Памяти
Алексея Федоровича Лосева
ВОПРОСЫ
КЛАССИЧЕСКОЙ
ФИЛОЛОГИИ
X
АНТИЧНОСТЬ
В КОНТЕКСТЕ
СОВРЕМЕННОСТИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКОВСКОГО
УНИВЕРСИТЕТА
1990
ББК 83.3(0)3
А72
Рецензенты:
доктор филологических наук Ю. Ф. Шульц,
доктор философских наук В. В. Бычков
Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
Московского университета
Под редакцией
проф. А. А. Тахо-Годи,
проф. И. М. Нахова
А72 Античность в контексте современности / Под
ред. А. А. Тахо-Годи и И. М. Нахова. — М.: Изд-во
МГУ, 1990. — 252 с.
ISBN 5—211—00874—X.
Сборник посвящен актуальным проблемам классической
филологии, в основном литературе и языку поздней антич-
ности. В него также включены переводы некоторых произ-
ведений Псевдо-Аристотеля, Диона Хрисостома и Максима
Тирского, впервые публикуемые на русском языке.
Для специалистов-филологов, историков и философов, а
также всех, кто интересуется античной культурой.
А
4603000000-001
077(02)—90
166—90
ББК 83.3(0)3
ISBN 5—211—00874—X
© Коллектив авторов, 1990
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
А. Ф. Лосев, А. А. Тахо-Годи
МАКРОБИЙ И МАРЦИАН КАПЕЛЛА —
ФИЛОСОФСТВУЮЩИЕ ПИСАТЕЛИ ПОЗДНЕЙ
АНТИЧНОСТИ
Для переходного времени от античности к средневе-
ковью и от язычества к христианству представляют осо-
бый интерес два поздних писателя, Макробий и Мар-
циан Капелла, в сочинениях которых прослеживаются
определенные философско-эстетические тенденции, свя-
занные с неоплатонизмом, что нам и предстоит здесь
рассмотреть.
1. Макробий. Относительно биографии Макробия су-
ществует множество разных версий, поскольку было не-
сколько Макробиев и никаких точных дат из жизни
Макробия установить невозможно. Этих вопросов мы
не можем здесь касаться и сошлемся только на тща-
тельное исследование всех хронологических данных по
Макробию, которые можно найти в сводном труде
Ж. Фламана I
Амвросий Феодосий Макробий родился около 380—
385 гг. Свои «Сатурналии» он написал между 420 и
430 гг., а комментарий к цицероновскому сну Сципио-
на— через несколько лет после «Сатурналий». В 410 г.
Макробий был проконсулом в Африке, но относительно
занимаемых им высоких должностей точных сведений
также не имеется. Будучи провинциальным греком (ро-
дился он то ли в Африке, а может быть, в Южной Ита-
лии или Испании), он рано примкнул к римской сенат-
ской аристократии и сблизился с такими ее виднейши-
ми представителями, как Претекстат и Симмах. Следо-
вательно, жизнь Макробия необходимо относить ко
второй половине IV в. и к первой половине V в.
Известны три произведения, которые написал Мак-
робий: «О различии и общих свойствах греческого и
1 F 1 a m a n t J. Macrobe et le neoplatonisme latin, a la fin du IV
siecle. Leiden, 1977. P. 97—141.
5
латинского глагола» (дошли фрагменты), «Сатурна-
лии» и «Комментарии на сновидение Сципиона у Цице-
рона». Минуя «смутные» материалы, относящиеся к
первому из этих трактатов (о них см.: Flam ant J.
Op. cit. P. 237—239), остановимся на рассмотрении
двух других трактатов Макробия.
Для понимания трактата Макробия «Сатурналии»
нужно кое-что вспомнить из истории. Сатурналии были
торжественным и многодневным празднеством в честь
Сатурна, одного из божеств Древнего Рима, и празд-
ник этот справлялся с очень давних времен, еще до ос-
нования Рима. В дни этого праздника все население
освобождалось от работ, задерживались юридические
решения о преступниках, прекращались военные дейст-
вия и даже учебные занятия школьников. Неожидан-
ной для нас особенностью этого праздника было урав-
нение рабов с хозяевами, так что в эти дни не рабы
обслуживали хозяев, а хозяева обслуживали своих ра-
бов. Во времена восходящего христианства этот момент
выдвигался язычниками в качестве критики христиан,
думавших, что только они одни впервые заговорили о
равенстве всех людей.
Во дни Макробия, то есть в IV—V вв., праздник
этот был символом Древнего Рима, который тракто-
вался как вечный город, несмотря на такие новые сто-
лицы, как Византий или Милан. Старая римская ари-
стократия, уже давно утерявшая всякую политическую
власть, с большой любовью проводила подобного рода
празднества наряду с христианскими и даже вопреки
им, хотя в это же самое время наступал конец язы-
ческих празднеств, получивших уже не религиозное
значение, а скорее смысл аристократических и сенат-
ских привилегий.
Сочинение Макробия «Сатурналии» относится к
очень популярному жанру античной литературы, а
именно к жанру пиршества, или застольных бесед. Фи-
лософские, научные, художественные и всякие другие
идеи трактовались в таких произведениях не в виде
монологического повествования, но в виде речей высо-
кообразованных людей во время пиршества. Такова и
та особенность, которую мы находим в «Сатурналиях»
Макробия.
Произносимые во время пира речи овеяны древне-
римскими аристократическими настроениями.
6
Участников пира 14 или, собственно говоря, 12, по-
скольку первые два только открывают собрание. Циф-
ра 12 отражает собой античное представление о девя-
ти музах и трех грациях. Три основных оратора — это
Претекстат, Симмах и Никомах. Они все являются
крупнейшими государственными деятелями, живут
только традициями древнего римского сената и все
язычники. Кроме того, это отнюдь не выдуманные, по
вполне реальные исторические деятели (см. работу
Ж- Фламана, с. 25—85). Всем им свойственны особого
рода старинное благородство, изящество речей и по-
ступков и самая высокая степень образованности. Мак-
робий явно ими любуется и уже этим одним выдает
свои тайные настроения.
Исключением является изображение оратора по име-
ни Евангел. Макробий подчеркивает в нем отсутствие
всякого благородства, весьма некорректное поведение
во время пира, заставляет его задавать разного рода
провокационные вопросы и делает его почти, можно
сказать, спорщиком, беспринципно критикующим ста-
ринные порядки и настроенным почти издевательски к
проповедям на этом пире высоких мыслей. Едва ли
Макробий хотел изобразить в нем христианина, как не-
которые думают. Для христианства Евангел был бы
малодостойной фигурой.
Хотя в «Сатурналиях» содержится немало увлека-
тельных страниц, тем не менее произведение это остав-
ляет довольно сумбурное впечатление, не говоря уже о
том, что целые части некоторых его книг целиком от-
сутствуют. Собственно говоря, трудно даже сказать, ка-
кова основная тема этого произведения. Серьезных
мест в «Сатурналиях» достаточно. Однако серьезное
перемешано с разного рода шутками и намеренными
нелепостями, а кое-где они как бы специально собраны
в одном месте. Судя по всему, здесь необходимо кон-
статировать наличие невероятного сумбура, серьезного
и смешного, начатых, но незаконченных тем, нагромож-
дения разного рода риторических и вообще языческих
деталей, иной раз интересных, а иной раз приводимых
только ради анекдота. Язык «Сатурналий» в смысле
своей правильности тоже заставляет ожидать лучшего.
Для понимания Макробия очень важно отдавать
себе отчет в том, как надо понимать самый жанр «Са-
турналий». Жанр этот, как сказано выше, — древний
7
античный жанр, а именно жанр пиршественного диало-
га. Древнейшими представителями этого жанра явля-
ются Платон и Ксенофонт. К Платону у Макробия —
чувства почитания и всяческого восхваления. Правда,
если судить по некоторым важным деталям, сам Ма-
кробий вряд ли читал «Пир» Платона в подлиннике.
Но платонические элементы почти всегда сохранялись
в этом античном жанре, и превозносить Платона было
общим правилом и обычаем. Скорее можно указать на
связь Макробия с «Пиршественными вопросами» Плу-
тарха или с «Софистами за обеденным столом» Атенея.
Других произведений этого жанра из латинской лите-
ратуры до нас не дошло, но элементы его чувствуются
во многих латинских произведениях совсем других жан-
ров. Одной из существенных сторон этого жанра явля-
лось смешение серьезного и смешного и вообще налет
какой-то легкости, праздничности и полной доступности
серьезных рассуждений. Даже представители самой
серьезной философии не чуждались этого жанра. Им
пользовались такие неоплатоники, как Порфирий или
Юлиан, и такие серьезные христианские авторы, как
Мефодий Патарский.
Очень важно также учитывать отношение Макробия
ко всей застольной традиции. Он заявляет, что поль-
зуется решительно всякими нужными для него произве-
дениями, но он вовсе не хочет быть простым компиля-
тором, а хочет создать свое собственное художествен-
ное произведение как нечто специфическое и единое.
Многими источниками пользуется он потому, что это
произведение посвящает своему сыну с целью приоб-
щить его к высшей образованности. Поэтому глубочай-
шим образом заблуждались те филологи XIX в., кото-
рые понимали весь этот трактат как сплошную механи-
ческую компиляцию из прежних авторов с ссылкой при
этом на свидетельство самого же Макробия об исполь-
зованных им многочисленных источниках.
К сожалению, как сказано, «Сатурналии» дошли до
нас в очень разрозненном виде, так что многие сущест-
венные вопросы об их содержании остаются без ответа.
Мы обратили бы внимание на две проблемы, представ-
ленные в «Сатурналиях» в достаточной форме. Это —
солнечная теология (I 17—23) и характеристика Вер-
гилия (отрывки из книг III—IV).
8
Что касается солнечной мифологии у Ма-
кробия, то соответствующая часть трактата была в
свое время у нас подробнейшим образом изложена и
проанализирована2. Однако эти материалы обязатель-
но надо иметь в виду, если мы всерьез хотим понять
эстетические тенденции Макробия в «Сатурналиях».
Основным и непреложным фактом является здесь
стремление поздней античности в противовес христиан-
скому монотеизму сформулировать свой собственный
чисто языческий монотеизм. И таким единым богом, от
которого не только зависит все существующее, но от
которого зависят и все боги, стало считаться Солнце.
Макробий затрачивает неимоверные усилия для того,
чтобы все на свете свести к Аполлону, чтобы всех богов
считать только ипостасями Аполлона-Солнца и чтобы в
самом Аполлоне выдвигать на первый план именно
солнечные моменты. И Макробий затрачивает большие
усилия, чтобы все эпитеты, относящиеся к Аполлону,
обязательно связать с его основной монотеистической
функцией, что может вызвать только смесь восхищения
и изумления перед бесконечной лингвистической фанта-
стикой автора. Собственно философская точка зрения у
Макробия здесь, можно сказать, целиком отсутствует.
Но это явно неоплатонизм, причем даже присутствуют
ссылки на Плотина.
Другая большая идея, которая проводится в «Сатур-
налиях», это превознесение Вергилия. В гла-
ве I (24) ставятся основные вопросы, интересующие
здесь автора. Вергилий трактуется тут не просто как
поэт или писатель вообще. И даже не как оратор, но
прежде всего как знаток греческого права (I 24, 16),
как мудрый жрец (24, 17), как философ и астроном
(18), а что касается литературы, то как знаток грече-
ской поэзии, греческого языка и стихосложения (18—
20; V 2, 2). В учении о религиозных обрядах Вергилий
дает указание о необходимых для обрядов предвари-
тельном очищении, либо омовении, либо окроплении
(III 1, 1—8). Макробий подробно говорит об отдельных
словесных выражениях, которые употребляет Вергилий
при описании этих обрядов (2, 1—4, 13), о разного ро-
да жертвах (вся 5-я глава) и о разных подробностях
2 См.: Лосев А. Ф. Античная мифология в ее историческом
развитии. М., 1957, С. 580—582.
9
жертвоприношения (6, 1 — 12, 10). Целая книга (IV)
относится к патетике Вергилия. Большая часть книги
V (2, 6—17, 3) посвящена сравнению Вергилия с Го-
мером. Вергилий сравнивается здесь также с Цицеро-
HOiM (1, 2—7), Аполлонием Родосским (17, 4—6), Пин-
даром (7—14) и многими другими авторами. Сравни-
тельной, особенно языковой, характеристике Вергилия
посвящена и еще одна книга (VI).
Здесь мы находим подведение итогов великой рим-
ской литературы в стиле торжественном и изысканном,
чему не мешают встречающиеся иной раз слишком
кропотливые наблюдения, а иной раз даже казуисти-
ческие тонкости. Здесь проповедуется язычество, но
речь Претекстата о солнечной теологии производит
скорее филологическое, чем религиозное впечатление.
Теоретическая философия солнца у Макробия близка к
неоплатонику Юлиану. Но, собственно говоря, это
только теория. У Макробия нет даже и намека на тот
мистико-мифологический энтузиазм, которым проник-
нута речь императора Юлиана к Солнцу. Магическая
практика, конечно, Макробием не отвергается. Но яс-
но, что автора больше интересуют антикварно-филоло-
гические подробности уходящей языческой религии, чем
ее непосредственный интерес для верующей души.
И вот почему анализ источников для «Сатурналий» Ма-
кробия, энергично проводившийся многими исследова-
телями, производит в настоящее время какое-то угне<
тающее впечатление. Конечно, дело не обошлось без
влияния таких философов, как Плотин или Ямвлих и
особенно Порфирий. Но отсутствие всякого религиоз-
ного ориентира, критерия и принципиальной убежден-
ности у Макробия делает прямо-таки невозможной по-
пытку устанавливать для него определенные источники
кроме мало говорящих фразеологических сопоставле-
ний. Если читатель заинтересуется обзором существую-
щих мнений относительно источников Макробия, то он
может обратиться к указанной у нас работе Ж. Флама-
на (с. 655—662).
В «Комментарии на сновидение Сципиона» Макро-
бий толкует известный текст Цицерона в конце его
трактата «О государстве», посвященный одной доволь-
но своеобразной картине, которая стала весьма попу-
лярной в римской литературе. Здесь имеется в виду
знаменитый Сципион Африканский Старший (III—
10
II вв. до н. э.), которому во время сна привиделось пу-
тешествие по загробному миру. Именно об этом снови-
дении он и повествует в целях назидания своему внуку
Сципиону Эмилиану, получившему прозвище Сципиона
Младшего, тоже военному и государственному деятелю
более позднего времени, а именно II в. до н. э., то есть
относящемуся ко времени, уже более близкому к Цице-
рону.
Макробий в начале своего комментария к Цицерону
говорит, что не только Цицерон, но и Платон завершал
свое государственное учение мифической картиной жиз-
ни на небе. Оба философа, Платон в книге X «Госу-
дарства» и Цицерон в конце трактата «О государстве»,
хотят подтвердить и узаконить свои общественно-поли-
тические взгляды при помощи соответствующей карти-
ны загробного, мира. Оба философа являются пропо-
ведниками всеобщей справедливости и хотят подтвер-
дить свое учение также и ссылками на торжество спра-
ведливости на небе, где справедливые правители вку-
шают вечное блаженство в награду за свою постоянную
защиту справедливости во время их земной жизни.
Эта социально-историческая заостренность обоих сно-
видений совершенно ясна и не нуждается в специаль-
ном комментарии.
Но зато весьма интересной является у Цицерона
космологическая картина, и картина эта нетрафарет-
ная. То, что здесь рисуются девять небесных сфер и де-
сятая является сферой огня (или, точнее, его наиболее
тонкой формы, именно эфира), пожалуй, действительна
является довольно обычной для пифагорейско-платони-
ческой традиции. Но здесь же попадаются и более ори-
гинальные идеи. Небесные сферы, являясь отражением
и обобщением обычных античных физических элемен-
тов, непрерывно переходят одна в другую. Все они, бу-
дучи подвижными благодаря охватывающей их душе,
возводятся к общекосмическому разуму, который яв-
ляется принципом оформления всего существующего и в
этом смысле вполне имманентен также и человеческо-
му разуму, который, несмотря на свою телесную огра-
ниченность, целиком способен восходить к этому все-
общему разуму и им овладевать.
В результате получается то, что весь космос тоже
объявлен у Цицерона вселенским государством, в
сравнении с которым существующие земные государ-
11
ства являются только слабым отражением и подобием.
Космическое государство, основанное на всеобщей спра-
ведливости, то есть на всеобщей гармонии составляю-
щих его частей и моментов, является, таким образом,
идеалом для всякого земного государства, его идеаль-
ным обобщением и оправданием. Таков смысл всей этой
космологически-государственной картины, которая ри-
суется нам в сновидениях платоновского Эра или ци-
цероновского Сципиона. Вот эту картину и комменти-
рует Макробий в своем трактате, посвященном снови-
дению цицероновского Сципиона.
Коснемся содержания трактата. Комментарий со-
стоит из двух книг. Первые четыре главы книги I явля-
ются вступлением. После сопоставления Цицерона с
Платоном (1) и после рассуждения о необходимости
для философии пользоваться картинами и сюжетами
(2) Макробий устанавливает пять значений слова сон
(somnium). Под этим словом мы понимаем либо про-
сто самый факт засыпания, либо то, что мы видим во
сне, либо то или иное смысловое значение сновидения.
Эти три значения слова сон Цицерон, согласно Макро-
бию, и имеет в виду и не пользуется ни сновидениями,
в которых воспроизводятся наши повседневные нужды,
ни бесформенным дремотным состоянием, при котором
образы возникают только случайно и без всякой смыс-
ловой взаимозависимости (3). Эти последние два типа
сна Макробий исключает из своего рассмотрения. На-
конец, вступлением можно считать еще и ту главу (4),
где говорится о цели цицероновского «Сновидения», ко-
торая состоит в оправдании справедливых правителей,
вкушающих вечное блаженство на небе после своей
земной жизни.
Что касается дальнейшего содержания книги I, то
она довольно определенно делится на две части — на
учение о человеческой судьбе (5—13) и на учение о
космосе (14—22).
В первой части мы находим, прежде всего, учение о
восьмерке и семерке (5—6), предпринятое в связи с
замечанием Сципиона Старшего у Цицерона, что его
внук в 56 лет станет видным человеком, то есть через
восьмерное повторение семерки лет. Если брать ком-
ментарий Макробия в целом, то проблему эту никак
нельзя считать чем-нибудь существенным. Тем не менее
содержание книги I начинается почему-то именно с
12
этого. Концепция восьмерки и семерки носит откровен-
но пифагорейско-платонический характер, о котором
здесь не стоит распространяться. После рассуждения о
вещих снах (7) следуют рассуждения о четырех основ-
ных добродетелях (8) и о высокодобродетельном ха-
рактере справедливых правителей в связи с их нисхож-
дением с неба на землю и с обратным восхождением с
земли на небо (9). И далее, очевидно, тоже в связи с
учением о человеческой судьбе — учение о преисподней
(10—11).
Между прочим, это учение производит на нас не-
сколько неожиданное впечатление. Макробий, во-пер-
вых, приписывает каким-то «древним» учение о преис-
подней как учение о земном человеческом теле, которое
является гробницей для души. Что это за «древние»,
Макробий не говорит. А мы тоже не можем припомнить
ни одного древнего текста, где содержалось бы подоб-
ного рода учение. То, что тело есть гробница души, это
действительно старинное пифагорейско-платоническое
учение. Но что это тело и есть самый Аид и никакого
другого Аида именно как огромной области всего кос-
моса вовсе не существует, подобного рода учение у
древних просто отсутствует (10). Этому учению Мак-
робий противопоставляет неизвестно каких «платони-
ков», из которых одни под этой преисподней понимают
весь подлунный мир, другие — всякий вообще космиче-
ский уровень, более низкий в сравнении с предыдущим,
более высоким, и третьи — тоже космические уровни, но
с постепенным переходом ниспадающих душ на землю
(11). Что касается учения «древних», то, может быть,
некоторого рода воспоминание об этом имеется у Пло-
тина (IV 3, 26, 54—55; об этом буквальное выражение
у Макробия — I 10, 10), который реку забвения в под-
земном мире толкует именно как телесное состояние
души, забывшей о своем небесном происхождении. Но
при этом, конечно, нужно помнить то, что для Плотина
река забвения находится в реальном Аиде, а Макробий
вообще никакого Аида не признает. Наконец, учение о
ниспадении человеческой души с неба на землю — это
действительное учение всех платоников (ср. Procl. In
Tim. I 147, 6—13); из такого учения вытекает, что под-
лунное существование душ — самое худшее.
Учение о судьбе завершается у Макробия в этой ча-
сти его комментария рассуждением о ниспадении чело-
13
веческих душ с неба на землю, причем этот путь ниспа-
дения рисуется вполне платонически (12), а также рас-
суждением о необходимости для земного человека еще
раньше его физической смерти стремиться к другой
смерти, а именно к умерщвлению своих страстей (13).
Вторая часть книги I комментария Макробия, как
сказано, посвящается космическим проблемам. Сначала
имеются в виду проблемы более общего характера —
относительно космоса в целом как храма божия, по-
скольку человеческая душа восходит к звездам, имея в
них свою умопостигаемую сущность и тем самым сли-
ваясь вообще с душой космоса (14), и одиннадцати со-
ставляющих космос кругов (15). Далее идут проблемы
более частного характера — о звездах (16) и образуе-
мом ими небе (17), а также и о планетах (18). Далее
идет рассуждение о Солнце (19—20), Зодиаке (21) и
о неподвижности Земли и притяжении к ней предметов
(22).
Книга II трактата тоже делится на две части с за-
ключением. Первая часть (1—И) содержит также уче-
ние о космосе, но преимущественно со стороны его гар-
монии. Сначала дается учение о гармонии сфер с при-
влечением пифагорейских источников (1), учения Пла-
тона о мировой душе (2) и с разделением на интерва-
лы одновременно и последовательно (3—4). Затем Ма-
кробий рассказывает о десяти разных поясах на по-
верхности Земли, из которых только четыре обитаемы
(5), о протяженности этих поясов (6) и о соответствии
их с небесными поясами (7). Следует отступление о
Вергилии в связи с теорией Зодиака (8), а также рас-
суждение об Океане, многократно опоясывающем зем-
лю (9). Наконец, устанавливаются вечность космоса и
его постоянный круговорот в связи с возникновением и
уничтожением всего, что в нем (10), а также те косми-
ческие периоды («великие годы»), которые возникают в
этом общем и вечном становлении космоса (И).
Во второй части книги II рассматривается судьба
человека на фоне только что изображенного космоса.
В этом вечном космосе все меняется, то есть все рож-
дается и погибает, в том числе также и человеческое
тело. Но ум человека и его душа не подчинены веч-
ному становлению, а являются бессмертными (12).
Трем платоновским доказательствам бессмертия души
посвящается специальное рассуждение (13) с привлече-
14
нием «Федра» (245 с) и с рассуждением о бессмертии
души, основанном на ее самодвижности, ни от чего не-
зависимой. В связи с этим излагается (14) теория души
на основании неоплатонической теории трех ипостасей,
а также рассматривается аристотелевская критика са-
модвижности души (Arist. De anima I 3, 406 a 2—3;
b 24—25) и дается ее опровержение (15—16).
В заключение (17) комментируется учение цицеро-
новского Сципиона как о деловых и практических, так
и о чисто теоретических добродетелях с указанием так-
же и на цицероновское рассмотрение трех основных
античных философских дисциплин — логики, физики и
этики.
Изучение Макробия обнаруживает, что его связь с
неоплатонизмом, вообще говоря, не очень прочная.
Формально этот неоплатонизм у него все-таки выражен.
Определенно говорится о едином, превышающем всякое
бытие, о порождении ума из этого первоединого, о по-
рождении души из ума и о функциях души в теле
(Comm. I 14, 6—9). Заключенное здесь традиционное
учение, включая космическую эманацию, несомненно,
восходит к Плотину, из сочинений которого ближе все-
го можно указать на краткий, но значительный трактат
(V 2). Кроме того, в тексте Макробия во многих местах
встречаются разного рода намеки на неоплатонизм. Но
последовательного проведения этой системы в его сочи-
нениях найти невозможно.
Другое дело — некоторые отдельные концепции Ма-
кробия.
Весьма ярко выражается у Макробия концепция
солнечного монотеизма. На примере неоплато-
ника Юлиана можно убедиться в том, насколько в
конце античности назрела потребность исповедовать
единое божество, лишенное всяких земных недостатков,
свойственных языческим богам. Вместе с тем видна
также полная невозможность для языческой антично-
сти представить это единое божество вне его матери-
альной природы. Отсюда и возникло учение о Солнце
как о таком едином, всемогущем и всеблагом божест-
ве, а все прочие боги являются, самое большее, только
отдельными и частными функциями. Концепция солнеч-
ного монотеизма перешла и к Макробию, который вла-
гает в уста Претекстата большую речь, посвященную
как раз этому предмету (Saturn. I 17—23). Монотеи-
15
стическое божество, оказывается, в первую очередь есть
Аполлон, уже давно понимавшийся как Солнце (I 17).
А далее к этому Аполлону присоединяются Либер (18),
хотя это есть эпитет Вакха, Марс и Меркурий (19), Эс-
кулап, Салюс, Геркулес, Исида, Серапис (20), Адонис,
Аттис, Осирис, Гор, 12 знаков зодиака (21), Немесида,
Пан, Сатурн (22), Юпитер и сирийское божество (23).
Все это рассуждение Претекстата о солнечном моно-
теизме даже завершается приведением орфического
гимна (фрг. 236 Kern), что в значительной мере свиде-
тельствует об орфических симпатиях Макробия (Sa-
turn. I 23).
Можно с некоторым правом указать также и на
другие неоплатонические источники Макробия, а имен-
но на Порфирия и Ямвлиха. Однако слишком популяр-
ный и не слишком научный характер этой теории Ма-
кробия заставляет думать, что источником для него в
данном случае могли быть скорее латинские авторы, а
именно Корнелий Лабеон и Марий Викторин. Может
быть приведен даже Аполлодор с его трактатом «О бо-
гах». Но Аполлодор, как нам представляется, это слиш-
ком прозаичный и школьный излагатель греческой ми-
фологии, и едва ли его можно считать источником для
Макробия. Думается, совсем не последнюю роль дол-
жны были играть для Макробия орфические материа-
лы, хотя, правда, ему очень далеко до орфической
восторженности и позднейшей неоплатонической мисти-
ки. Теория Макробия — это весьма прозаизированный и
чересчур популярный образец позднейшего орфизма и
неоплатонизма. И поэтому сводить его теорию к разным
случайным и плохо известным источникам никак нель-
зя. Современная филологическая наука доходит до то-
го, что реконструируется даже какой-то специальный
трактат о Солнце, которому якобы подражал Макро-
бий. Получается забавная нелепость: хотят найти пря-
мой и непосредственный источник для Макробия, но
его содержание реконструируют опять-таки на том же
Макробии.
В итоге надо сказать, что какая бы утонченная ра-
бота ни проводилась над источниками сочинений Мак-
робия, совершенно ясным и не требующим никаких до-
казательств фактом является в солнечной теории Мак-
робия переходный антично-средневековый, то-
есть языческо-христианский, феномен.
16
Другой основной теорией Макробия несомненно яв-
ляется теория души. То, что в принципиальном смыс-
ле душа у Макробия занимает такое же место, что и у
Плотина, было сказано выше. Она есть, по Макробию,
порождение ума, или интеллекта, а этот последний есть
порождение первоединого; кроме того, и сама душа, по
Макробию, тоже изливается в свое инобытие и стано-
вится одушевлением всего телесного. Это совершенно
ясно, и пояснять тут нечего. Можно лишь отметить не-
которые обращающие на себя внимание моменты.
Изложив свое учение о бесплотной и бессмертной
душе, Макробий вдруг перечисляет таких своих пред-
шественников, которых исторически мы никак не можем
связать с ним (Comm. I 14, 19—20). Сначала здесь
идут мыслители, действительно близкие к Макробию:
Платон, Ксенократ, Аристотель, Пифагор, Филолай, По-
сидоний, Асклепиад. Но затем перечисляются мыслите-
ли, которые вовсе не считают душу чем-то нематери-
альным, а, наоборот, чем-то вполне материальным. Из
таких мыслителей следующие находят в душе только
один элемент: Гиппократ, Гераклид Понтийский, Гера-
клит Эфесский, Зенон, Демокрит, Критолай, Гиппарх,
Анаксимен, Эмпедокл и Критий. Два элемента души
устанавливают Парменид, Ксенофан, Боэт. Три элемен-
та в душе находил Эпикур.
Такой список источников, приводимый Макробием
для собственного учения о душе, производит по край-
ней мере странное впечатление. Вероятно, это можно
объяснить общим дилетантизмом Макробия. А затем
необходимо иметь в виду также и то, что античные
мыслители с трудом понимали мертвую материю. Вся-
кая материя представлялась в античности либо так или
иначе одушевленной, либо источником одушевления.
Может быть, это также послужило для Макробия ос-
нованием возводить свое учение к таким мыслителям,
как Гераклит или Демокрит. Во всяком случае перечис-
ление Макробием своих собственных источников произ-
водит на современного исследователя не только забав-
ное, но и поучительное впечатление.
Далее весьма характерным для Макробия является
то, что душа, теорию которой он строит, не только бес-
телесна и бессмертна, но даже и не просто божествен-
на. Она есть бог, правда, более ограниченный, чем
олимпийские боги, но тем не менее все-таки обязатель-
17
но сам бог, хотя бы и более ограниченный. Об этом
приводится множество текстов (I 14, 2—3; II 12, 5.11).
Однако Макробий не сумел привести на эту тему ка-
кой-нибудь текст из Плотина. Но то, что он приводит
из Цицерона, не требует комментариев, потому что v
Цицерона Сципион прямо говорит своему внуку: «Знай,
что ты — бог».
Именно у Цицерона (26 Biichn.) читаем (перевод
В. О. Горенштейна): «Знай же, ты — бог, коль скоро
бог — тот, кто живет, кто чувствует, кто помнит, кто
предвидит, кто повелевает, управляет и движет телом,
которое ему дано, так же, как этим вот миром движет
высшее божество. И подобно тому, как миром, в неко-
тором смысле смертным, движет само высшее божест-
во, так бренным телом движет извечный дух (ani-
mus)». И между прочим, у Цицерона это отнюдь не
единственный текст. Так, в другом месте (Tusc. I 26,
65, перевод М. Л. Гаспарова) можно читать: «Потому
я и говорю, что душа божественна, а Еврипид (TGF
913 Suppl. N—Sn.) даже решается говорить, что ду-
ша — бог. Если бог есть дух или огонь, то такова же и
душа человека».
Историческое значение Макробиевой философии ду-
ши огромно. Здесь повторяется та же попытка синтези-
ровать язычество и христианство, которую мы выше от-
метили в солнечном монотеизме Макробия. Причем чув-
ство глубины и величия как человеческой, так и обще-
мировой души необычайно возросло у Макробия. Во-
обще говоря, это, конечно, общеплатоническая тради-
ция, и у Плотина она дошла до высокой степени на-
пряжения. Божественность души — любимая тема Пло-
тина, из сочинений которого можно было привести на
эту тему множество весьма выразительных текстов.
Правда, Плотин не осмелился назвать человеческую
душу прямо богом, что и привело Макробия, как мы
сейчас сказали, к невозможности упомянуть здесь соот-
ветствующий текст из Плотина. Только однажды Пло-
тину приходит в голову мысль о тождестве души и бо-
жества, которую он вычитал (IV 7, 10, 37—39) у Эм-
педокла (В 112, ст. 4).
Как показывает исследование Ж. Фламана (с. 537—
538), дошедшие до нас материалы Порфирия произво-
дят в этом отношении двойственное впечатление. Вооб-
ще же неоплатоники, даже и Ямвлих, простирали бо-
18
жество не ниже интеллекта. Только ум у них есть бог,
да и то второй, потому что первый бог — это сверхсу-
щее первоединство. С другой стороны, однако, чувство
личности, принесенное христианством вместо античных
телесных интуиций, представлено у Макробия настоль-
ко интенсивно, что он нисколько не стесняется даже и
человеческую душу называть богом. Как в своей тео-
ретической системе Макробий связал свой духовный
монотеизм с учением о Солнце, так в своей практиче-
ской системе Макробий связал неантичное чувство не-
повторимой личности с обычным, хотя у него возвы-
шенным представлением о человеческой душе. Как в
своем учении о Солнце он не принял во внимание хри-
стианское учение о тварности солнца, так и в своей
теории души он не понимал того, что самое высокое
учение о личности, как того требовало христианство,
есть учение о сотворении души абсолютной личностью.
Здесь, как это часто можно встретить в переходную
эпоху от античности к средневековью, новое учение о
личности, переживаемой чрезвычайно интенсивно, еще
не дошло до соответствующей логически точной систе-
матизации. Духовная культура уже давно требовала
чисто личностных исходных интуиций, когда эти интуи-
ции повелительно требовали представлять человеческую
личность как творение абсолютной личности, а логиче-
ская система все еще продолжала оставаться на пози-
циях разума, воспитанного как обобщение пока только
еще телесных и телесно-жизненных интуиций.
Это особенно заметно в тех местах у Макробия, где
идет речь о нисхождении и восхождении душ. С одной
стороны, нисхождение душ трактуется у него как впол-
не естественный процесс, как та реальная и понятная
эманация первоединства, без которой вообще не суще-
ствовало бы бесконечное разнообразие ступеней и сте-
пеней действительности. Когда мы читаем подобного
рода рассуждения у Макробия (Comm. I 14, 2—13 с
соответствующим толкованием Вергилия и Гомера 14—
15), то весь этот процесс космической эманации пред-
ставляется нам и вполне необходимым, и вполне естест-
венным, и максимально понятным, так что у Макробия
нельзя найти никакого сомнения в тождестве человече-
ских и звездных душ (16—18).
С другой стороны, однако, души, даже еще пребы-
вающие среди звезд, начинают почему-то бросать
19
взгляд вниз, и тут же вдруг начинается их реальное
падение вниз. Души проходят через разные планетные
сферы, каждый раз получая то или иное телесное одея-
ние, пока не достигнут земной области, в которой они
получают уже наше земное и смертное тело (I 11, 11 —
12, 18). Здесь мы читаем о том, что в этом своем па-
дении душа, проходящая через планетные сферы, каж-
дый раз умирает все больше и больше, а ее пребыва-
ние в земном теле прямо трактуется как самый настоя-
щий Аид. Ясно подчеркивается противоположность двух
миров, божественного и внебожественного, так что
здесь не находим ни того монизма, которым характери-
зуется языческая эманация, ни той естественности, ко-
торая характерна для языческого нисхождения и вос-
хождения душ. И поскольку сам Макробий еще не
умеет в точности формулировать разницу двух воззре-
ний, языческого и христианского, он заставляет души
падать на землю еще тогда, когда они находятся среди
звезд или, может быть, даже выше звезд.
Спрашивается: почему же это вдруг душам захоте-
лось падать вниз? У Платона, как мы знаем, здесь все
определяется «законом Адрастии», то есть, попросту
говоря, судьбой. Говорить о судьбе у Макробия обычно
трудно, но для него еще труднее утверждать,
что человек создан из ничего, что он создан сво-
бодным существом, что он совершил грех отпадения от
своего творца и что он может быть спасен только са-
мим же богом, который для этого становится самым
обыкновенным человеком. Вся эта христианская догма-
тика осталась совершенно чуждой для Макробия. Но
тогда повисает в воздухе и остается у него без ответа
вопрос о том, как же можно было бы совместить мони-
стическое учение о законной эманации с дуалистиче-
ской концепцией двух миров, то есть творца и твари.
Но такое положение дела является для нас с историче-
ской точки зрения только промежуточным положением
Макробия между двумя тысячелетними эпохами чело-
вечества. Одно дело — та золотая цепь, которая спу-
скается от богов к людям (I 14, 15 на основании «Или-
ады» Гомера — VIII 19); и другое дело — небесные во-
рота, проходить через которые можно только в исклю-
чительном случае (Comm. I 12, 1—2 и опять со ссылкой
на Гомера, Од. XIII 109—112).
20
В заключение необходимо сказать, что философство-
вание Макробия в духе неоплатонизма отличается двой-
ственным характером, зависящим от промежуточного
антично-средневекового положения этого писателя.
С одной стороны, это самый обыкновенный античный
неоплатонизм, проводимый, правда, весьма формально,
местами случайно и неуверенно, а кроме того, без вся-
кого энтузиазма, которым отличались античные неопла-
тоники. Речь Претекстата в «Сатурналиях» о солнечном
монотеизме — произведение скорее филологического,
чем мистического характера. С другой стороны, однако,
со страниц Макробия веет совершенно новым чувством
личности, незнакомым древним философам и повсюду
требующим для себя соответственно также и специфи-
чески-философской теории. А теория, которая здесь
нужна, как раз у Макробия и отсутствует. Он скорее
даже и вообще не философ, а только литератор. И если
считать его философом, то волей-неволей придется кон-
статировать у него довольно устойчивые черты дилетан-
тизма.
2. Марциан Капелла. Есть целый ряд разного рода
отдаленных намеков на личность Марциана Капеллы,
являющихся материалом для современных филологов в
их бесконечных догадках и гипотезах, которых здесь
мы касаться не будем. Даже название его дошедшего
до нас труда «О браке Филологии и Меркурия» невоз-
можно установить точно, как невозможно установить
точно и полное имя автора. Жил он, вероятнее всего,
во второй половине IV в. По-видимому, он был афри-
канского происхождения и по профессии адвокат. И во-
обще все, что мы знаем о Марциане Капелле, можно
почерпнуть только из его же собственного и единствен-
ного сочинения.
Сочинение Марциана Капеллы состоит из двух книг
вступительного характера и из семи книг, посвященных
античному тривиуму, то есть грамматике, диалектике и
риторике, а также античному квадривиуму, то есть гео-
метрии, арифметике, астрономии и гармонии (имеется
в виду музыкальная теория), включая гармонию небес-
ных сфер. Здесь перед нами, таким образом, конспек-
тивный обзор знаменитых семи «свободных искусств».
И поскольку теория эта осталась на все времена и
прежде всего на все средневековье, можно сказать, что
сочинение Марциана Капеллы является для нас вели-
21
колепным образцом переходного антично-средневеково-
го периода.
Изложим последовательность сюжета данного произ-
ведения. В первых двух книгах, образующих, как ска-
зано, вступление, рассказывается следующее.
Марциан Капелла обещает своему сыну передать
сказание, внушенное ему Сатурой (I 1—2), где под Са-
турой понимается старинный смешанный литературный
стиль. Между прочим, в стиле такой «сатуры» написано
и все произведение Марциана Капеллы. Сатура рас-
сказывает, что Меркурий, подобно другим богам, захо-
тел вступить в брак (3—5), и так как он не мог всту-
пить в брак с Софией-Мудростью, Мантикой-Пророче-
ством и Душой (6—7), то сопровождаемый Доброде-
телью Меркурий отправляется к Аполлону (8—20), ко-
торый советует ему вступить в брак с Филологией, до-
черью Фронесис-Размышления (21—25). Юпитер и
Юнона, будучи спрошены об этом браке, дают на него
свое согласие, но под влиянием Паллады созывают по
этому вопросу целый совет богов (26—40). Изобража-
ются одеяния и внешний вид богов (41—90). По на-
стоянию Юпитера все боги дают согласие на указан-
ный брак, после чего расходятся по своим местам (91 —
97).
После разного рода числовых операций, доказываю-
щих, по мнению автора, взаимное соответствие Мерку-
рия и Филологии (II 98—109), изображается украше-
ние Филологии перед ее восхождением на небо (ПО—
116), причем сопровождающие ее Музы восхваляют ее
песнопениями (117—126) в сопровождении Добродете-
лей и Граций. У небесного порога Афанасия-Бессмер-
тие, «хранительница всех богов и космоса», дает Фи-
лологии напиток, после которого она извергает изо рта
целую библиотеку ученых книг (134—137), тут же при-
сваиваемых Искусствами (Artes), Науками (Discipli-
пае) и даже Музами, особенно Уранией и Каллиопой
(138—139). После этого Апотеосис-Оббжение дает Фи-
лологии некий таинственный предмет яйцеобразной
формы, содержимое которого она выпивает, что превра-
щает тело ее в эфир и делает ее бессмертной (140—
142). После этого Филология совершает восшествие на
небо через орбиты планет, поклоняясь при этом мест-
ным планетным богам (143—199), и в конце концов
прибывает к месту жительства богов на небе, где Апол-
22
лон, брат Меркурия, подносит ей свадебные подарки в
виде служанок из свиты Меркурия, олицетворяющих
собою семь свободных искусств (200—220).
Весь трактат Марциана Капеллы имеет до некото-
рой степени беллетристический характер, свидетель-
ством чему являются некоторые подробности. После за-
ключения и утверждения брака Меркурия и Филологии
новобрачные отнюдь не сразу отправляются в свой
брачный покой. Подарки Меркурия для Филологии,
олицетворенные в виде живых существ, выступают в
целях ознакомления с ними всех присутствующих богов
с длинными речами об их собственных личностях. Вы-
ступают поочередно Грамматика, Диалектика, Ритори-
ка, Геометрия, Арифметика, Астрономия, Гармония.
Богиня любви Венера и такое мифологическое сущест-
во, как Наслаждение (Voluptas), выражают свою скуку
при слушании этих речей и требуют их прекращения,
чтобы, наконец, дать возможность новобрачным отпра-
виться в свой брачный покой. Лесной божок Силен да-
же заснул во время этих речей, так что Купидону при-
шлось специально его будить. Между прочим, это об-
стоятельство вызывает смех не очень деликатных бо-
гов. Выступающие в дальнейшем семь свободных ис-
кусств действительно произносят речи чересчур рассу-
дочного содержания.
Надо сказать, что эти семь свободных искусств
представлены у Марциана Капеллы в своем букваль-
ном античном содержании и потому с философско-эсте-
тической точки зрения носят ярко выраженный форма-
листический характер.
