Индіи, на Явѣ и на Цейлонѣ: тутъ онъ захворалъ печенью, разстроилъ себѣ нервы, дошелъ даже до
странностей—вотъ въ родѣ той, которую онъпроявилъчасъ
тому назадъ, такъ неожиданно явившись на пароходъ,..
За кофе онъ угощалъ моряковъ коньякомъ и ликерами
принесъ коробку толстыхъ египетскихъ папиросъ и поставилъ ее на столъ открытой, для общаго пользованія. Капитанъ, еще молодой человѣкъ съ умными и твердыми глазами,
во всемъ старающійся быть европейцемъ, завелъ

рѣчь

о колоніальныхъ задачахъ Европы, о японцахъ, о будущемъ Дальнаго Востока.

Внимательно слушая, англи-

чанинъ возражалъ, соглашался. Говорилъ онъ складно
и не просго, a такъ, точно читалъ хорошо написанную
статью. И порою внезапно смолкалъ, еще внимательнѣе
прислушиваясь къ шороху волнъ за открытыми дверями.
Отъ грозы ушли. Давно потонула въ черномъ бархатѣ
долго

переливавшая

алмазами

цѣпь

огней

Коломбо.

Теперь пароходъ былъ въ безграничной тьмѣ, въ пустотѣ
океана и ночи. Столовая помѣщалась на палубѣ, подъ
капитанскимъ мостикомъ.
открытыхъ

И тьма

рѣзко

чернѣла

дверяхъ и окнахъ, она какъ бы стояла

въ
и

глядѣла въ ярко освѣщенную столовую. Влажно дуло
изъ этой тьмы—влажнымъ, свободнымъ дыханіемъ чего-то
отъ вѣка свободнаго—и свѣжесть, доходя до сидящихъ

ва

столомъ, давала

имъ чувствовать запахъ табачнаго

дыма, горячаго кофе и ликеровъ. Но порою свѣть электричества вдругъ падалъ—и двери, окна мелькали блѣдносиними квадратами: беззвучно и несказанно-широко распахивалась

вокругъ

парохода голубая

бездна

безднъ,

блистала текучая зыбь водныхъ пространствъ, угольной
чернотой

заливало

горизонты—и

отгуда,

какъ тяжкій

ропоть самого Творца, еще погруженнаго въ довременный
хаосъ, доходилъ глухой, мрачный и торжественный,

все

до основанія потрясающій Гулъ грома, И тогда англичанинъ
какь бы каменѣлъ на минуту.

— Скажите лучше—отъ нашей притупленности,—сказалъ англичанинъ.—Стоять вонъ тамъ, на вашемъ мостикѣ,
по бокамъ котораго мутно глядятъ сквозь толстое стекло
два этихъ большихъ глаза, зеленый и красный, и идти
куда-то въ тьму ночи и воды, простирающейся на тысячи
миль вокругъ,—это безуміе. Но, впрочемъ, не лучше,—
прибавилъ онъ, опять заглядывая въ двери,—не лучше
и лежать внизу, въ каютѣ, за тончайшей перегородкой
которой, возлѣ самой твоей головы бьетъ и переливается
эта бездонная хлябь... Да, да, разумъ нашъ такъ же слабъ,
какъ разумъ крота, или, пожалуй, еще слабѣй, потому

— Въ сущности, это страшно!—сказалъ онъ своимъ

что y крота, y звѣря, y дикаря хоть инстинктъ сохранился,

мертвымъ, но твердымъ голосомъ послѣ одного особенно

a y насъ, y европейцевъ, онъ выродился, выраждается.

ослѣпительнаго сполоха. И, вставъ съ мѣста, подошелъ

— Однако, кроты не плаваютъ по всему земному шару,—

къ двери, зіявшей темнотой:—Очень

страшно,—сказалъ

онъ, какъ бы разговаривая самъ съ собой.—И страшнѣе
всего то, что мы не думаемъ, не чувствуемъ и не можемъ,
разучились чувствовать, какъ это страшно.
— Что именно?—спросилъ капитанъ.
— A вотъ хотя бы то,—отвѣтилъ англичанинъ,—что
подъ нами бездонная глубина, a вокругъ та зыбкая хлябь, о
которойтакъужасноговоритъБиблія... 0,—строго сказалъ
онъ, вглядываясь въ темноту:—и вблизи, и вдали, всюду
загораются борозды зеленой огненной пѣны, и чернота вокругъ этой пѣны черно-лиловая, цвѣта воронаго крыла... Это
очень жутко—быть капитаномъ?—серьезно спросилъ онъ.
— Нѣтъ, почему же,—отвѣтилъ капитанъ съ притворной небрежностью.—Дѣло скучное, отвѣтственное, но въ
сущности несложное... Все зависитъ отъ привычки...

усмѣхаясь,

отвѣтилъ капитанъ.—Кроты

не пользуются

паромъ, электричествомъ, безпроволочнымъ телеграфомъ...
Вотъ хотите—я буду сейчасъ говоритъ съ Аденомъ? A вѣдь
до него десять дней ходу.
— И это страшно,—сказалъ
взглянулъ сквозь

англичанинъ

очки на засмѣявшагося

и строго

механика.—

Да, и это очень сграшно. A мы, въ сущности, ничего не
боимся. Мы даже смерти и то не боимся по настоящему:
ни жизни, ни тайнъ, ни безднъ, насъ окружающихъ, ни
смерти — ни своей собственной, ни смерти другихтЛ

Я

полковникъ англійской арміи, участникъ бурской войны,
я, приказывая стрѣлять

изъ пушекъ, убивалъ

людей

сотнями—и вотъ не только не страдаю, не схожу съ ума,
что я убійца, но даже не думгуо о нихъ никогда.
— A звѣри, дикари—думаютъ?—спросилъ

капитанъ.

— Дикари вѣрятъ, что такъ надо, a мы нѣтъ,—сказалъ
англичанинъ и замолчалъ. Пошелъ ходить по столовой,

залъ онъ, показывая на открытую дверь, за которой шу-

стараясь тверже ступать своими бальными

ботинками.

мѣла черная темнота, уже высоко поднимавшая съ носа

Сполохи отдаленной грозы, уже розовые, мелькавшіе

и валившая скрипящій переборками пароходъ то на одинъ,

по звѣздамъ, слабѣлй. Вѣтеръ дулъ въ окна и двери сильнѣй и прохладнѣй, черная тьма за дверями шумѣла тяжелѣе. Болыиая раковина, пепельница, ползала по столу.
Чувствовалось подъ непріятно слабѣющими ногами, какъ

то на другой бокъ.
— Это на васъ Цейлонъ такъ подѣйствовалъ,—машинально замѣтилъ капитанъ.
— 0,

несомнѣнно, несомнѣнно!—согласился

англича-

снизу что-то наростаетъ, приподнимаетъ, потомъ валитъ

нинъ.—Мы всѣ,—комерсанты, техники, военные, ученые,

на бокъ, разступается—и полъ все глубже уходитъ изъ-

политики, колонизаторы,—мы всѣ, спасаясь отъ собствен-

подъ ногъ. Моряки, допивъ кофе, накурившись, сдерживая

ной притупленности и пустоты, бродимъ по всему міру,—

зѣвоту и поглядывая на своего страннаго

вѣдь вы согласитесь, что число путешествующихъ европей-

пассажира,
потомъ,

цевъ растетъ со сказочной быстротой, что уже весь земной

желая ему покойной ночи, стали браться за фуражки.

шаръ пестритъ плакатами и росписаніями,—и силимся

Остался одинъ капитанъ. Онъ курилъ и водилъ за англи-

восхищаться то горами и озерами Щвейцаріи, то нищетой

посидѣли,

помолчали еще нѣсколько минутъ,

качаясь,

Италіи, ея картинами и обломками статуй или колоннъ,

ходилъ отъ двери къ двери, раздражая своей чернотой,

то бродимъ по скользкимъ камнямъ, уцѣлѣвшимъ отъ

очками и серьезностыо, соединенной съ разсѣянностью,

какихъ-то амфитеатровъ въ Сициліи, то глядимъ съ при-

лакея, убиравшаго со стола.