В книге III, посвященной грамматике, мы чи-
таем, что грамматика есть учение о звуках, буквах,
слогах, частях речи, склонении, спряжении, исключе-
ниях из правил. В таком содержании грамматики, ко-
нечно, нет ничего формалистического. Но для философ-
ско-эстетического подхода этого явно недостаточно,
причем интересно, что, по-видимому, и сам автор хоро-
шо понимает недостаточность формальной стороны
грамматики. В конце книги (326) Минерва заставляет
Грамматику прекратить ее скучную речь. С точки зре-
ния истории науки грамматика, излагаемая у Марциа-
на^ Капеллы, нисколько не выходит за рамки тогдаш-
ней школьной традиции. Исследователи это уже давно
заметили.
23
В книге IV Диалектика рассказывает о себе,
что она есть учение о роде, виде, специфическом отли-
чии, о существенном и несущественном признаке, об
определении и разделении. Другими словами, это есть
то, что мы сейчас называем формальной логикой. Даль-
ше Марциан Капелла относит к диалектике учение о
способах наименования, омонимах и синонимах, много-
значности слов, о предметах наименования, качестве,
количестве, соотносительных словах, о предикации, о
суждении и его видах, силлогизме и его видах. Итак,
диалектика Марциана Капеллы — это есть самая на-
стоящая и вполне выдержанная аристотелевская фор-
мальная логика.
Риторика, выступающая в книге V, есть не что
иное, как дальнейшее развитие диалектики. Говоря во-
обще, риторика есть искусство составления и произне-
сения речей. Никакой оригинальности в построении этой
науки (как, впрочем, и диалектики) у Марциана Ка-
пеллы исследователи не находят.
В книге VI рассматривается геометрия, которая
в основном не является геометрией в узком смысле
слова, а скорее географией — обсуждается форма и по-
ложение земли, то есть ее шаровидность, пребывание в
центре космоса, ее повсюду одинаковое расстояние от
окружающего ее и тоже шарообразного неба. Указыва-
ются и разные места на земле: пять поясов, Средизем-
ное море с его «заливами» от Испании до Азовского
моря, Северная Европа, Африка и Азия до Индии.
Сюда же присоединяется и рассуждение о геометрии в
узком смысле слова, то есть об умственной арифметике
и наглядной геометрии.
В книге VII арифметика трактуется тоже в
традиционном смысле как учение о числе и о типах чис-
ла, например, о четных и нечетных, о простых и слож-
ных, о совершенных и сверхсовершенных, о плоскост-
ных и объемных. Обращает на себя внимание довольно
подробное описание первых десяти чисел в традицион-
ном пифагорейско-платоническом виде, но только с за-
метным ослаблением логически-конструктивной стороны
и тоже с весьма заметной опорой на соответствующие
числовые разделения в разных предметах природы и
жизни (731—742). Рассуждение Марциана Капеллы о
первых десяти числах вполне соответствует тогдашней
неоплатонической разработке древнего пифагорейского
24
учения о числах, но только с усилением фантастическо-
го поверхностно-описательного элемента.
В книге VIII Астрономия трактует свою зада-
чу как изучение устройства космоса — о десяти небес-
ных окружностях, из которых пять параллельных, о
расстояниях между параллельными окружностями, о
35 созвездиях, о восходе и заходе светил, о неравенстве
дней и ночей, о движении планет и о величине окруж-
ностей, по которым они движутся, о движении Луны и
Солнца и о прочих планетах. Конец VIII книги не до-
шел.
В книге IX Гармония утверждает, что ее зада-
чей является изучение огромного влияния музыки на
все живое и неживое. В музыке изучаются мелос (то-
ны, аккорды, лады, деления в связи с исполнитель-
ством, композицией и структурным построением) и ритм
(время, стопа и типы ритма). Таким образом, фактиче-
ское содержание всей этой книги есть теоретико-музы-
кальное. Но в самом начале книги Гармония говорит,
что она занимается музыкальными делами только ради
того, что Филология — земная женщина. По существу
же настоящим ее предметом являются весь космос и
его всеобще-гармоническое строение (921).
Необходимо сказать, что трактат Марциана Капел-
лы производит некоторым образом разочаровывающее
впечатление. Обычно Марциана Капеллу зачисляют в
западный неоплатонизм конца античности. И так оно,
вероятно, и есть, и с этого мы и начнем. Но уже зара-
нее надо сказать, что неоплатонизм Марциана Капел-
лы очень далек от какой-нибудь системы, не содержит
в себе никакого анализа основных неоплатонических
категорий и вообще отличается, как и у Макробия, на-
летом некоторого дилетантства, что отнюдь не является
упреком с нашей стороны. Трактат Марциана Капеллы,
как мы увидим ниже, отличается сильными чертами
беллетристики, в которой в развитой неоплатониче-
ской системе не было особенной надобности.
В трактате имеется указание на безмолвную молит-
ву Филологии, причем употребляются такие выраже-
ния, как «всеобщий универсальный охват бесконечного
по глубине отца» или «сверхмировые красоты». Фило-
логия обращается с молитвой к первичной «неточной
деве» (монаде?), обладающей — и тут упоминается
Платон — такими свойствами, как «единственное» (ha-
25
pax) и «запредельность» (ересеша). Подобного рода
выражения действительно встречаются в знаменитом
рассуждении Платона в «Государстве» (V 509 b, 507b—
509 с) о «сверхумном Солнце». Этот отрывок из Мар-
циана Капеллы (II 202—205), несомненно, навеян ре-
минисценциями неоплатонизма.
Арифметика на собрании богов обращается к Юпи-
теру с указанием, что в порядке эманации он вовсе не
является первым началом, а имеется действительно пер-
вое начало, которое выше его самого. Да и все боги,
как вообще все существующее, говорит Арифметика,
являются только числовыми ответвлениями одного и
единого арифметического начала (VII 730). При этом
такое первоначало, оказывается, есть монада (731).
Гармония в своей речи тоже утверждает, что она не
только охватывает весь звездный мир, но и является
упорядочением душ, исходящих из монады, то есть «пер-
вого оформления интеллектуального света» (IX 922).
Таким образом, намеки на сверхразумное первоеди-
ное чувствуются у Марциана Капеллы вполне опреде-
ленно.
Что касается второй неоплатонической ипостаси, а
именно ума, то у Марциана Капеллы именно Юпитер
объявлен таким умом, которому подчинена даже вся
судьба, и Юпитер решительно знает все, чему предстоит
свершиться (I 32). Богини судьбы являются не больше
как писцами у Юпитера (64—65), то есть при сверше-
нии им разных дел они являются у него только своего
рода секретарями. Все, что совершается в мире, уже
начертано на том шаре, которым владеет Юпитер и ко-
торый является «образом и идеей» всего мира (68).
Этот шар в умопостигаемом смысле охватывает все ми-
роздание во всех его подробностях, включая все стра-
ны, все народы и всех людей с их повседневной жизнью’
и поступками. Этот небесный шар, на котором начер-
таны все судьбы мира и человечества, можно считать
недурным символом того, что платоники называли «умо-
постигаемым космосом». Между прочим, говорится, что-
Меркурий — это интерпретатор ума Юпитера (92).
Звезды тоже трактуются как мысли Юпитера (II 125).
То, что мы называем науками, является только нижней
областью всеобщего ума и как бы дополнением к нему
(126; между прочим, в этом тексте слово ум дается в;
виде греческого слова noys).
26
Солнце — тоже «источник ума», которому позволено
созерцать «запредельного отца» (185). И вообще по по-
чету Солнце является «первым после отца источником
света» (188). Те умы, которые выше Солнца, неаффи-
цируемы, а те, которые после него, — аффицируемы
(150—151). Юпитер услаждается «эмпирейным (огнен-
ным) и интеллектуальным миром» (202), вращая весь
колоссальный небесный механизм (machinam) (201).
Книгу, посвященную геометрии, автор начинает с
молитвы к Афине Палладе. Афина тоже объявлена
«священным нусом», а также «умом судьбы» (VI 567).
Афина — «единый ум для всех Муз, одна, заполняющая
девять» и дающая каждой из них ее оригинальную сущ-
ность (574).
Таким образом, если подобрать отдельные рассы-
панные в разных местах тексты, то вторая неоплатони-
ческая ипостась, ум, представлена у Марциана Капел-
лы довольно разнообразно. Трактуется об отношении
ума к единому и о наличии различных областей в са-
мом уме, как, например, о наличии умопостигаемого
космоса. Говорится и о разнообразных функциях этого
ума, каковыми являются, каждый по-своему, Меркурий,
Афина Паллада и Солнце. Указываются также различ-
ные небесные сферы, являющие собой иерархическую
эманацию всеобщего и цельного ума.
О третьей ипостаси, именно о душе, у Марциана
Капеллы тоже имеются некоторые материалы. Правда,
о ее роли как оформительницы космоса почти ничего
не говорится. А говорится, что Душа — «дочь Энтеле-
хии и Гелиоса-Солнца», что само по себе уже доста-
точно свидетельствует об основном космическом значе-
нии души. Боги роскошно одарили ее в день ее рож-
дения.
Юпитер увенчал ее голову диадемой, которую отнял
у Вечности. Юнона украсила волосы Души скрепами
из чистейшего золота. Тритония (Афина Паллада) ода-
рила ее одеждами, символизирующими, по-видимому,
ее материальную оболочку. Аполлон в качестве главно-
го дара указал ей на жизнь неба и звезд. От Урании
Душа получила в дар зеркало, при помощи которого
она может познавать самое себя и свою душу, а от Ге-
феста— огни, чтобы она не была подавлена мраком и
«слепой ночью». Афродита вложила в ее чувства раз-
ные соблазны, сделала ее тело благовонным, украсила
27
его ожерельями и золотом, а также поднесла ей погре-
мушки для навевания сна. Подарила Душе Афроди-
та также и наслаждение для того, чтобы у нее время
не проходило без соблазнительных удовольствий. Нако-
нец, Меркурий дарит Душе крылатую колесницу, на
которой она могла бы двигаться с небывалой ско-
ростью, но тут же, однако, Память отяжелила ее золо-
тыми путами.
Весь этот отрывок у Марциана Капеллы о Душе
(I 7) имеет для нас немалое историческое значение.
Прежде всего, космическая роль души здесь заметно
снижена, но она ни в коем случае не отсутствует.
О многом говорит уже ее происхождение. Если ее отец
Гелиос уже сам по себе является чисто космическим
началом, то ее мать Энтелехия наполняет эту космиче-
скую жизнь глубоким смысловым содержанием, по-
скольку этот аристотелевский термин «энтелехия» ука-
зывает как раз на энергийно-смысловое функциониро-
вание всякой идеи. Космическая сила Души полна так-
же и самосознания, как это видно по тому зеркалу, ко-
торое было подарено Душе Уранией. Среди даров, ко-
торые Душа получает у Марциана Капеллы после свое-
го рождения, космический элемент тоже проскальзывает
(в дарах Юпитера, Аполлона, Гефеста и Меркурия).
Самое же важное в изображении Марциана Капеллы —
это откровенно чувственное и в субъективном смысле
аффективное состояние души. Она изображается в ви-
де прекрасной женщины, у которой тело умащается
благовониями и облачается роскошными одеждами, яв-
ляясь, таким образом, источником неотразимых соблаз-
нов. Но даже и в таком виде она все еще трактуется в
первобытном и примитивном смысле. Но тут Филология
выступает в качестве воспитательницы и наставницы
Души (23). И в конце концов Душа оказалась женщи-
ной настолько глубокой и прекрасной, что она не пошла
на брак с Меркурием, то есть божеством гораздо более
элементарным и практическим, а вступила в брак с Ку-
пидоном (7). Ясно, что такой образ души у Марциана
Капеллы в общем очень далек от неоплатонизма, на-
полнен разными субъективно-человеческими чертами и
явно носит скорее аллегорический, чем субстанциаль-
но-мифологический характер.
Изучение стиля Марциана Капеллы свидетельствует
о намерении автора излагать свой предмет при помощи
28
разного рода беллетристических приемов, что стало воз-
можным потому, что автор понимает мифологию вовсе
не онтологически, то есть вовсе не буквально, но алле-
горически, откуда и возникла весьма характерная для
него смесь рассудочности и натурализма.
Марциан Капелла не просто говорит о содержании
семи свободных искусств, но изображает их в олицетво-
ренном виде. На совете небесных богов каждое из этих
искусств выходит со своей речью. И несмотря на ис-
ключительно рассудочное содержание этих речей, в них
проступают чисто бытовые детали в изображении, на-
пример, одеяния каждой такой «докладчицы». Таким
образом, смесь рассудочного и натуралистического изоб-
ражения у Марциана Капеллы не подлежит здесь ни-
какому сомнению.
В трактате недаром заходит речь о Сатуре, которая
будто бы явилась Марциану Капелле во время его ноч-
ной бессонницы и рассказала ему все, из чего и состоит
содержание его трактата. Правда, Сатура настроена
против беспринципного смешения серьезного и пустого
(VIII 806—807). Все же, однако, все повествование
трактата как раз и объединяет серьезное и смешное.
Перед выходом на небеса Афанасия-Бессмертие дает
Филологии напиток, после которого у Филологии начи-
нается рвота, и извергает она не что иное, как целую
библиотеку ученых книг. Эти книги тут же подхватыва-
ются семью свободными искусствами, изображенными в
виде ученых женщин (II 134—138). Большего объеди-
нения серьезного и смешного даже трудно себе и пред-
ставить. Беседа богов на небесах изображена в виде
ученого совета, на котором выступают эти семь свобод-
ных искусств. Но речи этих докладчиц настолько скуч-
ны и длинны, что Венера и Наслаждение иной раз тре-
буют прекращения затянувшегося доклада.
И вообще в трактате наряду с юмором очень много
серьезных суждений. Так, например, Аполлон черпает
из урн четыре элемента, при помощи которых произво-
дит разные изменения в космосе (I 16—18). Когда Фи-
лология ослабела после рвоты, то для ее укрепления
Афанасия-Бессмертие дает ей съесть яйцо, полученное у
Апотеосис-Оббжения. Это яйцо изображается настолько 
подробно и серьезно (II 140—141), что здесь можно
найти отклик орфического учения о космическом яйце.
Филология, которая проглотила это яйцо, сразу почув-
29/
ствовала себя эфирной и вечной, свободной от всех
земных несовершенств. В этих строках у Марциана Ка-
пеллы несомненно присутствует древний реализм ми-
фологического мировоззрения.
Несомненно серьезным характером, хотя и беллетри-
стическим, отличается у Марциана Капеллы изображе-
ние той свиты, которая сопровождает восхождение Фи-
лологии на небо (212—213). Тут Лин, Гомер и Верги-
лий с их эпическими песнопениями, тут Орфей с Ари-
стоксеном со своими музыкальными инструментами
(как известно, ученик Аристотеля Аристоксен был му-
зыкант и теоретик музыки). Тут Платон с Архимедом,
вращающие золотые космические сферы. Тут и «пламе-
невший» Гераклит, и «влажный» Фалес (имеется в виду
учение Гераклита о происхождении всех вещей из огня
и Фалеса — о происхождении их из воды), а также Де-
мокрит, окруженный своими атомами, и Пифагор со
своими небесными числами. Тут и Аристотель, разыс-
кивающий на небесах свою Энтелехию, Эпикур с фиал-
ками, розами и наслаждением, Зенон (какой?) с жен-
щиной, предвидящей будущее, и, наконец, Аркесилай,
взирающий на голубя как на нечто единое и потому от-
вергающий его многоцветность (имеется в виду скепти-
цизм главы Средней Академии). А кроме того Филоло-
гию сопровождает еще целая толпа людей, по-разному
характеризуемых автором. Вся эта картина, несомнен-
но, носит серьезный характер. Но это — чистейшая бел-
летристика. Таково же и изображение олицетворенной
Философии, которой поручено объявить по всей
земле решение богов о браке Меркурия и Филоло-
гии (I 96).
Зададим себе такой вопрос: почему понадобилось
Марциану Капелле изображать все античные мифологи-
ческие фигуры в переносном смысле и часто даже
смешно? Нам представляется, что если Марциан Ка-
пелла был язычник (для его времени это было бы позд-
новато), то здесь перед нами было бы полное крушение
язычества, полное неверие в него и даже прямое над
ним издевательство. Но гораздо интереснее представ-
лять себе, что Марциан Капелла был уже христиани-
ном, и потому буквальное мифологическое представле-
ние прежних времен не просто оказалось у него забы-
тым или отвергнутым, но и получило переносное и ус-
ловно-аллегорическое толкование. Если это так, то от-
30
сюда должны были бы возникать два результата:
один — отрицательный, другой — положительный.
Отрицательным результатом такого положения,
несомненно, является то, что семь свободных искусств,
лишенные своего мифологического смысла и перестав-
шие быть реальным выражением Аполлона и муз, сра-
зу же получили от этого самый абстрактный характер.
Каждое такое свободное искусство свелось просто к пе-
речню тех правил, которым должно подчиняться каж-
дое искусство. Конечно, каждый образованный человек
не меньше, чем теперь, должен был в те времена знать
правила грамматики или правильно пользоваться обыч-
ными силлогизмами, чтобы не создавать путаницы и
бестолковости речи. Вот все эти необходимые правила
как раз и составляют собой содержание семи искусств,
о которых говорит Марциан Капелла. Правила эти яс-
ны сами собой, и в те времена уже давно стали пред-
метом элементарного школьного образования. Для нас
все это скучно и банально, причем характерно, что это
не раз выражается в самой откровенной форме самим
же Марцианом Капеллой.
Но с другой стороны, в этом антимифологическом
аллегоризме была и своя положительная сторона. Тот,
кто учился по Марциану Капелле, — а по нему училось
все средневековье, — был не просто ошеломлен скукой
и чересчур большой деловитостью всех этих «искусств»
(мы в настоящее время говорим в данном случае не об
искусствах, но о научных или учебных дисциплинах), но
еще и получал облегчение от легкой подачи этих ис-
кусств, от беллетристики всего этого трактата и от раз-
ного рода смешных приемов, сопровождающих здесь
скучную учебу. То, что Меркурий вступает в брак с
Филологией; то, что Филология изрыгает целую биб-
лиотеку ученых книг; то, что боги устраивают на небе
ученый совет; то, что каждая дисциплина выступает на
этом совете со своим докладом, — все это для тогдаш-
него читателя, конечно, облегчало скучную, но необхо-
димую учебу, и читать подобного рода трактат было,
конечно, гораздо легче, чем просто зубрить правила
грамматики, риторики и диалектики и разбираться в
абстрактных музыкальных структурах. И для средне-
векового читателя это было особенно важно, потому что
никто из них уже не верил в буквальную античную ми-
фологию, но ввиду явного аллегоризма всякий читатель
31
уже нисколько не боялся языческой мифологии, превра-
щенной в откровенную беллетристику, а вполне безопас-
ное удовлетворение от этой беллетристики, облегчавшее
учебу, он все-таки получал.
Отсюда вытекает общий исторический смысл
трактата Марциана Капеллы. Это, конечно, очень яр-
кий символ конца античной мифологии, который был
концом также и всей античной эстетики. И здесь тоже
своеобразное переплетение античности и средневековья.
От античности здесь оставались все боги. Но их алле-
горическое и часто сниженное изображение уже гово-
рило о средневековье.
В этом смысле огромное историческое значение
имеет также и образ Филологии у Марциана Капеллы.
Но под Филологией здесь не нужно понимать олицетво-
рение той науки, которая имеет это название в наше
время. Сейчас под филологией понимается учение о ли-
тературе и языке, то есть одна из гуманитарных наук.
Тогдашнее понимание было совсем другое, поскольку
греческий «логос» означал не только «слово», но и все,
что выражается в слове, так что никакого существенно-
го различия между гуманитарными, естественнонаучны-
ми и философскими категориями здесь пока еще не
мыслилось. «Филология» означала в те времена просто
любовь к науке, любовь к знанию, мышлению, размыш-
лению. Недаром у Марциана Капеллы она объявлена
дочерью Фронесис-Размышления (II 114). А мы ведь
прекрасно знаем, как высоко греки ставили ум, разум,
мысль, размышление, рассуждение. У неоплатоников
этот ум прямо является божеством. Но и там, где та-
кого учения нет, повсюду в античности проповедуется
любовь к знанию. И то, что Марциан Капелла загово-
рил здесь о Филологии, да еще посватал ее Меркурию,
есть не что иное, как типично античное превознесе-
ние разума и мысли. А так как в средние века разум
ставился тоже весьма высоко, и даже настолько высо-
ко, что второе лицо троичности прямо трактовалось как
Логос, то понятно, что и для средневекового мыслителя
«любовь к науке» или «любовь к разуму» тоже была
весьма понятна и даже весьма близка его сердцу. То,
что Филология у Марциана Капеллы аллегорически
возведена на какую-то божественную ступень, нисколь-
ко не пугало средневекового человека, поскольку его
личностный монотеизм не имел ничего общего с вне-
32
личностным пантеизмом древних. И все-таки подобного
рода превознесение Филологии у Марциана Капеллы
доставляло средневековому читателю большое удоволь-
ствие. Пантеистические соблазны уже давно перестали
его волновать. Но аллегорическая эстетика Марциана
Капеллы была ему только приятна.
Следовательно, и здесь, у Марциана Капеллы, как
и у Макробия, мы находим ярко выраженные символы
перехода от античности к средневековью как в области
философии, так и особенно в области эстетики. Антич-
ность погибла, но свое лучшее достояние она завещала
средним векам.
2 Античность в контексте современности
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
И. М. Нахов
ЭВМ И ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ТВОРЧЕСТВО,
ИЛИ АНТИ-ТЬЮРИНГ
Должен сразу признаться: я не отношу себя к против-
никам кибернетики, информатики, компьютеризации,
роботизации, семиотики, искусствометрии, автоматиза-
ции и вообще всего того, что принесла и приносит с со-
бой современная наука и техника, коротко обозначае-
мая аббревиатурой «НТР». Напротив, я, разумеется, за
прогресс. Более того, я почти в отчаянии из-за того,
что мы проглядели в свое время компьютерную рево-
люцию. Теперь очевидно, что нельзя не только отмах-
нуться от «компьютерной лихорадки» \ но избежать
также разговора о влиянии на духовную, гуманитарную
культуру вычислительной техники, поэтому нижесле-
дующие заметки о возможностях компьютеров в обла-
сти художественного творчества и его анализа, интер-
претации проникнуты искренним стремлением без пред-
рассудков, sine ira et studio, разобраться, насколько в
моих силах, в этом непростом вопросе.
Истинный творческий акт, ведущий к появлению «не-
ведомых шедевров» в искусстве или науке, до сих пор
хранит в себе неразгаданные тайны, связанные с выс-
шими и нижними этажами свойств человека как вида,
homo sapiens, с его физиологией и психологией, чувст-
венными, рациональными и иррациональными началами,
живущего в определенной экологической и социальной
среде в сообществе с себе подобными, — аристотелев-
ское zoon politicon. Человек с его сознанием, умениями
и потребностями — продукт длительной эволюции, «со-
1 Несколько охладила пыл даже у естественников и внесла не-
кие раздумчивые нотки в кампанию «сплошной компьютеризации»
статья известного физика И. Радкевича «О компьютере без дифи-
рамбов» (Литературная газета. 1986. 17 сентября). Компьютериза-
ция во всех развитых странах уже прожила свой медовый месяц
и превратилась в рабочую обыденность и необходимость, как ТВ
или видеотехника.
34
вокупность всех общественных отношений»2. Если эга
его последняя сущность в наше время все более и бо-
лее проясняется, то загадки любого творчества, особен-
но художественного, представляются все еще архислож-
ными, решение которых, если только не стоять на пози-
циях вмешательства в нашу жизнь сверхъестественных
сил, окружено туманом, несмотря на попытки психоло-
гов и кибернетиков рассеять его электронной артилле-
рией. Спорный вопрос о творческих возможностях ЭВМ
напрямую связан с не менее дискуссионной проблемой
искусственного интеллекта (ИИ), которая при реали-
стическом подходе в наше время переводится в план
научно-технических задач по созданию экспертных си-
стем.
Конечно, как логическое устройство машина в из-
вестном смысле уже «думает», беря на себя то, что
раньше, в докомпьютерную эру, было по плечу только
«человеку разумному». В какой-то степени она мыслит
даже энергичнее и эффективнее, чем человек, посколь-
ку и объем памяти у нее, исчисляемый многими мега-
байтами, феноменален, и быстродействие при перера-
ботке информации фантастично. То, что некогда пора-
жало в способностях отдельных людей, мгновенно про-
изводящих в уме, подобно Доменику Франсуа Араго,
операции с большими числами, теперь намного превзой-
дено счетными машинами и вряд ли кого удивит. Ма-
шина, таким образом, избавляет человека от рутины,
однообразной и нудной мозговой работы, возмущавшей
в свое время Лейбница: «Недостойно, подобно рабам,
тратить время на вычисления». Мне же странно и жал-
ко смотреть на тех, кто с остановившимся взглядом,
словно правоверный мусульманин четки, перебирает,
считает и пересчитывает в стихотворениях стопы, жен-
ские и мужские рифмы, цезуры, икты, анакрусы, анжан-
бманы и т. п., будто вся эта наукообразная цифирь и
алгебра (да простят меня стиховеды!) способна рас-
крыть идеи и красоту поэзии, осмыслить действитель-
ность или даже просто научить версификации.
Однако вернемся к ЭВМ. Главное — машина изна-
чально вторична. Созданная человеком, она без челове-
ка мертва. Только человек, «мера всех вещей», может
вдохнуть в нее живую душу, как это сделал Саваоф с
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 3.
2*
35
Адамом, созданным из праха. ЭВМ справедливо назы-
вают кибернетическим усилителем, она качественно из-
менила труд ученого и инженера. Оптимизация, интен-
сификация и ускорение умственного процесса — вот как
много может машина, но она, «конечно, не понимает
сути самой задачи и последствий своих действий»3. Ее
возможности ограничены человеческими умом и волей,
передаваемыми через специальные команды. «Искусст-
венный интеллект» поэтому термин условный, литера-
турная метафора. На такой позиции стоят, по-видимому,
большинство философов и специалистов по информати-
ке. Словосочетание «искусственный интеллект», как мет-
ко заметили Ф. Бауэр и Г. Гооз, широко распространи-
лось «в соответствии с общей тенденцией к опошлению
манеры выражаться»4. Но будем справедливы: «Маши-
ны не мыслят... как человек, как разумное существо,
живущее в обществе... Но несомненно, что человек, ра-
ботающий в «содружестве» с электронной машиной,
мыслит лучше...»5.
Компьютер — мощное вспомогательное средство,
применяемое почти во всех сферах человеческой дея-
тельности, в том числе и гуманитарной. Гуманитарий в
отношении с машиной — прежде всего пользова7
те ль, ставящий с помощью и через толмача-програм-
миста доступные ей задачи, а значит, и получающий
решения. В области филологических наук, как показала
практика, ЭВМ — незаменимый помощник в библиотеч-
ном деле, каталогизации, инвентаризации, библиогра-
фии, в автоматизированном составлении и использова-
нии различного рода справочников, словарей, в редак-
тировании, в исследовании языка и его составных ча-
стей— лексики, терминологии, фразеологии, фонетики,
синонимики, сочетаемости, частотности, в анализе стиля,
а также стиха (ритмики, аллитераций, анафоры, фоно-
семантики и пр.), то есть во всех случаях, где возмож-
на формализация и требуются статистика, систематиза-
ция, выявление структур, повторяемости, норм, основан-
ных на дискретных элементах текста, письменной и зву-
чащей речи, абстрагированной от смысла, семантики и
3Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М., 1972. С. 55.
4 Бауэр Ф., Гооз Г. Информатика. М., 1976. С. 448.
5 Б е р г А. И., Бирюков Б. В. Кибернетика и прогресс нау-
ки и техники//Ленин и современное естествознание. М., 1969. С. 371.
36
многозначности. Находит ЭВМ применение в техниче-
ской эстетике, дизайне, архитектуре, мультипликации, в
играх, музыке, даже в известной степени при решении
чисто эстетических задач. ЭВМ — весьма полезное под-
спорье в современном учебно-педагогическом процессе.
Вероятно, не лишен будущего машинный перевод науч-
но-технических текстов.
Информатика, эвристика, семиотика, математиче-
ская логика обогащают филолога данными, полученны-
ми благодаря машинной обработке, но не в меньшей
степени своей методикой, которая приучает к дисципли-
не мысли и точности, свойственным естественным на-
укам, строгой логике добывания истины и в то же вре-
мя будоражит воображение, создавая иллюзию всемо-
гущества. Недаром термины названных наук так легко
проникают в язык гуманитариев, которых вообще-то
бросает в дрожь при виде даже элементарной матема-
тической символики и формул. Впрочем, тут уместно
вспомнить утешительную для них шутку Альберта Эйн-
штейна: математика — лучшее средство водить самого
себя за нос.
С почти машинной, исключающей, как может пока-
заться, субъективизм, процедурой поэтапного, шагового
«родовспоможения» истины (майевтика) можно позна-
комиться уже в диалогах Платона, где во всей красе
своей диалектической премудрости представлен «сокра-
тический метод», когда философ с помощью наводящих
вопросов подводит собеседников к запланированным от-
ветам бинарного типа: «истина—ложь», «да—нет», «ко-
нечно— ни в коем случае» и т. п. (panyge, nai, phemi^
emoige docei, ouc etc.).
В качестве типичного примера стихийной алгоритми-
зации приведу фрагмент из диалога Платона «Кратил»,
где в беседе участвуют сам Сократ, ученик софиста
Протагора Гермоген, защищающий положение об услов-
ности происхождения имен, и ученик Гераклита Кратил,
придерживающийся теории естественности имен, выра-
жающих сущность названного. Сократ спрашивает Гер-
могена, согласен ли он с тем, что если Сократ назовет
лошадь человеком, а человека — лошадью, то это так и
будет (385 е и далее). Гермоген подтверждает это
и т. д. Весь этот отрывок можно представить в виде
Функциональной блок-схемы, где в ромбе (согласно
ОСТу) фиксируются условие и выбор направления ал-
37
"Как решил кто-то называть каждую
вещь, такое, говоришь, и будет ей имя?"
/385а/
	"И если кто-нибудь один назовет,
	и если целый город?"
". . . если то, что мы теперь называем
человеком, я стану именовать
лошадью, а то. . .? Так ты хотел сказать?"
". . . случается ли тебе о чем-нибудь
говорить: это истинно сказано, а это
ложно?"
—	"А посему одна речь может быть истинная, а другая ложная?"
	". . . тот, кто говорит о вещах в соответствии с тем, каковы они есть,
	говорит истину, тот же, кто говорит о них иначе, лжет?"
". . . можно вести речь и о том, что есть,
и о том, чего нет?"
"А истинная речь - истинна целиком
или при этом части ее могут быть
неистинными?"
"Вот какова, мне кажется, Гермоген,
должна быть правильность имен, если
только Кратил чего-нибудь не возразит".
/427с/
горитма (или программы) в зависимости от некоторых
переменных условий, а в прямоугольник вписывается
выполнение операции, в результате которой изменяются
значение и форма данных.
Все эти рассуждения, как мы видим, легко разло-
жимы и вполне поддаются формализации для дальней-
шей машинной обработки. Американский философ
X. Дрейфус увидел подобный тип «эффективной про-
цедуры» в «Евтифроне», где, как он думает, Сократ
высказал мысль, что всякое рассуждение можно свести
к некоему вычислительному процессу6. Выводы фило-
софа вполне соответствуют сократо-платоновской кон-
цепции, основанной на признании господства в мире бо-
жественных идей, закона и порядка (Платон. Госу-
дарство, 587а).
ЭВМ приносит безусловную пользу при исследова-
нии языка и стиля, закономерностей стихотворных и
прозаических текстов, принадлежащих как древним,
так и современным авторам, безымянным и широко из-
вестным, помогает выявлению «общих мест», идентифи-
кации фрагментов и цитат, восстановлению лакун, утра-
ченных частей, формированию и обогащению критиче-
ского аппарата. Особенно полезными оказались
компьютеры для изучения древнего рукописного насле-
дия, составления индексов, словарей писателей, тезауру-
сов и конкордансов, требующих сплошной обработки
больших текстовых массивов.
Филолог-классик и специалист по вычислительной
технике Дейвид Паккард (США) к 1976 г. в основном
завершил работу над компьютерной системой «Ивик»,
названной так по имени древнегреческого лирика VI в.
До н. э., специализированной для текстологических ис-
следований произведений, написанных на древнегрече-
ском, древнееврейском, латинском языках. В память
машины заложена вся античная литература с указа-
нием важнейших изданий, а также Библия. Создать
специализированную ЭВМ продиктовала необходимость,
так как стандартные машины, ориентированные глав-
ным образом на точные науки и технику, как оказалось,
не справлялись с обработкой манускриптов на древних
_	6 См.: Дрейфус X. Чего не могут вычислительные машины.
М., 1978. С. 7
39
алфавитах. Д. Паккард заложил в память своего
компьютера множество текстов, записанных на диске
диаметром приблизительно в 15 сантиметров. При по-
иске производится сплошной последовательный про-
смотр всего фонда, буква за буквой, слово за словом.
Процедура поиска заняла бы слишком много времени,
если бы ученый не создал дополнительную программу,
существенно ускорившую «прочесывание» текста. Так,
весь корпус сочинений Платона «прочитывается» за
30 секунд. Мне пришлось в США работать на «Ивике»
второго поколения — искомые лексемы в произведениях
данного автора вместе с микро- или макроконтекстом
возможно отыскать и напечатать на принтере в считан-
ные минуты, как и найти указание точного места и ав-
тора предложенной цитаты.
Для системы «Ивик» Паккард придумал собствен-
ный алгоритмический язык, дающий возможность рабо-
тать с отдельными символами или группами символов
(словами) на основных древних алфавитах. «Ивик»
анализирует, сравнивает и реконструирует тексты, по-
могает изучать грамматику, лексику, метрику и т. п.
Пользуясь своим специализированным компьютером,
Паккард исследовал стиховую стихию и фонетику го-
меровских поэм. Прибегнув к критериям Дионисия Га-
ликарнасского (I в. до н. э.), ученый ввел понятие
«фактора резкости» и показал, что в девятой песне
«Одиссеи» (Киклопея) «фактор резкости» выше, чем в
эпизоде с пением сирен (песнь XII).
В настоящее время в США во многих научных и
учебных центрах, где есть отделения классической фи-
лологии, работают системы «Ивик». Так, например, в
Калифорнийском университете проблемная группа, за-
нимающаяся составлением «Тезауруса древнегреческого
языка», вводила в банк данных все, что сохранилось от
древнегреческой письменности. В Филадельфийском
университете (штат Пенсильвания) Роберт Крафт и
Вильям Адлер, работающие с древнееврейским языком,
извлекают из памяти «Ивика» любое местр или даже
слово из оригинала Библии вместе с переводом на дру-
гие языки, что позволяет не только сравнить переводы,
но и уяснить, в частности, понимание древнегреческими
переводчиками первоначального текста и уточнить осо-
бенности языка «Септуагинты», перевода, сделанного в
Александрии для евреев диаспоры (III—II вв. до н. э.).
40
«Ивик» позволяет также идентифицировать неболь-
шие папирусные фрагменты, дотошно сравнивая
их с текстами, хранящимися в памяти этого компь-
ютера.
Приведенных примеров достаточно, чтобы пока-
зать эффективность и перспективы применения ЭВМ в
определенных сферах лингвистических и литературовед-
ческих исследований — всего того, что принципиально
поддается формализации: инвентаризация и системати-
зация материала, анализ композиции и структуры, сю-
жетов, топосов, последовательность появлений и реплик
действующих лиц и т. п. Технические, инструментальные
возможности в этом направлении неисчерпаемы и еще
ждут разработки.
Если в точных науках ЭВМ на основе заложенной в
нее программы может продуцировать и даже сотворить
нечто новое — проект кровли, дом из типовых деталей,
рассчитать траекторию космического полета, решить
уравнение, предвидеть место появления кометы на небо-
склоне или число столкновений автомобилей на дорогах
в часы «пик», управлять плавкой, заводом, сбрасыва-
нием бомб над целью, играть в шахматы и в «крестики-
нолики», то в гуманитарных науках она может быть
плодотворно направлена не на потенциальный резуль-
тат, а на состоявшийся творческий итог — уже сущест-
вующее литературное, живописное, музыкальное произ-
ведение. Машина полезна в постижении «как с д е л а -
н о», но не «как делается»; она способна к низшей фор-
ме критики, а не к высшим формам герменевтики и ин-
терпретации, не к пониманию идейности, духовной глу-
бины, подтекста и сверхзадачи, философии и красоты
эстетических объектов.
Что же касается возможностей компьютеров в обла-
сти высокого художественного творчества, то
здесь мне хотелось бы сразу же сказать решительное
«нет!» и привести в подтверждение аргументы, которые,
насколько мне известно, почти не встречаются на стра-
ницах специальной кибернетической литературы, а
лишь иногда разрозненно мелькают то здесь, то там.
Я отнюдь не сгораю от нетерпения ломиться в откры-
тые двери, ибо в своем отрицании не одинок, но акту-
альность проблемы далеко не мнимая, хотя в отноше-
нии к ИИ и его творческим возможностям преобладает,
пожалуй, здоровый скептицизм.
41
И все же... Дискуссии вокруг «искусственного ин-
теллекта» (окажется ли ЭВМ способна мыслить и, зна-
чит, творить по-человечески) продолжаются. В изда-
тельстве «Наука» выходит серия «Проблемы искусствен-
ного интеллекта», а на международных симпозиумах и
конференциях идут горячие споры вокруг «машинного
творчества в области музыки, поэзии, живописи», и кое-
кому плоды этой созидательной работы даже нравят-
ся7. Некоторые участники этих конгрессов обеспокоены,
совсем как в свое время Жан-Жак Руссо, не повлечет
ли за собой прогресс науки и техники падение нравов
и духовную деградацию.
Один из основоположников информатики, знамени-
тый английский математик Алан М. Тьюринг, преодо-
левая сомнения, но все же веря в алгоритмический ха-
рактер естественного мышления человека, оптимистиче-
ски заявлял: «...я убежден, что к концу века употребле-
ние слов и мнения... изменятся настолько, что можно
будет говорить о мыслящих машинах»8. Шерри Теркл,
профессор Массачусетского технологического института
(США), уверена: «С развитием электронных вычисли-
тельных машин вопрос о сходстве и различиях между
человеком и машиной становится центральной пробле-
мой нашей культуры»9, иными словами, вскоре челове-
чество столкнется с таким поколением интеллектуаль-
ных роботов, что ему, их создателю, придется отстаи-
вать свое первородство. И не будет у нас более насущ-
ной проблемы.
X. Дрейфус в своей «критике искусственного разума»
исходит прежде всего из некоторых чисто логических и
математических соображений: масса данных (то есть
любой информации) о мире бесконечна, формализация
нашего способа существования невозможна, дискретные
модели хранения информации неадекватны, происходит
дурной «регресс в бесконечность», проистекающий из
незавершимости процесса введения правил, и т. д. Дру-
гие математики (Дж. Нейман) в этой связи вводят по-
нятие высокой сложности, абстрактной потенциальной
осуществимости. А что же такое творчество с их точки
7 См.: Зарипов Р. X. Машинный поиск вариантов при мо-
делировании творческого процесса. М., 1983. С. 11.
8 Тьюринг А. Может ли машина мыслить? М., 1960. С. 32.
9 Теркл Ш. Компьютер и человек//Дналог — США. 1985.
№ 31. С. 26.
42
зрения? «Это любая переработка информации, выпол-
няемая неформальным или частично формализованным
способом, целью которой является создание новой «ин-
формационной структуры» как объекта (результата)
творчества»10. Итак, запомним: «Гамлет» и «Евгений
Онегин» — новые информационные структуры. Однако
одних доводов и сомнений с позиции информатики, как
мне кажется, недостаточно: audiatur et altera pars, ина-
че говоря, необходимо прислушаться также к аргумен-
тации сторонников теории и практики искусства, с точ-
ки зрения художника-творца, «лирика», а не «физика».
Истинное художественное творчество для компьюте-
ра принципиально невозможно, поскольку произведение
искусства, выступающее как единство индивидуального
и социального, общего и особенного, живыми нитями
связано с данной культурной средой, контекстом, тра-
дициями, обществом, идеологией, конкретной историче-
ской ситуацией и всей эпохой, корни которой уходят в
прошлое и выбрасывают побеги в будущее. Эпоху в ма-
шину не запихнуть! Искусство отражает действитель-
ность, а не фрагменты программ; время бежит, опере-
жая искусство, а правила, по которым работает маши-
на, должны быть абсолютно инвариантны относительно
времени.
Машина начисто лишена своего духовного мира,
субъективно-прочувствованного опыта, жизненной пози-
ции, свободной воли, социальной ориентации. В лучшем
случае она может получить кое-что из вторых рук: от-
манипулированное и препарированное в виде формали-
зованных блоков памяти вне исторического континуума
и текучей действительности, вне присущего человеку
внутреннего мира и переживаний, зависимых от харак-
тера, темперамента, быта и бытия. Машина из-за своей
зависимости от человека не может быть автором,
сочинителем, перводвигателем, созидателем; ее фаталь-
ный удел— механическое соавторство. Подлинным же
автором остается Постановщик задачи, Заказчик и Про-
граммист со своей логикой, интуицией, знаниями, сти-
лем, индивидуальным почерком.
Машина же лишена индивидуальности, личного от-
ношения к действительности, не осознает самое себя, не
(10 Бирюков Б. В., Г у т ч и н И. Б. Машина и творчество. М.,
43
имеет своего мировидения, неисчерпаемого и многомер-
ного «я», психологии, политических и моральных уста-
новок, эстетических идеалов, эмоций, аффектов, не
знает счастья и восторгов, страданий и состраданий, не
рассчитана и не рассчитывает на сопереживание. Она
универсальна и абстрактна, изначально бездуховна, ли-
шена воображения и фантазии, чужда «мукам творче-
ства», не способна к вымыслу, окрыленности, взлетам
и падениям — всему тому, что характеризует человека
искусства, его призвание и природный дар.
Художник — всегда личность, чувствилище общества
с жаждой самовыражения. Великий писатель в то же
время великий человек со своей биографией и судьбой.