творнымъ восторгомъ

чаниномъ глазами. Англичанинъ,

съ сигарой,

— Да, да,—сказалъ онъ,—намъ страшно только то,
что мы разучились чувствовать страхъ!

Бога,

религіи

въ Европѣ давно уже нѣтъ, мы, при всей своей дѣловитости
и жадности, какъ ледъ холодны и къ жизни, и къ смерти:
если и боимся ея, то только разсудкомъ, или же остатками
животнаго инстинкта. Иногда мы даже стараемся внушить
себѣ эту боязнь, увеличить ее—и все же не воспринимаемъ,
не чувствуемъ въ должной мѣрѣ того непонятнаго и ужаснаго, чѣмъ полна человѣческая жизнь... вотъ, какъ не
чувствую и я того, что самъ же назвалъ страшнымъ,—ска-

на желтыя

Греціи, то присутствуемъ

какъ

груды Акрополя

въ

при балаганномъ зрѣ-

лищѣ при раздачѣ священнаго огня въ Іерусалимѣ, платимъ
бѣшенныя деньги за то, чтобы терпѣть мученія отъ проводниковъ и блохъ въ могильникахъ и глиняныхъ капищахъ Египта, плывемъ въ Индію, въ Китай, въ Японіы—и
вотъ только здѣсь, на земЛѣ древнѣйшаго человѣчества,
въ этомъ потерянномъ нами эдемѣ, который мы называемъ
нашими колоніями и жадно ограбляемъ,

среди грязи,

чумы, холеры, лихорадокъ и цвѣтныхъ людей, обращенныхъ нами въ скотовъ, только ,здѣсь чувствуемъ въ слабой
мѣрѣ жизнь, смерть, божество. Здѣсь, оставшись равнодуш-

нымъ ко всѣмъ этимъ Озирисамъ, Зевсамъ, Аполлонамъ,

себя, по слову Библіи, Богомъ, іудейскіе пророки, Риму—

къ Христу, къ Магомету, я не разъ чувствовалъ, что могъ

Апокалипсисъ, a Индіи, арійскимъ племенамъ, порабо-

бы поклоняться

тившимъ ее,—Будда, говорившій: «0, вы, князья, вла-

богамъ

нашей

развѣ только имъ, этимъ страшнымъ
прародины, — сторукому

Брамѣ,

Шивѣ,

ствующіе, богатые сокровищами, обращающіе другъ противъ

раздавалось по-истинѣ

друга жадность свою, ненасытно потворствующіе своимъ

какъ глаголъ самого Мафусаила, вбивающаго гвозди въ

похотямъ!..» Я еще не буддистъ, но Будда, какъ всѣ великіе

гробовую крышку міра... Да, только благодаря Востоку

религіозные учители, понялъ, чтб значитъ жизнь Личности,

Дьяволу, Буддѣ, слово котораго

и болѣзнямъ, полученнымъ мной на Востокѣ, благодаря

этой преходящей формы, намарупы, какъ онъ называлъ

тому, что въ Африкѣ я сотнями убивалъ людей, въ Индіи,

ее, въ этомъ «мірѣ быванія», въ этой вселенной, которой

ограбляемой Англіей, a значитъ и отчасти и мною, видѣлъ

мы не постигаемъ,—и ужаснулся священнымъ ужасомъ.

тысячи умирающихъ съ голоду, въ Японіи покупалъ дѣ-

Мы же возносимъ нашу Личность превыше небесъ, мы

вочекъ въ мѣсячныя жены, въ Китаѣ билъ палкой по голо-

хотимъ сосредоточить въ ней весь міръ, что бы тамъ ни

вамъ

на

говорили о грядущемъ всемірномъ братствѣ и равенствѣ,—

Явѣ и на Цейлонѣ до предсмертнаго хрипа загонялъ рикшъ,

и вотъ только въ океанѣ, подъ новыми и чуждыми намъ

въ Анарадхапурѣ получилъ въ свое время жесточайшую

звѣздами,

лихорадку, a на Малабарскомъ берегу болѣзнь печени,—

Индіи, на Цейлонѣ, гдѣ исторія такъ безмѣрна, гдѣ порою

только благодаря всему этому, я еще кое-что чувствую

видишь подлинную первобытную жизнь, a въ черныя

беззащитныхъ

обезьяноподобныхъ

стариковъ,

среди величія тропическихъ грозъ,

или въ

и думаю. Тѣ страны, тѣхъ несмѣтныхъ людей, что еще

знойныя ночи, въ горячечномъ мракѣ, чувствуешь, какъ

живутъ или младенчески-непосредственной жизнью, всѣмъ

таетъ, растворяется человѣкъ въ этой чернотѣ, въ звукахъ,

существомъ своимъ ощущая и бытіе, и смерть, и боже-

запахахъ, въ этомъ страшномъ, Все-Единомъ, только тамъ

ственное величіе вселенной, или уже прошли долгій и

понимаемъ въ слабой мѣрѣ, что значитъ эта наша Личность...

трудный путь, историческій, религіозный и философскій,

Знаете-ли вы,—сказалъ онъ, останавливаясь

и устали на этомъ пути, мы, люди новаго желѣзнаго вѣка,

очками

стремимся поработить, подѣлить между собою и называемъ это нашими колоніальными задачами. И когда этотъ
дѣлежъ придетъ къ концу, когда въ мірѣ опять воцарится
власть какого-нибудь новаго Тира, Сидона, новаго Рима,
англійскаго

или нѣмецкаго, повторится, и непремѣнно

повторится и то, что предрекли Сидону, возомнившему

на

капитана,—буддійскую

— Какую?—спросилъ

и

блестя

легенду?

капитанъ,

уже тайкомъ

зѣв-

нувшій и посмотрѣвшій на часы.
A вотъ какую: воронъ кинулся за слономъ, бѣжавшимъ съ лѣсистой горы къ окегуіу;

все

сокрушая на пути,

ломая заросли, слонъ обрушился въ волны—и воронъ,
томимый «желаніемъ», палъ за нимъ и, выждавъ пока

онъ захлебнулся и вынырнулъ изъ волнъ, опустился на
его ушастую тушу; туша плыла, разлагалась, a воронъ
жадно клевалъ ее; когда же очнулся, то увидалъ, что
отнесло его на этой тушѣ далеко, далеко, туда, откуда
даже на крыльяхъ чайки нѣтъ возврата—и

закричалъ

жалкимъ голосомъ, тѣмъ, котораго такъ чутко ждетъ смерть
и на который такъ быстро является она... Ужасная ле-

О Г Л А В Л Е Н

генда!

I Е.

— Да, это очень значительно,—сказалъ капитанъ равноСтр.

душно.
Англичанинъ замолчалъ и опять пошелъ отъ двери къ
двери. Изъ шумящей темноты слабо донеслись отрывистые
и, какъ всегда въ океанѣ, печальные звуки второй склянки.
Капитанъ, посидѣвъ изъ приличія еще минутъ пять, поднялся, пожалъ руку англичанину и пошелъ въ свою большую покойную каюту. Англичанинъ, что-то думая, продолжалъ ходить. Лакей, протомившись въ буфетѣ еще съ
полчаса, вошелъ и съ сердитымъ лицомъ сталъ тушить
электричество, оставилъ только одинъ рожокъ. Англичанинъ, когда лакей скрылся, подошелъ къ стѣнѣ, потушилъ
и этотъ рожокъ. Сразу палъ мракъ, шумъ волнъ сразу
сталъ какъ будто слышнѣе и сразу раскрылись въ окнахъ
звѣздное небо, мачты. Пароходъ скрипѣлъ и лѣзъ съ одной
водяной горы на другую. Онъ размахивался все шире,
подымаясь и опускаясь,—и въ снастяхъ широко, широко
носились, взлетая то въ бездну кверху, то въ бездну книзу,
Канопусъ,

Воронъ, Южный Крестъ, по которымъ еще

мелькали розовые сполохи.

Гр.

Ал. Толстой.

Н. Телешовъ.
Ив.

Болынія непріятности

Мама

Шмелевъ. Поѣздка .