Машина внеличностна и, следовательно, дегуманизиро-
вана. Даже персональный компьютер деперсонализиро-
ван, внеличностен. Нет двух похожих людей — «сколько
голов, столько умов», машина же отличается одна от
другой лишь серийной маркой, фирмой-изготовителегл,
модификацией, конструктивными особенностями, сте-
пенью технического совершенства, компоновкой, внеш-
ним оформлением — «Урал», ЕС-1066, IBM, ВВС,
БдСМ-6 и т. д., объемом внешней и оперативной памя-
ти, системой ввода/вывода, вспомогательными устрой-
ствами. Машине никогда не сотворить: «Выхожу один
я на дорогу...» или «Я помню чудное мгновение...», хотя
память у нее безгранична, а быстродействие — фанта-
стично. Внутренний мир человека, как не ряди, даже
для психоаналитика тайна за семью печатями, а чрево
машины не представляет загадки даже для мало-маль-
ски опытного инженера и механика.
Подлинному искусству противопоказаны унифика-
ция, штамп, стереотип, ранжир, клише. Стандартиза-
ция— добро для производства, поставленного на кон-
вейер, путь к «знаку качества», но смерть для искус-
ства. Искусство — товар штучный с отклонениями от
стандарта и порядка, плод свободы и раскованности.
Включенное в поточную линию это уже не искусство, а
китч, в лучшем случае базарные коты с дыркой в го-
лове или клеенчатые коврики с лебедями. Творческая
личность интересна своей уникальностью, неповтори-
мостью, несхожестью, «лица необщим выражением»,
короче — различиями, а не сходством. Машина же тяго-
теет к повторяемости, массовидности, серийности, усред-
ненности, разлагает живое единство на цепочки мерт-
44
вых символов и цифр, приводя к общему знаменателю
пестроту и разнообразие мира. Сам талант, как и та-
лантливое произведение искусства, неповторим и само-
бытен. Настоящая поэзия начинается с ломки штампов,
с отступления от привычного и устаревших канонов и
правил.
Для движения искусства значимы лишь оригиналы,
подлинники, первоисточники. Машинное искусство прин-
ципиально вторично и способно лишь на копиистику,
подражание, транспозицию, имитацию или на комбина-
ции и перестановки готовых блоков и элементов, как в
детской игре в кубики, — слов, фонем, красок, зритель-
ных образов, нот и т. п. Компьютер, да простят меня
технократы, готов плодить только банальность, серость,
конвейерную эстетику и халтуру, поэтому порой не от-
личают стихи, «написанные машиной», от стишат жиз-
нерадостных бездарей и графоманов, как и рок-песенок,
«сочиненных» по программе энтузиаста компьютерного
искусства Р. X. Зарипова, от произведений того же
жанра, принадлежащих композиторам. Выдвинутая За-
риповым процедура трансформации позволяет созда-
вать новые «произведения» только на основе уже су-
ществующих, то есть они с самого начала «программ-
ные», заемные, подражательные, вторичные11. Понятно,
что машине совершенно неподвластны такие формы вы-
сокой музыки, как непрограммный симфонизм. Даже
компьютерные картинки на дисплее, изготовленные при
помощи графопостроителя или печатающего устройст-
ва, зависят от введенных в память ЭВМ. стандартных
характеристик человеческого тела или разложенных на
элементы фотографий и других изобразительных мате-
риалов, которыми порой любят развлекаться опера-
торы 11 12.
На первый взгляд эксперименты Зарипова убеди-
тельны и впечатляющи, когда он демонстрирует перед
квалифицированной аудиторией образцы сочиненных
машиной шансонов. Они ей понравились даже несколь-
ко больше, чем песни современных советских компози-
торов 13. Эти опыты, однако, свидетельствуют, на мой
11 См.: Зарипов Р. X. Указ. соч.
.. *2 См.: Моль А., Фукс В., К а сел ер М. Искусство и ЭВМ.
М-, 1975. С. 14, 45.
13 См.: Зарипов Р. X. Указ. соч. С. 38.
45
взгляд, скорее о качестве большинства наших песен и
роковых композиций, музыкальном чутье и вкусах пуб-
лики, чем о способностях компьютера. Хотел ли того
экспериментатор или не хотел, но его слова звучат
убийственно: «...Уже теперь машина может быть серьез-
ным «соперником» композиторов-песенников, работаю-
щих в разных жанрах массовой песни» 14. Машина, ста-
ло быть, способна поставлять такую продукцию, кото-
рая может рассчитывать на успех в качестве образчи-
ков массовой псевдокультуры или поп-арта. Меня же
скорее мог бы привести в состояние эйфории вид по-
хожей на человека хитроумной куклы-автомата, срабо-
танной швейцарскими дел часовых мастерами Пьером
и Анри Дро, которая еще в XVIII в. бойко играла на
фисгармонии модные пьесы, сочиненные настоящими
композиторами.
Компьютерные песенки понравились, как мне пред-
ставляется, потому, что в них сконцентрировались са-
мые типичные для такого рода музыкального ширпотре-
ба мелодические ходы, гармонии, тональности и ритмы.
«Музыкоподобные сочинения — еще не музыка», — спра-
ведливо заметил один из критиков15. Песни советских
композиторов, получившие всенародное признание —
И. Дунаевского, В. Соловьева-Седова, Р. Паулса,
Д. Тухманова и др., — рождались и рождаются из чело-
веческого сердца, а не из машинных недр.
В данном контексте нельзя не упомянуть о музы-
кальных экспериментах Я. Ксенакиса, известного на
Западе композитора, архитектора и математика, воз-
главляющего в Париже Центр по изучению связей меж-
ду музыкой и точными науками. Ксенакис сочиняет
«серьезную» музыку, пользуясь достижениями инфор-
матики, электронной и лазерной техники. Изобретенный
им компьютер UPIC дает возможность любому челове-
ку, взрослому или ребенку, преобразовать свои произ-
вольные рисунки в звуки, то есть «творить музыку», ни-
чего в ней не смысля. Можно, конечно, тысячу раз
ссылаться на пифагорейцев, открывших математические
закономерности музыки, но это не значит, что компью-
терные этюды Ксенакиса заменят Моцарта и Бетхове-
14 Зарипов Р. X. Указ. соч. С. 211.
15Нуйкин А. О количественных критериях в искусствозна-
нии//Искусство и точные науки. М., 1975. С. 57.
46
на, Чайковского и Скрябина, Прокофьева и Шостако-
вича или народные песни с их неповторимой мелодич-
ностью, составляющей душу музыки.
Говорят, что Кобо Абэ и Габриель Гарсиа Маркес
печатают свои романы на персональных компьютерах,
но это вовсе не значит, что если вы сядете за терминал,
у вас получится что-нибудь похожее на сочинения про-
славленных романистов. Нам в конце концов безраз-
лично, чем написаны «Сто лет одиночества» или «Жен-
щина в песках». Надежда на прогресс искусства в за-
висимости от технических средств, на компьютерное
творчество ничего, кроме вреда, принести не может.
Что же касается стишат, выдаваемых машиной, то их
можно было бы процитировать разве что для курьеза,
и лишь пылкое воображение начитанного читателя най-
дет в этих зарифмованных строчках нечто поэзоподоб-
ное. То же можно сказать и о «волшебной сказке»,
«придуманной» компьютером на основе пропповских, по
сути алгоритмических, сюжетных структур и моделей 16.
Да и о чем может рассказать нашему уму и сердцу
голая сюжетная схема? Подлинное художественное
произведение всегда отличается целостностью, нерастор-
жимым внутренним единством, уравновешенностью, сба-
лансированностью формы и содержания, органическим
сочетанием всех слагаемых, окруженным своеобразной
аурой, насыщенным и напряженным «воздухом». Из
его пульсирующей плоти нельзя без потерь изъять ни
малейшей частицы^ ни единого словечка. Сам по себе
сюжет мало о чем говорит. Не оттого ли существуют
«бродячие сюжеты», способные, как емкость, нести лю-
бое содержимое?
Как уже было замечено, простым пересказом сюже-
та, чего иной раз добиваются от студентов педантичные
и не слишком глубокие экзаменаторы, можно убить
даже гениальное произведение, ибо самый замыслова-
тый сюжет не несет в себе ни идеи, ни пафоса, ни фи-
лософии, ни поэзии, ни индивидуализированных харак-
теров, ни аромата языка и стиля. Вот, к примеру, сю-
жетный скелет широко известной классической коме-
дии, изъятый из ее живой мышечной ткани. Некий мо-
лодой человек приехал в большой столичный город. Он
16 См.: Гаазе-Раппопорт М. Г. Поиск вариантов в со-
чинении сказок//3 а р и п о в Р. X. Указ. соч. С. 213 и сл.
47
любит девушку, полюбившую другого, который, видать
по всему, хуже его. Молодой человек разобиделся и
спешно убрался восвояси: «Карету мне, карету!» Ну и
что? Таким же вивисекторским способом можно разде-
латься с «Анной Карениной» или с «Преступлением и
наказанием». В принципе нельзя пересказать поэзию,
живопись, музыку — обязательно что-нибудь исчезнет
без следа.
Творческий акт, как известно, наряду с рациональ-
ным и сознательным содержит в себе еще нечто бессо-
знательное, до конца не контролируемое, непознанное
(но даже познанное вряд ли воспроизводимое), ирра-
циональное, интуитивное, инсайтное, спонтанное, непро-
граммируемое и непредсказуемое, что обычно именуется
вдохновением, озарением, прозрением, творческим экс-
тазом, приводящими к появлению шедевров и к откры-
тиям. Обо всем этом свидетельствуют сами художники,
творцы и поэты всех времен от Гомера до Пушкина и
Ахматовой, которые обращались к Музе в жажде «бо-
жественного глагола». Послушаем, как великодушно и
вдохновенно приоткрывает завесу над интимным твор-
ческим актом Анна Андреевна Ахматова:
Бывает так: какая-то истома;
В ушах не умолкает бой часов;
Вдали раскат стихающего грома.
Неузнаваемых и пленных голосов
Мне чудятся и жалобы и стоны,
Сужается какой-то тайный круг,
Но в этой бездне шепотов и звонов
Встает один, все победивший звук.
Так вкруг него непоправимо тихо,
Что слышно, как растет трава,
Как по земле идет с котомкой лихо...
Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки, —
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
Можно всячески поносить экзистенциалистов, фило-
софов типа Ф. Ницше, М. Хайдеггера и К. Ясперса за
эстетику интуитивизма, за отрицание познавательных
элементов в искусстве, но нельзя сводить высшее прояв-
ление человеческого духа, задетого взлетами или паде-
ниями сложной реальности, к некоей коммуникативной
системе, информационному коду или шифру, двоичному
математическому знаку, сакраментальным оппозициям,
48
лишающим произведения искусства гражданственной и
личностной окраски, политической и идеологической на-
правленности, проблемности, конкретно-исторического
наполнения, аллюзий, конфликтов, эстетического свое-
образия, взаимопроникновения действительности и вы-
мысла и еще чего-то недосказанного, а вымысел бывает
столь могуч, что иной раз одолевает историю, и Ри-
чард Ш остается в памяти поколений по Шекспиру, а
не по историческим хроникам.
Машина не считается даже с общественными потря-
сениями, революциями и контрреволюциями. Для нее
все это — «архитектурные излишества», к которым она
равнодушна. Нервные клетки, как учит медицина, не
восстанавливаются, а триггеры, тиристоры, резисторы,
транзисторы, микропроцессоры и т. п. легко заменяют-
ся. В известном смысле, не душа бессмертна, а компью-
теры. Художественное мышление выходит за пределы
кибернетического процесса, обозначаемого глаголом
«мыслить», то есть «воспринимать, хранить, передавать,
перерабатывать и выдавать информацию».
В творческом акте, когда «и мысли в голове волну-
ются в отваге», большую роль играет случайность, ас-
социативность, «неуловимость», пустяк, незначительный
побудительный импульс: «Когда б вы знали, из какого
сора растут стихи...» (А. Ахматова). Случайность и ас-
социативность творческого процесса не подвластны ни
эксперименту, ни теории вероятностей, ни теории мно-
жеств и игр, ни математической логике, подобно тому
как нельзя запрограммировать талант, экспромты, эпи-
граммы, шутки, сарказм, иронию, критику, сатиру, со-
держательную игру слов, не говоря уж о такой, кото-
рая взывает к коннотации, читательской эрудиции и чув-
ству юмора, вроде: «Увы, надменные подонки» (А. Воз-
несенский). Современная наука и техника не в состоя-
нии создать аналог мозга человека даже с посредствен-
ными способностями, тем более «друга парадоксов» —
гения, уникального по природе.
Для ЭВМ с ее элементарно-бинарными «мозгами»
(да—нет, включено—выключено, 0—1) 17 и формали-
17 Пары, или дипластии, — первобытные, «наидревнейшие и
элементарнейшие явления сознания, отличающие человека от жи-
вотных» (см.: Поршнев Б. Ф. Социальная психология и исто-
рия. М., 1979. С. 206 и сл.).
49
стикой исключено главное, что делает творчество
художественным, — образное мышление, метафора, мно-
гозначность, эмоционально и интеллектуально напол-
ненный образ, определяющий, как думает большинство,
специфику искусства: философ, по словам В. Г. Белин-
ского, говорит силлогизмами, поэт — образами и карти-
нами...
Непременное и главное средство создания образа в
литературе — язык. На каком же языке прикажете,
предположим, поэту изъясняться с машиной? Разумеет-
ся, на кибернетическом — фортране, паскале, алголе, ко-
боле, бейсике, PL/1 и др., ибо даже самый богатый и
гибкий, тончайше нюансированный естественный язык
недоступен ЭВМ и с точки зрения информатики «не-
точен». Между трепетным ego и машиной встает хо-
лодное id. На каком языке «глаголом жечь сердце лю-
дей»? С компьютером приходится говорить на одно-
значном, алгоритмическом искусственном метаязыке, и
тогда все летит в тартарары: речевые характеристики,
синонимы, омонимы, многозначность, подтекст, дву-
смыслица, фоносемантика, ономатопея, благозвучие,
роскошь выражения, красота периодической речи и опи-
саний, фигуры речи, диалектные и национальные осо-
бенности, народные присказки и т. п. Формализация
чревата формализмом, обеднением содержания. Лите-
ратура подвергнется нивелировке, вместо многообра-
зия форм живых кораллов — единообразие холодной
пляжной гальки.
Компьютер не знает и принципиально чужд морали,
не имеет понятия о нравственном и безнравственном,
для него не существует категории мировоззрения, идей-
ности, патриотизма, добра и зла, красоты и безобразия,
любви и ненависти, стрессов и страстей, чужд он и цен-
ностным критериям. Не ведая того, в своих электрон-
ных помыслах он может преспокойно нарушить все де-
сять заповедей, совокупно и поодиночке или просто
планируя ядерную атаку. Подлинное же творчество ос-
новано на нравственном чувстве — «гений и злодейство
несовместны». Для искусства, кроме того, необходимы
внешняя и внутренняя свобода, раскованность, непред-
сказуемый «разброс», а машина подневольна, запро-
граммированная, она раба севшего за терминал. Бунт
машин — выдумка сочинителей фантастических рома-
нов.
50
ЭВМ не работает без программы, душой которой
являются алгоритмы, представляющие собой точно
сформулированные человеком на некотором языке ли-
нейные правила для достижения искомого результата 13.
Иначе говоря, для машины невозможно попасть в не-
запланированную ситуацию, в какую могут угодить, на-
пример, действующие лица романа, автор которого
подчас еще сам не знает, что скажут и как поведут
себя его герои, влекомые логикой жизни, а не матема-
тической формулой. Все искусство, как известно, «езда
в незнаемое», «колумбово действо». Для компьютера
характерны жесткая детерминированность, исключаю-
щая всплески инициативы, самостоятельность, импро-
визацию, новаторство, парадоксальность, некая прямо-
линейная дидактичность, выводящая за пределы высо-
кого, вдохновенного искусства и вводящая его в русло
ремесленных поделок, иногда по-своему забавных, при-
влекательных и соблазнительных, как копии знамени-
тых полотен на конфетных «фантиках» и стенах вок-
зальных забегаловок. Детерминированность — это зна-
чит ни шедевров, ни даже обезьяньей мазни. Машина
не имеет права на ошибку, человеку, увы, свойственно
ошибаться.
В переживаемую нами эпоху НТР повышение роли
человеческого фактора и, следовательно, гуманитарной
культуры, несмотря на все сциентистские теории и
претензии технократов, вырастает в задачу глобального
значения, ибо эти амбиции чреваты триумфом безду-
ховности, потребительства как такового, господством
умственной лени, грозят эмоциональной и эстетической
ущербностью, представлением о счастье как о галуш-
ках, которые сами прыгают в рот, только стоит его от-
крыть. Нельзя не прислушаться к ироничному проро-
честву Дж. Гэлбрейта, могущему, не дай бог, коснуться
и нас с вами: «Так как сфера эстетических ценностей
находится вне пределов, легко достигаемых для инду-
стриальной системы, представители этой системы склон-
ны, естественно, утверждать, что она не имеет важного
значения. Юнцы, не любящие латыни, экономисты, не
любящие математики, и мужчины, не любящие жен-
щин, обнаруживают точно такую же склонность»18 19.
18 См.: Криницкий Н. А. Алгоритмы вокруг нас. М., 1977.
19 Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. М., 1969.
51
Давно отмечено, что художественное произведение,
специфически осмысливая действительность, воздейст-
вует на слушателя, читателя или зрителя иначе, чем
наука с ее абстрактно-логическими, понятийно-дискур-
сивными методами. Его пафос, снова говоря словами
В. Г. Белинского, не догмат, а живая страсть20. Идея
одухотворяет косную материю, из которой художник
творит новое целое, наполняя ею каждый атом, поэтому
продолжают восхищать своей красотой и совершен-
ством руины древних храмов, фрагменты античных ста-
туй с отбитыми руками, как у Венеры Милосской, или
даже лишенные лица, как Ника Самофракийская, тогда
как живой человек с подобными травмами представ-
ляет жалкое зрелище и взывает лишь к состраданию.
Таково чудо искусства, открывающее в человеческой
.личности шлюзы воображения, мысленно реализующего
представление о прекрасной и нерасторжимой целостно-
сти человека, мира, космоса, возвышающее и пробуж-
дающее «чувства добрые».
Богу — богово, кесарю — кесарево, а машине — ма-
шинное. Пусть компьютер считает, печатает, помогает
найти искомое, выдает информацию и управляет про-
изводством, а поэты — пишут стихи, живописцы — кар-
тины, композиторы — музыку, а режиссеры ставят свои
спектакли и фильмы, как это делали Гомер и Данте,
Чайковский и Хачатурян, Лермонтов и Маяковский,
Рембрандт и Брюллов, Эйзенштейн и Тарковский, увле-
кая и теша человеческие души. Нас хотят убедить, пу-
стив в ход весь почтенный математический аппарат, что
электронная чудо-машина может все, а когда-нибудь
заменит и даже превзойдет человека в любой сфере
деятельности, но литературу, например, никогда не пе-
ревести из класса человековедения в разряд
машиноведения. Беспредельные миры, доступные
художественному гению, нельзя запихнуть в самые объ-
емистые массивы машинной памяти. Грань между чело-
веком и машиной принципиально непереходима.
Прогресс науки и техники, как и сплошная автома-
тизация и роботизация, не предполагает синхронного
процветания искусств, развивающихся неравномерно.
Высокий уровень социально-экономического развития не
20 См.: Белинский В. Г. Соч. В 13-ти т. М., 1957—1959.
Т. 7. С. 312.
52
.влечет за собой автоматически, как показал К. Маркс,
взлета художественного производства. «Нормальными
детьми были греки. Обаяние, которым обладает для нас
их искусство, не находится в противоречии с той не-
развитой общественной ступенью, на которой оно вырос-
ло. Наоборот, оно является ее результатом и неразрыв-
но связано с тем, что незрелые общественные условия,
при которых оно возникло, и только и могло возникнуть,
никогда не могут повториться снова»21. Поручить ма-
шине художественное творчество или даже возлагать
на это надежды — капитулянтское неверие в духовные
силы человека, тупик для искусства, проявление пани-
ческих настроений перед грядущим наступлением
компьютеров пятого и шестого поколений. Да и к чему
все это?
21 Маркс К. Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 737—738,
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
В. П. Завьялова
АЛЕКСАНДР ЭТОЛИЙСКИЙ, СОВРЕМЕННИК
КАЛЛИМАХА
В дискуссии об эллинистической литературе, о месте и
значении в ней александрийской поэтической школы ос-
новными вопросами, приводящими к различным оцен-
кам литературы этого периода, являются как определе-
ние общего, теоретического понятия «александринизм>\
включающего разработку художественно-эстетических,
поэтических принципов александрийской поэзии, так и
определение, уточнение границ самой александрийской
поэтической школы.
При всем внимании со стороны исследователей к
творчеству отдельных авторов александрийской школы,
при всей популярности в науке ссылок на александрий-
скую школу, до сих пор практически недифференциро-
ванными остаются понятия «эллинистическая литерату-
ра» и «александрийская поэзия». В течение долгого вре-
мени всюэллинистическую литературу объединяли в на-
уке под названием «александрийской», полагая, что все
наиболее известные имена писателей, особенно поэтов,
так или иначе были связаны с кружком литераторов,
приближенных ко двору Птолемеев. Однако при всей
дискуссионности наших сведений о биографических,
хронологических данных об эллинистических авторах,
при всей скудости дошедшего до нас материала мы мо-
жем судить, что не только не все поэты этого периода
разделяли основные принципы александрийской поэти-
ческой школы, но и далеко не все были тесно с ней свя-
заны.
Безусловно, наши представления и об эллинистиче-
ской, и об александрийской поэзии самым непосред-
ственным образом зависят от понимания и толкования
эллинизма вообще.
Однако приходится констатировать, что при всем
внимании со стороны ученых к эпохе эллинизма, до сих
54
пор нет единого взгляда, единого понимания и опреде-
ления этого периода, «и нынешние исследования совет-
ских ученых, ориентированные на выявление конкретно-
исторических особенностей, представляют, по сути дела,
круг аналитических исследований, долженствующих
подготовить условия для нового синтеза»1.
Еще сложнее обстоят дела с определением характе-
ра, особенностей художественно-эстетических, поэтиче-
ских принципов александрийской школы, входящих в
общее понятие «александринизм». «Александринизм»,
порой отождествляемый с эллинистическим универса-
лизмом, эллинистическим синтезом культур Запада и
Востока, с послеаристотелевской систематизацией зна-
ний и наук, так или иначе характеризует не только
александрийскую поэтическую школу, но и алексан-
дрийские грамматическую, философскую, научную шко-
лы. Но для александрийской поэтической школы это
понятие имеет вполне определенное, специальное значе-
ние. Давно установлено, что александрийская школа —
это не только главенствующая школа эллинистической
литературы, определенная ступень развития античной
литературы. Помимо характеристик исторических, хро-
нологических это понятие включает некий радикально
новый взгляд на эволюцию эстетических форм и эстети-
ческой культуры вообще, опирающейся на изменения в
специфически-художественной сфере в направлении
усложнения художественно-выразительных средств.
Известнейший исследователь эллинистической лите-
ратуры Клод Мелье1 2 связывает понятие «александри-
низм» с началом гуманистической традиции, с эволю-
цией литературно-художественной критики. Начиная с
Аристотеля при изучении любого литературного произ-
ведения, «мы, — пишут К. Гилберт и Г. Кун, — как буд-
то попадаем в другую, отличную от платонизма, интел-
лектуальную атмосферу. Читая «Пир» и «Федра», мы
изучаем искусство с помощью искусства; читая же «По-
этику» и «Политику», мы изучаем искусство с помощью
науки»3.
Впервые в эпоху эллинизма литературные традиции
становятся предметом научной критики, научного ана-
1 Фролов Э. Д. История эллинизма в биографиях его твор-
Чов//Б е н г с т о н Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982. С. 18.
2 Meillier С. Callimaque et son temps. Lille, 1979. P. 233.
3 Гилберт К., Кун Г. История эстетики. М., 1960. С. 74—75.
55
лиза. Критерии оценки литературного произведения на-
чинают определяться научной филологической крити-
кой, основанной на кропотливейшем филологическом,
исследовании. В этом смысле филология в значитель-
ной степени опиралась на предшествующий опыт попу-
лярной и широко распространенной науки риторики.
И в то же самое время известная субъективность
оценки художественной ценности произведений, рассчи-
танных на достаточно узкую аудиторию образованных
читателей, способных оценить мифологическую ученость,
автора, иносказательность описаний и изысканное,,
вплоть до раритетов, употребление эпического языка
приводят к известной расплывчатости и дробности ли-
тературных критериев. С одной стороны, подчеркнутая
утонченность, изысканность, ученость, с другой — рас-
цвет кинической литературы, кинайдологической по-
эзии, гиларотрагедии и других травестийных жанров.
Александринизм — это рафинированная поэзия Калли-
маха и его школы, это стихотворные игры Симмия и
Досиада, ученая поэзия Арата и Никандра, но алек-
сандринизм— это и эпиграммы Леонида Тарентского,
мимы Геронда, parresia Сотада. Более того, алексан-
дринизм— это небывало широкий для того времени диа-
пазон направлений, жанров, стилей, литературных вку-
сов в творчестве одного и того же автора. В гимнах
Каллимах — изощренный и утонченный поэт-эстет, в
«Таблицах» — первый ученый-энциклопедист своего вре-
мени, а в эпиграммах — порой простоватый поэт, сво-
бодно и легко входящий в стиль застольных сколиев.
Бытовая сниженность эпиграмм сближает Каллимаха в
данном случае с творчеством Леонида Тарентского. Еще
ближе к сниженным, пародийным жанрам Каллимах
подходит в «Ямбах». Недаром считается, что в них Кал-
лимах шел по пути Гиппонакта, широко используя, его
лексику, метрические особенности и т. д.4
Все это приводило раньше и приводит в настоящее
время к очень разноречивым оценкам эллинистической
литературы вообще и александринизма как качествен-
ной ступени этой литературы в частности.
Вплоть до недавнего времени ученые, находящиеся
под обаянием классической литературы, под влиянием
4 См.: Смотрич А. П. Геронд и Птолемей II Филадельф
//Вестник древней истории. 1962. № 1. С. 136.
56
четких и разработанных критериев классического ис-
кусства, рассматривали эллинистическую литературу
как упадническую, мало что дающую для исследования
данной эпохи. Всем известен образ, созданный еще Ска-
лигером и подхваченный Р. Пфейффером, будто алек-
сандрийская литература вносит сладкий вкус плодов
осени, тогда как яркость, пышность лета и «светлость»
весны остались позади — у поэтов-трагиков, Гомера, в
поэзии Гесиода. Но эта идея, как справедливо пишет
современный исследователь Дж. Клак, «если она верна
вообще, тем не менее может быть распространена толь-
ко на поздний период, когда начальная энергия элли-
нистической мысли сожгла самое себя. Напротив, горя-
чая сила, которая заполнила мир в ранний период дея-
тельности Александра, привела греческую культуру во
многих областях к новым замечательным достиже-
ниям»5.
Учитывая все вышесказанное, первостепенную важ-
ность приобретает, на наш взгляд, исследование на-
чальной стадии становления и развития александрий-
ской школы, давшей сразу такое созвездие талантов:
Филет Косский, Гермисианакт, Сотад, Ликофрон, Алек-
сандр Этолийский, Фанощл, Антагор, Симий, Феокрит,
Геронд, Посидипп, Аполлоний Родосский, Каллимах,
Эратосфен, Эвфорион, Никандр и др.6. Большинство
эллинистических авторов, и александрийцев в том числе,
для нас исчезли почти бесследно. Но то немногое, что
сохранилось, те фрагменты, которыми мы располагаем
от авторов некогда великих или значительных (ска-
5 С1 а с k J. Ап Anthology of Alexandrian Poetry. Pittsburgh,
Pennsylvania, 1982. P. XI.
6 Ввиду неясности границ понятия «александрийская поэтиче-
ская школа» в данном случае мы не касаемся проблемы ее перио-
дизации. И. Кнаак различает три периода александрийской поэзии:
До Каллимаха, Каллимах и его школа, эпигоны (К n a a k J. А1е-
xandrinische Litteratur//P. W. К. Е. S. 1399—1407). Г. Бернхарди,
не касаясь хронологии, всех александрийцев подразделяет на три
группы по жанровому принципу (Bernhardy G. Grundriss der
griechischen Litteratur. Halle, 1880. 3. Bearb. 2. Theil. S. 699—743).
В. Христ выделяет две группы поэтов — эпики и лирики и так на-
зываемые «ученые» поэты (Christs W. von. Geschichte der griechi-
schen Litteratur. 5 Aufl. Munchen, 1911, 2. T. S. 90—131). Ф. Сю-
земиль дает самую подробную классификацию, также основываясь
на жанровом принципе (S u s е m i h 1 F. Geschichte der griechishen
Litteratur in der Alexandrinerzeit. Leipzig, 1891 — 1892. Bd 1—2.
S. 167-883).
57
жем, Филет — основоположник эллинистической лирики,
Александр Этолийский — знаменитейший трагик), но
составляющих теперь как бы «фон», «второй план» для
знаменитых александрийских «звезд» — Каллимаха,
Феокрита, Аполлония Родосского, Ликофрона, свиде-
тельствуют, что без анализа их творческой деятельности
картина духовной жизни александрийской поэтической
школы была бы не только неполной, но и неверной. Со-
временное прочтение дошедших до нас фрагментов этих
авторов, очевидно, может способствовать не только бо-
лее полному и углубленному пониманию ранней алексан-
дрийской поэзии, но и того сдвига, того поворота, ко-
торый произошел в то время в понимании художествен-
ной формы, поэзии и поэтики вообще.
Данная статья посвящена одному из современников
Каллимаха и Феокрита, их сподвижнику при дворе Пто-
лемея Филадельфа — Александру Этолийскому.
Александр Этолийский (Этолийским его принято на-
зывать потому, что он единственный поэт, выходец из
Этолии, и именно под этим именем его не раз упоми-
нает Суда в жизнеописании Арата), как считает Ф. Сю-
земиль7, родился около 315 г. до н. э. в г. Плевроне.
Одновременно с Феокритом он появляется на острове
Кос, входит в круг косских поэтов, где под рукород-
ством Филета, как считают А. Мейнеке, Ф. Сюземиль,
И. Кнаак8, участвует в «буколическом маскараде» под
именем Титира. (Имя Титир созвучно имени отца Алек-
сандра Сатир и, возможно, поэтому было выбрано по-
этом.) Теория аллегорической интерпретации персона-
жей сельских идиллий Феокрита, получившая наиболь-
шее обоснование в работе Р. Рейтценштейна «Epi-
gramm und Skolien»9, в свое время была подвергнута
аргументированной критике целым рядом ученых
(К. Бендель, У. Виламовиц), но и в настоящее время
для идилии VII Феокрита эта концепция сохраняет
вполне определенный смысл 10. На этом основании сти-
7 Susemihl F. Geschichte der griechischen Literatur in der
Alexandrinerzeit. Leipzig, 1891 —1892. Bd. I. S. 187.
8 Me in eke A. Analecta Alexandria. Berolini; 1843. S. 215;
Susemihl F. Op. cit. S. 187; Knaak J. Alexandros//P. W. К. E.
S. 1447.
9Reitzenstein R. Epigramm und Skolien. Ein Beitrag zur
Geschichte der alexandrinischen Dichtung. Giessen. 1893.
10 Ц и с ы к A. 3. Человек и действительность в идиллиях Фео-
58
хи Феокрита (VII 72—73; III 2—5) можно считать от-
носящимися к Александру Этолийскому, а песни о
Дафнисе и Комате Феокрита, возможно, чем-то напоми-
нают произведения самого Александрап. Любопытно
отметить, что в первой эклоге Вергилия из двух пасту-
хов— Титира и Мелибея — именно Титир выражает
субъективность чувств и отношений автора 11 12.
Затем, после вступления на престол Птолемея Фи-
ладельфа (285 или 283 г. до н. э.), Александр Этолий-
ский оказывается одним из трех ведущих сотрудников
александрийской библиотеки, где ему были поручены
систематизация и катологизация текстов греческих тра-
гиков. Позднее, около 276 г. до н. э., Александр вместе
с Аратом, Персией и Антагором был приглашен ко дво-
ру Антигона Гоната. Правда, О. Куа13 считает, что
Александр, наоборот, из Македонии пришел в Алексан-
дрию и свою деятельность в библиотеке начинал в об-
ществе Зенодота и Ликофрона, то есть после 276 г. до
н. э. Дальнейшая судьба Александра нам неизвестна.
Александр Этолийский был чрезвычайно разносто-
ронним поэтом, он широко был известен как трагиче-
ский поэт, входил в число семи лучших трагиков зна-
менитой александрийской Плеяды, писал эпические и
элегические произведения, был популярен как эпиграм-
матист, автор идиллий, грамматических произведений.
Но из всего наследия до нас дошло немногим более
60 стихов разрозненных фрагментов.
Несколько весьма испорченных строчек трагедии
Александра сохранились под названием «Astragalistau
(«Игроки в кости»). По мнению А. Мейнеке и П. Нау-
ка, речь в этой трагедии шла о Патрокле14.
К. Шенкль15, подробно исследовавший дошедшие сти-
Крита (к характеристике личностного начала в образах героев и ав-
тора). Автореф. канд. дисс. М., 1987. С. 5.
11 Это предположение выдвинул в свое время А. Мейнеке, его
поддержал И. Кнаак, но против них, как уже было сказано, резко
выступал У. Виламовиц.
12 Ош еров С. А. Титир и Мелибей/ZActa antiqua Academiae
scientiarum hungaricae. Budapest, 1957. V. V, fasc. 1—4. S. 201—208.
13 C ou a t A. Alexandrian Poetry under the first thriee Ptolemies.
London, 1931. P. 176.
14 А. Мейнеке предложил в свое время чтение Astrologistai, см.:
^ei n eke A. Op. cit. S. 218.
/м 15 S с h е n k е 1 К. Die Astragalistai des" Alexandras Aitolos
//Wiener Studien. 1888. Bd. X. Hfh. S. 327f.
59
хи, допускал, что это могла быть и сатировская драма,
Возможно, именно в этом жанре Александр соперничал
с двумя своими прославленными современниками — тра,
гиками Соситием и Гомером. Очень слабый след сохра>
нился от другой трагедии Александра, которая, очевид.
но, была посвящена Антигоне и о которой, по мнению
Кайбеля, упоминается в схолиях к Еврипиду 16.
Считается, что Александр был мастером трагедий
в кинайдологическом стиле, но сохранившиеся фраг-
менты не дают возможности судить об этом 17.
Достоверно известно, что Александр работал и в
жанре эпоса. Из его эпических произведений Афиней
сохраняет пять гекзаметрических стихов о морском бо-
жестве Главке из поэмы «‘Aliens» («Рыбак»). Сущест-
вовала некогда и поэма под названием «Кирка» (Cir-
ka) или «Крика» (Krika). Считается, что в эпических
поэмах Александр излагал редкие ученые мифы (см.
недавно вышедшую книгу Н. А. Чистяковой «Эллини-
стическая поэзия». Л., 1988. С. 42).
Из эпиграмм Александра, которые в большом коли-
честве Мелеагр включил в свое собрание, до нас пред-
положительно дошли две, которые не атрибутированы
достоверно.
Среди других произведений Александра упоминают-
ся поэма «Феномены», которую он написал, возможно,
под влиянием Арата, стихи в духе Сотада, но судить
обо всем этом мы можем по очень отдаленным сведе-
ниям у более поздних авторов.
Гораздо больший интерес для нас могут представ-
лять два фрагмента элегий, сохранившиеся под назва-
ниями — «Аполлон» (34 стиха) и «Музы» (17 стихов).
Как элегический поэт Александр был очень известен е
древности. Макробий называет его poeta egregius
(V 22). И хотя на этом поприще, по мнению Виламо-
вица 18, он не представлял конкуренции для Каллимаха,
«интонация его элегий, — пишет Г. Бернхарди, — была
изящна и изысканна»19, а сухость материала преодоле-
валась им за счет особой словесной игры.
16 К п a a k J. Alexandras//?. W. R. Е. S. 1447.
17 BernhardyG. Op. cit. S. 708.
18 Wilamowitz-Moellendorff U. v. Hellenistische Dich
tung in der Zeit des Kallimachos. Berlin, 1924. Bd. I. S. 198.
19 BernhardyG. Op. cit. C. 709.
€0
фрагмент «Аполлон» дошел до нас из Парфения
(Erot. XIV), «Erotica» которого составляют 36 прозаи-
ческих рассказов о влюбленных, имевших несчастный
конец. В большинстве случаев Парфений ссылается на
достоверные источники, поэтому он представляет для
нас драгоценный материал для знакомства с алексан-
дрийскими поэтами и грамматиками. Парфений сооб-
разно с характером тех александрийцев, к позднейшим
представителям которых он принадлежал сам, разра-
батывает в основном старые мифы, дающие возмож-
ность блеснуть своей ученостью. Так, начиная легенду
об Анфее и Клеобойе, он ссылается на Александра Это-
лийского и приводит интересующий нас фрагмент, име-
ющий надпись «Аполлон». И хотя мы не знаем ни объе-
ма, ни сюжета произведения, характер дошедшего фраг-
мента позволил К- Шнейдеру20 предположить, что пе-
ред нами пророчество самого Аполлона о судьбе влюб-
ленных, напоминающее пророчества Каллимаха в «При-
чинах» и Ликофрона в «Кассандре». Речь во фрагменте
Александра идет о том, что некто Фобий, достойный сын
достойных родителей, женился на Клеобойе, введя ее
в свой дом законной супругой. Но Клеобойя полюбила
юношу Анфея, они связали друг друга клятвой верно-
сти и любви, и теперь, как сказано у Александра, она
склоняет его «свершить невыполнимое». Анфей, чтя Зев-
са Ксения, отвергает притязания Клеобойи, ссылаясь
на ее брак. Тогда Клеобойя придумывает историю с зо-
лотым сосудом, который якобы упал в колодец, и про-
сит Анфея его достать. Анфей лезет в колодец, а Клео-
бойя бросает ему на голову мельничный жернов. Со-
деянное не проходит даром — вскоре и Клеобойя «в
обитель Аида ушла».
Данное пророчество дается у Александра в форме
сухого рассказа, даже, как пишет И. Кнаак, «сухого ре-
ферата»21. Но и в таком сравнительно небольшом фраг-
менте обращает на себя внимание сниженный, бытовой
характер содержания, с одной стороны, и усложненный,
изысканный язык, с другой. Анфей призывает в пору-
чительство верности клятву «юности, весны цветущей»
(prothebes, earos thaleroteros — ст. 7). Но сами слова
клятвы звучат достаточно странно и загадочно: «...не
20 Цит. по: М е i n е k е A. Op. cit. S. 219.
21 К п а а к J. Alexandros//P. W. R. Е. S. 1402.
61
прославит утучняющая пастбища вода Пирены великого
сына, Мелисса, от которого великая радость будет Ко-
ринфу и печаль сильным Бакхиадам» (oude Melisso
ITeirenes toiond alphesibion hudor thelesei megan iiion
aph ou mega charma Korintho estai kai briarois algea
Bakchiadais). В свое время А. Мейнеке22 справедливо
предположил, что в этих стихах Александр имеет в ви-
ду достаточно редкий миф об Актеоне, коринфском
мальчике, сыне Мелисса, которого похитил Архий из
рода коринфских царей Бакхиадов. Архию затем из-за
этого пришлось покинуть родной город, что и принесло,
очевидно, «радость великую Коринфу» (mega charma
Korintho — ст. 9) и «печаль сильным Бакхиадам» (bri-
arois algea Bacchiadais — ст. 10). Почему в данном кон-
тексте поэту понадобились и этот миф, и упоминание
Коринфа с его прекрасным источником Пирены? Недо-
статочность материала не дает возможности судить об
этом с полной уверенностью, но, возможно, такие стихи
явились откликом на Хремонидову войну (267—262 гг.
до н. э.), инициатором которой был Птолемей Фила-
дельф и в которой значительную роль играл Коринф
как основной опорный пункт Антигона Гоната в Греции.
Подобное намеренное мифологизирование современных
событий, проецирование современных поэту историче-
ских фактов на уровень древней истории или мифоло-
гии вполне в духе александрийских авторов. Достаточно
вспомнить Каллимаха, который в гимнах IV и III на
гимническом материале отчетливо демонстрирует не
только свою географическую и мифологическую уче-
ность, но и политическую тенденциозность23.
В остальном текст интересующего нас фрагмента це-
ликом бытовой. Александр неоднократно подчеркнет,
что Клеобойя — законная супруга Фобия: «alochos
mneste» (ст. 3), «damar» (ст. 26), но, почувствовав бе-
зумную, смертельную любовь (mainas... litholeuston
eron — ст. 12) к Анфею, она задумывает бесстыдное
(lira noevsa — ст. 30), прибегает ко лжи (muthois еха-
pahpousa — ст. 19), льстивыми речами уговаривает его
опуститься в колодец (tot an mega philtatos eies —
22 М е i п е k е A. Op. cit. S. 221.
23 Завьялова В. П. К проблеме типологии географических
описаний в греческой гимнографии//Живое наследие античности. М.»
1987. С. 50—68.
62
ст. 25) и в конце концов обеими руками сбрасывает в
колодец мельничный жернов (amphoterais cheiressi mu-
lacrida laan enesei — ст. 31).
Совсем другим рисуется Анфей, потомок царя города
Дссеса (Assesou basileos ... ekgonos— ст. 5), блестящий
молодой человек (aglaos — ст. 17). Он молод и силен —
Александр употребит в данном случае метафорическое
выражение — «друг быстрому Гермесу» (Hermeie ta-
chino philos — ст. 11), — чтит Зевса Ксения (Dsena Xei-
nion aidomenos — ст. 14), но оказывается одним из са-
мых несчастных гостей (Xeinon pollon apotmotatos —
ст. 32), ему уготована жребием ранняя могила (erion
onkosei to memormenon — ст. 33).
С лексической точки зрения обращают на себя вни-
мание два метафорических выражения: «утучняющая
пастбища вода» (alphesibion hudor — ст. 8) — о воде
источника Пирены и «побитая камнями любовь» (litho-
leuson егбп — ст. 12). Первое удачно сравнивают с эс-
хиловскими выражениями24, а второе выражение инте-
ресно своей оригинальностью и новизной.