5
101
153

77. Авилова.

Осеннее

217

Ив. Бунинъ.

Братья

233

Никитскій бул., д. 10, кв. 5. Телеф. 4-28-06.

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ СБОРНИКИ

„С Л 0 В 0".
Сборникъ первый.
Содержаніе: В . Вѳресаѳвъ. Аполлонъ, богъ живой жизни.
Ир. Шмѳлевъ. Розстани. Изъ Рабиндраната Тагора, перев.
съ англ. съ пред. Діонео. Гр. Ал. Н. Толстой. Овражкиі
Ив. Бунинъ. При дорогѣ. Б . Зайцѳвъ. Студентъ Бенедиктовъ.
Н. Тѳлешовъ. Ночлегъ. Ц- 1 р. 50 к.
Сборникъ второй.
Къ десятилѣтію со дня смерти А. П. Чехова. Неиздан.
драм. и беллетрист. произведенія, отрывки, замѣтки А. П. Чехова. Письма къ нему Д . Григоровича, Н. Михайловскаго,
А. Плещеева и др. Съ иллюстр., подъ редакціей М. П. Чеховой
Ц. 1 р. 50 к .
Сборнпкъ трѳтій.
Гр. Ал. Н. Толстой. Большія непріятности. Н. Тѳлешовъ. Мама.
JI. Авилова. Осеннее Ив. Шмѳлѳвъ. Поѣздка. Ив. Бунинъ.
Братья. Ц. 1 р. 50 к.
ВЪ СПОРАХЪ 0 TEATFB. Сборникъ статей Ю. Айхенвальда,
Сергѣя Глаголь, Вл. Немировича-Данченко, В . Сахновскаго,
А. Южина (кн. Сумбатова), Д . Овсянико-Куликовскаго и пр.
Ц. 1 р. 25 к.

JI.

Авилова. Образъ человѣческій,
Ц. 1 р. 25 к.

Разскаэы,

М,

1913

г,

A. Богдановъ. (Авторъ кратк. курса политической экономіи),
Краткій курсъ идеологической науки въ вопросахъ
и отвѣтахъ. Ц. 75 к .
Ив. Бунинъ. Іоаннъ Рыдалецъ, Разсказы 1912—1913 г г .
Ц. 1 р. 50 к.
— Суходолъ. Повѣсти и разсказы 1911—1912 гг., изд. 2-ое.
Ц. 1 р. 50 к.
— Перевалъ. Разсказы 1892—1902 гг., изд. 5-ое, Ц, 1 р.
50 к.
— Деревня. Повѣсть. Ц. 1 р. 25 к.
— Разсказы и стихотворенія 1907—1910 гг., изд. 2-ое.
Ц. 1 р. 50 к.
— Стихотворенія 1903—1906 гг., изд. 2-ое. Ц. 1 р. 50 к.
— Золотое дно. Разсказы 1903—1907 гг. Ц. 1 р,
И. Гольдбергь. Тунгусскіе разсказы. Ц. 80 к .
М. Горькій. «Сказки». М. 1913 г . Ц. 85 к ,
С. Елпатьевскій. Крымскіе очерки, съ иллюстр. М. 1913 г
Ц. 1 р. 25 к.
— Разсказы, т. I I . Ц. 1 р. 25 к.
Н . Златовратскій. Избранныѳ разсказы для юныхъ читателей.
М. 1913 г., изд. 2-ое. Ц. 80 к.
Коцюбинскій, М. Разсказы, т. I I I . Перев. съ украинскаго
Ф . Волховского и М. Могилянскаго. М, 1913 г.
Ц. 1 р. 25 к.
Ѳ. Крювовъ. Очерки и разсказы. Ц. 1 р. 25 к,
B . Львовъ-Рогачевскій. Снова наканунѣ. Критическія статьи
(Ив. Бунинъ, М. Горькій, М. Арцыбашевъ, JI. Андреевъ и др.). Ц. 1 р. 25 к .
Иванъ Новиковъ. Разсказы 1905—1912 гг. Ц. 1 р. 25 к,
А. Серафимовичь. Разсказы, т. V, М, 1913 г, Ц. 1 р. 25 кі
C. Сѳргѣевъ-Цѳнскій. Сочиненія:
— T.
I. Разсказы, изд. 3-е. Ц. 1 р. 25 к,
— T . I I . Разсказы, изд. 3-е. Ц. 1 р. 25 к .

С. Сергѣѳвъ-Ценскій. Сочиненія:
— T . I I I . Поручикъ Бабаевъ. Романъ, изд. 3-е, Ц, 1 р. 50 к .
— T . IV. Печаль полей и др. Ц. 1 р. 25 к.
— T . V. Движенія. Повѣсть. Ц. 1 р. 25 к.
— T . VI. Медвѣженокъ. Приставъ Дерябинъ. Нѣдра и др.
Ц. 1 р. 25 к.
Н. Телешовъ. Разсказы, т. I. и II. Ц, no 1 р,
— Разсказы, т. III печатается, Ц. 1 р.
Н. Тимковскій. Душа Л . Н. Толстого. Ц. 1 р.
— Золотой боръ. Ц. 1 р. 50 к .
Гр. Ал.
— T.
— T.
— T.
— T.
— T.
Чеховъ,

Н. Толстой. Сочиненія:
I. Разсказы, изд. 2-ое. Ц. 1 р. 25 к.
II. Разсказы. Ц. 1 р. 25 к.
III. Разсказы. (По пути. Призраки. Минувшее.) Ц. 1р.
IV. Сказки. Ц. 1 р.
V. Хромой баринъ, ром. Ц. 1 р. 25 к .
А. П. Письма, т. I. (1876—1887 гг.). Съ иллюстрац.
Ц. 1 р. 60 к., изд. 2-ое.
— Письма. T . I I . (1888—1889 гг.). Съ иллюстр. Ц. 1 р. 50 к.
— Письма. T . I I I . (1890—1891 гг.). Съ иллюстр. Ц. 1 р. 25 к.
— Письма. T . IV. (1892—1896 гг.). Съ иллюстр. Ц. 2 р.

А. Черѳмновъ. Стихотворенія. М. 1913 г . Ц. 1 р.
Шмелевъ. Разсказы. T . I I I . (Человѣкъ изъ ресторана
Патока.) М. 1913 г. Ц. 1 р. 25 к.
— Разсказы. T . IV. (Стѣна. Пугливая тишина. Поденка
и др.). М. 1913 г . Ц. 1 р. 25 к.
— Разсказы. T . I I . (Подъ горами. Подъ небомъ, На томъ
берегу.) М. 1913 г. Ц. 1 р. 25 к.

IIb.

АРХИВЪ

В. Д.

ГОЛЬЦЕВА.

Письма къ нему: Гл. И. Успенскаго, В.Короленка, Н. Михайловскаго, П. Якубовича, В . Лесевича. М. Салтыкова, Н. Анненскаго и др. Ц. 1 р. 50 к.

Книги, находящіяся на складѣ:
B . Вересаевъ. Разсказы, т. I, II, I I I , V no 1 p.
Записки врача (т. IV). Ц. 1 р.
— На войнѣ. Записки. Ц. 1 р. 25 к,
— Живая жизнь, т. I. ( 0 Л. Толстомъ и Достоевскомъ.)
Ц. 1 р. 25 к.
C. ЕлпатьевсвШ. Разсказы, т. I. Ц. 1 р.
т. II. Изд. 2-ое. Ц. 1 р. 50 к .
— За границей (т. IV). Ц. 1 р. 25 к,
— Египетъ, изд. 2-е. Съ иллюстраціями. Ц. 1 р,
— Близкія тѣни. (Воспоминанія о Н. Михайловскомъ, Н , Гаринѣ, А. Чеховѣ и Г . Успенскомъ). Ц. 75 к .
Н. Тимковскій. Разсказы:
кн. I, V, VI no 1 р,
кн. I I , IV, VII, VIII no 1 р. 25 к .
кн. I I I . Ц. 50 к.
Г . Яблочковъ. Разсказы, т. I. Ц, 1 р. 25 к .