Второй по величине фрагмент Александра традици-
онно называется «Музы» и состоит из двух отрывков,
сохраненных у Макробия и Афинея. Очевидно, это про-
изведение Александра было посвящено поэтам, которые
по заказу прославляли те или иные местные храмы и
святыни.
Макробий, комментируя первый отрывок фрагмента
(он сохранил шесть стихов — Saturn. V 22), пишет, что
скорее всего здесь идет речь об эфесском народе, свято
чтившем основной свой храм — храм Артемиды. Арте-
миду Александр называет достаточно редким дорий-
ским именем — Опис, «Опис, мечущая быстрые стрелы»
(tacheon Opin bleiteiran oiston — ст. 5), здесь, безуслов-
но, по мнению Макробия, имеется в виду сама богиня,
а не ее спутница, что подтверждается стихом, также
входящим в этот фрагмент, но стоящим особняком: «Не
оставь славные дела богини Летоиды» (Mede thees pro-
lipe letoidos eyclea erga) 25. Характерно, что под именем
Упис (вариант Опис) Артемиду трижды вспоминает
Каллимах в своих гимнах: Oupi anassa (III 204, 240)
----
“ Mein eke A. Op. cit. S. 221.
. Помимо конъектуры А. Мейнеке eyclea, есть еще чтения ас-
еа и aglaa (М е i n е k е A. Op. cit. S. 226).
63.
и Oupis (IV 292). О самом храме Александр скажет
описательно, используя перифразу, совсем в духе алек-
сандрийцев: «славный дом на Кенхрее» (epi Kenchreio
timion oikon — ст. 6), имея в виду древнюю реку близ
Эфеса, где и был основан храм Артемиды.
Из фрагмента явствует, что эфесцы заказали гимн
в честь Артемиды прославленному Тимофею, «хорошо
знающему кифару и песни» (cithares idmona cai mele-
бп — ст. 2), и скорее всего гимн назывался «Артемида».
Часть этого знаменитого гимна сохраняет Плутарх (de
aud, poet. р. 22 а), и, возможно, именно из этого гимна
Гезихий берет такой редкий эпитет богини poluthysias-
tos («самая многообрядная»)26. Интересно отметить,
что, говоря об Артемиде, Каллимах также часто упо-
требляет образования с polu в гимне III — poluonymos
«многоименная» (III 7), polumelathos «со многими двор-
цами» (III 225), poluptolis «многоградная» (III 225).
Но, пожалуй, самые примечательные в данном фраг-
менте те стихи, из которых следует, что эфесцы обе-
щали Тимофею за его гимн вознаграждение в десять
тысяч золотых (ton ёпуэеп апега siklon chyseion hiere
de tote chiliadi hymnesai), что А. Мейнеке толкует как
«dono mille siglorum ab eo impetravit ut celebraret Dia-
nam»27.
Второй отрывок фрагмента, дошедший из Афинея
(XIV, р. 699), посвящен двум пародистам — афинянину
Бойоту и пафосцу Евбойю, которых Афиней вспоминает
в связи с Гиппонактом, Эпихармом и Кратином. Пер-
вый из них, Бойот, разделил горькую судьбу поэтов-
изгнанников. Александр скажет о нем образно: «...гру-
бые мысли изгнали [его] из родины» (lastai Irenes ela-
san exo patridos — ст. 8), и он с юношеских лет вынуж-
ден был «чужой общаться с чужими» (ес neotetos aei
xenoisin homilein xeinos — ст. 9—10). Примером Бойо-
ту служит Мимнерм как по части любви к мальчикам,
так и в питье. С гомеровской пышностью и многосло-
вием Бойот описывал башмачников (pissyngous), дерз-
ких воров (foras anaides), кастратов (tina chlounen),
пустозвонов (flyont’), и за это он завоевал популяр-
ность и предпочтение перед Эвбойем, которому, как
26 Mei neke A. Op. cit. S. 226.
27 Ibid. S. 227.
64
пишет Александр, «радуются немногие» (Eyboio terp-
setai oud’oligon — ст. 10).
Таким образом, даже те немногочисленные стихи, что
дошли от Александра Этолийского, свидетельствуют о
его приверженности основным принципам александрий-
ской поэтики — бытовая сниженность содержания, с
одной стороны (сюжет о Клеобойе), и ученая стилисти-
ческая усложненность художественного языка — с дру-
гой (сложная ассоциативность клятвы, редкие и ориги-
нальные метафоры). Фрагмент «Музы» безусловно под-
тверждает интерес Александра и к пародистам и, оче-
видно, к пародийным жанрам. И если при этом учесть
никем не оспариваемое свидетельство о необычайной
учености Александра, его ведущей роли в Александрий-
ской библиотеке, то широта его интересов, необычайная
амплитуда его таланта подтверждает славу александ-
рийских поэтов как первых поэтов-ученых, поэтов-энци-
клопедистов, создавших свою школу на основе принци-
пиально новых поэтических принципов.
3 Античность
в контексте современности
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
В. Л. Цымбурский
ЛАОМЕДОНТ— ЭПИКЛЕЗА ПОСЕЙДОНА?
(к разночтениям в ст. 157 «Александры»
Ликофрона)
Случай, который мы намерены разобрать, представляет
интереснейший пример спора между формальным тек-
стологическим анализом, говорящим в пользу восста-
новления неизвестной окказиональной эпиклезы Посей-
дона, и здравым смыслом, низводящим это чтение до
ранга простой ошибки. Особенно поучительно, что в
этом примере специфика поэтического языка как тако-
вая скорее способна объединиться с формальной тек-
стологией против обыденного здравомыслия филолога.
Указанное в заглавии место из знаменитой «темной
поэмы», имитирующей на протяжении около 1500 сти-
хов со всем блеском версификационной и мифографи-
ческой культуры пророческий бред заточенной в камен-
ном склепе Кассандры, привлекло наше внимание в хо-
де занятий легендарно-мифологической историей древ-
ней Троады. Это строка из пассажа, посвященного
юности Пелопса и его переселению из Малой Азии в
Грецию — в элейскую Летрину, где после колесничного
состязания с Эномаем он получает руку Гипподамии и
царство (ст. 153—167). Минимальный синтаксически
законченный микроконтекст гласит (ст. 156—158):
hon de dis ЬёЬёзагИа cai baryn pothon
phygonta Naymedontos Ьаграс1ёп‘оп
esteil’ Erechtheys eis Letrinaioys gyas
«...которого, дважды возмужавшего и бежавшего от
тяжелой, хищной страсти Навмедонта, Эрехтей послал
в Летринейские поля». Эпитет «дважды возмужавший»
здесь мотивирован предыдущим упоминанием о времен-
ной смерти юного Пелопса, поданного на стол богам
на пире Тантала (ст. 153—155). Под Эрехтеем, посы-
лающим Пелопса в путь, обе парафразы «Александры»
66
(списки Coislinianus 345 и Vaticanus 1307) понимают
Зевса, в то время как схолии и комментарий И. Цеца
колеблются между Зевсом и Посейдоном (ср. Pind. 01.
1 70—89). Зато слова о «хищной страсти Навмедонта»,
которыми мы намерены заняться в нашей заметке, ре-
шительно вся комментаторская традиция единогласно
относит к общеизвестному мифу о похищении Посейдо-
ном любимого им Пелопса (Pind. Ibid. 25—50; Apd.
Ер. 2, 3; Hyg. fab. 83; Philostr. Imag. I 17 и др.). Прав-
да, эпиклеза «Навмедонт» нигде больше не зафиксиро-
вана, но, во-первых, уникальность эпиклез не редкость
для эрудита Ликофрона, а, во-вторых, именование мор-
ского бога «Владыкой кораблей» — едва ли не прозрач-
нейший случай в системе изощренной ликофроновской
номинации, легко вписывающийся в длинный ряд обо-
значений этого божества «повелителем кораблей»
(Pind. Pyth. IV 207; despotes пабп; ср. в комментарии
Цеца к рассматриваемому месту, Miiller, I 415; Nay-
medontos... toy ton neon medontos) и «владыкой моря»
(Pind. 01. VI 103; Aesch. Sept. 130, Eur. Hip. 740, IG.
I1 2 706: pontomedon; Ars. Thesm. 322: halimedon; Nonn.
XXI 95: thalassomedon; Nonn. XXXI 57; XXXVII 163,
310; XL 347, 529; XLII 110: hygromedon; Orph. hymn.
17, II 7: pontocrator) Таким образом, данный случай
не представлял бы ни серьезных затруднений, ни осо-
бого интереса, если бы не форма Laymedontos, появля-
ющаяся в списках «Александры» и фиксируемая в из-
даниях на правах разночтения (ст. 157).
Сама возможность появления такой формы в пере-
сказе мифа о похищении Пелопса по праву должна на-
сторожить исследователя, занимающегося троянскими
легендами. Прежде всего, это несомненный вариант к
Laomedon, известному прежде всего как имя величай-
шего из легендарных царей Илиона, строителя илион-
ской стены; в частности, ряд списков Ликофрона дает
именно Laymedon (обычно принимаемое за основное
чтение) для ст. 952, где говорится об изгнании Лаоме-
Донтом в море дочерей Фойнодаманта, которых отец
отказался принести в жертву Посейдону. С другой сто-
1 Обзор см.: Gruppe О. Griechische Mythologie und Religi-
onsgeschichte. Munchen, 1906. Bd. 2. S. 1141, 1144, 1158; Wfist E.
₽oseidon//Pauly’s Real-Encyclopadie der klassischen Altertumswissen-
schaft. Stuttgart, 1953. Hbd. 43. Koi. 493—504.
3*
67
роны, обращение к источникам обнаруживает прямую
связь Пелопса с областями, прилегающими к рубежам
древней Троады, а вместе с тем — характерное для ле-
гендарной традиции отнесение рассказа о его уходе из
Малой Азии на полуостров, получивший в последующем
его имя, к эпохе возвышения Илиона и постулируемого
подпадения «Пелопсовых» областей под власть илион-
ских царей. Традиция знает Пелопса как лидийца (Pind.
01. I 24; IX 9 и др.), или фригийца (Herod. VII 8; Вас-
chyl. VIII 31), или, наконец, пафлагонца (Istr. FHG
I 426; Diod. IV 74); ср. у Цеца в комментарии к ст. 158
Ликофрона (Miiller, I 421): «Послал его [Эрехтей] из
Лидии или, согласно некоторым, из Пафлагонии». Итак,
Пелопе — герой из местностей, не просто окружающих
Троаду (как бы «подковой»), но частично даже вклю-
чающих ее (Фригия). На юге самой Троады Килл —
эпоним поселения Киллы, знаменитого святилищем
Аполлона, — славился не только как древний местный
царь, но и как возница Пелопса (Schol. А. II. I 38; SchoL
Eur. Or. 990; Paus. V 10, 7, ср. Strab. XIII 613 co ссыл-
кой на Деметрия Скепсийского). Отсюда понятно и
позднейшее поэтическое наименование Пелопса дардан-
цем, то есть прямо выходцем из Троады (Sen. Her. fur.
1172). Данный круг представлений дополняется рас-
сказом об изгнании Пелопса победившим Илом (Paus.
II 23, 3; Diod. IV 74; Nic. Damasc. FGrH II 10). Эта
версия освещает любопытнейший аспект истории Тро-
янской войны, непростительно часто упускаемый из ви-
ду: осада крупнейшего троянского центра Атридами
имеет в предании явственно ощутимый смысл возвра-
щения их на землю предков, возможно, даже реванша
за изгнание прародителя Пелопса: ср. версию о при-
возе кости Пелопса под стены Илиона как о необходи-
мом условии взятия города (Apd. ер. 5, 10; Paus. V 13,
4; ср. Lycophr. Alex. 53 сл. — слова о Трое, сожженной
«пребывающими в Летрине остатками от погребального
костра Танталова сына» и схолии к этому месту). Имен-
но связь рассказа о бегстве Пелопса с мифологической
историей первых правителей Илиона привлекла наше
внимание к тем спискам «Александры», где форма, тож-
дественная имени троянского царя («Владыки народа»),
появляется на месте, казалось бы, естественного про-,
звища Посейдона — «Владыки кораблей» в контексте
рассказа о любви бога к Пелопсу (кстати, давно отме*
68
чалось, что сам этот мотив, представляя точную парал-
лель к рассказу о похищении Зевсом Ганимеда, мог
возникнуть под воздействием и по образу троянских
сказаний) 2.
В первую очередь необходимо было решить сугубо
текстологическую задачу — оценить статус данного раз-
ночтения в рукописной традиции «Александры» и до-
стоверность его отсева в качестве ошибки. Парадок-
сальным образом при ближайшем знакомстве с тексто-
логической историей поэмы обнаруживается отсутствие
сколько-нибудь веских формальных причин для неприя-
тия Laymedontos как основного чтения данного места.
Более того, корректное следование общепринятой пос-
ле фундаментальных разработок Э. Шеера3 процедуре
ликофроновской критики, казалось бы, должно дать
именно этому варианту наиболее серьезные шансы быть
включенным в основной текст изданий Ликофрона.
Как детально показал Шеер, все списки Ликофрона
достаточно четко распадаются на два класса, противо-
поставленных по целому ряду диагностических разно-
чтений. Первый класс представлен тремя списками X—
XI вв., то есть появившимися до составления коммен-
тария Цеца и содержащими в двух вариантах (разне-
сенном по стихам или даваемом целиком в конце тек-
ста) старинную парафразу «Александры», восходящую,
по мысли Шеера, к писавшему на рубеже нашей эры
комментатору Ликофрона Феону4. Напротив, многочис-
ленные списки второго класса — все позднейшие (не
раньше XIII в.), не содержат никаких следов парафра-
зы, зато снабжены комментарием Цеца и, по-видимому,
восходят к некой ранней рукописи этого класса, про-
шедшей его же редакцию5. Несмотря на сохранение
отдельных древнейших чтений (выявляющихся при ис-
2Scherling К. Pelops//Paul’s Real-Encyclopadie der klassi-
schen Altertumswissenschaft. Suppl. VII, Koi. 851 (вслед за
фон Виламовнцем-Мёллендорфом и др.), ср. Koi. 858 (отраже-
ние сюжетов похищения Пелопса и Ганимеда в изобразительном
искусстве).
3 Scheer Е. Die Uberlieferung der Alexandra des Lycophron//
Kheinisches Museum ftir Philologie. 1879. 34. S. 272—291; 442—473.
4 S c h e e r E. Op. cit. S. 273; cp.: Scheer E. Theon und Sex-
ion. Programma Salembrucae, 1902; Ziegler K. Lykophron//Pauly’s
£eal-Encyclopadie der klassischen Altertumswissenschaft. Hbd. 26.
Koi. 2352.
5 Scheer E. Die Uberlieferung... S. 441—448.
69
ключительных совпадениях свидетельств этих списков
со схолиями, содержащимися в лучшем списке первого
класса, каковым считается Marcianus 476, он же Ve-
netus LXX 3, составленный диаконом, позднее митро-
политом Никитой из Серр), этот класс характеризуется
столь многочисленными конъектурами и прямыми ошиб-
ками, что даже лучшие из принадлежащих к нему ру-
кописей — Parisinus 2723, Parisinus 2403 и др. — при
выборе чтений привлекаются лишь во вторую очередь.
Однако, чтобы сразу покончить со списками этого
класса, в которых однообразно фиксируется Naymedon-
tos, отметим, что в данном случае их независимо от
качества едва ли следует привлекать даже и во вторую
очередь: в том, что касается написания сомнительных
мифологических имен, они всецело (если не считать
описок) контролируются пронизывающим их коммента-
рием Цеца, где читаем (к ст. 157, Muller, I 415): «...бе-
жавшего от хищной страсти Навмедонта, то есть По-
сейдона, владыки кораблей, даже если некоторые (sc.
рукописи. — В. Ц.) имеют описку (metagraphicon ptais-
ma) Laymedontos». Картина ясна: комментатору изве-
стно наличие по крайней мере двух чтений, но, пред-
почитая видеть в тексте семантически прозрачное и под-
крепленное множеством литературных аналогий имя
Посейдона — «Владыки кораблей», Цец сводит неугод-
ное (ибо непонятное) ему чтение к описке и своим ав-
торитетом элиминирует его из позднейшей рукописной
традиции.
Спрашивается, как обстояло дело в источниках, от
которых отталкивался Цец? Многочисленные и обшир-
ные текстуальные совпадения между его комментария-
ми и более ранними схолиями марцианского списка еще
в начале XIX в. отмечал Л. Себастьян, по этой причине
ошибочно не признававший никакой ценности за стары-
ми схолиями, якобы полностью растворенными в труде
знаменитого комментатора (ср. Praefatio Sebastiani —•
Miiller, LI—LVI). Э. Шеер, напротив, сделал акцент на
расхождениях между Цецем и марцианскими схолиями,
утверждая использование первым особого варианта схо-
лий, хотя и близкородственного марцианскому (и отме-
чая особую трудность тех случаев, когда Цец созна-
тельно полемичен по отношению к предшественникам6)-
e Ibid. S. 444 f.
70
Само же это родство сомнений не вызывает. Тем рази-
тельнее расхождение между Цецем и схолиями, где на-
ходим следующее (к ст. 157): Laymedontos, toy Posei-
ddnos, era gar aytoy cai harpaxai ethelen. Ё Naymedon-
tos toy ton neon basileos. E Lamedontos toy halimedon-
tos cata synaliphen. «Лавмедонта, Посейдона, ибо лю-
бил его и хотел похитить. Или Навмедонта, царя ко-
раблей. Или Ламедонта, владыки моря, по стяжению
слогов»7. Схолиаст исходит из формы «Лавмедонт»
как данной в тексте. Тождество влюбленного в Пелопса
«Лавмедонта» с Посейдоном для него очевидно, но ком-
ментариев к этому основному чтению он не дает — ве-
роятно, его мотивировка схолиасту уже непонятна. Ва-
риант «Ламедонт» он пытается рассмотреть отдельно,
приписав ему самостоятельное толкование (по сближе-
нию с известной эпиклезой halimedon, см. выше). Фор-
ма «Навмедонт» учитывается в том же ряду искажен-
ных форм, якобы проливающих свет на непонятное ос-
новное чтение. Не исключено, что схолии, использован-
ные Цецем, действительно в этом месте расходились с
марцианскими — форма «Ламедонт» ему явно незна-
кома. Но в резкой перестановке акцентов (утверждение
вспомогательного, виртуального чтения из схолий в ка-
честве основного и, напротив, отбрасывание основного
как «описки») и в самом тоне реплики («даже если не-
которые имеют описку...») мы скорее склонны усмат-
ривать полемический вклад Цеца.
Теперь пора обратиться к архаичным спискам пер-
вого класса, на которые в основном опирается критика
ликофроновского текста. Это прежде всего уже назван-
ный Marcianus 476 (XI в.); далее переписанный с од-
ного из его апографов Vaticanus 307, служащий в ос-
новном уточнению затемненных правкой чтений в про-
тографе; наконец при наличии сомнений, не проясняе-
мых апографом (в частности, относящихся к более
ранней истории текста), привлекается старейший спи-
сок X в. Coislinianus 345, изобилующий искажениями
(omnium... vitiorum exempla in hoc libro invenias — no
7 На основании этого места Э. Вюст (Op. cit. Koi. 478) при-
числил Лаомедонта к любимцам Посейдона. Но это явная ошибка:
в схолии говорится не о Лаомедонте как самостоятельном персона-
же, а об имени Посейдона, влюбленного в Пелопса.
71
характеристике Л. Масчалино8), но, несомненно, пред-
ставляющий самостоятельную ветвь данного класса.
Что же мы имеем в нашем случае? Составитель мар-
цианского списка написал Laymedontos. Позже, видимо,
под влиянием схолий, он дополнительно обозначил ва-
риант Naymedontos. Апограф в данном случае явно бес-
полезен, Coislinianus 345 дает Lamedontos. Как пока-
зывает Шеер на примере ст. 952, написание Lamedon
вместо Laymedon — обычная девиация, независимо воз-
никающая в разных местах и разных списках «Александ-
ры» (замечательно, что в последнем случае она появ-
ляется в лучшем списке Marcianus 476 и лишь полная
изолированность этого чтения позволяет считать его
ошибочным) 9. Итак, для обоих вариантов архетипа
первого класса восстанавливается исходная форма Lay-
medontos, которую считают основной и старые схолии.
В последних, однако, наряду с реально засвидетельст-
вованной опиской Lamedontos, дающей повод для эти-
мологических спекуляций, появляется столь же спеку-
лятивно «мотивированное» имя «царя кораблей». Ни-
кита из Серр счел эту конъектуру удачной и дополни-
тельно внес ее в текст списка Marcianus 476 на правах
варианта. Отсюда она перешла в апографы, а из ка-
кого-то списка схолий — к Цецу, который ее и канони-
зировал.
Ясно, что в ранних (по крайней мере XI в.) схолиях
и списках поэмы сталкиваются два чтения: немотиви-
рованное, архаичное, но живущее в старых рукописях
конца I тысячелетия даже в двух вариантах lectio dif-
ficilior и постепенно утверждающееся, в частности, в
списках второго класса lectio facilior. Шеер пытается
возвести эти разночтения к общему архетипу обоих
классов (VIII—IX вв.), якобы выполненному минуску-
лом с неразборчивым начертанием первой буквы 10. Это
объяснение остроумно, но само по себе оно не предре-
шает выбора истинного чтения; скорее, оно лишь наме-
чает ситуацию, в которой переписчик оказывался перед
выбором, всецело решаемым его компетенцией; послед-
няя же могла подсказать ему лишь то, что Навмедонт —
8Mascialino L. Praefatio//Lykophronis Alexandra/Ed. L.
Mascialino. Lipsiae, 1964. P. 5 sp.
9 Scheer E. Die Uberlieferung... S. 461.
10 Ibid. S. 463.
72
хорошее имя для Посейдона, а Лаомедонт — совершен-
но иной мифологический персонаж, каковому явно не
место в данном контексте... Почему же Шеер сам так
упорно, несколько раз возвращаясь к этому месту, дер-
жался за lectio facilior и помимо формального тексто-
логического анализа и вопреки его результатам при-
числял без всяких доказательств данный пример к ред-
костным случаям сохранения истинного чтения именно
во втором, худшем классе списков? Да только потому,
что над ним, как и над Цецем, но в наименьшей степе-
ни — над автором старых схолий, еще не оторвавшимся
от живой эллинистической эстафеты понимания и тол-
кования Ликофрона, тяготела априорная уверенность,
будто Лаомедонту здесь взяться решительно неоткуда.
Хотелось бы вспомнить, однако, давнее предостереже-
ние И. Бахманна: «Не дерзал я на конъектуры, даже
гадательные. Ибо понимал, что нет жребия опаснее,
чем касаться ими писателя, то роскошествующего в не-
обычайной учености, то двусмысленной игрой слов об-
манывающего читателя и ускользающего от него»11.
Или как здраво писал по другому поводу сам Шеер:
«Это вид интерполяций, от которого не защищен ни
один писатель, чем способ выражения отличен от обыч-
ного языка»11 12.
Мы убеждены, что в данном случае нет необходи-
мости переступать через результаты формального ана-
лиза или подгонять их под предвзятые посылки. Раз-
гадка древней формы Laymedontos лежит на пересече-
нии принципов поэтики Ликофрона и фундаментальных
фабульно-семантических особенностей троянских сказа-
ний о царе Лаомедонте. Один из важнейших приемов
ликофроновской номинации состоит в выявлении тех
нейтрализующих зон, где мифологические образы обна-
руживают наибольшую близость, так что их имена со-
ставляют единые блоки: поэт абсолютизирует, предельно
расширяет эту зону нейтрализации, в неожиданных
контекстах употребляя одно имя как коннотат другого.
Читателю, сталкивающемуся с именем в неподходящем
окружении, приходится извлекать из памяти (которой
Может на это и не хватить!) всю сопряженную с этим
11 Praefatio editoris//Lycophronis Alexandra/Ad fidem codd. mss.
recensuit... L. Bachmannus. Lipsiae, 1830. V. I. P. VII.
12 Scheer E. Die Uberlieferung... S. 468.
73
именем историко-мифологическую информацию, чтобы
найти точку соприкосновения с другим именем, четко
ложащимся в данный контекст. Характерный пример —~
полная взаимозамена имен Агамемнона и Зевса, осно-
ванная на факте локального спартанского культа Зев-
са-Агамемнона: вождь, ведущий греков в Азию, стано-
вится «Зевсом, соименным Зевсу Лаперсию» (ст. 1370);
напротив, Приам, гибнущий у Зевсова алтаря, назван
пораженным, «у надгробия Агамемнона» (ст. 335 —
amphi tymboi t’Agamemnonos), но здесь уже дополни-
тельно задается второй уровень коннотаций: Приам
погибает у алтаря Зевса при вступлении в город Ага-
мемнона.
Рассмотрим под углом зрения такой поэтики воз-
можности нейтрализации, представляемые общеизвест-
ными сюжетными контекстами, включающими имя Лао-
медонта: 1) Лаомедонт — хозяин знаменитых коней,
женатый на Зевксиппе (собственно — «Запряженной
кобылице», Schol. II. III 250 со ссылкой на Алкмана);
имя его построено по той же модели, что многие эпи-
клезы бога-коня Посейдона; помимо приведенных выше
примеров ср. Hippomedon в элатейской надписи, также
Eyrymedon (Plind. 01. VIII 31; Orph. hymn. 17, II 6);
обобщивший эти данные О. Группе указал на связь
Лаомедонта с посейдоновским кругом, впрочем, не идя
дальше13; 2) Посейдон служит Лаомедонту, строящему
город (в древнейшем, гомеровском варианте хранитель
города Аполлон еще непричастен к его строительству);
Лаомедонтова Троя — это Троя Посейдона; 3) для до-
черей Фойнодаманта изгнание в море Лаомедонтом за-
мещает принесение в жертву Посейдону; 4) расщепле-
нием этой пары, превращением Посейдона и Лаомедон-
та в противников ознаменован кризисный перелом в
отношении Посейдона к городу: зверь Посейдона (по
верной характеристике Ф. Шахермайера, представляю-
щий самого бога) обрушивается на Посейдонов resp.
Лаомедонтов город (образ землетрясения, разрушив-
шего Трою) 14; пара изофункциональных образов транс-
формируется в контрастную пару, связанную неразрыв-
ностью дополнительных функций «проступок — наказа-
13 Gruppe О. Op. cit. S. 1146, ср. S. 1141.
I4 Schachermeyr Fr. Poseidon und die Entstehung des grie-
chischen Gdtterglaubens. Bern, 1950. S. 189 ff.
74
ние»; бедствия Трои — это вина Лаомедонта и наказа-
ние от Посейдона; 5) аналогично по двум сюжетным
линиям развертывается предание о добыче Гераклом
коней Лаомедонта: ради них Геракл побеждает чудо-
вище Посейдона (в убедительной реконструкции Ша-
хермайера — самого коня-Посейдона, перенесенного в
параллельную ветвь троянского цикла в «вырожденном»
варианте вступающего в город троянского коня); ради
них Геракл побеждает Лаомедонта. Весь рассказ о Лао-
медонтовой Трое — историко-мифологический блок,
соединяющий имена Лаомедонта и Посейдона в нераз-
рывную пару. Контекст Ликофрона продолжает эту се-
рию соответствий, устанавливая избыточный паралле-
лизм между двумя сюжетами: похищение Пелопса По-
сейдоном с дальнейшим отправлением юноши в Элиду и
борьба между Пелопсом и царями Илиона с изгнанием
Пелопса.
Все сказанное не оставляет как будто сомнений в
логичности обозначения (в системе ликофроновской
поэтики) гонящегося за Пелопсом троянского Посей-
дона именем его троянского двойника-царя. Напротив*
реальность и глубина связей, опосредованных данной
номинацией, настолько очевидны, что невольно возни-
кает мысль о конгениальности ликофроновского рекон-
структивно-поэтического хода реальной внутренней фор-
ме соответствующего фрагмента троянской мифологии,
представляющего один из многочисленных примеров
соединения в единый комплекс образа божества с его
«героической ипостасью... дошедшей не только до пол-
ного антропоморфизма, но даже и до забвения всякого
его божественного происхождения» 15. За строчкой Ли-
кофрона может стоять подлинное свидетельство о куль-
те Посейдона-Лаомедонта, вносящее существеннейший
штрих в понимание легенд Троады. Но даже если бы
мы имели дело всего лишь с ликофроновской поэтиче-
ской спекуляцией, следовало бы подчеркнуть (в пол-
ном согласии с результатами текстологического анализа)
необходимость восстановления в ст. 157 «Александры»
Даваемого древнейшими списками Laymedontos в каче-
стве основного, обоснованного и семантически и фор-
мально чтения эпиклезы.
15 Лосев А. Ф. Античная мифология в ее историческом раз-
витии. М., 1957. С. 126.
75.
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
Г. Бабиниотис
Средневековый греческий язык
(VI—XVIII вв.)
Публикуемым ниже переводом главы из книги Г. Бабиниотиса
«Краткая история греческого языка» хотелось бы привлечь внима-
ние к вопросам развития греческого языка с VI по XVIII в., то
есть в византийский и послевизантийский периоды. Это время ха-
рактеризуется сложными изменениями в структуре и в функцио-
нальной системе греческого языка. Многие процессы, часто начав-
шиеся значительно раньше рассматриваемого периода, именно в
это время приобрели четкость и относительную законченность.
Описание греческого языка указанного периода требует особо-
го внимания исследователей в силу нескольких обстоятельств.
Во-первых, до сих пор не совсем ясны принципы периодиза-
ции истории греческого языка. В отечественной научной литерату-
ре долгое время существовал принцип условного деления истории
греческого языка на отдельные периоды в зависимости от истори-
ческих эпох: язык античной Греции (XV в. до н. э. — IV в. н. э.),
греческий язык Византии и туркократии (IV—XVIII вв.), язык Но-
вой Греции (после революции 1821 г. и до настоящего времени).
При этом история греческого языка византийского и послевизан-
тийского периодов может подвергаться более дробному, жестко
увязанному с историческими событиями, делению
С другой стороны, предлагаются и чисто языковые критерии,
согласно которым в истории греческого языка следует выделять
древнегреческий язык, разделявшийся на территориальные диалек-
ты (до III в. до н.. э.), эллинистическую койне, перерастающую в
новогреческий язык (до X в. н. э.), и новогреческий язык (после ;
X в.) 1 2.
Г. Бабиниотис стремится объединить оба типа периодизации
истории греческого языка и подкрепить необходимость выделения .
отдельного средневекового периода лингвистическими доказатель- ;
ствами. Действительно, основные тенденции структурного измене-
ния греческого языка возникли еще в предшествующие столетия, т
К ним относятся изменения в системе фонем, в морфологической <
структуре имени и глагола. Если в имени эти изменения, наблюдав- I
1 См.: Широков О. С. История греческого языка. М., 1983; (
С. 26—27.
2 См.: Белецкий А. А. Проблема греческого языка визан-;
тийской эпохи//Античная культура и современная наука. М., 1985.
С. 189—193.
76
мые уже с классического периода, происходили долгое время не
активно, то перестройка принципов глагольной системы в сущно-
сти совершилась до VI в. Уже в период так называемой алексан-
дрийской койне отмечено резкое увеличение перифрастических форм
в спряжении, переход, по выражению греческих исследователей
языка, от грамматического способа (grammaticopoiemene) к лекси-
ческому (lexicopoiemene).
Уже в койне были представлены те варианты глагольных форм,
из которых язык более позднего периода лишь выбирал одну, де-
лая ее парадигматической. Ср. варианты аналитического перфекта:
eimi pepoiecos и eimi ро1ёза5, образованные с помощью глагола
быть, и echo pepoiecos, echo poiesas, образованные с помощью гла-
гола иметь.
В этот же период отмечаются тенденция к созданию единой
системы окончаний в системе прошедших имен, а также тенденция
к упорядочению и упрощению спряжения, к созданию симметричной
системы глагольных форм.
В переведенной главе автор не рассматривает те языковые из-
менения, которые отмечаются для предшествующего времени, а
старается вычленить лишь те фонетические и морфологические про-
цессы, которые характерны именно для периода VI—XVIII вв. и
могут тем самым явиться основанием для выделения указанного
периода в истории греческого языка как самостоятельного.
Работа современного греческого исследователя интересна так-
же и для выяснения позиции греческой науки при характеристике
функциональных отношений между различными формами сущест-
вования греческого языка. Функциональная ситуация в греческом
языке в период Византии и туркократии (до 1821 г.) может быть
охарактеризована как диглоссия, под которой обычно понимается
наличие в языке оппозиции обработанных форм языка (в первую
очередь литературного языка) в их разнообразных функционально-
стилистических вариантах и разговорно-обиходного языка, также
имеющего многообразные варианты.
На протяжении всего существования Византии и в последую-
щий период эталоном книжного литературного языка считался
древнегреческий язык в его классических формах, и прежде всего
в форме аттического диалекта (так называемый аттикизм). Но
конкретные формы диглоссии в столь длительный период были,
естественно, различными и в разное время и у разных авторов: от
точного следования за языком классического автора до употребле-
ния в том или ином количестве грамматических форм и лексики
народного языка.
Между тем греческие авторы, как правило, не соглашаются
называть функциональное состояние своего языка в рассматривае-
мый период и позднее как диглоссию, понимая последнюю в кон-
тексте родного языка более буквально («двуязычие»), чем это
свойственно исследователям других стран. Впрочем, сходную си-
туацию можно наблюдать и в отечественной науке при обсуждении
истории русского языка.
М. И. Славятинская
Перевод выполнен по изд.: Mpampiniotes G. Synoptike
flistoria tes hellenikes glosses. Athenai, 1984. S. 147—161.
77
Мы не будем повторять здесь то, что уже ранее ска-
зали в более подходящем месте, а именно, что перио-
дизация истории нашего языка является во многом
условной и что этапы политической истории народа оп-
ределили, как правило, и периоды нашей языковой ис-
тории.
То, что мы называем средневековым периодом на-
шей языковой истории, является огромным хронологи-
ческим отрезком в 12 веков, совершенно разнородным
в своих отдельных фазах, но имеющим одну общую
черту: он составляет тот период, на протяжении кото-
рого продолжается и завершается создание новогрече-
ского языка. Хотя корни новогреческого языка уходят
в древний период нашего языка, хотя основание его
структуры локализуется в переходном периоде койне,
ствол его развивается именно в это время с тем, чтобы
принять определенную форму в тот период, который по-
следует за ним (XIX в. и до сегодняшнего дня).
Характерной чертой греческого языка этого периода
является языковой «раскол», укрепление и даже насаж-
дение различий между письменной и устной речью,
между повседневным и книжным языком, другими сло-
вами, узаконивание двух форм нашего языка, которое
начинается, естественно, с аттикизма, но принимает
вполне определенную форму в этот период. Если XIX в.
носит печать борьбы за уничтожение языкового раско-
ла («диглоссии», как это часто антинаучно называют),
то 12 полных веков языковой истории были на службе
у этого раскола.
Центром средневековой греческой культуры была
Византия с ее столицей Константинополем. Именно там
и регулировалась языковая политика, которая была не
чем иным, как соблюдением языковой традиции в пись-
менном языке, созданном аттикистами и узаконенном
в сочинениях отцов церкви с IV в. н. э. Консервативное
состояние официального языка государства и церкви в-
Византии не противоречило продолжению и соблюдению
языковой традиции письменного языка. Обиходный язык-
(glossa tes sy^theias), иначе — общий (koine),или вуль-
гарный (chydaia), то есть разговорный, язык, если мы
вспомним характеристику Евстафия, никогда не пере-
ставал быть средством обыденного языкового общения'
эллинов в Византии, продолжая устную традицию алек-
сандрийской койне. К тому, что мы называем непрерыв-
78
ной устной традицией греческого языка, Византия име-
ет самое прямое отношение, поскольку византийский
период составляет 12 веков этой традиции, которая до-
стигает своего апогея в XII в., когда устный язык на-
чинает употребляться и как язык литературы.
Примечательно также разделение средневекового
греческого языка на три последовательных подпериода:
ранний византийский (VI—XII вв.), поздний византий-
ский (XII—XV вв.) и послевизантийский период (XV —
начало XIX в.). Первый период начинается правлением
Юстиниана, который и санкционировал употребление
греческого языка как государственного вместо латин-
ского, и длится до начала или середины XII в., когда
впервые наблюдается употребление народного языка в
литературе. Второй период примечателен не только
употреблением разговорного языка в определенных ти-
пах письменной литературной речи, но и главным об-
разом созданием новогреческих диалектов, появление
которых относят обычно к XIII в., когда разрушается
(в 1204 г.) единство византийской империи. Третий пе-
риод начинается со времени подчинения государства
туркам (1453) и охватывает период туркократии. Он
характеризуется ослаблением языковой общности вслед-
ствие притеснения завоевателей и отсутствия организо-
ванного школьного образования. Два значительных язы-
ковых события отмечают этот период: развитие локаль-
ных литератур (критской, родосской, кипрской, «семи-
островной»), создаваемых на местных диалектах, и воз*
никновение новогреческого просвещения — единого на-
ционального движения в защиту образования и языка,
в результате чего появляется и так называемая пред-
революционная литература, которая создается вплоть
до времени греческой революции. Подчеркнем, что нель-
зя (так сложились обстоятельства) рассматривать по-
слевизантийский период ни как независимый от визан-
тийского средневекового, ни как часть новогреческого
периода. Ведь два исторических события — одно поли-
тическое (освобождение от турок и создание свободного
греческого государства) и одно духовное («языковая
Революция», сопровождавшаяся «языковой междоусо-
бицей», которая в конце концов привела к признанию
общего новогреческого народного языка в качестве офи-
циального языка государства) — отмечают каждый по-
Разному новогреческий период греческого языка, точно
79
определяя послевизантийский период туркократии как
конец длительного переходного периода и заставляя
рассматривать его как связующее звено в преддверии
нового, действительно новогреческого периода.
В силу органического единства, которое характери-
зует весь этот период, мы считаем целесообразным не
разрывать рассмотрение этого периода на отдельные
части, но проследить развитие языка на протяжении
всего многовекового пути, который подготовил оконча-
тельное оформление современного греческого языка.
К этому побуждает и другая существенная методоло-
гическая причина — бедность (полное отсутствие или
малочисленность) источников, необходимых для того,
чтобы проследить определенные явления по отдельным
хронологическим срезам: письменный язык последова-
тельно игнорировал развитие устного языка, и часто
только по неизбежным «ошибкам» при употреблении
книжного языка мы можем проследить направление
языковых изменений. Поэтому если какое-то языковое
изменение отмечается в поздневизантийский период, то
не исключено, что оно началось гораздо раньше, в на-
чальный византийский период. Первая фиксация во вре-
мени языковых изменений имеет сравнительно неболь-
шое значение для определения времени самих этих язы-
ковых явлений, для определения того, чем они были
вызваны и что за ними следовало в более поздний пе-
риод.
Источники средневекового греческого языка
Двойственная (параллельная) языковая традиция су-
ществует в течение всех этих веков и характеризует
весь этот длительный период. Чем дальше во времени,
тем больше увеличивается и разрыв между двумя язы-
ковыми формами, речью образованных кругов и народ-
ной, между письменной и ежедневной неофициальной
устной речью. Устная речь развивается, письменная же
сохраняет в соответствии с каноном и в соответствии с
образованием и степенью знания древнегреческого язы-
ка традиционную аттикизированную форму. Развитие
преимущественно устной речи было в этот период столь
бурным — явление, которое связано и с отсутствием
организованного школьного обучения сообразно с более
новыми языковыми формами и с ухудшением общения
80
между жителями несхожих и территориально удален-
ных друг от друга областей империи, что постепенно
вело к новому диалектному членению греческого языка.
Новые диалектные различия, которые усиливаются в
XIII в. после завоевания Византии франками и которые
достигнут апогея несколькими веками позднее в неко-
торых региональных литературах (XVI и XVII вв.),
Должны быть, вероятно, отнесены (если судить по древ-
ности отдельных языковых явлений, как, например, хо-
рошо известное оглушение в северных идиомах) уже
к VI в. н. э. В то же время можно логически предпо-
ложить, что самые начала этих диалектов, ставшие для
них основой, следует искать в тех ростках, которые
взломали стену александрийской койне.
Первый византийский период
Несмотря на то что первые достаточно многочисленные
образцы литературы, написанной на устной койне той
эпохи с сильным влиянием обработанной письменной
речи, появляются только в XII в. (сатирические стихо-
творения Федора Продрома), отдельные примеры и кос-
венные свидетельства устного (народного) языка встре-
чаются в литературе гораздо раньше, уже в начале
данного периода. Произведением, которое дает прекрас-
ный пример устного языка VI в. — при всем том влия-
нии, которое этот язык испытал, естественно, со стороны
языка Нового завета, — является «Луг Духовный»
Иоанна Мосха. От этого же века сохранились насмеш-
ливые стишки, написанные на живом языке эпохи, кото-
рые распевали на Ипподроме. О них упоминают такие
более поздние хронографы, как Феофан (VIII—IX вв.)
и Кедрин (XII в.). Речь идет о маленьких ритмических
песнях, которые относятся ко времени правления импе-
раторов Маврикия (582—602) и Фоки (602—610).
Наконец, к этому переходному веку восходит и текст
«Хронографии» Иоанна Малалы (VI в.), из которого
также извлекают полезные сведения о разговорной кой-
не той эпохи.
Для следующих двух веков, если исключить «Пас-
хальную хронику» (середина VII в.), мы не имеем до-
статочных свидетельств, так как наши знания о языке
той эпохи начинаются и постепенно увеличиваются с
IX в. К началу этого века относится «Хронография»
81
Феофана Исповедника, «Краткая хронография» патри-
арха Никифора и «Хроника» Георгия Амартола (Мни-
ха). К этому периоду относятся и различные жития
святых, созданные анонимными и известными писате-
лями, как, например, «Жизнь святого Иоанна Мило-
сердного» Леонтия Неапольского. От следующего (X)
века мы имеем «Хронику» Симеона Магистра и, глав-
ное, некоторые произведения императора Константина
Багрянородного (912—959), в которых проскальзывают
различные языковые (лексические и грамматические)
приметы эпохи. Так, например, Константин Багряно-
родный сохранил нам «Песню весны», простое народное
четверостишие с молитвой, обращенной к императору
Византии:
Idoy, to ear to glyky palin epanatellei
charan, hygeian kai zoen kai ten еуётепап,
andragathian ek theoy toi basilei Rhomaion
kai niken theoddreton kata ton polemion.
За этими произведениями следует «Стратегикон» Ке-
кавмена, написанный в XI в.
Поздний византийский период
Какие бы ни существовали показания, извлекаемые из
различных исторических свидетельств о событиях и лич-
ностях, что некоторые народные поэмы о Дигенисе
Акрите относятся даже к X в., однако первые литера-
турные произведения, написанные на разговорном язы-
ке, восходят к XII в. Речь идет главным образом о сти-
хах Федора Продрома (так называемых продромических
и птохопродромических поэмах), который либо траги-
чески, либо сатирически изображает жалкое матери-
альное положение образованных людей и нравы своей
эпохи. В противоположность неустойчивому языку «про-
дромических поэм», точно передающих «смешанный»
устный язык XII в., поэтические произведения Михаила
Глики, которые восходят к той же эпохе и которые тоже
являются весьма значительными, представляют собой
некое беспорядочное чередование народной и «ученой»
стихий. К этому периоду относится и этикодидактиче-
ская поэма Спанеаса, из которой мы также черпаем
полезные языковые факты; поэтическая же хроника
того времени под заглавием «Synopsis historice» Кон-
стантина Манасси, как и остальные византийские хро-
82
ники, позволяет пробиться только косвенным свидетель-
ствам о языке той эпохи.
Стихотворной хронографией является и известная
Морейская хроника (СЬгошсё toy Moreos), которая на-
писана в конце XIII в. К двум следующим векам (к
XIV—XV вв., но, может быть, и к середине XIII в.)
восходят знаменитые византийские (или рыцарские, или
народные) любовные романы. Три из них: «Каллимах
и Хрисороя», «Белтандр и Хризанза», «Либистр и Ро-
дамна» — совершенно определенно относятся к XIV в.,
в то время как «Флорий и Плазафлора» и «Имберий и
Маргарона» являются более поздними, вероятно рома-
нами XV в.
Язык рыцарских романов, как и язык вышеупоми-
навшихся произведений, — это довольно простой раз-
говорный язык тех времен, состоящий из элементов
книжного и народного языка в его диалектных вари-
антах. Речь идет об определенном периоде в истории
народного (устного) языка, развитие которого было
затруднено существованием древних форм языка и но-
вых форм, стремящихся заменить первые...
На подобном языке были написаны и другие рома-
ны, или, вернее, стихотворные редакции более древних
романов, из которых выделяются произведения неизве-
стных авторов «Повесть об Аполлонии Тирском», «Ахил-
леида» и «Повесть о Велисарии» XIV в.
Ряд других этикодидактических, также стихотвор-
ных произведений, которые часто аллегорически обра-
щаются к описанию животных (весьма характерен при-
мер «Пулолога» XIII в.), равным образом дают ценные
свидетельства о языке тех времен.
Если поэзия все-таки, как мы видели, дает доста-
точно примеров, то проза, которая обычно является
главным источником сведений о языке своей эпохи, со-
хранила очень мало свидетельств, причем большая
часть диалектных — с Кипра. Это «Ассамблеи» («As-
sizes») XIV в. и две хроники XV в.: «Хроника» Леон-
тия Махераса и «Хронография» Георгия Вустрониоса.
Послевизантийский период
За исключением некоторых «Плачей», которые были
Написаны (в большинстве своем в середине XV в.) по
Поводу взятия турками Константинополя, литературные
83
произведения этого периода в подавляющем большин-
стве были написаны на местных диалектах, и сведения
которые мы имеем о языке, в основном есть свидетель-
ства о том, как говорили на греческом языке в опре-
деленных, по большей части находящихся под властью
«франков, областях, а также некоторые данные об уст-
ной койне. Так, если из литературы того времени мы
рассмотрим поэзию, то стихи, например, критянина Ма-
нолиса Склавоса (начало XVI в.) из его поэмы «Тра-
гедия Крита», написанной по поводу землетрясения,
которое произошло на Крите в 1508 г., убедят нас в том*
что речь идет о критском диалекте той эпохи с сильным
влиянием книжного языка, что соответствует богослов-
скому образованию писателя.
Местом, из которого мы имеем большую часть сви-
детельств о языке этого периода, является Крит. Мно-
жество анонимных критских поэтов и поэтов, имена
которых известны, с конца XV в. на протяжении всего
XVI в. вплоть до XVII в., который стал веком расцвета
этой поэзии, создавали на своих родных диалектах с
большим или меньшим включением (сообразно со своим
образованием, талантом и своими целями) особенно-
стей книжного языка и языка континентальных обла-
стей Греции произведения различного содержания: лю-
бовные, дидактические, сатирические и те замечатель-
ные произведения, которые составляют критский театр.
Наиболее значительные произведения этого перио-
да — «Эротокрит» (возможно, и «Жертвоприношение
Авраама») Винченцо Корнароса, или «Эрофила», «Пре-
лестница» и «Кацурбос» (может быть, и «Статес») Ге-
оргиоса Хортадзиса, или «Счастливец» Марка Антония
Фосколоса, или такие анонимные произведения, как
«Пастушка» и «Зенон», — восходят к XVII в. и изо-
бражают события на Крите той эпохи. Но и более ран-
ние произведения Стефаноса Сахликиоса (XIV в.), Ма-
риноса Фалнероса (XV в.), Георгиоса Хумноса (XV в.),
Иоанноса Пикатороса (XVI в.) и другие интересны ис-
торику языка из-за особенностей, которые они содер-
жат.
Как источники языка того же периода могут быть
полезными и произведения анонимных и неанонимных
авторов с других греческих островов (Родоса, Гекта-
неса и Кипра), которые также написаны на соответст-
вующих диалектах. Соответственно с Родоса мы имеем
84
собрание лирических любовных песен XV в., которые
известны под названиями «Catalogia» или «Erotopaig-
nia», как и «Чума на Родосе» (1500) Еммануила Геор-
гилласа. На народном диалектном языке написаны и
поэтические произведения Якова Триволиса XVI в. с
острова Керкира и его современника с острова Закинф
Маркоса Дефаранаса.
От XVI в. сохранились на кипрском диалекте «Кипр-
ские любовные песни», примечательное произведение
неизвестного поэта, и поэма «Penthos thanatoy»
(«Скорбь о смерти») пелопоннесского ученого Иостоса
Гликоса. Оставив в стороне язык этих литературных
текстов, которые обнаруживают, как сказано выше, диа-
лектный, сообразно месту жизни и личности писателя,
обработанный язык (язык Корнароса и Хортадзиса
очень часто, как и в древней литературе, есть как бы
критский диалект надлокального характера, который
стал развитым литературным языком), мы увидим, что
в частных и общественных документах, в частных пись-
мах и т. д. зафиксирован простой, смешанный народный
язык, полный диалектных и особенно иноязычных эле-
ментов.
То, что мы сказали об источниках греческого языка
средневекового периода, касается так называемых пря-
мых источников, то есть непосредственно языка разно-
образных текстов. Но в послевизантийский период на-
шего языка (с XVI и особенно с XVII в.) существовали
и некоторые косвенные источники сведений об устном
языке этой эпохи, а именно первые грамматики ново-
греческого (народного) языка. Мы имеем в виду «Грам-
матику общего языка греков» (Grammatike tes koines
ton Hellenon glosses) керкирейского ученого Николая
Софианоса (первая половина XVI в.), которая была
издана в 1870 г. Е. Леграном. В 1622 г. иезуитским мо-
нахом Джироламо Джермано (1568—1632) были изда-
ны на итальянском языке грамматика и словарь раз-
говорного греческого языка, переизданные в 1907 г.
(Pernot Н. Grammaire et vocabulaire du Grec vulgai-
ге). На латинском языке была издана в 1683 г. грам-
матика «учителя богословия» Симона Порциуса (Si-
mon Portias. Grammatica linguae graecae vulgaris).
В середине того же XVII в. была составлена, может
быть, самая примечательная из этих грамматик «Gram-
matica linguae graecae vulgaris communis omnibus Gra-
ss
ecis» Никифора Фессалонийского. Из этих грамматик
мы получаем ценные сведения о структуре народного
(устного) языка той эпохи, но при этом в них сохрани-
лись также элементы книжного языка, диалектизмы и
иноязычные заимствования.
Языковое развитие в средневековый период
Изменения, какими примечателен этот период, в мень-
шей степени касаются фонологии, уже ранее прибли-
зившейся к тому виду, который она имеет и сегодня.
Гораздо большие изменения произошли в области мор-
фологии, синтаксиса и особенно лексического состава.
Фонологический уровень
Иотакизм у (и)
В данный период завершается формирование той си-
стемы гласных и согласных, которые составляют фоно-
логическую систему современного греческого языка.
В соответствии с дальнейшим продвижением у (й) к
более переднему ряду завершается его иотакизм. Так,
гласный у (й), который развился из архаического у (и)
и из дифтонга oi в у (й) и который в течение многих
веков (со II—III до X в.) был причиной смешивания
на письме двух типов написаний (y=oi роПё = ру1ё,
ykia = oikia и т. п.), совпал в X в. с i. С тех пор и до
сегодняшнего дня система гласных общегреческого язы-
ка остается пятичленной, то есть
i	и
е о
а
Следует отметить, что определенные особенности на-
блюдались в произношении у и oi как u ( = u/iu). Так,
в древнем афинском диалекте, как и в диалекте Мегар,
Эгины и Кум (на Евбее), произносили tsioylia ( = koi-
lia), stsioylos ( = skylos), gioynaika ( = gynaika), chioy-
ros (=choiros), tsioytazetai ( = koitazei), то же самое
происходит и в цаконском диалекте, который также раз-
личает архаическое лаконское произношение у как u/iu:
lioyko (=lykos), nioyta (=nychta), коурэё (=kypse),
gloyto^ (=д1ук>зё).
86
Синидзиса (сюнидзесис)
Из наиболее значимых явлений, которые наблюда-
ются в области гласных в средневековый период, сле-
дует отметить синидзису, процесс, датируемый ранее
XIII в.
Конечным результатом синидзисы было создание
полугласного i (j) из синидзисы гласных последователь-
ностей еа, ia, ео, io, iu с передвижением или без пере-
движения тона и с параллельной палатализацией пред-
шествующего согласного: pholea> pholea> pholia, ра-
laios>palios, ch6rio>ch6rid>chori6, paidioy>paidioy.
Было создано большинство так называемых несобст-
венных дифтонгов новогреческого языка, то есть диф-
тонгов, у которых полугласный предшествует более от-
крытому гласному a/e/o/u/: paidia, kardies, paidion, pai-
dioy. Кроме того, это явление, вызывая палатализацию
в своем окружении, приводит к укреплению и попол-
нению палатальных и палатализованных согласных но-
вогреческого языка (с, g, ch, ё, гл, л).
Слова, иноязычные или греческие, которые заимст-
вуются или создаются в греческом языке после XIII в.,
не подвергаются синидзисе (например, abaria, galaria,
kagkelaria, lotaria, kompania, philanthropia, koyreio, gra-
pheio, oysia, paideia, thranio и др.).
Здесь следует отметить, что определенные диалекты
сохраняли и бессинидзисный тип: kardia, palaid(s),
photia, paidia, portokalea, melea, elaia, kampanario, ag-
kalia, syntrophia, katatsephalia, drosia, dekaria и др.
(Эпир, Понт, Мани, Цакония, древние Афины, Эгина,
Мегары, Кумы, Закинф и др.).	,
Синкопа гласных
Изменение ударения от музыкального к динамиче-
скому с перенесением центра тяжести с высоты на на-
пряжение голоса, явление, которое завершилось в пери-
од койне, не прошло бесследно для фонологической сис-
темы греческого языка. Обычно следствием сильного (ди-
намического) ударения являются различные изменения
фонетического окружения от простых стяжений (более
закрытое произношение) до непроизнесения (синкопы)
гласных. Получившее широкое распространение оглу-
шение, которое характеризует большую часть новогре-
ческих диалектов, связано и даже вызвано каким-то
более сильным динамическим ударением, которое, как
87
представляется, господствует в местах распространения
этих диалектов. Может быть, именно в этих идиомах,
которые в конечном счете составили средневековую кой*
не, как и независимо от них, развилось в фонетической
системе при определенном окружении умолчание (син-
копа) гласных.
Такие синкопы гласных произошли в конкретных
морфологических формах (в именах второго склонения
мужского и среднего рода на -ios/-ion). Они начались
в последние века койне и завершились в средневековый
период. Таковыми являются, например, Belissaris<Be-
lissarios, kyris<kyrios, Basileis<Basileios, Antonis<An-
tonios, Georgis<Georgios, patrikis<patrikios и др.
Уже с конца первого средневекового периода при
определенных фонетических условиях, которые созда-
вало динамическое ударение, развилась тенденция
«умолчания» первых безударных гласных многих слов.
Логично предположить, что это могло произойти в бы-
строй (устной) речи и что умолчанию первого предудар-
ного и других предударных гласных могла способство-
вать морфонология этих слов: связь начального глас-
ного с сопутствующей слову проклитикой, как артикль
у существительных или личные местоимения у глаголов,
которые ведут к «нечеткому разделению» слов, или,,
иначе, к передвижению границ морфем:
he hemera (i imera)->he hemera (i omera)
to ommati(o)n->to omatin
to eroto->to oroto.
Другие примеры: oligos>ligos, ophrydi>phrydi, hyp-
sel6s>pselos, oyden>den, hosan>san, eleytheria>leyte-
ria, heyrisko>brisko и т. п.
Мнение, что здесь можно говорить о получившем
широкое распространение фонологическом изменении,
то есть о довольно последовательном фонологическом
законе средневекового греческого языка, видимо, не мо-
жет быть принято, хотя и можно согласиться с тем, что
это явление, возможно, было на самом деле более рас-
пространенным по сравнению с тем, что засвидетель-
ствовано, и по причине скудости текстов, в которых
обнаруживаются эти изменения, и потому, что письмен-
ное слово или книжный язык, как правило, исполняли
роль образца, который восстанавливал начальную не-
изменную форму слова (его этимологический образ) й
88
действовал тормозяще или корректирующе в случае
подобных синкоп (или афайресиса) начального глас-
ного.
Наконец, следует отметить, что результаты подобных
синкоп гласных начали проявляться уже с первого
средневекового периода, будучи ограничены начальны-
ми морфемами («неотделимыми частицами»), что осо-
бенно характерно для новогреческого языка: ks(e)<
eks(e); ekbapho>eks-e-bapsa>ksebapsa>kse-bapho, ek-
sypno>ksypno, ksana-<eks-ana-.
Результатом синкопы — на уровне фразы — являют-
ся, с одной стороны, синтагмы с предлогом eis-+onpe-
деленный артикль (stone’s ton<eis ton, sten<s’ten<
eis ten и др.), а с другой— (слабые (неэмфатические)
типы личных местоимений ton, ten, to, которые произо-
шли от соответствующих полных типов ayton (afton>
’fton>ton), ayten, ayto.
Отпадение конечного -n
Характерной чертой этого периода является непро-
износимость конечного -п в окончаниях имен: tamian>
tamia, timen>time, oyranon>oyrano. Первые споради-
ческие свидетельства этого отпадения сохранились в па-
пирусах от эпохи койне (ten prosekoysa tafen вместо
prosekoysan, ten psyche вместо psychen и т. п.). Неста-
бильность употребления конечного -п в именах посте-
пенно увеличилась до такой степени, что -п отсутство-
вало там, где по правилам оно ожидалось, и употреб-
лялось там, где по правилам оно должно было отсут-
ствовать. Поэтому в народных текстах позднего сред-
невекового периода мы находим параллельно: ton ba-
silian и ton basilea (Спанеас), thelema и theleman (Спа-
неас), arrostema, но to stoman tes, to zonarion, deinan
и deina (Продром).
К концу средневекового периода употребление -п у
имен все более уменьшается и, наконец, исчезает. Та-
ким образом, у существительных наличие последнего -п
ограничивается в сущности родительным падежом мно-
жественного числа, употреблением в артикле (ton, ten,
hcnan, mian в определенном окружении) и в некоторых
Местоименных формах (ayton, kapoion, emenan, esenan
и др.).
Следовало бы подчеркнуть, что можно провести ана-
логию и с некоторыми линиями развития конечного -п
глаголах. И там по прошествии переходного состоя-
89
ния колебаний в употреблении конечного -n (egennethe
вместо egennethen; he charis echathen и ho basileys toys
anekrithen у Спанеаса) в конце концов оно перестало
произноситься в большинстве окончаний (-omen>-ome>
-amen>ame и др.). Практически параллельно с раз-
личными морфологическими изменениями в глагольной
системе греческого языка, которые привели к объеди-
нению в один тип окончаний прошедших времен (-a, -es,
-е, -ame, -ate, -ап), большинство глагольных окончаний
на -п изменили свою форму. Морфема -п осталась в
новогреческом только в определенных окончаниях 3-го
лица множественного числа (graphoyn, egraphan, egrap-
san, graphtekan) и в некоторых конечных морфемах
медиопассивного залога (ntynomoyn, ntynosoyn, ntyno-
tan, ntynontan). Впрочем, примечательно, что и в этих
случаях конечный -п стремится быть прикрытым допол-
нительными гласными, которые прибавляются в силу
все большей тенденции новогреческого слова иметь на
конце открытый (оканчивающийся на гласный) слог,
кроме случаев окончаний на -s, где опять-таки этот -s
произносится сравнительно слабо: graphoyn>graphoy-
ne, egraphan>graphone, egrapsan>grapsane, graphte-
kan>graphtekane, graphomoyn>graphomoyne, grapho-
soyn> graphosoyna, graphotan> graphotane, graphon-
tan>graphontane.
Морфосинтаксический уровень
Имена
В рассматриваемый длительный период более ак-
тивно продолжается и, наконец, завершается перестрой-
ка именной системы греческого языка, которая нача-
лась еще в эпоху койне. В результате этого процесса,
как это случилось и с глаголом, в имени развилась про-
стая симметричная система, экономично распадающая-
ся на два основных морфологических типа: имена с
двумя окончаниями, или двухпадежные, и имена с тре-
мя окончаниями, или трехпадежные.
Таким образом, вместо большого морфологического
разнообразия, которое являют имена в древности:
1.	pater	chora	logos
2.	patros	choras	logoy
3.	patri	chora (i)	logo(i
4.	patera	choran	logon
5.	pater	chora	loge,
90
новогреческая именная система после долгой серии из-
менений достигла простого современного состояния, то
есть:
имена с двумя	окончаниями имена с тремя окончаниями
1.	pateras	chora	logos
2.	patera	choras	logoy
3.	logo.
Направление изменений окончаний совершенно оче-
видно. Пять (или четыре, как у типа chora) различных
конечных морфем были после объединения сокращены
до двух или трех как в единственном, так и во множе-
ственном числе.
Не совсем ясна хронология этих изменений и откуда
конкретно они начались. Представляется, что сначала
во времена койне было осуществлено уподобление глас-
ного родительного падежа гласному в именительном
падеже в именах I склонения to technites — toy techni-
te (вместо technitoy), ho tamias — toy tamia (вместо
tamioy), he doksa — tes doksas (вместо tes dokses) и т. д.
Это явление развивалось параллельно с постепен-
ным ослаблением употребления дательного падежа
(td(i) technite(i), to(i) tamia(i), te(i) dokse(i)) в оби-
ходном живом языке, что отражено в нелитературных
текстах папирусов. В этих текстах дательный падеж
постепенно заменяется вначале в местоимениях, а поз-
же у существительных на винительный падеж (grapho-
mai se, se dido) и, наконец, на родительный (epempsa
soy, edoka Maksimoy). Два типа наблюдаются по диа-
лектам и в более позднем греческом: там, где в неко-
торых северных диалектах косвенное дополнение выра-
жается винительным падежом (se 1еб, se dino), в юж-
ных диалектах и в греческой койне, напротив, роди-
тельным (sey leo, soy dino).
Имена, которые подверглись наиболее существенным
изменениям в своей структуре, с давних времен были
известны как имена I склонения (tamias — glossa) и
как имена III склонения (pais — cheimon patris). Эти
имена морфологически повлияли друг на друга, и в кон-
Це концов образовалось множественное число имен
I склонения по III склонению (tamiai>tamies, как pate-
res, chorai>chores, как gynaikes), а единственное число
Имен III склонения — по I (cheimon>cheimonas, как ta-
91
mlas, patris>patrida, как doksa). Напротив, имена
II склонения (logos) сохраняли традиционную форму
с незначительными изменениями.
Раньше всего уже со времен койне началась пере-
стройка типов сначала женского, а затем и мужского
рода I склонения по III. Так, по именительному падежу
gynaikes изменился и именительный падеж hemerai в
hemeres, приняв морфему -es, которая постепенно стала
морфемой, характерной для множественного числа всех
имен, кроме имен II склонения. Перемена в именитель-
ном падеже должна была последовать вследствие на-
чального совпадения в винительном падеже имен I и III
склонения (hemeras = gynaikas), так что, когда вини-
тельный падеж III склонения изменился по именитель-
ному (gynaikas>gynaikes), новый винительный падеж
gynaikes повлек изменение винительного hemeras в he-
meres, чтобы в конце концов по винительному gynai-
kes = hemeres преобразиться в именительный падеж he-
meres (вместо hemerai), как и gynaikes. Вот последо-
вательные стадии этого изменения:
1.	hemerai^gynaikes
hemeras = gynaikas
2.	hemerai gynaikes
hemeras^gynaikes (gynaikas> gynaikes // им. gy-
naikes)
3.	hemerai gynaikes
hemeres = gynaikes (hemeras>hemeres//вин. gyna-
ikes)
4.	hemeres = gynaikes (hemerai>hemeres//им. gynai-
kes)
hemeres = gynaikes.
Наконец, от имен женского рода, для которых изме-
нение в винительном падеже (tas echoyses, tas chari-
tes) засвидетельствовано уже в I в. н. э., началось из-
менение и в именах мужского рода таким же образом
(toys sympolemesantes в III в. н. э.):
tamiai pateres I tamies pateres
tamias pateras J tamies pateres.
Аналогичным образом — только гораздо более мно-
гоступенным — последовала перестройка родительного
падежа имен III склонения по именам I склонения. Так,
92
по отношению к именам существительным мужского
рода типа aion и pater в сопоставлении с типами муж-
ского рода tamia-s, polite-s и logo-s появилось ощуще-
ние, что они потеряли в именительном падеже харак-
терную для существительных мужского рода морфе-
му -s:
tamia s
polite s
logo s
cheimon 0
Прототип для изменения винительного падежа III
склонения дал именительный падеж на -as имен I скло-
нения в сочетании с тем, что -а присутствовало в вини-
тельном падеже III склонения (ton cheimona). Это окон-
чание -а во времена койне было увеличено окончанием
-п и совершенно совпало с окончанием I склонения (ton
cheimonan = ton tamian). Так, по типу tamias стали го-
ворить и cheimonas. Но в равной мере под структурным
давлением винительного и нового именительного (ton
cheimona, ho cheimonas) переменился и родительный
падеж cheimonos на cheimona, как и tamias — tamia.
Аналогичные изменения произошли и в женском роде:
chora	eikon	eikona
choras	eikonos	eikonas
chora	eikona(n)	eikona.
Так в конце концов уже в поздний византийский пе-
риод образовалась парадигма, которая и теперь харак-
теризует имя в греческом языке: были созданы типы:
склонения с двумя окончаниями (или двухпадежное
склонение) и с тремя окончаниями (или трехпадежное
склонение).
С двумя окончаниями (двухпадежное):
1 • pater	as ergat	es chor	a phon	ё pol	i(e) dentr	0 paid	i
	a	ё	as	es	eos/es	oy	ioy
1.	es	es	es	es	eis	a	ia
2.	on	6n	on	on	eon	6n	ion
9$
•С тремя окончаниями (трехпадежное);
1. top	os method	os
2.	оу	оу
3.	о	О
1.	oi	oi
2.	бп	on
3.	oys	oys
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
н. М. Крюкова
НОВОГРЕЧЕСКИЙ ЯЗЫК ИЛИ
НОВОГРЕЧЕСКИЙ ПЕРИОД
(об условности некоторых лингвистических понятий)
В истории греческого языка традиционно (параллельно
с историей развития греческой народности) выделяются
три периода: древнегреческий, среднегреческий (в гре-
ческой традиции — средневековый греческий) и ново-
греческий.
Проблема статуса новогреческого языка в его отно-
шении к древнегреческому недавно вновь была затрону-
та А. А. Белецким \ который выдвинул тезис о возмож-
ности трактовать древнегреческий и новогреческий язы-
ки как самостоятельные, хотя и родственные языки.
Важнейшим аргументом в пользу этого тезиса считает-
ся необходимость перевода текстов классической древ-
негреческой литературы на новогреческий язык. В дан-
ной статье мы попытаемся высказать некоторые сооб*
ражения, которые, может быть, позволят более четко
определить уникальность положения новогреческого
языка с культурно-исторической и социолингвистической
точек зрения.
Отметим прежде всего, что вопрос о том, являются
ли две фазы одного и того же языка, разделенные зна-
чительным временным промежутком, одним и тем же
языком, не является только «греческим вопросом». Шек-
спир не требует перевода на современный английский
язык, но «Беовульф», несомненно, требует. Являются,
ли древнеанглийский и современный английский авто-
номными языками, или это все-таки два периода в ис-
тории одного языка? «Слово о полку Игореве» нужда-
ется в переводе на современный русский язык, но мож-
1 См.: Белецкий А. А. Проблема греческого языка визан-
тийской эпохи//Античная культура и современная наука. М., 1985.
С 189—192.
95»
но ли говорить о последнем как о языке, родственном
языку «Слова...»?
Что же касается вопроса о том, какие языки следу-
ет называть родственными, то здесь будет уместна ссыл-
ка на лингвистические словари, полагающие необходи-
мым критерием для признания языков родственными
наличие у них общего предка2. При этом остается от-
крытым вопрос о том, считать ли отношения языка-
предка и языка-потомка отношениями языкового родст-
ва в том же смысле, в каком говорят о родстве языков,
возникших в результате распада общего праязыкового
состояния.
В самом деле, когда одно и то же языковое состоя-
ние именуется, например, то древневерхненемецким язы-
ком, то древневерхненемецким периодом в истории не-
мецкого языка, за этим скрывается вполне определен-
ное различие в подходе к этому феномену, а именно
различие в синхроническом и диахроническом употреб-
лении термина «язык». С синхронической точки зрения
любой период, характеризующийся относительно ста-
бильным состоянием для каждого уровня языковой
структуры, может быть назван особым языком, с осо-
бой системой различительных признаков. С этой точки
зрения различий даже только в структуре древнегрече-
ского и новогреческого глагола вполне достаточно, что-
бы говорить о разных языках. Но при диахроническом
подходе дело обстоит иначе: языковые состояния, пере*
ходящие из одного в другое, образуют единую генети-
ческую линию, и при этом все состояния, лежащие на
одной линии, являются одним языком, родственными же
считаются языковые состояния, которые предположи-
тельно сливаются в какой-то точке (при таком подхо-
де народная латынь будет древней фазой эволюции
любого из романских языков и точно в таком же отно-
шении будут состоять димотика и разговорная эллини-
стическая койне). При разграничении синхронического
и диахронического употребления термина «язык» по-
2 См.: Ма.рузо Ж. Словарь лингвистических терминов. М.,
1960. С. 257: «Два языка называются родственными, если они воз-
никают в результате двух различных эволюций одного и того ясе
языка, употреблявшегося прежде»; Ахманова О. С. Словарь
лингвистических терминов. М., 1969. С. 392: «Родство (языков). На-
личие регулярных соответствий на различных уровнях, объединяю-
щее языки, происшедшие от одного общего праязыка».
96
нятной становится неловкость высказываний типа
«итальянский язык родствен народной латыни». Дело в
том, что понятие языкового родства имеет чисто диа-
хронный смысл, между тем как новогреческий и древне-
греческий, итальянский и народная латынь являются
различными «языками» лишь в синхронном отношении,
то есть как раз в том, в котором понятие «родства» не-
релевантно. Поэтому различие терминов «новогрече-
ский период» и «новогреческий язык» сводится к раз-
личию диахронной и синхронной трактовок одного и
того же объекта. Это проблема принципов лингвистиче-
ского описания, а не проблема судеб греческого языка.
Однако суть проблемы «новогреческий язык или но-
вогреческий период» заключается отнюдь не в оппози-
ции «синхронный/диахронный подход». Ее основой яв-
ляется противопоставление взгляда на греческий как на
мертвый язык и взгляда на него как на язык живой.
Греческий язык — это язык с единственной в своем
роде судьбой: в Западной Европе его древняя форма
была воспринята в эпоху Возрождения как четко огра-
ниченный во времени язык греческой античной культу-
ры. В отличие от латыни он вроде бы не имел живого
продолжения, между тем как это живое продолжение
существовало, но отрезанное от возрожденческой Евро-
пы границами Оттоманской империи и не имеющее в
глазах этой Европы никакой культурной значимости.
Именно в контексте европейской культуры греческий
язык стал восприниматься как мертвый язык с огром-
ным культурным потенциалом, разрабатываемым клас-
сической филологией как наукой о комментировании
письменных текстов. Между тем язык, мертвый с по-
вседневной, европейской, точки зрения, оставался жи-
вым языком, с точки зрения его носителей. В XIX—
XX вв. с обретением Грецией политической самостоя-
тельности и появлением обработанных форм димотики
вплоть до ее разнообразных литературных форм обна-
ружился парадокс: наряду с греческим языком, изучае-
мым классической филологией, появился греческий
Язык, ею не изучаемый; наряду с мертвым греческим
возник структурно не тождественный ему живой грече-
ский; наряду с языком, завершившим свою эволюцию
я воплощенным в ограниченном числе текстов, — эволю-
Ционизирующий живой язык, изучаемый по граммати-
кам и разговорникам, а также по произведениям совре-
4 Античность в контексте современности
97
менных греков. Лингвисты приобрели в качестве объ-
ектов изучения как бы два греческих языка, фигуриру,
ющих в совершенно разных исследовательских контек-
стах: один стоит в ряду с санскритом, латынью, хетт-
ским и другими древнейшими индоевропейскими языка-
ми, другой — в одном ряду с румынским, болгарским
и другими «членами» Балканского языкового союза.
Для греческих ученых такой подход всегда был не-
приемлем прежде всего потому, что в их сознании от-
сутствует его исходная точка — идея самостоятельного
мертвого языка их культуры. Место этой идеи естест-
венно занимает такой концепт, как архаичная форма
непрерывно существовавшего и поныне существующего
языка (трактовка, не совсем чуждая и итальянцам в их
отношении к латыни).
Греческие лингвисты поэтому давно поставили перед
собой задачу определить степень соотносимости ново-
греческого и древнегреческого языков.
Известный греческий ученый Г. Хатзидакис, считаю-
щийся основателем лингвистической школы в Греции, в
1931 г. писал, что еще Кораис3, стремясь показать тес-
нейшую связь между новым и древним языками, гово-
рил, что тот, кто пытается объяснить новогреческий
язык без знания древнегреческого, или обманывается
сам, или обманывает других4.
Известная проблема о соотношении двух языков —
разговорного (димотики) и литературного (кафареву-
сы) — и связанные с ней вопросы не позволяли грече-
ским ученым в полной мере разрешить поставленную
задачу о соотношении древнегреческого и новогреческо-
го языков. Тем не менее в трудах видных греческих
лингвистов уделялось определенное внимание этому со-
отношению.
Так, Г. Хатзидакис поднимал этот вопрос в статьях
«Об истории греческого языка», «О разделении истории
3 Адамантиос Кораис (1805—1833), признавая основное зна-
чение родного языка для формирования национальной культуры,
считал, что никто не имеет права давать народу какой-либо другой
язык. Он выступал как против приверженцев церковного архаизи-
рованного (древнегреческого) (Дукас), так и против приверженцев
вульгарного греческого (Кодрикас), но за греческий, который впи-
тал с молоком матери каждый грек, и считал, что нет необходимо-
сти делать его еще больше греческим, чем он есть.
4Chatzidakis G. Peri 1ёэ istorias 1ёз еПёшкёэ glosses
//Ek ton praktikon tes Akactemias Atenon. 1931. T. 6. S. 403.
98
греческого языка на различные периоды», «Греческий
язык в веках», «Некоторый вклад в историю греческого
языка»5.
Основным недостатком всех исследований по исто-
рии греческого языка, по мнению Г. Хатзидакиса, явля-
ется то, что в расчет принимался не разговорный язык,
а только язык науки и литературы, а, «как известно,
греческие писатели по многим причинам писали не на
разговорном языке, а на более или менее архаизован-
ном, что и не позволяет проследить шаг за шагом истин-
ное развитие греческого языка» 6. В то же время разго-
ворная речь развивалась своим путем в отличие от лите-
ратурного языка. Консервативное положение официаль-
ного языка государства и церкви являлось не чем иным,
как продолжением и сохранением языковой традиции
письменного языка эпохи позднего эллинизма, эпохи
койне. Но одновременно неофициальный греческий язык,
живая разговорная речь никогда не переставали суще-
ствовать, но «под пленкой архаизованной письменной
традиции»7.
Лишь в исследованиях последних лет был восполнен
пробел в изучении истории греческого языка. В трудах
ученых В. Льяписа, Г. Бабиниотиса8 и некоторых дру-
гих исследуется история греческого языка, причем ос-
новным объектом исследования языка нового периода
является разговорная речь (димотика), а не кафаревуса.
Греческие ученые больше всего внимания уделяют ис-
тории языка начиная с эллинистического периода, ибо
формирование новогреческого языка начинается именно
с того периода и с того времени проявляются основные
особенности структуры сегодняшней димотики.
5Chatzidakis G. Peri tes istorias t6s еПёшкёэ gloss6s
//Ek ton praktikon t6s Akad6mias АЩёпбп. 1931. Т. 6; С h a t z i d a -
к i s G. Peri 1ёз diareseos t6s istorias tёs еПёшкёэ gloss6s eis diapho-
roys periodoys//Ek tёs Epetёridos Etaireias Vyzantinon Spoydon.
1930. T. 7; Chatzidakis G. НеПёшкё glossa dia ton aionon
//Emerologion Megans Ellados. 1922. 1. S. 87—96. C h a t z i d a -
к i s G. Mikra symvol6 eis tёn istoria tёs еПёшкёэ gloss6s//Emerolo-
gion Megal6s Ellados. 1927. 6. S. 135—143.
6 Chatzidakis G. Peri t6s diareseos t6s istorias t6s elleni-
kes glбssёs eis diaphoroys periodoys//Ek t6s Epet6ridos Etaireias
Vyzantinon spoydon. 1930. T. 7. S. 227.
7 Liap6s V. G16ss66 еНёткё. Thessalonique, 1984. S. 162.
8 Ibidem; Mpampiniot6s G. 5упор11кё istoria 1ёз еПёткёз
glossas. Ath6na, 1985.
4*	99
Греческие ученые поддерживают мнение, высказан-
ное еще в 1834 г. немецким ученым Гайльмаером, о том-
что новогреческий язык является продолжением алек-
сандрийской койне. Вслед за ним ту же точку зрения
высказали Я. Психарис в своей «Большой научной грам-
матике ромейского языка» в 3-х томах, Г. Хатзидакис—-
в «Истории греческого языка»9 и другие.
«Для истории греческого языка возникновение алек-
сандрийской койне имеет двойное значение, — пишет
Г. Бабиниотис, — во-первых, оно знаменует собой за-
вершение определенного периода греческого языка, в
котором диалектная разобщенность была политически
и филологически закреплена, и начало перехода к об-
щему греческому языку» 10 11.
Здесь следует отметить, что, хотя структуру алек-
сандрийской койне и определял аттический диалект, в
ее образовании приняли участие и некоторые элементы
ионийского диалекта, и дорийского, и других, но в зна-
чительно меньшей степени. И неправомерной является
точка зрения П. Кречмера, что в создании александрий-
ской койне принимали равное участие все диалекты гре-
ческого языка. Также нельзя утверждать монополию
аттического диалекта в ее создании. В начальной ста-
дии своего распространения по всей Греции в качестве
государственного языка (с началом эпохи завоеваний
Александра Македонского) аттический диалект должен
был отказаться от определенных явлений и вобрать
другие, в основном из ионийского диалекта (как, на-
пример, -tt- вместо -ss- и т. д.), а затем эти изменения
должны были принять еще более общий характер, что-
бы облегчить понимание его другим народам, для кото-
рых он не являлся родным и. Об этом пишет и Г. Хат-
зидакис: «Ясно, что аттический диалект, распространяе-
мый среди всей нации, не мог не претерпеть изменений.
И одни изменения происходили в нем вследствие тече-
9Psycharis G. Megale romaiike epistemonike grammatike.
Athena, 1929, 1935, 1937; T. 1—3; Chatzidakis G. E syntomos
istoria 1ёэ еПёткёэ glдssёs. АЩёпа, 1967.
10 Мратр1п1б1ёз G. Op. cit. S. 112—113.
11 О проблеме становления древнегреческого литературного язы-
ка см.: Гринбаум Н. С. Ранние формы литературного языка
(древнегреческий). Л., 1984.
100
ния времени, а другие были вызваны столь широким
его распространением» 12.
Второе значение александрийской койне, по Г. Ба-
биниотису, заключается в том, что она «определяет
формирование новогреческого языка, который не прос-
то возник при развитии александрийской койне через
среднегреческий язык, но был структурно определен
изменениями, произошедшими в системе греческого язы-
ка в период койне» 13.
В. Льяпис указывает, что «сегодня общим убежде-
нием является то, что новогреческий язык, за незначи-
тельным исключением, продолжает средневековую фазу
развития языка, которая является продолжением не
древних греческих диалектов, а продолжением после-
классической койне, главной основой которой является
аттический диалект» 14.
«Греческий язык в своем единстве никогда не терял
характера единого национального языка с непрерывной
устной и письменной традицией и историей. Сам народ,
греки говорили и говорят на одном и том же языке, на
греческом, развивавшемся и изменявшемся на протяже-
нии около 4000 лет» 15.
Учет подхода греческих ученых к проблеме отноше-
ний ново- и древнегреческого периодов в истории их
языка имеет большое методологическое значение: он
позволяет понять, что проблема двух греческих язы-
ков — эго не проблема языковой истории самой по себе,
по в равной степени это и не проблема беспристрастного
лингвистического описания; это проблема рецепции гре-
ческого языка в Западной Европе, проблема европей-
ской духовной истории, которой должна заниматься не
лингвистика, а скорее культурология Нового времени.
Что касается собственно лингвистического аспекта,
то и здесь следует признать правомерным рассматри-
вать каждое языковое явление по возможности на про-
тяжении всей истории развития греческого языка.
12 С h_a t z i d a k i s G. Symvote eis 1ёп istoria t6s еПёгикёз
£1б88ё8//Етего1о£1оп Megans Ellados. 1927. 6. S. 141.
13 Mpampiniotes G. Op. cit. S. 113.
14 L i a p ё s V. Op. cit. S. 169.
15 Мратр1п1о1ё8 G. Op. cit. S. 74.
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
М. А. Таривердиева
ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ОСНОВА
ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ ЗНАЧЕНИЙ
ПРИ ГРАММАТИЧЕСКОЙ ПОЛИСЕМИИ
(к вопросу о семантике придаточных определительных
предложений в латинском языке)
Проблема связи формы и содержания в языке является
актуальной проблемой языкознания. Эти философские
категории, отражающие две стороны природной и со-
циальной реальности, определяют взаимоотношение
языка и мышления, формой существования и выраже-
ния которого он является: «Язык есть непосредственная
действительность мысли»1.
«Язык так же древен, как и сознание; язык есть
практическое, существующее и для других людей и лишь
тем самым существующее также и для меня самого,
действительное сознание, и, подобно сознанию, язык
возникает лишь из потребности, из настоятельной не-
обходимости общения с другими людьми»1 2. Служение
целям коммуникации есть основное предназначение язы-
ка, который, таким образом, является не только ору-
дием формирования и эксплицирования мысли, но и
орудием общения.
Одним из действенных способов изучения проблемы
связи формы и содержания в языке является обраще-
ние к проблемам семантики. Именно в семантике язы-
ковых единиц отображается мыслительная деятель-
ность человека, получающая воплощение в языке, явля-
ющемся продуктом и одновременно формой этой дея-
тельности: «Всякое слово (речь) уже обобщает...»3*
Наиболее конструктивным в изучении семантики языко-
вых единиц представляется функциональный подход.
Функция — это «способ поведения, присущий какому-
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 448.
2 Там же. С. 29.
3 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 29. С. 246.
102
либо объекту и способствующий сохранению существо-
вания этого объекта или той системы, в которую он вхо-
дит в качестве элемента»4. Выявление семантики язы-
ковых единиц возможно через осмысление их роли в
построении высказываний в составе сложного целого,
каким является язык.
Диалектический характер единства формы и содер-
жания проявляется в дуализме языкового знака5, во-
площающем далеко не всегда однозначные отношения
между этими категориями. «Закон... полисемии — закон
множественности и бесконечного разнообразия значений
отдельных слов, отдельных грамматических категорий
и вообще тех или иных элементов языка — возникает
благодаря бесконечности самой действительности и бес-
конечности предметов, целей, способов и типов сооб-
щения об этой действительности и такого же общения
людей между собой»6. Изучение функций языковых
единиц, условий их реализации — путь к пониманию
механизма функционирования и развития языка.
Основным звеном структуры языка, в котором пред-
метная информация преобразована в факт сообщения,
то есть включена в коммуникативный акт, является вы-
сказывание7. Поэтому рассмотрение взаимосвязи формы
и содержания в языке целесообразно проводить именно
на уровне семантики высказывания, наиболее типичной
формой воплощения которого в языке является пред-
ложение.
Предметом исследования в настоящей статье избра-
на многозначность одной группы придаточных предло-
жений в латинском языке, а именно придаточных опре-
делительных. Цель исследования — выявить условия
реализации различных значений этих придаточных и
параметры их дифференциации при совпадении грам-
матических характеристик анализируемых предложений.
В грамматиках латинского языка относительными,
или определительными8, называют придаточные пред-
Никитин Е. Функция//Философская энциклопедия. 1970.
5 Karcevsky S. Du dualisme asymetrique du signe linguisti-
4ue//Travaux du cercle linguistique de Prague. 1929. I. P. 88—93.
6 Лосев А. Ф. Языковая структура. M., 1983. С. 214.
7 См.: Колшанский Г. В. Коммуникативная функция и
структура языка. М., 1984. С. 41.
8Leumann М., Hofmann J.-B., Szantyr A. Lateinische
103
ложения, присоединяемые к главному относительными
местоимениями или наречиями. Первое из названий,
по-видимому, обусловлено грамматической характери-
стикой лексических элементов, присоединяющих эти
придаточные, второе — синтаксической ролью данных
придаточных в составе сложного предложения. Харак-
тер синтаксической связи между придаточными опреде-
лительными и главным предложением, казалось бы, сви-
детельствует о том, что их назначение — выступать в
роли распространенных определений членов главного
предложения, с которыми они связаны синтаксической
связью. Однако на деле оказывается, что определитель-
ная функция этих придаточных в ряде случаев далеко
не исчерпывает их семантики. Ср., например: Aquitania
a Garumna flumine ad Pyrenaeos monies et earn partem
Oceani, quae est ad Hispaniam, pertinet; special inter
occasum solis et septentriones (Caes. B. G. I 1,7).
«Аквитания простирается от реки Гарумны до Пиреней-
ских гор и до той части Океана, которая омывает Ис-
панию. Она лежит на северо-западе» (содержание при-
даточного является обязательным компонентом выска-
зывания; без него содержание высказывания было бы
неполным: «до какой части Океана?»); Pro multitudine
autem hominum et pro gloria belli atque fortitudinis an-
gustos se fines habere arbitrabantur, qui in longitudinem
milia passuum CCXL, in latitudinem CLXXX patebant
(Caes. B. G. I 2,5). «Они полагали, что при их много-
людстве, военной славе и храбрости им было слишком
тесно на своей земле, которая простиралась на двести
сорок миль в длину и на сто восемьдесят в ширину» (со-
держание придаточного предложения уточняет содержа-
ние высказывания в целом, не нося, впрочем, обяза-
тельного характера); Omnibus rebus ad profectionem
comparatis diem dicunt, qua die ad ripam Rhodani omnes
conveniant (Caes. B. G. I 6,4). «Приготовив все необхо-
димое для похода, они назначают срок для общего
сбора на берегу Родана» (в придаточном не только кон-
кретизируется понятие «срок», но и называется цель его
назначения); Actio maluimus iter facere pedibus, qui in-
commodissime navigassetnus (Cic. Att. 5,9,1). «Мы пред-
Grammatik. 1964. Bd. II. Syntax und Stilistik. S. 554 ff.; Собо-
левский С. И. Грамматика латинского языка. 3-е изд. М., 1950.
Ч. I (теоретическая). С. 267.
104
почли проделать путь в Акций посуху, претерпев в пла-
вании большие неудобства» (в придаточном сообщают-
ся дополнительные сведения о субъекте главного пред-
ложения и одновременно объясняется причина его дей-
ствий).
Придаточные определительные не идентичны с точки
зрения их грамматических характеристик. Глагол-ска-
зуемое этих придаточных может стоять и в индикативе,
и в конъюнктиве. Значение придаточных, сказуемое ко-
торых выражено глаголом в формах конъюнктива, вы-
ходит за рамки простого определения, характеризуясь
наличием сопутствующих смысловых оттенков,
И. М. Тройский считает, что «дело не в значении «от-
тенка»... а в том, что он вообще налицо, что перед нами
не простое определительное предложение, не голый
факт, а некая добавочная, более глубокая, более интим-
ная связь вещей»9. При всей справедливости этого на-
блюдения в целом несомненен различный характер
смысловых оттенков, получающих формальное закреп-
ление в конъюнктиве глагола-сказуемого придаточных.
Вместе с тем мы убедились, что придаточные со ска-
зуемым-глаголом в индикативе также неоднородны по
своей семантике, хотя эти семантические различия и не
столь очевидны, как в придаточных с конъюнктивом.
Различия в семантике придаточных определительных
с глаголом в индикативе обусловлены различными ком-
муникативными функциями этих придаточных, свойст-
венными, впрочем, определениям во всех языках — спе-
цификацией и характеризацией 10 11. Спецификация заклю-
чается в ограничении объема определяемого понятия
при расширении его содержания за счет определяющего,
а характеризация — в развернутой характеристике ка-
честв понятия, представленного как известное во всем
его объеме11. Ср.: Horum omnium fortissimi sunt Belgae,
propterea quod a cultu atque humanitate Provinciae lon-
gissime absunt, minimeque ad eos mercatores saepe corn-
meant atque ea, quae ad effeminandos animos pertinent,
9 Тройский И. M. Очерки из истории латинского языка М ;
Л., 1953. С. 214.
10 Об универсальности этих категорий см.: Frei Н. Caracteri-
sation, indication, specification/For Roman Jakobson. The Нагие
956. P. 168.
11 См.: Алисова T. Б. Очерки синтаксиса современного италь-
янского языка. М., 1971. С. 237, 252.
105
important, proximique sunt Germanis, qui trans Rhenurri
incolunt, quibuscum continenter bellum gerunt (Caes.
B. G. I 1,3). «Самые храбрые из них — бельги, так как
они живут дальше всех других от Провинции с ее куль-
турной и просвещенной жизнью; кроме того, у них край-
не редко бывают купцы, особенно с такими вещами, ко-
торые влекут за собою изнеженность духа; наконец, они
в ближайшем соседстве с германцами, живущими за
Рейном, с которыми ведут непрерывные войны» (первое
придаточное определительное выступает в функции спе-
цификации, второе и третье — в функции характериза-
ции).
Придаточное определительное выступает в функции
спецификации в ситуации, когда определяемое понятие
представлено в самых общих чертах, когда информация
о нем отличается неполнотой, что обусловливает синтак-
сическую обязательность специфицирующих придаточ-
ных. Существительное, обозначающее определяемое по-
нятие, обычно сопровождается указательным местоиме-
нием общей семантики is, еа, id. Характеризующее при-
даточное определительное отличается факультативно-
стью своей позиции. Существительное, к которому оно
относится, обозначает понятие, в достаточной мере оха-
рактеризованное в пределах главного предложения. Ча-
сто это даже имена собственные, что исключает двой-
ственность толкования объекта (ср. в последнем приме-
ре: Germanis). Место, занимаемое спецификацией и
характеризацией в акте коммуникации, сопоставляют с
понятиями темы («данного») и ремы («нового») в ак-
туальном членении предложения-высказывания 1-.
В синтаксической обязательности придаточных опре-
делительных в функции спецификации проявляется их
тесная смысловая связь с определяемым понятием, ог-
раничивающая их семантику рамками собственно при-
знаковой характеристики данного понятия. Факультатив-
ность функции характеризации, рематическая роль со-
ответствующих придаточных в актуальном членений
предложения-высказывания открывают возможности К
использованию содержания этих придаточных в целях
характеристики не одного только определяемого поня-
тия, а содержания всего высказывания в целом. В этих *
12 S е i 1 е г Н. Relativsatz, Attribut und Apposition. Wiesbaden»
1960. S. 49.
106
условиях возникает семантическая связь между содер-
жанием придаточного и предикатом главной части вы-
сказывания.
Как уже было отмечено, придаточные определитель-
ные с сопутствующими смысловыми оттенками харак-
теризуются общим формальным показателем — конъ-
юнктивом глагола-сказуемого. Однако общность грам-
матической характеристики уживается с различным
характером передаваемых ими отношений между содер-
жанием придаточного и главного предложений. Это мо-
гут быть, как известно, отношения цели, следствия, ус-
ловия, причины, уступки. Сопутствующие смысловые
оттенки можно разделить по их семантике на две груп-
пы. К одной группе следует отнести обозначение дей-
ствий, событий, не имеющих места в объективной дей-
ствительности, а лишь предполагаемых — «возможный
мир» 13, представляющий собой содержание мыслей го-
ворящего или субъекта главного предложения: Idem fa-
cit Caesar equitatumque omnem... praemittit, qui videant,
quas in partes hostes iter faciant (Caes. B. G. I 15,1).
«Цезарь сделал то же самое и для наблюдения над
маршрутом неприятеля выслал вперед всю конницу...»
(придаточное обозначает предполагаемые действия кон-
ницы, планируемые Цезарем); Neque is sum, qui... mortis
in periculo terrear (Caes. B. G. V 30,2). «Я не тот, кто...
устрашился бы смерти» (придаточное обозначает пред-
полагаемое состояние духа говорящего, которое могло
бы следовать из свойств характера, какие, по мнению
говорящего, ему не присущи); Qui videret, urbem cap-
tain diceret (Cic. Verr. 4,52). «Кто видел бы, говорил бы,
что город взят» (содержание придаточного — предпола-
гаемая говорящим, заведомо нереальная ситуация).
В другую группу сопутствующих смысловых оттенков,
присущих придаточным определительным, объединяют-
ся значения причины и уступки. Придаточные, имею-
щие эти смысловые оттенки, обозначают события, с точ-
ки зрения говорящего, реальные: Volusenus, perspectis
regionibus omnibus, quantum ei facultatis dari potuit, qui
navi egredi ac se barbaris committere non auderet, quin-
to die ad Caesarem revertitur, quaeque ibi perspexisset,
13 Определение логической категории «возможных миров» как
возможных положений дел, развития событий см.: Хинтикка Я.
'Погико-эпистемологические исследования. М., 1980. С. 38.
107
renuntiat (Caes. В. G. IV 21,9). «Волусен осмотрел все
пункты, насколько это было возможно для него, кото-
рый не решался сойти с корабля и довериться варварам,
на пятый день вернулся к Цезарю и доложил обо всех
своих наблюдениях» (содержание придаточного раскры-
вает причины, обусловившие обстоятельства, составляю-
щие содержание главного предложения — ограниченную
возможность обзора); (Pompeji milites) miserrimo ас
patientissimo exercitui Caesaris luxuriem objiciebant, cui
semper omnia ad necessarium usum defuissent (Caes.
В. C. Ill 96, 2). «(Солдаты Помпея) бросали упрек в рос-
коши войску Цезаря, в высшей степени жалкому и тер-
пеливому, у которого всегда был недостаток во всех
предметах первой необходимости» (информация, состав-
ляющая содержание придаточного предложения, по мне-
нию говорящего, противоречит логике развития событий
в главном предложении).
Грамматическая характеристика всех придаточных
определительных с сопутствующими смысловыми оттен-
ками одинакова независимо от того, представляет ли
обозначаемое ими положение дел, с точки зрения го-
ворящего, фрагмент объективной действительности или
«возможный мир» (глагол-сказуемое этих придаточных
стоит в конъюнктиве). Следовательно, связь между фор-
мой и содержанием в таких придаточных не является
однозначной.
В придаточных определительных с оттенками цели,
следствия, условия семантика конъюнктива совпадает
с основным значением этой грамматической категории,
ее первичной функцией 14 — обозначение действия воз-
можного, предполагаемого15. Что касается придаточных
с оттенками причины и уступки, посредством которых
говорящий сообщает о событиях объективной действи-
14 Термины «первичная» и «вторичная функция», характеризую-
щие грамматические категории, принадлежат Е. Куриловичу (К У-
рилович Е. Очерки по лингвистике. М., 1962. С. 59 и сл.). Типо-(
логия функций грамматических категорий подробно разработана.
В. Г. Гаком (Гак В. Г. Теоретическая грамматика французского^
языка. Морфология. 2-е изд. М., 1986. С. 29—30; 1-е изд. — 1979. {
С. 29—31).	г
15 О возведении конъюнктива в придаточных определительных1,
с оттенками к конъюнктиву паратаксиса см.: Лопатина М. Г.;
Определительные предложения с оттенками в латинском языке (на’
материале комедий Плавта и Теренция). Автореф. канд. дисс. М.«
1956. С. 15.
108
тельности, то здесь употребление конъюнктива обуслов-
лено прагматическим фактором — желанием говоряще-
го обозначить, что между событиями, информация о ко-
торых объединена им в одном высказывании, сущест-
вует более тесная связь, нежели просто характеризация
какого-либо участника событий или предмет, упоминае-
мый в главной части сообщения. Доказательством того,
что употребление конъюнктива в придаточных с оттен-
ками причины и уступки обусловлено выбором говоря-
щего, его желанием зафиксировать внимание слушаю-
щего на существовании причинно-следственной зависи-
мости (уступительная связь является вариантом причин-
но-следственной связи, но как бы со знаком «минус»),
является тот факт, что в придаточных, в содержании
которых также можно усмотреть элемент причинности,
возможно и употребление индикатива: Frustra meae vi-
tae subvenire conamini, quern jam sanguis viresque defi-
ciunt (Caes. B. G. VII 50, 6). «Напрасно вы пытаетесь
спасти жизнь мне, которого уже оставляют кровь и си-
лы» (между содержанием придаточного и главного пред-
ложений можно усмотреть причинно-следственную
связь); Наес a me beneficia habetis, quem proditionis
insimulatis (Caes. B. G. VII 20, 12). «Вот чем обязаны
вы мне, которого вы обвиняете в измене» (содержание
придаточного логически противоречит содержанию глав-
ного; существующую между ними смысловую зависи-
мость можно охарактеризовать как уступительную).
Итак, конъюнктив в придаточных определительных
может обозначать и характеристику содержания прида-
точного («возможный мир»), и характеристику связи
между содержанием придаточного и главного предло-
жений (причинно-следственная зависимость). Что же
позволяет слушающему (читателю) верно оценить смыс-
ловую нагрузку конъюнктива и правильно интерпрети-
ровать высказывание? Таким критерием, на наш взгляд,
является содержание главного предложения.
Для содержания главной части предложений, вклю-
чающих придаточные определительные с оттенком цели,
характерна незавершенность, проявляющаяся в отсут-
ствии мотивировки действия субъекта. Тем самым слу-
шающий оказывается как бы «настроенным на волну»
выяснения цели этого действия, которая и выявляется
при сообщении деталей, характеризующих его участни-
ков. Аналогичным образом осуществляется подготовка
109
к восприятию содержания придаточного определитель-
ного с оттенком следствия (как правило, логического),
облегчаемая тем, что в главной части обычно присут-
ствуют слова tam, talis и другие, ориентирующие на
требуемое истолкование содержания придаточного пред-
ложения.
Придаточные определительные с оттенком условия
связаны с главной частью смысловыми отношениями
противоположного характера: содержание придаточного
не вытекает из главного, как это было в придаточных
с оттенками цели и следствия, а, наоборот, обусловли-
вает его. Конъюнктив в придаточном обозначает гипо-
тетичность (или ирреальность) условия, которому сопут-
ствует обычно такая же гипотетичность (или ирреаль-
ность) дальнейшего развития событий (что отражается
формой глагола-сказуемого главной части — он также
стоит в конъюнктиве).
Та же последовательность событий — от содержания
придаточного к содержанию главного предложения —
характеризует и содержание высказываний — сложных
предложений, содержащих придаточные определитель-
ные с оттенком причины или уступки16. Как слушаю-
щему (читателю) удается установить, что в этих прида-
точных в отличие от придаточных с оттенком условия
речь идет о реальных событиях, если глагол-сказуемое
этих придаточных также стоит в форме конъюнктива?
И здесь ориентиром служит содержание главного пред-
ложения.
Содержание главной части сложных предложений,
придаточные которых имеют причинный оттенок, носит
оценочный характер, причем оценка (иногда скрытая,
иногда явная) направлена на объект, характеризуемый
посредством придаточного предложения: Nihil duobus
nobis est stultius: me, qui te non Romam attraham, te,
qui non hue advoles (Cic. Fam. 7, 10, 4). «Ничего нет
глупее нас обоих: меня, который не завлекает тебя в
Рим, тебя, который не стремится сюда» (говорящим оце-
ниваются оба участника разговора). Содержание при-
16 По мнению А, Ф. Лосева, придаточные определительные с
оттенками цели и следствия, с одной стороны, и с оттенками ус-
ловия, причины и уступки, с другой, на основании соотношения их
содержания с содержанием главного предложения могут быть про-
тивопоставлены друг другу как определяемые и определяющие при-
даточные предложения (см.: Лосев А. Ф. Указ. соч. С. 327—333).
110
даточного как бы мотивирует данную оценку, делает ее
обоснованной для слушающего.
Оценочный элемент содержится и в содержании пред-
ложений, присоединяющих придаточные определитель-
ные с уступительным оттенком. Но в этом случае оцен-
ка принадлежит не говорящему, а другому лицу: Quis
est, qui Gaji Fabricii, Manii curii non cum caritate aliqua
benevola memoriam usurpet, quos nunquam viderit? (Cic.
Lael. 8, 28). «Кто не вспомнит с некоторым чувством
благорасположения о Гае Фабриции, Мании Курии, ко-
торых он никогда не видел?» (в содержании придаточ-
ного предложения раскрывается тот признак объекта,
который должен обнаружить неожиданность данной
оценки, ее незакономерность и т. п., — отсутствие лич-
ных встреч автора оценки с людьми, о которых выска-
зывается суждение).
Функциональные различия в семантике придаточных
определительных с сопутствующими оттенками значения
обусловливают и некоторые второстепенные формальные
характеристики этих придаточных. Так, в придаточных
определительных с оттенками цели и следствия возмож-
но употребление лишь praesens и imperfectum conjunc-
tivi, используемых обычно в придаточных, для которых
эти смыслы являются основными. В предложениях, со-
держащих придаточные определительные с оттенком ус-
ловия, использование глагольных форм соответствует
правилам употребления времен в условных периодах.
В придаточных определительных с оттенками причины
и уступки никаких ограничений на употребление времен
не отмечается.
Сопутствующие оттенки значения, присущие прида-
точным определительным, отражают в одних случаях
точку зрения субъекта главного предложения (оттенки
цели, следствия), в других — говорящего (оттенки усло-
вия, причины, уступки). Когда придаточное отображает
точку зрения субъекта главного предложения, роль го-
ворящего сводится к воспроизведению этой точки зре-
ния. Назначение конъюнктива в этом случае двоякое:
обозначить несоответствие содержания придаточного
предложения объективной действительности и зафикси-
ровать отстранение говорящего от этой характеристики,
принадлежащей субъекту главного предложения. В свя-
зи с этим нелишне заметить, что придаточные опреде-
лительные, не имеющие никаких сопутствующих смыс-
111
ловых оттенков, также могут иметь глагол в конъюнк-
тиве, если их содержание — косвенная речь: Interim
cotidie Caesar Aeduos frumentum, quod essent publice
polliciti, flagitare (Caes. B. G. I 16,1). «Между тем
Цезарь ежедневно требовал от эдуев хлеб, который они
обещали дать».
Основанием для понимания роли конъюнктива в при-
даточном как только обозначения косвенной речи явля-
ется соотношение содержания придаточного и главного
предложений. Придаточное в этом случае выполняет
функцию 'Спецификации, а этот вид определения, как
уже говорилось, в силу обязательности своей связи с
антецедентом, не допускает присутствия сопутствующих
смысловых оттенков, и поэтому единственная возмож-
ность трактовки роли конъюнктива глагола-сказуемого
придаточного предложения — как способа обозначения
косвенной речи.
Во всех случаях использования конъюнктива он обо-
значает субъективные смыслы, привносимые в содержа-
ние высказывания говорящим, что позволяет трактовать
конъюнктив глагола-сказуемого придаточных определи-
тельных как способ выражения модального содержания
высказывания. Конкретная же интерпретация этого со-
держания, как мы убедились, обусловлена коммуника-
тивной функцией придаточного предложения в составе
сложного предложения-высказывания.
В данной статье мы попытались продемонстрировать
лишь один из путей функционального анализа языковых
единиц, заключающийся в изучении поведения языко-
вых элементов в речи, выявления их сочетаемости, в ус-
тановлении типологии функций конкретных единиц язы-
ка (в частности, конъюнктива в придаточных предло-
жениях). Существуют различные типы функциональных
подходов к изучению языка, что объясняется сложно-
стью и многоплановостью изучаемого объекта 17. Конеч-
ной целью такого комплексного исследования языковых
явлений в функциональном плане могло бы явиться со-
здание функциональной грамматики латинского языка.
17 Обзор и анализ функциональных подходов к изучению язы-
ка см.: Гак В. Г. К типологии функциональных подходов к изу-
чению языка//Проблемы функциональной грамматики/Под ред-
В. Н. Ярцевой. М., 1985. С. 5—15.
ВОПРОСЫ классической филологии
X
Н. А. Федоров
СЕМАНТИЧЕСКАЯ СПЕЦИФИКА ТЕРМИНА
VENUSTAS В ТЕКСТАХ ЦИЦЕРОНА
Формирование эстетической лексики латинского языка
происходит на материале общенародного языка за счет
слов с конкретно-чувственной, чувственно-эмоциональ-
ной, жизненно-практической семантикой, таких лекси-
ко-семантических групп, как группа гедонистической
лексики, характеризующая чувственные восприятия, лек-
сико-семантические группы «интенсивного зрительного
впечатления», выражающие идеи блеска, сверканкл,
гладкости, отделанности, в конечном итоге завершен-
ности; а кроме того, лексем, выражающих идеи огром-
ности, изысканности, радости, праздничности, функцио-
нальной пригодности, порядка, стройности и т. д. Особое
место среди средств выражения различных модифика-
ций прекрасного занимают лексемы1 venustas — venus-
tus, lepos — lepidus, для которых общей является идея
«приятного впечатления, производимого объектом», что
сближает их с гедонистической лексикой. В настоящей
статье ставится задача уточнения семантической специ-
фики термина venustas1 2.
Известно положение Цицерона о двух видах красо-
ты (pulchritude): «прелести» (venustas) и «достоинстве»
(dignitas), присущих вообще всем «формам» (formae),
то есть зрительно воспринимаемым объектам, первый
из которых является качеством женским (venustas), а
второй (dignitas) — мужским. Это различие двух видов
красоты, идущее еще от Платона, утверждавшего, что
«величественное и побуждающее к действию имеет муж-
1 В нашем изложении мы будем для краткости употреблять
термин «лексема» применительно ко всей лексической группе в це-
лом, имея в виду ее семантическое единство.
2 Группа lepos—lepidus была рассмотрена в статье: «Лексиче-
ская группа lepos, lepidus, lepide в системе эстетической лексики
Цицерона» (Живое наследие античности. Вопросы классической фи-
лологии IX. М., 1987. С. 213—230).
113
ской облик», а «склоняющееся к благопристойности и
скромности более родственно Женщинам», явилось од-
ной из ранних попыток установления эстетических ка-
тегорий, дифференциации того, что вообще можно на-
звать красотой3. А. Ф. Лосев видит в этих терминах
«явный этический оттенок»4, ибо из этого разделения
делаются выводы для практической этики, что, однако,
не мешает этим терминам оставаться членами эстети-
ческого ряда, двумя основными модификациями pulchri-
tudo, находящимися в оппозиции друг к другу, но не к
pulchritudo (красоте), которой оба они подчинены с точ-
ки зрения их семантической протяженности 5.
Venustas включают в центр понятийного поля кра-
соты. Эта лексема не принадлежит к числу распростра-
ненных в латинском языке. Так, у Плавта venustas встре-
чается 8 раз (ср. lepos — 92 раза), venustus — 8 раз;
у Теренция venustas — 2 раза, прилагательное и наре-
чие — по одному разу; у Катулла venustas — 1 раз, ve-
nustus — 8 раз, venuste — 1 раз. В классический период
они практически не засвидетельствованы, появляясь
лишь у авторов императорской эпохи (Светоний, Апу-
лей, Геллий). На этом фоне употребление лексем дан-
ной группы у Цицерона, представленной 73 примерами
(существительных venustas — 45, прилагательных ve-
nustus — 25, наречий venuste — 3), составляет замет-
ное исключение; при этом большинство примеров при-
ходится на философские и риторические трактаты (су-
ществительных — 38, прилагательных — 5), что может
свидетельствовать о попытках их терминологического
использования.
Этимология группы на первый взгляд представляет-
ся совершенно прозрачной: сам Цицерон отмечал, что
«скорее venustas от Venus, чем Venus от venustas» (N. D.
II 69). Трудность заключается в определении первона-
чального значения venus, лексемы, представляющей мо-
дель среднего рода на os/es типа onus, oneris6. Из со-
поставления с санскритско-ведическим *vanas от корня
3 См.: Татаркевич А. Э. Античная эстетика. М.,	1977.
С. 197.
4 Лосев А. Ф. История античной эстетики. М., 1979. Т. 5.
С. 480.
5Duchacek О. L evolution de 1’articulation linguistique du
domaine esthetique du latin aux fran^ais contemporain. Brno, 1978.
P. 20, 46.
6 Ernout A. Venus, venia, cupido//Philologica. 1957. II. P. 87.
114
*ven- устанавливается значение «желать, любить»7.
В свое время французским ученым Р. Шиллингом была
предложена интерпретация семантики лексем данной
группы как выражения идеи божественной милости, бла-
госклонности, доброй воли божества. Отсюда слова
группы Venus выражают, по его мнению, понятие маги-
чески-религиозных чар, «колдовского очарования», по-
рождающее позднее, уже на бытовом уровне, идею жен-
ского обаяния, привлекательности8. Эта интерпретация
встретила достаточно скептическое отношение, в част-
ности со стороны А. Эрну, который, допуская в прин-
ципе возможность осмысления первобытным сознанием
сексуального влечения как некоей магической силы,
«очарования», указывает в то же время, что латинский
язык не сохранил следов такого осмысления9. Во вся-
ком случае, как мы увидим, функционирование данной
лексической группы свидетельствует о ее способности
выражать общую идею удовольствия, «приятности»,
переходящую в определенных контекстных ситуациях в
эстетическую оценку. Плиний (33, 36, 18) указывает,
что venustas служит для перевода греческой charis,
Квинтилиан определяет этим словом изящество и кра-
соту речи (I. О. VI 3,18; X 1, 79, ср. также Гораций А. Р.
320). Во всех этих употреблениях, в том числе и в ран-
них (Плавт), присутствует гедонистическая оценка, но
нет и намека на круг идей, связанных с Венерой как
богиней любви. Можно предположить, что гедонисти-
чески-оценочное значение («приятное»), стоящее на гра-
ни эстетического («красивое»), исконно присуще лек-
семе Venus, и эта лексема в одном из своих семантиче-
ских аспектов принадлежит гедонистической лексике,
на основе которой, вероятнее всего, развивается семан-
тика производных от venus — venustas и venustus.
Последние составляют два параллельных образова-
ния от Venus10. Venustus образуется от именной основы
7Ernout A., Mei Het A. Dictionnaire etymologique de la
langue latine. 4-m ed. Paris, 1959; Walde A., Hoffmann J. B.
Lateinisches etymologisches Worterbuch. Heidelberg, 1938. Bd. I—II.
S. V.
8 Schilling R. La religion romaine de Venus depuis les en-
gines jusquau temps d’Auguste. Paris, 1954. P. 61.
9 ErnoutA. Op. cit. P. 89.
10 M о n t e i 1 P. Beau et laid en latin. Etude de vocabulaire. Pa-
ris, 1964. P. 111.
115
с помощью суффикса -to-, выражающего идею «осуще-
ствления понятия в объекте». В латинском языке этот
морфологический тип развивает значение посессивности
(обладающий качеством), ср. honos, honestus; onus,
onustus и т. п. Таким образом, venustus — «обладаю-
щий качеством, именуемым Venus»11, отсюда «привле-
кательный, желанный» с дальнейшим развитием семы:
«привлекательный, потому что красивый», «приятный и
тем самым красивый». Venustas — абстрактное выра-
жение такого обладания в соответствии с семантикой
данного морфологического типа (-tas), обозначающего
наделенность качеством (venus).
Уже доцицероновское употребление данной лексиче-
ской группы дает представление об ее основных семан-
тических параметрах. Тексты Плавта ограничиваются
преимущественно характеристикой человека, его
внешности. Единственный пример из Теренция (Ап<1г.
120) также касается характеристики внешности (лицо).
Большинство употреблений связано с основным значе-
нием «приятного», «привлекательного» (исключение со-
ставляют несколько употреблений, где venustas выра-
жает идею удачи, счастья, но и это употребление легко
сводится к исконной гедонистической семантике). Ин-
тересно в этом отношении стихотворение 86 Катулла,
где говорится о Квинтии, обладающей всеми внешними
качествами красоты (candida, recta), которая тем не
менее не может быть названа красивой (formosa), ибо
лишена «прелести» (venustas), отождествляемой с «кру-
пицей соли» (mica salis), придающей красоте жизнь и
очарование (ср. также 10, 4). В этой связи необходимо
вспомнить текст более позднего времени — Светония, —
где говорится о внешности Нерона: «...лицо его было
скорее красиво, чем привлекательно» (vultu magis pul-
chro, quam venusto — Nero 51). В отчетливой антитезе
двух прилагательных проявляется семантическая спе-
цифика обеих лексем: pulcher определяет лишь правиль-
ность черт, красоту внешней формы, тогда как venu-
stus — некую «внутреннюю» красоту, точнее — живое,
эмоциональное впечатление, производимое созерцанием
объекта, то есть то, что активно нравится воспринимаю-
щему (ср. Катулл 86, 3). Другой текст того же Свето-
ния подтверждает эту семантическую особенность venu-
11 Ernout A. Op. cit. Р. 106; Monteil Р. Op. cit. P. 112.
116
stus, о внешности Августа говорится: «...он отличался
замечательной красотой, которая сохраняла свою при-
ятность в любом его возрасте» (forma fuit eximia et per
omnis aetatis gradus venustissima — Aug. 79); venustis-
sima в отличие от объективного eximia определяет впе-
чатление, производимое «замечательной (eximia)
красотой Августа», приобретая значение «приятный»,
«привлекательный».
В текстах Катулла мы встретим и другие семанти-
ческие оттенки интересующей нас лексемы. Так, в 22-м
стихотворении (22, 2) некий Суффен называется чело-
веком не просто приятным, но и образованным и
утонченным (venustus et dicax et urbanus). Слова ин-
теллектуально-оценочного ряда, составляющие в данном
случае лексическое окружение venustus, включают и его
в тот же семантический ряд, придавая ему соответст-
вующую коннотацию «утонченности», «изысканности».
В тексте 12 (о Поллионе, крадущем салфетки) опреде-
ление sordida res et invenusta, выдвигая на первый план
субъективно-оценочный момент («некрасиво с точки
зрения воспитанного человека»), придает лексеме некую
социокультурную коннотацию. В обращении к полу-
острову Сирмий venustus раскрывает способность оце-
нивать объект как дорогой и милый для субъекта, под-
черкивая личное отношение к нему (ср. обращение
venuste noster в 13-м стихотворении). В целом у Ка-
тулла преобладает гедонистическая семантика («при-
ятный»), осложненная рядом коннотаций социокультур-
ной и интеллектуальной оценки. При этом объектом
определения является только человек (ср. Плавт).
В текстах Цицерона употребление рассматриваемой
лексической группы несомненно шире, но объекты, оп-
ределенные этими лексемами, могут быть сведены к
двум основным группам: 1) материальный объект оду-
шевленный или неодушевленный, а также действия, со-
вершаемые этим объектом именно как материальным
(жест, мимика, движение); 2) речь, слово.
Большинство употреблений, входящих в первую груп-
пу, насчитывающую в целом 49 случаев, относится к
философским и риторическим трактатам. В отличие от
Плавта и Катулла в текстах Цицерона качество venu-
stas может принадлежать любому зрительно восприни-
маемому объекту, где оно стоит в ряду доступных толь-
ко человеческому восприятию эстетических качеств на-
117
ряду с pulchritudo, convenientia partium (0.1 14). Как и
dignitas, оно присуще вообще «формам» (0.1 107). Это
же качество упоминается вместе и равноправно с pul-
chritudo среди телесных качеств, связанных со здоровь-
ем (0.1 95). Оно принадлежит не только формам, но и
цвету (N. D. II 145). Все части человеческого тела стре-
мятся быть «прекрасными» (omnia in hominis figura...
ad venustatem apta — N. D. I 47). Части корабля: борт’
трюм, нос, корма, реи, парус, мачты — наделены «кра-
сотой» (venustas), равно как и все «части» деревьев,
у которых нет такой части, которая не была бы «пре-
красна» (venusta) (De or. Ill 180), ибо venustas при-
надлежит не только целому, но и отдельным частям его
(Or. 234, 9). Предметы искусства также обладают этим
качеством (статуи — Verr IV 5; вазы и статуи — Par. 38;
Verr. II 87; вилла — фр. V 17), в письме к Аттику —
книжные полки (At. IV 8, 2—3), наконец, человек в це-
лом (Or. 78; Cael. 67), его глаза в частности (Т. V 46,
ср. Тер. А 120, Светоний Нер. 51).
В известном тексте из трактата «О нахождении»,
где речь идет о художнике Зевксисе, намеревавшемся
создать образ идеальной женской красоты (pulchritudo),
ряд синонимических терминов эстетического ряда pul-
chritudo, formosus, dignitas завершается термином ve-
nustas (Inv. II 3). В отличие от перечисленных терми-
нов, каждый из которых характеризует объективные,
конкретные эстетические качества, venustas указывает
на цель усилий и поисков художника, стремящегося к
достижению эстетического впечатления, то есть
является выражением эстетически-активной функции
красоты, посредником между объективной красотой
(pulchritudo) и воспринимающим субъектом (ср. упо-
минавшееся место у Светония, а также N. D. I 47).
Развивая в ряде текстов мысль о соотнесенности
функционального и эстетического в объекте и детерми-
нированности второго первым, Цицерон настаивает на
мысли, что функциональность объекта полностью опре-
деляет его эстетическую характеристику. В трактате
«О природе богов» встречаем утверждение, что с утра-
той «полезности» части тела теряют свою красоту (ve-
nustas) (N. D. 92). Та же мысль в более развернутой
форме выражена в трактате «Об ораторе»: в большин-
стве случаев «природа невероятным образом устроила
так, что то, что полезно, то и заключает в себе больше
118
достоинства (dignitas), а часто и красоты (venustas)»
(De or. Ill 178, 5). Крыша Капитолия и других зданий
создана не ради красоты (venustas), но необходимости,
а уже за полезностью (utilitas) следует достоинство
(De or. Ill 180, 8). Красота (venustas) отдельных ча-
стей тела, как и корабля, обусловлена их целесообраз-
ностью: «...ибо что более необходимо для корабля, чем
борта, трюм, нос, корма, реи, паруса, мачты? Однако
же они так красивы на вид (hanc habent in specie ve-
nustatem), что кажутся созданными не только для бла-
гополучного плавания, но и для удовольствия» (De or.
Ill 180, 4). То же самое говорится о колоннах, портике,
только теперь в позиции venustas находится постоянно
коррелирующая с ней dignitas.
Текст о корабле объединяет понятия venustas и vo-
luptas в антитезе к salus, necessitas, utilitas как выра-
жение идеи эстетического удовольствия. Во всех цити-
рованных текстах venustas возникает вместе или в ре-
зультате «полезности», «необходимости» объекта, яв-
ляясь функцией его утилитарности, и присуща вещи не
самой по себе, а лишь как результат ее утилитарности,
поскольку эта вещь практически функциональна; с ис-
чезновением же полезности исчезает и venustas, кото-
рая в рассмотренных контекстных ситуациях выражает
эмоциональное удовлетворение от функциональной це-
лесообразности предмета, воспринимаемой как его кра-
сота12. Таким образом, связь рассматриваемого каче-
12 Подчеркивая связь и взаимозависимость полезного и пре-
красного и обусловленность второго первым, Цицерон опирался на
идеи двух философских школ — перипатетиков и стоиков, в ко-
торых они получили наибольшее развитие. См., например: Des-
m о u 1 i е z A. Ciceron et son gout. Essai sur une definition d’une
esthetique romaine a la fin de la Republique. Bruxelles, 1976. P. 246,
247; Michel A. Les rapports de la rhetorique et de la philosophie
dans 1’oeuvre de Ciceron. Rechcrches sur les fondements philisophi-
ques de 1 art de persuader. Paris, 1960. P. 301, 308, 342, 343.
А. Ф. Лосев обращает внимание на то, что у Цицерона в его уче-
нии о функциональной красоте помимо физического отождествления
красоты и целесообразности есть и резкое противопоставление их,
в чем «нельзя не видеть платонических корней» (Лосев А. Ф. Ис-
тория античной эстетики. Т. 5. С. 492). А. Ф. Лосев особо подчер-
кивает близость цицероновской концепции «римскому практическо-
му, утилитарному духу». Аналогичный вывод у Дюмулье, полага-
ющего, что своей эстетической концепцией Цицерон утверждает
римский утилитаризм, давая ему эстетическое обоснование и при-
давая всем созданиям национального гения их художественное до-
стоинство (Desmouliez A. Op. cit. Р. 247).
119
ства с объектом носит не субстанциональный, а акци-
дентальный характер, и в этом характере ее связи за-
ключается немаловажный момент для понимания семан-
тической специфики данной лексемы, выступающей не
столько как характеристика объективных качеств пред-
мета, сколько как характеристика того эмоционального
(в данном случае эстетического) воздействия, произво-
димого последним на воспринимающий субъект. Такой
акцидентальный, а иной раз и чисто субъективный ха-
рактер семантики venustas отчетливо просматривается,
например, в том месте трактата «О природе богов», где
говорится, что недостатки часто могут представляться
достоинствами в глазах любящего. Росций кажется Ка-
туллу «прекраснее бога», хотя у него совершенно косые
глаза, и уже по одному этому он не может быть прекрас-
ным (pulcher), но именно косоглазие кажется тому «пи-
кантным» (salsum) и привлекательным (venustum) (N.
D. I 79), подобно тому как родимое пятно, портящее те-
ло, представляется в глазах любящего украшением. Лек-
сическое окружение salsum (ср. у Катулла 88: mica sa-
lis) и предикация через глагол videri еще более усили-
вают значение «впечатления», реализующегося только
во взаимодействии с воспринимающим субъектом и но-
сящего порой не только субъективный, но и (как в дан-
ном случае) иррациональный характер. Таково же зна-
чение venustus в определении произведений искусства.
На 43 текста, где произведение искусства оценивается
лексемой pulcher, приходится лишь единственный текст,
в котором venustus может рассматриваться как сино-
ним pulcher (signa eximia venustate) (Verr. IV 5). Это
может лишний раз свидетельствовать о том, что Цице-
рона не удовлетворяет venustus в качестве определения
объективной красоты пластического предмета. Анало-
гично употребление рассматриваемой лексемы в тексте
«Парадоксы стоиков» (38): «...статуи, вазы могут счи-
таться прекрасными (venusta), но лишь как детская
забава». В свою очередь предикация через haberi (как
и в предыдущем тексте), адвербиально-консекутивная
конструкция ita — ut уже грамматическими средствами
подтверждают этот субъективный и явно сниженный
характер семантики лексемы.
Точно так же может определяться человек. В «Ора-
торе» лишенная риторических прекрас речь сравнива-
ется с женщинами, которым «идет» то, что они не при-
120
бегают к украшениям: «...появляется нечто... от чего
ото (и речь, и женщины. — Н. Ф.) становится прекрас-
нее» (Ог. 78). Здесь вновь речь идет о впечатлении,
производимом этой неукрашенностью. Близко к нему и
употребление venustas в речи «За Целия», где говорит-
ся, что venustas юношей привлекает к ним внимание
Клодии (Cael. 67), тогда как сама красота Целия обо-
значается словом candor.
Довольно значительную группу образуют тексты, в
которых venustas характеризует не сам объект, а его
проявление в действии именно как материального объ-
екта (движение, мимика, жест). Здесь, как и в оценке
функционально мотивируемого качества объекта, часто
взаимодействуют venustas и dignitas. Владение оружи-
ем в гладиаторском бою определяется как venustas (De
or. Ill 200, 5; De or. Ill 206, 3). В гладиаторском бою
«все, что полезно для битвы, то и прекрасно для глаза»
(ad aspectum venustum — De or. Ill 228, 12). Гладиа-
торы так метко бросают свои копья, что достигают тем
самым и немалой красоты и сохраняют свои силы (De
or. II 316). Здесь достаточно явно просматривается зна-
чение художественного впечатления. Тесная связь тер-
минов ars и venustas подтверждает наличие в послед-
ней идеи художественной выразительности и характе-
ризует ее как качество, достижимое только для искус-
ства (В. 272, 10; Arch. 17; В. 235).
Особенно заметно это на характеристике сцениче-
ского искусства. Так, выступая на форуме, Цезарь яв-
лял «едва ли не сценическую красоту» (scenica venu-
stas— De or. Ill 30). Цицерон замечает, что venustas
оратора Сульпиция «не была театральной» (В. 203, 4).
В «Риторике к Гереннию» ораторов предостерегают от
злоупотребления venustas, «дабы не показаться лице-
деями» (Н. III 26, 4). Текст «Брута» предполагает су-
ществование «прелести» (venustas) иного рода, ad fo-
rum — ораторской, противополагаемой сценической; о
последней в «Риторике» и отчасти в «Бруте» говорится
с неодобрением, тогда как в первом случае она рассмат-
ривается как положительное качество. Venustas, как и
dignitas, является важнейшей чертой актера Росция,
бывшего для Цицерона образцом истинного художника.
Своим «выдающимся искусством и прелестью» (ген-
диадис — прекрасное искусство) Росций заслужил бес-
смертие (В защиту Архия 17). Во всех движениях и
121
жестах оратору необходима venustas Росция, являюща-
яся неподражаемой (Quine. 77). Росций, владея высшей
тайной искусства (decus), делает все только совершен-
но, только с величайшей красотой (cum summa venu-
state — De or. 130, 3). Таким образом, venustas явля-
ется достоянием искусства — гладиаторского, оратор-
ского, актерского, в ораторском искусстве проявляясь в
исполнении речи (actio) — области, ближе всего сопри-
касающейся с искусством актера. Задача оратора —
произносить речь «с достоинством и красотой» (cum
dignitate et venustate — De or. I 142); об ораторе Цен-
зорине говорится: non invenustus actor (В. 237), нако-
нец, venustas принадлежит и мимике (Н. I 3, 12; Or. 60,
20).
Во всех приведенных выше текстах рассматриваемая
лексема в силу самой семантики определяемого объек-
та (движение, жест) оценивает характер протека-
ния действия, являясь тем самым его не имманентным,
а акцидентальным качеством. По существу, это тот же
зрительно воспринимаемый материальный объект, но
его эстетическая ценность заключена не в самой его
материальной природе и форме, а в способе существо-
вания, изменения, перемещения в пространстве, высту-
пающем как его форма, что и характеризуется терми-
ном venustas, специализирующимся на оценке эстети-
ческого впечатления. Этот семантический оттенок рас-
сматриваемой лексемы подчеркивается и в ее синтаг-
матике: venustas часто выступает в конструкциях, ука-
зывающих на ее значение как характеристики прояв-
ления эстетически воспринимаемого объекта: cum ve-
nustate (Н. I 3, 12, De or. I 130; III 200), ad venustatem
(De or. Ill 206, N. D. I 47, Inv. II. 3), venustati servire
(De or. II 316, 8; 327), adferre venustatem (Or. 60, 2),
tractare... scenica venustate (De or. Ill 301).
Второй основной сферой действия рассматриваемой
лексемы в текстах Цицерона является характеристика
речи (преимущественно ораторской), стиля (в целом
или отдельных его элементов), ораторских приемов и
фигур, особенностей произношения, манеры рассказа.
Эта группа насчитывает 24 контекстные ситуации. Так,
стиль Лисия — venustissimus (Or. 29). Такое же опре-
деление получают «Записки о галльской войне» Цезаря:
<„.они не убраны, просты, прелестны (venusti), лишены,
как одежды, всяческих риторических прикрас...» (В. 264,
122
4). В первом случае venustas стиля Лисия связана с
тщательной отделкой речи (politissimus scriptor), во
втором — с отсутствием риторической обработки, что и
рождает метафору «обнаженные»; главное же их досто-
инство — чистая и краткая ясность, «слаще которой нет
ничего» (nihil... dulcius). Принадлежа простому, лишен-
ному украшений стилю, venustus здесь оказывается си-
нонимом dulcis, оценивающему простоту и краткость
аттикизма, и оба термина определяют здесь эстетическое
впечатление, производимое данным стилем. В «Ора-
торе» говорится о впечатлении от «утонченной речи»,
которая становится «прелестной» (venusta) в силу своей
«непричесанности» (Or. 78), подобно некоторым жен-
щинам, которым идет отсутствие украшений. Эстетиче-
ски действенной может быть и сама по себе краткость
изложения, получая опять-таки определение venustus
(De or. II 327, 9). Очень отчетливо этот аспект семан-
тики рассматриваемой лексемы обнаруживается, напри-
мер, в тексте письма к Волумнию (Fam. VII 32, 2), где
Цицерон полушутливо жалуется, что ему приписывают
чужие остроты, не оценивая, следовательно, по досто-
инству его собственные. Это, по его словам, происходит
потому, что в городе живут такие люди, что «нет ничего
столь безвкусного (akytheron), что не показалось бы
кому-нибудь прекрасным (venustum)» (Fam. VIII 32, 2).
Фраза строится на каламбуре akytheron от Kythera
( = Venus), соотносящемся с venustum, причем оценка
всецело зависит не от реальных качеств объекта, а от
самого оценивающего субъекта, и поэтому самая отвра-
тительная вещь (akytherom, invenustum) может быть
оценена как прекрасная.
Рассмотренный выше текст подводит исследователя
еще к одному семантическому аспекту интересующей
нас лексемы. В данном случае более или менее отчет-
ливо наличествует коннотация остроумия, шутки. Такая
коннотация характерна не только для данного текста.
В письме к Требонию (Fam. XV 21, 2) Цицерон пишет,
что любые шутки в пересказе Требония становятся со-
вершенно очаровательными (venustissima). Здесь впол-
не может присутствовать и эстетическая оценка, но не-
сомненна и коннотация «забавного», «остроумного». При
этом условием и основанием для такой оценки является
личность рассказчика (te narrante). В трактате «Об
ораторе», где речь идет об одном из видов смешного —
123
перехватывании слов противника и обращении их про-
тив него же (De or. II 255), называется и оценивается
несколько разновидностей (приемов) комического, при-
чем более высокая степень комического определяется
словами fit salsius, самое же остроумное называется
venustissimum, становящимся здесь превосходной сте-
пенью к salsum, точно так же как в предыдущем тексте
venustissimum служил суперлативом к dulcis. Функция
его здесь сводится к общей оценке превосходства дан-
ного вида комического, поэтому в venustas данного тек-
ста, как и рассмотренного выше, присутствует сема
«остроумия», «веселости». В то же время сам этот род
комического получает оценку с точки зрения совершен-
ства реализации его, осуществляемой в слове, а это
уже оценка эстетическая. Можно указать еще на ряд
текстов, где venustas оказывается сопряженной с тер-
минами «остроумия», «шутки» (De or. II 243, 11; De or.
I 17, 1). Упоминание о venustas как о сопровождающем,
оформляющем содержание элементе речи делает ее при-
надлежностью плана выражения, средством оценки юмо-
ра, остроумия, образованности, о которых речь идет в
тексте. Связь нашей лексемы с идеей остроумия обна-
руживается и в тексте «Оратора», где один из видов
остроумия (sal) связывается с таким понятием, как
narrare aliquid venuste, отличающимся от iacere mitte-
reque ridiculum (Or. 87, 4). Это следует понимать не
как «изящный рассказ», а как рассказ веселый, остро-
умный, при сохранении коннотации «приятного». Сле-
дует заметить вообще, что часто приходится наблюдать
близость значений слов, обозначающих «веселость»,
«остроумие», то есть лексики веселья, радости, и гедо-
нистической лексики. Это хорошо видно на примерах
таких лексем, как festivus, lepidus (lepos).
Укажем еще на участие рассматриваемой нами лек-
семы в характеристике духовного склада человеческой
личности, где она соседствует с лексикой остроумия.
Так, Сократа наряду с тонкостью ума, мудростью, крас-
норечием отличает еще и venustas (De or. Ill 60, 4),
выступающая здесь как качество ума, а не речи (ср.
Flacc. 76, где venustas и facetiae соединяются в оценке
человеческой личности). Venustas в текстах Цицерона
часто характеризует речевой акт, человеческую — и ора-
торскую — речь. Venustas может заключаться в отдель-
ных риторических фигурах (De or. Ill 199, 8; Н. IV 19,
124
24, 63). Во всех случаях она сопоставляется с каким-
нибудь функциональным качеством. Неотрывно сопут-
ствуя функциональной характеристике, проявляющейся
в различных формах — от конкретной содержательной
черты (серьезность и важность, логический анализ) до
«полезности» вообще, venustas выполняет роль харак-
теристики эстетических возможностей этих фигур: упо-
требление слов в необычном контексте придает речи
venustas (Н. IV 42). В каждом из трех видов речи не-
обходимо некое «украшение прелести» (venustatis co-
lor — De or. Ill 199, 8), которое может быть как искус-
ственным, так и естественным, органичным. Venustas
присуща любому роду речи, любому ее стилю, сколь
бы резко ни отличались они друг от друга; и здесь мы
еще и еще раз убеждаемся в том, что эта лексема есть
характеристика эстетической функциональности объек-
та, а не его самого.
Некоторые тексты выдвигают в семантике venustas
дополнительное значение «внешней, самодельной кра-
соты», созданной искусственно (ср., например, В. 325,
7; В. 326, 5), рассчитанной исключительно на внешний
эффект и не связанной с содержательной стороной, не
выражающей важного и серьезного, то есть «необходи-
мого», содержания. От такого рода красоты Цицерон
предостерегает оратора, призывая не злоупотреблять
внешними украшениями, получающими название quasi
quaesita venustas (Or. 84) «нарочитая красота», elabo-
rata concinnitas «достигнутая трудом стройность», aucu-
pium delectationis «охота за эффектом», указывающими
на самодовлеющий характер такого рода украшений (ср.
аналогичное употребление festivitas, для которой такой
семантический оттенок является одним из основных,
тогда как в семантическом спектре venustas употреб-
ления такого рода составляют явное меньшинство).
Итак, мы можем сказать, что рассмотренная нами
лексема в текстах Цицерона, составляющих основную
массу употреблений данной лексемы, способна харак-
теризовать (в зависимости от определяемого объекта)
внешние качества объекта, внутреннее содержание оду-
шевленного объекта (характеристика духовного склада
личности), комплекс внешних и внутренних характери-
стик (исполнение речи, жест, движение), где в одном
случае может преобладать оценка внешнего проявления
(например, искусство гладиатора, атлета), в другом —
125
через это внешнее проявление может раскрываться внут-
реннее (этическое) содержание — искусство актера и
оратора. Точно так же, оценивая речь, слово, рассмат-
риваемая лексема может характеризовать чисто внеш-
нее их проявление (звучание, ритмику) и значительно
чаще — внутреннее ее содержание и организацию, в ча-
стности остроумие и тонкость.
Практически почти всем употреблениям рассмотрен-
ной лексемы присуще в той или иной степени выраже-
ние эстетической оценки объекта. Специфической чер-
той такого рода оценки является не характеристика
имманентно присущих объекту свойств и качеств, а того
впечатления, которое он в определенных условиях про-
изводит на человека вне зависимости от реального ха-
рактера этих качеств, то есть определяет не саму кра-
соту, изящество, стройность и т. п. объекта, а его спо-
собность производить эстетически приятное впечатление.
Говоря более общо, venustas есть выражение эстетиче-
ской активности объекта, то есть специфических качеств
объекта, способных восприниматься эстетически13.
Именно здесь лежит основное семантическое различие
между лексемами venustas и pulchritudo, обозначаю-
щей, как правило, объективную красоту, то есть оце-
нивающей сам объект как красивый, стройный и т. п.
Семантический оттенок venustas связан прежде всего
с тем, что эстетическое значение рассматриваемой лек-
семы связано с гедонистической семантикой, тогда как
для pulchritudo исконной остается онтологическая ха-
рактеристика.
13 На этот аспект семантики venustas обращает внимание
П. Монтейль, подчеркивая, что в общем плане venustas может
обозначать все,' что производит приятное эстетическое впечатление
(Monteil Р. Op. cit. Р. 345—346, 123—125, 133; Duchacek О.
Op. cit. Р. 46). Нельзя не согласиться с ним, когда он подчеркивает
эстетическую активность, выражаемую лексемой. Однако когда речь
идет об общей характеристике качества, выражаемого лексемой, ка-
чества, представляемого как непосредственно воспринимаемого, дей-
ствующего недолго, реализующегося в изящных и грациозных про-
изведениях искусства, качества скорее женского (Р. 124), то в этой
характеристике, верной для частных случаев, чувствуется переоцен-
ка собственной цицероновской дефиниции. Действительный характер
определяемых этой лексемой объектов (см. выше) существенно ог-
раничивает сферу применения этой метафоры и не позволяет ей
быть всеобъемлющей характеристикой семантики рассматриваемой
лексемы.
126
Сколь бы ни были сильны семантические отличия
между этими лексемами, возможны, однако, ситуации,
когда проявляются черты семантического сходства, ве-
дущие к утрате дополнительных дифференциальных при-
знаков и практически к полной синонимии. С другой
стороны, не менее сильна для рассматриваемой лексе-
мы конкуренция со стороны других лексем гедонисти-
ческой группы (suavis и особенно lepos). С последним
на эстетической почве у venustas лишь с большим тру-
дом и не всегда успешно устанавливается семантическая
граница. В ряде случаев не существует возможности ус-
тановить более или менее реальные, поддающиеся логи-
ческой формулировке различия значений (например, ко-
гда речь идет о характеристике личности). Этот момент,
!возможно, сыграл некоторую роль в том, что после Ци-
церона в течение долгого времени эта лексема вообще
не встречается в текстах (классический период) и толь-
ко в I—II в. н. э. вновь появляется у некоторых авторов.
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
М. В. Орос
ТРАДИЦИИ И НОВАТОРСТВО В ТРУДАХ
РИМСКИХ ГРАММАТИКОВ
(II в. до н. э.—V в. н. э.)
В конце III в. до н. э. в Риме появляется литература,
со становлением и развитием которой возникает необ-
ходимость выработать основные языковые нормы и со-
здать предпосылки для литературного языка. Именно
этим объясняется интерес отдельных представителей
римского общества к науке о языке, созданной греками.
Сами римляне датировали возникновение римской
грамматической науки 168 г. до н. э., приписывая за-
слугу пробуждения интереса к филологическим заня-
тиям у римлян главе стоическо-пергамской школы,
философу Кратету, который в своих лекциях знакомил
римлян с актуальными лингвистическими проблемами,
в частности с вопросом аномалии и аналогии в языке.
Поэтому римская грамматическая наука на ранней ста-
дии своего развития находилась под сильным воздей-
ствием стоическо-пергамского направления в греческой
грамматике1. Это направление представлял в кружке
Сципионов грек Панэций, его сторонником был сатирик
Луцилий, который касался в своих произведениях и язы-
ковых вопросов. На римскую грамматическую науку
влияли два течения в греческом учении о языке: сна-
чала преобладало влияние стоической грамматической
теории, потом преимущество получило так называемое
александрийское учение1 2.
На грани II и I вв. до н. э. в Риме появляются пер-
вые учебники по грамматике латинского языка, состав-
ленные по образцу стоическо-пергамских компендиев.
1 Barwick К. Remmius Palaemon und die romische Ars gram-
matica//Philologus, 1922. Supplband XV. S. 108—109.
2 См. обо всем этом подробнее у И. У. Кобова (Кобов И. У.
Предмет и задачи античной грамматики//Язык и стиль античных
писателей. Л., 1966. С. 106—114).
128
Кто был первым автором такого учебника, установить
невозможно. Состояли эти учебники из трех частей3 * 5.
Первая содержала вступительные понятия (определе-
ние грамматики и ее частей, элементов языка — звука,
слога, слова, предложения), вторая — изложение частей
речи, в третьей объяснялись достоинства и недостатки
речи — virtutes et vitia orationis. Именно стоики вклю-
чили в учебники грамматики учение о virtutes et vitia
orationis, которое восходит к перипатетикам, ибо в их
школе начиная от Аристотеля литературоведческие во-
просы разрабатывались интенсивно. Для римских учеб-
ников грамматики характерна та же связь с риторикой
(изложение о фигурах и тропах и т. п.), которая обна-
руживается в их греческих образцах. Приблизительно
за 100 лет до н. э. границы между грамматикой и ри-
торикой начинают стираться. Активную роль в этом
отношении сыграли стоики, которые живо интересова-
лись как грамматическими, так и риторическими вопро-
сами.
Такая трехчленная структура римского учебника
грамматики осталась обязательной для последующих
столетий вплоть до конца античности. Первые грамма-
тические учебники отличались сухим, сжатым изложе-
нием основных грамматических понятий без морфоло-
гии и синтаксиса.
Позже появляется в Риме другое — конкурирующее
направление в грамматике — александрийское, пред-
ставленное известной грамматикой Дионисия Фракийца
(II в. до н. э.). Оно обнаружилось уже в первой книге
универсального произведения римского энциклопедиста
М. Теренция Баррона «Disciplinarum libri IX» — изло-
жении основ девяти наук.
Изложение грамматики Баррона повторяло струк-
туру предыдущих грамматик, и хотя по объему она бы-
ла небольшого размера, означала заметный шаг вперед,
поскольку шире трактовала морфологию.
Первым выдающимся римским грамматиком с ши-
рокими языковедческими интересами был Элий Стилон
Преконин. Стилон толковал гимн салиев, интересовался
италийскими диалектами, исследовал комедии Плавта.
Свои грамматические исследования он сочетал с рито-
3 В а г w i с к К. Probleme der stoischen Sprachlehre und Rhe-
torik. Berlin, 1957. S. 88.
5 Античность в контексте современности	129
рйческими и философскими занятиями. Испытывая не-
сомненно влияние стоиков, Стилон был хорошо знаком
с идеями александрийских грамматиков4.
Стоическое влияние обнаружилось в сочинениях Ни-
гидия Фигула, современника Варрона и Цицерона. Ни-
гидий Фигул — homo eruditissimus — интересовался не
только лингвистическими и литературными вопросами,
но и естествознанием, религией и астрологией. Свои язы-
коведческие взгляды Нигидий Фигул изложил в объем-
ном сочинении под заглавием Commentarii grammatici,
которое состояло не менее чем из 29 книг. Предметом
исследований Нигидия Фигула были фонетические, ор-
фографические, морфологические, этимологические и
синтаксические явления, а также проблема происхож-
дения языка. Видно, что Нигидий Фигул основательно
описывал грамматические факты, так как Геллий ре-
комендует желающим глубже познать синтаксическую
функцию союза quin обратиться к «Грамматическим
запискам» Нигидия Фигула. Следует предположить, что
теоретические положения и примеры с союзом quin
Геллий заимствовал у Нигидия Фигула.
Наиболее выдающимся языковедом республиканско-
го Рима и вообще наиболее критическим и известным
римским исследователем языка на протяжении всей
истории римской лингвистической мысли был великий
римский ученый Марк Теренций Варрон. Языковыми во-
просами он интересовался на протяжении всей своей
жизни и написал целый ряд работ в области филологии.
Единственным грамматическим произведением Вар-
рона и вообще единственным, дошедшим до нас из все-
го грамматического наследия древнего Рима времен
республики, является известный трактат «De lingua La-
tina». Из 25 книг этого сочинения сохранились лишь
книги V—X, которые посвящены вопросу образования
слов и этимологии в стоическом духе (quemadmodum
vocabula essent imposita rebus in lingua Latina, кн. II—
VII) и словоизменению Cquomodo ea (vocabula) decli-
narentur, кн. VIII—XIII). К сожалению, не дошли до
нас книги, где излагались синтаксические вопросы (кн.
XIV—XXV). Из слов самого Варрона во введении к со-
чинению следует, что предметом третьей части произ- 4
4 Krokiewicz A. Gramatyka grecka i lacinska, jej powstanie,
rozwdj i stan obecny//Kwartalnik klasyczny. 1927. I. Str. 310.
130
ведения (кн. XIV—XXV) было сочетание (coniunctio,
ordinatio) слов в предложении: tertia (pars), ut еа (vo-
cabula) inter se ratione coniuncta sententiam efferant
(Varro. De 1. L. VIII 1) или в другом месте: tertio que-
madmodum (vocabula) coniungerentur (Varro. De 1. L.
VII, 110). О содержании и делении последней части су-
ществуют различные предположения. О. Мюллер во
введении к изданию этого сочинения Баррона высказал
сомнение в том, что синтаксис, который в то время был
слабо разработан, занимал 12 книг; он считал, что кро-
ме синтаксических вопросов в книгах XIV—XXV гово-
рилось о подборе слов, способах украшения стиля и т. п.
К. Барвик писал, что Баррон в шести последних кни-
гах (XX—XXV) рассматривал синтаксис по частям ре-
чи5. К такому предположению его приводит изложение
синтаксиса по частям речи у Аполлония Дискола и
Присциана, которые в свою очередь имели образец та-
кой трактовки у грамматика Трифона, выдающегося
представителя Александрийской грамматической школы
эллинистического периода, автора сочинения «О син-
таксисе». Трифон вместе со стоиками повлияли на син-
таксические взгляды Баррона.
Баррон, как видно из его сочинения «De lingua La-
tina», в совершенстве был ознакомлен с грамматиче-
скими идеями стоицизма и Александрийской грамма-
тической школы, в частности, детально изложил он в
дошедших книгах аргументы аномалистов и аналоги-
стов, показывая, в чем состояла суть их полемики.
Высокую оценку Варрону-языковеду дали уже ан-
тичные авторы, да и сегодняшняя наука высоко ценит
его как ученого — исследователя языка6. Р. Рейцен-
штейн необоснованно утверждает, что трактат Баррона
«De lingua Latina» представляет собой всего-навсего
выдержку из фундаментальной работы учителя Барро-
на Элия Стилона и приписывает последнему небыва-
5 Barwick К. Probleme der stoischen Sprachlehre und Rhetorik.
S. 26.
6 Quint. I. О. X. 1,95; Wilma nns A. De M. Terentii Varronis
libris gramm. Berolini, 1864; Goetz G. Zur Wiirdigung der gram-
matischen Arbeiten Varros//Abhandlungen der sachlischen Akademie
der Wissenschaften. 1909. XXVII. S. 67—89; Dahlmann H. Varro
und die hellenistische Sprachtheorie//Problemata, 5, 1832; Караку-
лаков В. В. М. Теренций Варрон и его место в истории языкозна-
ния. Автореф. докт. дисс. Л., 1969.
5*
131
лые заслуги в развитии римской грамматики7. Однако
подавляющее большинство ученых отдает приоритет
Варрону, сочинение которого было грамматическим тру-
дом широкого масштаба; в нем кроме введения (кни-
га I) излагалось учение об этимологии (книги I—VII),
морфологии (книги VIII—XIII) и синтаксисе (книги
XIV—XXV).
В дальнейшем все более весомым становится влия-
ние александрийцев-аналогистов. Решающую роль в по-
пуляризации александрийского учения о языке сыграло
появление латинского учебника грамматики, составлен-
ного Кв. Реммием Палемоном (I в. н. э.) по образцу
компендия Дионисия Фракийца. Учебник Палемона не
был буквальным переводом грамматики александрий-
ского филолога, но явился результатом самостоятельной
исследовательской работы римского грамматика, его
наблюдений над фонетическими, морфологическими и
синтаксическими явлениями латинского языка. Пале-
мон создал тип латинской школьной грамматики, кото-
рый стал образцом для позднейших учебников грамма-
тики (artes).
Учебник Палемона не сохранился до наших дней,
но его можно в общих чертах реконструировать на ос-
нове грамматик IV в. н. э. Благодаря Палемону грам-
матика перестает быть вспомогательной дисциплиной
критики и риторики и становится наукой самостоятель-
ной, с четко выработанной терминологией. Именно Па-
лемона следует считать основоположником римской
грамматической терминологии, являющейся калькой
соответствующих греческих грамматических терминов.
Греческая грамматическая терминология, перенесен-
ная на римскую почву Палемоном, стала большим до-
стоянием римской грамматической науки, была пред-
метом изучения в римских школах и впоследствии во-
шла в лингвистический фонд народов Европы.
Заслуга Палемона в том, что он значительно рас-
ширил первоначально скромный объем римской грам-
матики. Труд Палемона по размеру и по охвату языко-
вого материала и решению языковедческих проблем
явился переломным в истории римской грамматической
науки. Палемон включил в свой учебник не только фо-
7 Reitzenstein R. М. Terentius Varro und Johannes Mauro-
pus von Euchaita. Leipzig, 1901, S. 97.
132
нетические и морфологические вопросы, но впервые пы-
тался исследовать синтаксические явления латинского
языка. Если в морфологии Палемон шел дорогой, про-
торенной греческими грамматиками, то в своих синтак-
сических наблюдениях он проявляет значительную са-
мостоятельность. Он интересовался употреблением вре-
мен в латинских сложноподчиненных предложениях,
был основателем учения о consecutio temporum, вникал
в суть косвенных вопросительных предложений (species
relativa), делил союзы по их синтаксической функции,
рассматривал употребление предлогов с разными па-
дежами, отгадал синкретическую функцию аблатива,
обособляя его местную функцию (septimus casus), об-
ратил внимание на управление глаголов, имен прила-
гательных и причастий в разделе idiomata casuum («осо-
бенности падежей»), сравнивая латинское управление
с греческим. Новаторские результаты работы Палемона
с их непреходящим значением в истории науки о языке
имели и другие последствия. Он стал надолго непрере-
каемым авторитетом, из его синтаксического учения
черпали грамматические идеи Харисий, Диомед, Донат
и Присциан, да и те грамматики, которые были посред-
никами между Палемоном и представителями римской
грамматической науки последних столетий Римской им-
перии, произведения которых бесследно пропали.
В построении изложения грамматического материала
Палемон в основном следовал за александрийской си-
стемой, придерживаясь традиционной схемы, которая
сложилась еще во времена республики. Палемон не был
«отцом» римской грамматики, уже задолго до него су-
ществовала грамматическая наука, опыт которой он,
бесспорно, использовал.
Отмечая заслуги Палемона перед римской грамма-
тикой, не следует, по нашему мнению, закрывать глаза
и на отрицательное влияние некоторых его положений
на римскую грамматическую теорию. Чрезмерное пре-
клонение перед его авторитетохм тормозило дальнейшее
развитие римской филологической науки, сковывало са-
мостоятельность римских грамматиков, которые безого-
ворочно одобрили его грамматическую систему и вместе
с тем приняли ошибочные положения, связанные с ори-
ентацией Палемона на его предшественников-греков.
В Риме в период Империи появилась целая серия
учебников грамматики, из которых древнейшим из со-
133
хранившихся является грамматика Сацердота (III в.
н. э.). С этого времени начинается упадок творческой
мысли в исследованиях римских грамматиков, наступает
период безоговорочного использования достояний пре-
дыдущих столетий.
«Золотым» периодом римской грамматики является
вторая половина IV в. и начало V в. н. э. Этот период
в истории римской грамматики хорошо известен, пото-
му что от него дошло до наших дней значительное ко-
личество учебников (artes grammaticae), авторов кото-
рых принято называть артиграфами. Так, в IV в. напи-
рал школьную грамматику Коминиан. Объемную грам-
матику, которая включала также стилистику и метрику,
составил Харисий. Автором объемистого учебника грам-
матики был Диомед, который в изложении материала
исходил в отличие от других грамматиков не от наи-
меньших языковых единиц — буквы (звука), слога и
слова, а от предложения. Собственно говоря, это была
только композиционная новинка, ибо материал, кото-
рый он излагал, был тем же. Наиболее выдающимся
грамматиком IV в. был Элий Донат, учебник которого
в двух редакциях (ars maior и ars minor) являлся в
последующие столетия объектом толкований и еще в
XV в. — накануне Возрождения — считался эталоном
грамматического компендия.
К наиболее выдающимся артиграфам принадлежат
также Проб, Марий Викторин, Досифей, Консентий,
Фока и др. Количество грамматиков, которые в послед-
ние годы Римской империи преподавали латинский
язык и писали учебники, заметно увеличилось, но они
йе внесли в грамматическую теорию новых идей, не
обогатили ее новыми открытиями, а пересказывали до-
стояние своих предшественников. Научная ценность
грамматических трактатов артиграфов невелика, но они
имеют значение для реконструкции несохранившихся
произведений грамматиков.
Римские грамматики придерживались в изложении
грамматического материала стандартной формы. Почти
все учебники грамматики состояли из вступительной
части, которая содержала в себе определение грамма-
тики и основных языковых единиц. В ее состав входили
разделы: De voce («О звуке»), где излагалось учение
об артикуляции звуков, De littera («О букве»), в кото-
ром упоминались некоторые фонетические чередова-
134
ния (mutationes litterarum), и De syllaba («О слоге»)
с рассмотрением эмоциональной окраски звуков.
Основную часть римских учебников грамматики со-
ставляло изложение частей речи (partes orationis) с
их акциденциями, т. е. грамматическими категориями.
Следовательно, в центре внимания римских граммати-
ков была морфология. За частями речи следовал раз-
дел, в котором говорилось о «достоинствах и недостат-
ках речи» (virtutes et vitia orationis). Такими недостат-
ками считались варваризмы — морфологические ошиб-
ки, солецизмы — синтаксические погрешности и мета-
плазмы, т. е. неправильности в форме слов, которые
вызваны метрическими соображениями. Заключал учеб-
ник грамматики раздел о фигурах и тропах. Этот раз-
дел имел более риторический, чем грамматический ха-
рактер. К нему присоединялись сведения из области
метрики, которая вообще представляла в античности
особую дисциплину.
Синтаксическо-стилистический раздел о «достоинст-
вах и недостатках речи» (virtutes et vitia orationis), в
частности изложение о варваризмах и солецизмах, а
также сведения о фигурах и тропах, сохранил следы
своего стоического происхождения8. В своей компози-
ции римская грамматика оставалась ближе к стоиче-
ской, чем к грамматике Дионисия Фракийца.
Таким образом, римская грамматическая наука, ус-
воив содержание учения Александрийской филологиче-
ской школы, сохранила и отдельные положения стои-
ческой грамматической теории. Ввиду этого она пред-
ставляет собой контаминацию двух основных направле-
ний в античной грамматической науке.
Римские артиграфы не написали ни одного синтак-
сического произведения, а также не нашли места во-
просам синтаксиса в своих учебниках. Синтаксические
вопросы они затрагивали в связи с изложением той или
иной части речи.
Важными для понимания взглядов римских грам-
матиков на синтаксис падежей и на глагольное управ-
ление являются разделы об «особенностях падежей»
(idiomata casuum) в учебниках артиграфов. Сюда от-
8 Barwick К. Remmius Palaemon und die romische Ars gram-
matica. S. 100; Barwick K. Probleme der stoischen Sprachlehre
und Rhetorik. S. 92, 99, 100.
135
носятся в первую очередь пятая кйига грамматика Ха-
рисия (GL I 291—296) и большой раздел у Диомеда
(GL I 310—320). Об «особенностях падежей» пишут
сжато и другие грамматики, в частности Проб (GL IV
196—197), автор «Explanations in artem Donati» (GL
IV 566—572), Консентий (GL V 384—385) и Досифей
(GL VII 424—426). Дополняет наблюдения грамматиков
об управлении сборник ритора Арусиана Мессия «Ех-
sempla elocutionum ex Vergilio Sallustio Terentio Cicero-
ne digesta per litteras» (GL VII 449—514).
Среди грамматиков последних столетий Римской им-
перии много провинциалов. Викторин, Харисий, Помпей,
Присциан — уроженцы Африки, Досифей и Руфин —
греки, Консентий и Эгротий — уроженцы Галлии. Воз-
можно, именно этим объясняется пуристическая тенден-
ция римской грамматической науки. Римские грамма-
тики учили искусственному языку, языку древних вре-
мен — конца римской республики и века Августа. Пред-
метом их рассмотрения был язык писателей классиче-
ского периода римской литературы, язык, достигший
совершенства в риторическом, поэтическом и логиче-
ском аспектах, — высокохудожественный продукт рим-
ских прозаиков и поэтов. Увлекаясь художественной
красотой литературного языка, богатством мыслей, вы-
сказанных в классических произведениях, римские грам-
матики не изучали разговорную речь (sermo cotidia-
nus) и диалекты. Ориентируясь на язык признанных
классиков римской литературы Цицерона, Вергилия,
Горация, Саллюстия, Овидия, Теренция и других, они
выступали против неологизмов, резко осуждали варва-
ризмы и солецизмы. Любой из них упрекал даже Вер-
гилия, определяя варваризм в слове relliquias (Aen. I
30) и солецизм в употреблении слова torvumque вместо
torve (Aen. IV 339) 9.
Обучая учеников не живому разговорному языку
современного им общества, а литературному языку глу-
бокой древности, зафиксированному в произведениях
выдающихся прозаиков и поэтов, римские грамматики
сохраняли языковые законы, переданные традицией,
9 Вергилий употребил reliquias с двумя 1 для метрического
удлинения, a torvum вместо torwe по образцу padum, facile, mul-
tum и других, то есть имени прилагательного в среднем роде, упот-
ребленного в качестве наречия.
136
вносили в свои учебники догматический тон. Ориента-
ция на изысканный литературный язык, в котором они
видели украшение и цвет повседневного языка, привела
их к игнорированию общеразговорного языка (sermo
vulgaris), который они называли consuetudo vulgaris
или sordida (Char. GL I 51, 13).
Наиболее выдающимся римским грамматиком и, в
частности, синтаксистом был Присциан, «Institutiones
grammaticae» которого в 18 книгах — наиболее объем-
ный и самый богатый по содержанию трактат о латин-
ском языке, дошедший до нас от античности. Присциан
наряду с Донатом вплоть до эпохи Возрождения счи-
тался непревзойденным авторитетом в области латин-
ского языка, а его произведение вместе с грамматикой
Доната были наиболее распространенными пособиями
по латинскому языку. Присциан завершает многовеко-
вое развитие римской грамматики и подводит итоги все-
го сделанного за предыдущие столетия10. Этот грам-
матик впервые в римской грамматической науке серьезно
трактовал синтаксические вопросы, ибо синтаксис он
считал последним разделом грамматики и излагал его
после фонетики и морфологии. Как Аполлония Дискола
называют «отцом» греческого синтаксиса, так Присциа-
на можно назвать «отцом» латинского синтаксиса. Глав-
ным источником присциановского труда является син-
таксический трактат Аполлония Дискола.
10 См.: Оленич Р. М. Присциан и античная грамматика. Львов,
1973.
ВОПРОСЫ классической ФИЛОЛОГИИ
X
О. М. Савельева
О РЕМИНИСЦЕНЦИИ ОДНОГО АНТИЧНОГО
СЮЖЕТА У М. ЦВЕТАЕВОЙ
Вопрооо развитии античного мифологического мате-
риала в новоевропейской литературе можно отнести к
числу постоянных, пусть и периферийных, историко-ли-
тературных вопросов. При обращении к одному из из-
вестных античных сюжетов — сюжету об Ипполите и
Федре — следует отметить, что его известность оказа-
лась равно обеспеченной как античной традицией, так
и в результате ее позднейших обработок. Будучи заим-
ствованным из Еврипида \ этот сюжет служит осно-
вой для трагедии Сенеки «Федра», а в новой литератур
ре — для одной из наиболее знаменитых трагедий Жа-
на Расина (его «Федра» была поставлена в 1677 г.) и
для гораздо менее известной пьесы — стихотворной
драмы М. Цветаевой «Федра» (1927—1928). Напомним,
что эта пьеса — часть драматической трилогии на ан-
тичные сюжеты, задуманной Цветаевой в 1923 г., и сле-
дует за трагедией «Ариадна», созданной тогда же.
(Третья из задуманных пьес, «Елена», не была написа-
на.) Ответ на сам собой напрашивающийся вопрос:
«В чем заключается особенность этой, цветаевской, ин-
терпретации античного мифа?» обычно состоит в спра-
ведливом умозаключении о психологизации характеров
и всего мифологического конфликта в целом. Подобное
суждение выглядит справедливым даже a priori, по-
скольку ясно, что М. Цветаева, следуя своим эстетиче-
ским взглядам, а в художественном восприятии антич-
ности (точнее — именно в ее драматургическом истол-
1 У греческих трагиков было четыре пьесы на этот миф: «Фед-
ра» Софокла, «Ипполит» I—II Еврипида, «Ипполит» Ликофрона.
Источником для Сенеки принято считать недошедшую, первую, тра-
гедию Еврипида «Ипполит осеняющийся» (ок. 430 г. до н. э.), а не
широко известную вторую из его пьес «Ипполит увенчанный», т. е.
«получивший первую награду в состязании» (428 г. до н. э.).
138
ковании), будучи преемницей И. Ф. Анненского, стре-
мится не к эстетизации античности, а к тому, чтобы
«...раскрыть в древнем мифе некое вечное, вневременное
психологическое состояние внутренней жизни человека
и таким путем — обнажить драму современной души»2.
Столь же естественно, как и первый, возникает вопрос
о том, какими художественными приемами поэт дости-
гает своей цели. Ввиду того что здесь a priori ответа
ожидать нецелесообразно, хотелось бы конкретно рас-
смотреть круг таких художественных способов осмыс-
ления мифа в драме М. Цветаевой, пусть даже в пер-
вом приближении к ним.
Обратим внимание на эпиграф, который М. Цветае-
ва предпосылает этой пьесе. Это ее собственные слова:
«И ни одной своей вещи я... не писала, не влюбившись
одновременно в двух (в нее — немножко больше)...»3.
Если вспомнить, что вообще название пьес на этот
сюжет варьируется в зависимости от того, кто из геро-
ев является для автора протагонистом'мифа, и что пос-
ле Еврипида эта роль постоянно отводится Федре4 5, то
для интерпретации Цветаевой крайне существенно ее
особо любовное отношение к своей героине. Пожалуй,
именно апологетика Федры, основанная на замысле ав-
тора «...дать Федру... вне преступления, дать — безум-
но-любящую молодую женщину, глубоко понятную»6,
является психологическим ориентиром в рассматривае-
мой версии мифа.
Построение пьесы выявляет ее довольно близкую
связь с античными трагедиями6. Ее действующие ли-
ца — те же, что у Сенеки, иными словами — те же, что
у Еврипида, но без божественных персонажей (Афро-
2 Орлов В. Вступительная статья//Ц в е т а е в а М. Избр. про--
изв. М.; Л. 1965. С. 34.
3 Цветаева М. Федра//Ц в е т а е в а М. Соч. М., 1980. Т. 1.
С. 422.
4 Разные рукописи дают название трагедии Сенеки двояко: и
«Федра» и «Ипполит», но эта вещь входит в рамки античной ин-
терпретации мифа.
5 Цветаева М. Соч. Т. 1. С. 546.
6 Известно, что в качестве источников М. Цветаева использо-
вала немецкие и французские мифографические компендиумы, в ча-
стности книгу Э. Шваба. Композиционные и текстологические аллю-
зии показывают, что ею, несомненно, была изучена трагедия «Ип-
полит» в переводе И. Ф. Анненского, причем вряд ли в отрывках,
как указывает А. Саакянц в комментариях к пьесе «Федра» (см. в
кн.: Цветаева М. Соч. Т. 1. С. 547).
139
диты, Артемиды). Не нарушая традиционной для антич-
ной драмы структуры, М. Цветаева вводит хор (хор
охотников, хор прислужниц Федры, хор подруг). Неко-
торое сопоставление можно провести для экспозиции
действия. У Цветаевой в начале первой картины хор
юношей-охотников воспевает Артемиду и Ипполита, что
близко еврипидовскому прологу, но без монолога Афро-
диты в его начале. Эта экспозиционная сцена у Сенеки
решена проще: хвалу Диане воздает сам Ипполит. Из-
вестно, что у М. Цветаевой особую поэтическую значи-
мость приобретает ритмическое построение стиха. Она
и сама подтверждала это, в частности, в письме к
Б. Л. Пастернаку, даже чуть утрируя мысль о зависи-
мости ее стиха от ритма: «Заметила одно — от меня
ничего не зависит. Все дело ритма, в который я попаду.
Мои стихи несет ритм...»7. Примечательно, что это на-
писано, по-видимому, летом 1927 г., то есть одновремен-
но с работой над третьей картиной «Федры». Восклица-
тельная ритмическая интонация хора юношей в первой
картине создает поэтическую и смысловую связь со сти-
хами Цветаевой на тему этого же мифа — с небольшим
циклом «Федра» (1923) из двух стихов, а точнее с на-
чальными строками первого из них — «Жалоба». Из
этого сопоставления видно, что определенный поэтиче-
ский мотив ассоциативно соединяется для поэта с орга-
ничной для этого мотива поэтической формой и точ-
нее — даже с определенной ритмикой стиха. Время со-
здания вещей на античные темы свидетельствует, что
М. Цветаева обдумывала сюжет о Федре одновременно
с работой над пьесой «Ариадна», это подтверждается и
ее собственными записями к пьесам. Миф об Ариадне,
оставленной Тесеем, был особенно близок М. Цветаевой,
но именно хронология показывает, что, видимо, история
любви Федры тоже входила в круг любимых поэтом
тем. Так, стихи цикла «Федра» написаны весной, в мар-
те 1923 г., а замысел трилогии пьес начинает осущест-
вляться позже, летом того же года.
Придавая большое значение впечатлению достовер-
ности, М. Цветаева тщательно обдумывала детали вре-
мени и места развития действия: где беседуют Федра и
Ипполит (во дворце, в лесу), когда разговаривают Фед-
ра и кормилица (днем, вечером). Ограничивая по зако-
7 Цит. по кн.: Цветаева М. Соч. Т. 1. С. 547.
140
нам единства время действия одним днем, М. Цветаева
соблюдает и географию мифа — город Трезен. Это яв-
ствует из хора «Эгеева внука, Тезеева сына, ненавист-
ника рода женского, Ипполита поем трезенского» и да-
же из слов кормилицы о том, что они приплыли в Тре-
зен из Афин. Еврипид в этом, разумеется, следует мифу,
Сенека же считает местом действия Афины, а Расин
возвращает его в Трезен. Трезен в Пелопоннесе — роди-
на Тесея и по мифу был основан его дедом по материн-
ской линии Питфеем. (У Сенеки хор сравнивает Тесея,
возвращающегося из Аида на землю, с Питфеем: «Кто
это? Блещет красотою царственной лицо... О, как он
был бы на Питфея юного похож, когда б не эти щеки
бледные...»8.)
Под эгидой культа Посейдона Трезения (иначе: По-
сидония) около 740 г. до н. э. вступила в союз с Корин-
фом, Эгиной и Эпидавром, а для рассматриваемого ми-
фа важна линия Тесей — Посейдон, в итоге приводя-
щая к трагическому финалу. В Трезене также был раз-
вит культ Артемиды, и позже сложилась легенда, что
там на протяжении длительного времени показывали
могилу ее верного почитателя Ипполита. М. Цветаевой
вообще было свойственно подробное изучение описывае-
мого ею предмета, в данном же случае отказ от симво-
лически богатой мифологической географии ничего не
прибавлял к замыслу поэта, а наличие этой детали ни-
чуть не мешало ему.
Истолкование характеров главных героев для всех
авторов естественно опирается на данные мифа. Так, об
Ипполите заранее известно, что он — сын амазонки
Ипполиты (иначе: Антиопы, Главки, Меланиппы —
Аполлодор, Эпитома, I, 17—19, V, 2), которая погибла,
по одной из версий, от руки Тесея на его свадьбе с Фед-
рой, напав на пирующих. (Другая версия, по которой
мать Ипполита была нечаянно убита амазонкой Пен-
фесилеей, в античности нигде не отражена, видимо, как
неинтересная драматургически.) Амазонки убивали
своих детей, а Ипполит уцелел только потому, что его
мать была пленницей. Необычные обстоятельства его
рождения, то, что он чудом остался жив, гибель матери
предопределяют нелюдимый характер и женоненавист-
8 Сенека. Федра. Пер. С. Ошерова//С е н е к а. Трагедии. М.,
1983. С. 64.
141
ничество героя, который чтит девственную Артемиду и
служит ей. Ипполит в трагедии Сенеки обобщает, что
источник всех зол — женщина. Истоки сюжета объясня-
ют нам и его особую неприязнь к Федре. В третьей кар-
тине драмы Цветаевой старик слуга рассказывает юно-
ше о гибели его матери, но в его рассказе нет ничего»
что было бы «против» Федры и Тесея. Здесь как раз
сказано, что амазонка «билась за сына» и была убита
в бою. Таким образом, в этой пьесе снимается главная
причина для особой неприязни юноши к Федре, объяс-
нимая мифом. Более того, при первой встрече героев
они не знают друг друга. Федра, приехавшая из Афин,
случайно/встречает в лесу охотников, и ее внимание
привлекает один из них. «Что делаешь ты в мире доль-
нем? Ибо — царственные черты!» — этот ее вопрос вы-
зывает ответ Ипполита: «Артемиде служу — а ты? По
наречию чужестранка?» и ответную реплику Федры:
«Афродите служу — критянка». Итак, Федра влюбля-
ется в юношу, не зная, что он — сын Тесея, т. е. не
преступая нравственного закона. Отметим, сколь изящно
и непринужденно выполнен героями современной драмы
древний обычай вопросов к незнакомцам (ср. конец тре-
тьей картины «Ариадны»), чужестранцам и гостям (прав-
да, в доме — после трапезы), репрезентируемый уже го-
меровским эпосом. Царственность облика и речь—нема-
ловажные черты греческого поэтического персонажа.
В ответах героев отражено главное для них — их куль-
товое пристрастие. За ответом Федры стоит большой
мифологический материал.
Свою драматическую трилогию М. Цветаева услов-
но назвала «Гнев Афродиты», предполагая изобразить,
как покарала Афродита, с одной стороны, женщин из
рода Федры, с другой стороны — Тесея. Мотив роковой
предестинации Федры проводится во всех пьесах о ней.
По мифу, мать Федры Пасифая, дочь Гелиоса9, была
наказана порочной страстью к быку, ее дочь Ариадна,
сестра Федры, была покинута своим супругом Тесеем,
за что богиня и карает его. Именно эти несчастья пере-
числяет кормилица во второй картине: «Пасифая люби-
ла чудище.., Ариадну супруг твой нынешний богу про-
дал во время сна...» Федра напоминает, что все женщи-
9 Гелиос вызвал гнев богини и навлек кару на свое потомство
тем, что раскрыл Гефесту связь Афродиты с Аресом.
142
ны этого рода — почитательницы Афродиты, а ее сест-
ра Ариадна была любимицей богини, которая мстит
Тесею за нее. В ответе Федры присутствует реминисцен-
ция со стасимом II из «Ипполита», где хор поет о крит-
ской невесте.
Трилогия М. Цветаевой, задуманная на первый
взгляд о героинях античных мифов, объединяется на
деле общим героем — Тесеем, и каждая из пьес должна
была повествовать о том отрезке его жизни, которому
соответствовала одна из женщин: Ариадна — юности,
Федра — зрелости, Елена — старости 10.
Итак, главным в экспозиции пьесы М. Цветаевой
становится тот момент, что для любви Федры и Иппо-
лита нет нравственных преград: она не знает, что это
сын Тесея, он не связывает ее с гибелью матери, хотя
тема амазонки проведена в рассказе Ипполита о своем
сне.
Во второй картине драмы Цветаевой, как и в других
пьесах, говорится, что Федра страдает из-за своей люб-
ви к пасынку. Хор прислужниц перекликается с хором
трезеыских женщин в начале парода у Еврипида. В опи-
сании страданий царицы вообще довольно много словес-
но перекликающихся линий, но основной общий для
всех пьес мотив — переменчивость желаний больной
Федры. Прислужницы: «Дашь горячего — студеного.
Охладишь — давай горячего...» «Свет — глаза болят,
мрак — боязно. А глаза какие — сказу нет!», где пос-
леднее — штрих к внешнему портрету красавицы Фед-
ры. Последующий диалог Федры и кормилицы важен во
всех пьесах на этот миф. У Цветаевой для этого диало-
га ведущей является тема Федра — Тесей. Кормилица
уже подозревает, что царица, встретив Ипполита в ле-
су, влюбилась в него. Если у Сенеки кормилица, узнав
об этом, пугается, отговаривает Федру и, лишь видя,
что та решила умереть, убеждает открыться Ипполиту,
то у Еврипида наперсница не знает сомнений в пособ-
ничестве этой страсти. Аналогично ведет себя кормили-
ца и в драме Цветаевой, начиная убеждать царицу, что
она несчастна с мужем, не слушая никаких, правда, и
не очень убедительных возражений. В записях к трило-
гии «Гнев Афродиты» есть пометы автора, касающиеся
10 Первая пьеса была издана в 1927 г. под названием «Тезей»,
которое позже было изменено М. Цветаевой.
143
того, что в «Федре», как и по мифу, Тесею около сорока
лет. В самой же пьесе кормилица уверяет Федру, что ее
муж стар: «Мой удар по Тесею — стар!.. Федра, он те-
бе в отцы! Вотчим мужем назвался!» Любопытно сопо-
ставить с этой передержкой мифа пылкую похвалу кра-
соте Тесея из уст самой Федры в трагедии Сенеки, ког-
да царица говорит Ипполиту о его сходстве с отцом.
У Цветаевой Федра перечисляет этические достоинства
царя (храбрость, приветливость, мудрость, доброту к
побежденным), на что кормилица возражает, что за это
его нельзя любить. У Сенеки кормилица намекает на
безжалостность Тесея к матери Ипполита («Узнала
Антиопа руку гневную»), и в драме Цветаевой корми-
лица в укор Тесею тоже вспоминает «Антиопины, Ари-
аднины слезы», так, единственная советчица Федры
всячески уверяет ее, что та не любит мужа, и побуждает
ее признаться в любви Ипполиту, причем — «Немедля!».
Здесь же сделано существенное отклонение от фабулы
мифа: по варианту М. Цветаевой, у Федры и Тесея нет
детей, так что ее героиня более свободна в своих чув-
ствах. Однако, по мифу, у Федры были сыновья Ака-
мант и Демофонт, участники Троянского похода, осво-
бодившие при взятии Трои свою бабку Эфру, мать Те-
сея, и вернувшие ее в Афины (Аполлодор, Эпитома
V 22). От этого обстоятельства не отклоняется больше
ни одна драматургическая версия, но ни одна из них и
не стремится так «обелить» Федру.
По ходу работы над пьесой Цветаева все более ук-
реплялась в мнении, что роль кормилицы крайне значи-
тельна. Подробную и яркую характеристику этому пер-
сонажу у Еврипида дал И. Ф. Анненский в очерке «Тра-
гедия Ипполита и Федры» — приложении к своему пе-
реводу Еврипида (1902), видя в нем «символ целого
мира мелких существований гинекея...». «...Если я пра-
вильно понимаю Еврипида, — пишет И. Анненский, —
смысл его знаменитой сцены лежит в проблеме женской
души...» п. «Федра и кормилица изображают сознатель-
ную и бессознательную сторону женской души, ее бо-
жественную и ее растительную форму» 11 12. И. Анненский
тонко разграничивает сложные нити отношений, связы-
11 Анненский Й. Ф. Трагедия Федры и Ипполита//А н н е н-
с кий И. Ф. Книги отражений. М., 1979. С. 386.
12 Там же. С. 385.
144
вающие эти образы: «...кормилица не только ищет уго-
дить госпоже, но и взять над ней верх» 13. Конфликт
Федра — кормилица понят М. Цветаевой весьма близ-
ко к тому, что увидел И. Анненский в «Ипполите», но
с той существенной поправкой, что цветаевская Федра
не столь философична и рассудочна, как у Еврипида,
где героиня утонченно рассуждает о двух видах стыда,
ощущает, что страсть — это рана (eros etrose — «лю-
бовь нанесла рану», в пер. И. Анненского: «Эрота жало
я в сердце ощутила»), в течение бессонных ночей раз-
мышляет о причинах гибели людей: «Я думою томи-
лась: в жизни смертных откуда ж эта язва, что нас гу-
бит?» 14. Круг ее мыслей включает ведущие понятия
греческой философии о благе и зле, и, «словно полеми-
зируя с Сократом» (И. Анненский), царица Афин счи-
тает, что знать благо (ta сЬгёз(а) еще не означает де-
лать его, и как истинная афинянка боится, что ее дети
утратят из-за ее страсти право парресии. Критик усмат-
ривает здесь в героине продолжение философичности
«трагичнейшего из поэтов».
Интеллектуальное противостояние этих женских об-
разов не так существенно для драмы М. Цветаевой.
Здесь гораздо важнее их человеческий контакт, который
соответственно и передается. Кормилица у Еврипида
исчезает из действия в третьем эписодии трагедии, сра-
зу после известия о смерти Федры. Кормилица в пьесе
Цветаевой, разделяя страхи, сомнения и страдания
Федры, давая ей советы и помогая ее любви, не исче-
зает из действия после самоубийства героини. И. Ан-
ненский был глубоко прав, говоря, что «со смертью ца-
рицы начинается та часть пьесы (Еврипида), которая
требует особо внимательного изучения». Если у Еврипи-
да кормилица так и остается только сводней, то у Цве-
таевой она горько оплакивает смерть Федры, мстит за
нее, клевеща на Ипполита, и, наконец, не выдерживает
и обвиняет во всем себя в монологе, обращенном к Те-
сею. Крайне примечательно, что царь не клянет ее, а
останавливает, говоря, что дело не в ее вине и пособ-
ничестве, а в высшем гневе богов. «Имя — ненависть
Афродитина, ко мне за Наксоса разоренный сад». Так
13 Там же.
14 Еврипид. Федра. Пер. И. Анненского//Е в р и п и д. Траге-
дии. М., 1969. Т. 1. С. 240.
145
расставляет поэт-модернист логические точки в своей
версии трагедии «рока»: от людей не может зависеть
так много; все определено богами. Тесей осознает, что
наказан именно он, кем и за что. Древние верили, что
месть считалась осуществленной, только если тот, кто
наказан, узнал все это15.
Обдумывая один из важных сюжетных поворотов —
признание Федры Ипполиту, Цветаева помечает в
1923 г.: «У Еврипида все выдает кормилица, без воли
Федры. — Ложь. — Кормилица только передает» 16.
Позже, через три года, она отказывается от этой кате-
горической оценки. В первой трагедии Еврипида Федра,
наделенная необычайно сильным и страстным характе-
ром, сама признавалась пасынку в любви, и это бес-
стыдство героини вызвало негодование афинской публи-
ки 17. Такое решение темы признания и служит основа-
нием для сближения трагедии Сенеки именно с «Иппо-
литом» I. В «Ипполите» II, как известно, кормилица все
сообщает Ипполиту, а Федра позже подделывает пись-
мо, мстя пасынку клеветой на него. Правду Тесею от-
крывает в эксоде трагедии Артемида. Федра у Сенеки
сама возводит клевету на Ипполита и сама же откры-
вает правду мужу при виде его погибшего сына. М. Цве-
таева, наделяя свою героиню страстным характером, не
оставляет ей логической возможности поступить без-
нравственно даже во имя любви. Федра, терзаясь сом-
нениями («Но замужем! Жена ведь! Муж! Отец ему!»),
уступает увещеваниям кормилицы открыть Ипполиту
свою любовь письмом.
Письмо царицы в пьесе («Ипполиту — Тезееву сыну—
тайно») опять возвращает нас к циклу стихов «Федра»,
где второе стихотворение представляет собой именно
такое «Послание»: «Ипполиту от Матери — Федры —
Царицы — весть!», и их стилистическое и ритмическое
сходство не вызывает сомнений. Соблюдая точность сти-
лизации, Цветаева вводит в первую строку письма свое-
го рода сфрагиду — имя посылающего, что согласуется
с эпистолярной манерой древних.
15 См. об этом, например, у Аристотеля в «Риторике» (II 3,
1380 в 20—25).
16 Цветаева М. Соч. Т. 1. С. 547.
17 Название «Ипполит осеняющийся, или закрывающийся» отра-
жает скромность юноши, закрывающегося от стыда при признании
мачехи.
146
Для античных пьес Цветаевой важна их содержа-
тельная связь с теми мотивами, которые являются ве-
дущими для ее лирики и постоянно в ней разрабатыва-
ются. Так, в пьесе «Ариадна» рефлексирует одна из
наиболее любимых и глубоких тем цветаевской поэзии:
невозможность соединения в любви героев, предназна-
ченных друг для друга свыше. Тема «разминовения»
(«Не суждено, чтобы сильный с сильным соединились
бы в мире сем») раскрывается в цикле 1924 г. «Двое»
на примерах любовных пар из мирового эпоса: Елена —
Ахиллес; Пенфезилея — Ахиллес; Зигфрид — Брунгиль-
да. Трагедия (как ее назвала Цветаева) «Ариадна» до-
бавляет разъединением своих героев, как бы созданных
друг для друга, еще одно доказательство несправедли-
вости и неизбежности судьбы. Мысль поэта о предназна-
чении свыше и несбывшемся союзе гармонично согласу-
ется с ее толкованием силы «рока» в античных мифах.
В «Федре» также показаны двое, они достойны любви
друг друга, и перед этим отступает все житейское, еще
и поэтому автору важно снять некоторые реальные об-
стоятельства сюжета и обнажить главное — красоту и
гармонию такого союза, если бы он был возможен. Те-
ма же несбывшейся любви в «Федре» входит в идейный,
поэтический и эстетический ареал художественного ми-
ра М. Цветаевой.
Акцентируя в характере Федры истинно женские
черты — слабость, подверженность страхам, сомнениям,
способность тонко и сильно чувствовать и колебаться
перед свершением неподобающего поступка, М. Цветае-
ва оттеняет ее образ такими чертами Ипполита, как
нелюдимость, резкость, доходящая до грубоватости, су-
ровость. «Неутомимый», «неуловимый» охотник, «вепре-
вержец», «Артемидин друг горний», Ипполит здесь ме-
нее богоборец, чем у Еврипида, где в прологе именно
за это Афродита обещает покорать его. И. Анненский
отмечал, что Ипполит у Еврипида — не столько страст-
ный охотник, не наивный юноша, бессознательно под-
чиняющийся Артемиде, а адепт новой веры, поклоняю-
щийся Артемиде как идеалу, в том числе и эстетиче
скому. Естественно, что у М. Цветаевой эллинизирую-
щие характеристики героя, его черты, зависящие от по-
читаемого им культа, невозможность «чтить Киприду,
если почитаешь Артемиду», и даже некоторое сектантст-
во, на которое намекает И. Анненский, переливаются в
147
психологический склад «Ипполита женоупорного»,
«...целомудренной богини Нелюдимого любимца», «Ип-
полита необгонимого», «Ипполита неумолимого». Вме-
сте с тем облик еврипидовского героя облагорожен
именно его утонченным поклонением Артемиде. Для
Цветаевой в нем доминирует близость к природе, лю-
бовь к лесу, к охоте. Если герой греческой трагедии со-
храняет тайну мачехи и не открывает ее отцу, в чем
сказывается его благородство, то герой Цветаевой не
поставлен перед такой возможностью, так как после
резкой сцены с Федрой (бросив ей одно слово: «Гади-
на!») он уже вне сценического действия, и после молит-
вы Тесея к Посейдону наказать сына амазонки Иппо-
лит гибнет, на сцену выносят его тело. Видно, что
М. Цветаева не идет по пути усложнения мифа и его
персонажей. Скорее, в ее задачу входит отсечь от мифа
то, что привнесено в него обстоятельствами жизни ге-
роев (возраст, обстоятельства знакомства, наличие или
отсутствие детей и т. п.). Несомненно, что ее Федра не
может вызвать осуждение в отличие от античных геро-
инь, поскольку она меньше совершает поступков против
нравственности. В этом одна из линий психологической
трансформации мифа. Уместно вспомнить глубокое наб-
людение К--Г. Юнга: «Психологический подход к лите-
ратурному произведению отличается от литературовед-
ческого подхода»18. Перефразируя его следующую за
этой мысль, можно сказать, что «ценности и факты,
имеющие решающее значение» для М. Цветаевой при
истолковании мифа о Федре, лежат вне области литера-
туроведения, скорее здесь «поэт обращается снова к
мифологическим фигурам, чтобы подыскать для своего
переживания отвечающее ему выражение» 19. И в этом
смысле мы можем говорить о психологизации мифа, од-
нако говорить о психологизации характеров и конфлик-
тов не означает говорить об их усложненности. М. Цве-
таева в своей интерпретации, так сказать, редуцирует
миф ради цели поставить героев, и особенно героиню,
«вне преступления». Отмеченные трансформации свиде-
тельствуют более всего именно об этом. Редукция мифа
касается не только конкретных деталей сюжета и дей-
18 Юнг К.-Г. Психология и поэтическое творчество, 1947//Судь-
ба искусства и культуры в западноевропейской мысли XX в. М.,
1979. С. 173.
19 Там же. С. 186.
148
ствия, но и поэтического очерчивания образов. М. Цве-
таева, несколько спрямляя действие, не подвергает
свою героиню, в дополнение ее страданий, еще и испы-
таниям типа непосредственного объяснения с Ипполи-
том (как у Сенеки) и не заставляет ее выслушать за
сценой тяжелую для нее беседу кормилицы с Ипполи-
том. Эта сцена присутствия Федры полна истинного
трагизма.
Трагизм конфликта в драме М. Цветаевой окрашен
в иные тона. После первой картины, которая скорее вы-
полняет функцию пролога, кажется, что гармоничное
соединение юных героев вполне возможно. Этого ощу-
щения не допускает античная интерпретация, где изна-
чально любовь Федры преступна. У М. Цветаевой их
союз представлен как бы в чистом виде, без препятст-
вий, из которых, собственно, и состоит фабула мифа.
Далее поэт показывает невозможность любви героев, в
чем отражается трагический аспект. Соглашаясь с тем,
что «...Цветаева психологизирует характеры и поступки
героев: ищет им жизненное, убедительное истолкова-
ние и потому подчас оспаривает нелогичности мифа»20,
хотелось бы уточнить еще раз: не за счет «количест-
венного» усложнения составляющих. В рассматривае-
мой драматургической версии редукция мифа даже
сопровождается созданием новых «нелогичностей».
В этой реминисценции трагизм действия и образов, мо-
жет быть, ощущается как раз в условиях «усеченного»
мифологического сюжета и сценического действия.
В драме сняты возможные сцены между Тесеем — Ип-
политом; Ипполитом — кормилицей. При том, что для
истолкования М. Цветаевой явно важна идея рока и
высших сил, несчастье ее героев — чисто человеческое,
и потому глубоко впечатляет. В пьесе «Ариадна», в
четвертой картине, Тесей, споря с Вакхом о деве, утвер-
ждает, что она, счастливая со смертным, не будет счаст-
лива с богом. Подобные слова были бы невозможны в
устах древнего героя, но они возможны для современ-
но поэта: «Я о земном заплачу и в раю». М. Цветаева,
удаляя из мифа то, без чего в его фабуле не меняется
главное для ее замысла и без чего страсть и поступки
Федры оказываются «вне преступления», достигает важ-
ной для трагического поэта цели — сопереживания
своим героям.
20 Цветаева М. Соч. Т. 1. С. 544.
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
П севдо-Аристотел ь
О МИРЕ
Глава 1
391а Философия часто мне представляется, Александр \ чем-
то поистине божественным и чудесным: ведь из всех
наук она одна возвысилась до созерцания всего миро-
здания и старается постигнуть истину, заключенную в
нем. И в то время как другие науки из-за возвышенно-
5 сти и обширности предмета отступаются от него, фило-
софия не смущается этим и не считает себя недостойной
устремлять свой взгляд ввысь; напротив, она полагает
такое исследование соответствующим своему назначе-
нию. Человеку не дано подняться на небеса и, покинув
землю, созерцать небесную страну (как намеревались
10 в старину неразумные Алоады2), но душе, взявшей в
провожатые ум, с помощью философии удалось туда
переправиться и там поселиться. Выйдя на прямой путь,
душа сделала это и вмиг охватила мыслью далекие
друг от друга предметы, увидев в них что-то родствен-
15 ное себе. Итак, божественным взором узрев божествен-
ное, душа возвещает о нем людям. Вот что произошло
с душой; и после этого пожелала она щедро передать
всем, сколько возможно, самое для нее ценное. И можно
только сожалеть об ограниченности людей, усердно опи-
сывающих нам или природу какой-нибудь одной мест-
20 ности, или вид одного города, или реку, или гору, как
те, кто повествует об Оссе, Нисе, Корикийской пещере3
или другом, что им повстречалось и их поразило. При-
чем о своих малоинтересных наблюдениях мнения они,
25 как правило, очень высокого. Люди поступают так по-
тому, что не видят лучшего в мире, — я имею в виду
космос во всем его величии, — ведь, познав его, ничем
391Ь другим они бы не восхищались, потому что все это по-
казалось бы им ничтожным по сравнению с космосом.
5 Итак, поговорим или даже побогословствуем об этих
предметах: какова их природа, какое положение они
150
10
15
20
25
5
10
15
занимают, как движутся. Полагаю, что тебе, доблест-
нейшему из правителей, подобает приобщиться к иссле-
дованию высших предметов, философии же следует за-
ниматься не чем-то маловажным, а достойными дарами
приветствовать лучших мужей.
Глава 2
Итак, космос — это совокупность неба и земли, а также
всего в них заключенного. Есть и другое определение:
космос — это порядок мироздания, установленный и
поддерживаемый богом. Середина космоса, неподвиж-
ная и незыблемая, досталась жизнеродящей земле, ма-
тери и защитнице разнообразных животных. Сверху
космос полностью ограничен, и высшая его часть, оби-
тель богов, называется небом. Небо заполнено божест-
венными телами, обыкновенно именуемыми звездами, и
пребывает в вечном движении, беспрерывно из века в
век увлекая все за собой в едином круговращении. По-
скольку небо с космосом шаровидны и движутся, как
уже сказано, непрерывно, то существуют две неподвиж-
ные точки, расположенные одна против другой — как
в шаре, вращающемся в токарном станке. Эти две про-
тивоположные точки покоятся, а вокруг них движется
космос. Итак, космос вращается по кругу, и эти две
точки называются полюсами. Если мысленно соединить
т ” прямой, называемой осью, то она образует диаметр
космоса, посередине которого находится земля, а на
концах — полюсы. Из этих двух неподвижных полюсов
один всегда видим, поскольку находится над головой;
он обращен к северу и называется арктическим. Другой,
подземный, полюс невидим и, обращенный к югу, на-
зывается антарктическим.
Вещество, образующее небо и звезды, называется
эфиром, но не потому, что он, будучи огневидным, горит
(aithesthai), как думают некоторые, заблуждаясь на-
счет эфирной мощи, весьма отличной от огненной, а из-
за того, что он вечно бежит (aei thein) по кругу, явля-
ясь чистым и божественным элементом, дополнительным
к четырем обычным. Одни звезды — неподвижные. Они
вращаются вместе с небом, никуда не смещаясь. Сред-
ний из описываемых ими кругов называется зодиаком,
он косо опоясывает небо от тропика до тропика и раз-
делен на двенадцать областей по созвездиям. У планет
151
иная скорость, нежели у звезд, к тому же их движения
различны, поэтому они вращаются по собственным ор-
битам, некоторые из которых близки к Земле, а другие
удалены от нее. Число звезд человеку узнать невозмож-
но, хотя все они движутся, находясь на одной не-
бесной поверхности, а число планет равно семи, и столь-
20 ко же их орбит, среди которых верхняя всегда больше
нижней, и они заключены одна в другой, сами будучи
охваченными сферой неподвижных звезд. Порядок ор-
бит планет неизменен, и первая из них — орбита Фа-
нета («Светлого»), а по-другому — Крона, под ней —
2^ орбита Фаэтона («Светящегося») или Зевса, затем —
Пироэя («Огненного»), известная как орбита Геракла
или Ареса, еще ниже — орбита Стильбона («Сверкаю-
щего»), которая, как считают, посвящена либо Гермесу,
либо Аполлону. Ниже — орбита Фосфора («Светонос-
ного»), которую относят к Афродите или к Гере4, а под
ней — орбита Солнца, и последняя — орбита Луны,
30 которой завершается область распространения эфира,
окружающего божественные тела в их упорядоченном
движении. Ниже божественного эфира — упорядочен-
ного, неизменного и не подверженного воздействиям, —
находится вещество всецело пассивное, изменяемое, под-
35 верженное разрушению и гибели. На первом месте
здесь состоящее из легких частиц огневидное вещество,
392b зажигаемое эфиром, потому что он обширен и быстро
движется. В этой огневидной неупорядоченной области
проносятся молнии и блистают вспышки, часто появля-
5 ются и гаснут разного вида метеоры — докиды, ботины,
кометы. Ниже огня — воздух; сам по себе темный и
холодный, от огня он делается светлее и теплее. В этой
воздушной области, подвергающейся воздействиям и
10 весьма переменчивой, образуются облака, идут дожди,
а также выпадают снег, иней, град, возникают ветер и
вихри, а кроме того — громы, вспышки и падения мол-
ний, а также многочисленные столкновения облаков.
Глава 3
Под воздушной областью незыблемо покоятся земля и
15 море, изобилующие растениями и животными, а также
реками и источниками, одни из которых текут, изви-
ваясь, по земле, другие же сразу впадают в море. Земля
также украшена зеленью бесчисленных трав, высокими
152
горами, дремучими лесами и городами, основанными ра-
зумным животным — человеком, а кроме того, земля
представляет собой острова и материки разнообразной
20 формы. Ибо обитаемую землю люди обычно разделяют
на острова и материки, не ведая, что она сама пред-
ставляет собой единый остров, омываемый Атлантиче-
ским океаном. Надо думать, есть и другие острова, —
25 и большие, чем наш, и меньшие. Но они от нас удалены
и нам недоступны. Как малые острова затеряны в Сре-
диземном море, так и обитаемая земля теряется в Ат-
лантическом океане, а другие такие же земли — в Оке-
ане в целом: большие острова окружены большими мо-
30 рями. Влаге свойственно распространяться по поверх-
ности, и она смыкается с воздухом, оставляя незатоп-
ленными только некоторые утесы, которые мы и назы-
ваем обитаемой землей. А под водой, в ее глубинах
возникла утвердившаяся и сжатая вследствие своего
срединного в космосе положения земля, неподвижная и
35 незыблемая. Это и есть та часть космоса, которую мы
393а называем нижним миром. Итак, элементов пять, и они
сферовидно располагаются в пяти областях космоса,
так что меньшая сфера охватывается большей (земля —
в воде, вода — в воздухе, воздух — в огне, огонь — в
5 эфире). Так образовался космос, и его верх сделался
обителью богов, а низ — смертных животных. Низ
частью влажен, и его составляющие называются река-
ми, потоками, морями, а частью — сух, и это мы зовем
Ю землей, материками и островами. Некоторые острова —
огромные, как наша обитаемая земля, а также другие,
подобные ей земли, омываемые Океаном. Имеются и
меньшие острова, известные нам и находящиеся в пре-
делах обитаемой земли. Наиболее известные из них —
15 Сицилия, Сардиния, Корсика, а также Крит, Евбея,
Кипр и Лесбос. Есть и менее значительные острова, как,
например, Спорады, Киклады и множество других.
Обитаемую землю омывает Атлантический океан.
20 Его еще называют просто Океан. Через узкий обращен-
ный на запад пролив — Геркулесовы столпы5 — он
втекает в Средиземное море, поначалу переходя в залив,
а потом понемногу разливается и, образуя огромные
изгибы, следующие друг за другом, то протекает через
25 узкие проливы, то снова разливается. Сначала море
образует заливы, называемые Сиртами — Большим
и Малым, и расположены они вправо, если плыть от
153
Геркулесовых столпов. Левый берег моря изгибается
по-другому, и здесь образуются три моря: Сардинское,
Галатское и Адриатическое. Рядом с ними косо прости-
рается Сицилийское море, за которым следует Крит-
ское, а затем по одну сторону — Египетское, Памфилий-
30 ское и Сирийское, а по другую — Эгейское и Миртой-
ское. Навстречу этим последним устремляется Понт,
распадающийся на много частей, из которых наиболее
удаленная называется Меотидой, а ближайшая, так на-
393Ь зываемая Пропонтида, впадает в Геллеспонт6. И с вос-
тока в землю также вдается Океан, образуя открываю-
5 щиеся в ту сторону Индийский и Персидский заливы,
за которыми простирается охватывающее их Эритрей-
ское море7. С другой стороны, пройдя через узкую и
длинную горловину, Океан вновь разливается, омывая
Гирканию и Каспию8. После этого Океан огибает воз-
вышенность позади Меотийского залива, а затем, обой-
10 дя Скифию и область кельтов, он понемногу наступает
на обитаемую землю и выходит к Галатскому заливу9
и упомянутым Геркулесовым столпам, за которыми он
омывает землю. Здесь имеются два огромных острова,
превосходящие все до сих пор упомянутые. Их назы-
вают Британскими — Альбионом и Иерной 10, и распо-
15 ложены они над областью кельтов. Несколько меньше
остров Тапробана, лежащий за Индией наискось к оби-
таемой земле, и Фебол, расположенный в Аравийском
заливе11. Вблизи Британских островов и Иберии 12 оби-
таемую землю, которую мы также назвали островом,
окружают немало мелких островов. Как сообщают гео-
графы, наибольшая ширина обитаемой земли чуть
20 меньше 40 000 стадий, а длина ее — около 70 00013. Ее
части — Европа, Азия и Ливия.
Европа ограничена со всех сторон: с одной стороны
Геркулесовыми столпами, с другой — Гирканским мо-
рем и заливами Понта, а также самым узким местом
25 перешейка, разделяющего эти моря. Некоторые же счи-
тают границей Европы не перешеек, а реку Танаис14.
Азия простирается от упомянутого перешейка и Понта
с Гирканским морем до другого перешейка, отделяюще-
го го Аравийский залив от Средиземного моря. Азия так-
же омывается Средиземным морем и внешним Океа-
ном. Но некоторые определяют Азию в пределах от ре-
ки Танаис до дельты Нила. Ливия простирается от
394а Аравийского перешейка до Геркулесовых столпов, не-
154
которые же определяют ее от Нила, поэтому дельту
Нила некоторые относят к Азии, другие — к Ливии.
Острова либо считаются самостоятельными частями
5 суши, либо относятся к соседним материкам. Такова
география земли и моря, которые мы зовем обитае-
мыми.
Глава 4
Скажем теперь о важнейших явлениях, происходящих
на обитаемой земле и вокруг нее, кратко касаясь лишь
необходимого. От земли в воздух постоянно поднима-
10 ются два вида испарений — легких и совершенно неви-
димых, и только на заре можно наблюдать, как они
возносятся от рек и потоков. Первые испарения, сухие
и дымообразные, истекают от земли, вторые же, сырые
15 и парообразные, исходят от влажной природы. От вто-
рого вида испарений происходят туманы и росы, разно-
го рода изморось, а также облака и дожди, снег и град.
А от сухого испарения происходят ветер и разные дуно-
вения, а также громы, молнии, вспышки, вихри и тому
подобное.
20 Туман — это паровидное испарение, не дающее во-
ды. Он плотнее воздуха, но разреженнее облака. Туман
получается или при образовании облака, или из его
остатков. Туману противоположна ясная погода — без*
облачное и свободное от тумана небо. Роса — это вла-
га, оседающая из чистого воздуха вследствие тонкого
25 сгущения, лед — сгущенная замерзшая вода из ясного
воздуха, иней — замерзшая роса, изморось — полуза-
мерзшая роса. Облако — густое паровидное образова-
ние, выделяющее воду. Причина дождя — сжатие сгу-
стившихся облаков, причем в зависимости от величины
30 сжатия возникают разные виды дождя: когда оно сла-
бое, дождь сеется нежными каплями, а при более силь-
ном — капли крупнее и возникает поток сплошного
дождя, который называется ливнем.
35 Снег образуется от разрушения уплотненных облаков
без превращения в воду. Разрыв придает снегу пенис-
тость и белизну, а сгущение непролившейся и неразре-
женной воды вызывает ее замерзание. Густой снегопад
^4Ь называется метелью. Град возникает при сгущении ме-
тели, когда снежные хлопья сваливаются, тяжелеют и
падают с большой скоростью, а из-за значительной ве-
155
5 личины отделяющихся обломков они становятся тяжелее
и удары — сильнее. Вот что получатся из влажных ис-
парений.
Из сухих испарений, приводимых в движение холо-
дом, возникает ветер, представляющий собой мощный
воздушный поток, и потому его называют еще пневмой.
Ю Правда, так называют и пронизывающую растения,
животных и вообще все одухотворяющую и животво-
рящую субстанцию, говорить о которой сейчас нет нуж-
ды. Возникающие в воздухе дуновения называются вет-
рами, а приносящие свежесть со стороны моря — аура-
ми. Ветер, дующий с увлажненной суши, называют ма-
15 териковым, а от залива — заливным; с последним бли-
зок речной и озерный ветер. Ветер, происходящий от
разрыва облаков и вызывающий распадение облачной
толщи, называется облачным, а сопровождающийся
частым ливнем — дожденоспым.
20 Ветер, дующий с востока, называется эвром, с севе-
ра — бореем, с запада — зефиром, с юга — нотом.
Среди эвров тот, что дует с места летнего восхода солн-
ца, называется кекием, тот, что с места равноденствен-
ного восхода, — апелиотом, а тот, что от зимнего, —
25 собственно эвром. Среди противных ветров — зефи-
ров — аргестом называется ветер, дующий с места лет-
него захода солнца (некоторые его еще называют
олимпием, а другие — япигом). Зефиром же называет-
ся ветер, дующий с места равноденственного захода
солнца, а либом — от зимнего. Среди бореев тот, что
соседствует с кекием, называется собственно бореем,
0 ветер, дующий непосредственно с севера на юг, — апарк-
тием, а ветер, соседствующий с аргестом, — траскием
(его называют еще и киркием). Из нотов же тот, что
дует с невидимого полюса навстречу апарктию, назы-
вается собственно нотом, тот, что между эвром и но-
том, — эвронотом, а ветер с другой стороны, между
либом и нотом, одни называют либанотом, а другие —
35 либафиником. Еще среди ветров есть прямодующие,
395а которые дуют по прямой линии, а есть и криводующие,
как, например, ветер, называемый кекием. Некоторые
ветры господствуют зимой, как, например, ноты, а дру-
гие— летом, как, например, ветры, называемые этесия-
ми, являющиеся смешением северных ветров и зефиров.
5 Весенние ветры, называемые птичьими, — бореи по
своему происхождению. Среди сильных ветров кате-
156
гис — это ветер, внезапно ударяющий сверху, тиэлла —
сильный внезапно налетающий порыв, лелап и стро-
бил — вращающийся вихрь, поднимающийся снизу
вверх, а анафисема — земная пневма, поднимающаяся
Ю из пропасти или трещины. Когда такой ветер стреми-
тельно вращается, его называют земным престером.
Когда ветер сдавлен в плотном и влажном облаке
и с силой из него вырывается, разрывая плотно сваляв-
шуюся оболочку облака, то возникает грохот и шум, на-
зываемый громом, как будто звучит с силой прогоняе-
15 мый через воду воздух. Огненный блистающий ветер,
вырывающийся из разрыва в облаке, называется мол-
нией-астрапой. Хотя молния возникает вслед за громом,
взгляду она является раньше, поскольку акустические
явления отстают от оптических: эти видимы сразу же,
а те — только когда достигнут слуха. Происходит это
20 потому, что нет ничего быстрее оптических явлений, что
связано с их огненностью, а акустические — менее бы-
стрые в силу их воздушности, и слуха они достигают
ударом. Сверкнувший и воспламенившийся ветер, с си-
лой ударивший в землю, называется молнией-керавном,
а наполовину огненный, но мощный и сгущенный —
престером. Если же он совершенно лишен огня, то на-
25 зывается тифоном. Каждая из этих молний, если она
ударяет в землю, называется скептом. Черные молнии-
керавны называются псолоентами, быстро проносящие-
ся молнии — аргетами, а отличающиеся затейливым пу-
тем — геликиями. При ударе в землю они называются
30 опять же скептами. Вообще среди происходящих в воз-
духе явлений некоторые обнаруживаются только как
оптические явления, другие же проявляются непосредст-
венно. Оптические явления — это радуги, рабды и тому
подобное, непосредственные же явления — молнии, па-
дающие звезды, кометы и близкие им. Радуга — это от-
ражение сегмента солнца или луны во влажном и вогну-
том сплошном облаке, где оно наблюдается словно по
35 окружности зеркала. Рабд — это явление прямой раду-
ги. Гало — яркое сияние вокруг звезды, отличающееся
от радуги тем, что та появляется с противоположной от
солнца или луны стороны, а гало заключает звезду в
кольцо. Селасы — это вспышки плотного огня в возду-
хе, из них одни быстро движутся, подобно молнии, дру-
5 гие же остаются на месте. Первые возникают от трения
о воздух быстро движущегося огня, который из-за той
157
же быстроты представляется протяженным. Покоящий-
ся селас недвижим и вытянут, это как бы истечение
звезды. Если селас вытянут в одну сторону, его называ-
10 ют кометой. Одни селасы сохраняются некоторое время,
другие тут же гаснут. Наблюдаются и другие виды яв-
лений, называемые лампадами, докидами («брусьями»),
пифосами («бочками»), ботинами («ямами») вследствие
15 сходства с этими предметами. Некоторые из них появ-
ляются с запада, другие — с востока, некоторые же —
с обеих сторон, изредка — и с севера, и с юга. Но все
они недолговечны: ни одно из них не наблюдалось про-
должительное время. Таковы воздушные явления.
В самой земле содержится много источников — и
20 воды, и пневмы, и огня. Некоторые из них скрыты под
землей, но многие имеют выходы, обнаруживающие себя
испарениями и извержениями, — таковы источники на
Липаре, Эоловых островах 15, такова и Этна. Из этих
мест обычно изливаются огненные потоки, подобные ре-
кам, вылетают раскаленные глыбы. Некоторые огнен-
ные источники расположены под землей вблизи водных
и согревают их, так что из одних течет прохладная вода,
25 из других горячая, а из третьих — теплая.
Много источников пневмы имеет выход в разных мес-
тах земли. Некоторые из них сообщают людям божест-
венное вдохновение, другие расслабляют, третьи позво-
ляют прорицать, как источники в Дельфахи в Лебадее 16.
Есть, например, во Фригии и такие источники, что спо-
30 собны даже убить человека. Нередко хорошо смешан-
ная земнородная пневма оказывается вытесненной в
удаленные подземные трещины и, стронутая со своего
места, сотрясает обширные участки земли. Бывает, что
35 пневма врывается в эти пустоты снаружи, и, когда вы-
ход оказывается закрыт, пневма его ищет и сотрясает
землю. Получается то, что мы называем землетрясени-
ем. Землетрясения, которые вызывают боковые переме-
39ба щения под острыми углами, называются косоугольными;
бросающие землю вверх и вниз под прямым углом на-
зываются брастами; вызывающие провалы называются
оползневыми; а открывающие пустоты и разрывающие
землю — разрывными. Некоторые землетрясения извер-
5 гают пневму, другие — камни, третьи — грязь, бывают
и такие, что обнаруживают прежде не существовавшие
источники. Некоторые землетрясения проявляются од-
ним ударом, их называют подземным толчком. А встря-
158
хивающие землетрясения, продолжительными двусто-
10 ронними наклонами и подрагиваниями приводящие все
в первоначальное положение, называются трясучими,
они схожи с дрожью. Бывают и грохочущие землетря-
сения, когда сотрясение земли сопровождается гулом.
Земной гул без землетрясения часто возникает, когда
пневмы недостаточно для сотрясения, но она, будучи
15 заключена в земле, с грохотом ударяет в стены. Земно-
родная пневма собирается в одно место под действием
содержащейся в земле влаги.
Подобное наблюдается и в море: море разверзается,
отступает, происходит наступление волн, иногда с по-
20 следующим отливом, а бывает, что море только насту-
пает, как, например, рассказывают о Гелике и Буре17.
Часто в море возникают и огненные извержения, и вы-
ходы источников, прорезаются устья рек, вырастают
деревья. Возникают там и потоки и вихри, схожие с
воздушными — некоторые посреди моря, другие же в
2 5 узких проливах. Считают, что отливы и приливы часто
связаны с фазами луны. А в целом смешение элемен-
тов порождает схожие друг с другом явления в воздухе,
30 на земле и в море, несущие то гибель, то возникновение
и сохраняющие мир нетленным и вечным.
Глава 5
Кто-то, возможно, удивится, что космос., составленный
35 из противоположных начал — сухого и влажного, холод-
3965 ного и теплого, тогда же не разрушился и не погиб.
Так и государству некоторые дивятся, что оно сущест-
вует, будучи составленным из различных групп людей:
богатых и бедных, молодых и старых, слабых и сильных,
негодных и добропорядочных. Не ведают они, что это
5 и есть самое удивительное в общественном единении —
то, что из таких разных людей возникает единый поря-
док, который вмещает в себя все натуры и судьбы.
Природа стремится к противоположностям, и между
ними, а не однородными вещами, устанавливает она
10 согласие. Например, мужское она соединяет с женским,
а не мужское с мужским. Так и установилось первона-
чальное согласие — из соединения противоположностей,
а не однородностей. Представляется, что и искусство,
подражая природе, делает то же: живопись, смешивая
цвета — белый и черный, желтый и красный, получает
159
15 сходные с образцами картины; музыка, соединяя высо-
кие и низкие, долгие и краткие звуки в различные соче-
тания, приводит их к единой гармонии. А письменность,
соединив гласные и согласные, произвела на свет все
20 искусства. Так и у Гераклита Темного (В 10) говорится:
«Неразрывно связаны друг с другом целое и часть, по-
добие и различие, созвучие и диссонанс, и из всего воз-
никает одно, а из одного — все».
Таким же образом и состав мироздания, то есть не-
бо, земля и космос в целом, проникнут единой гармо-
нией вследствие смешения противоположных начал: су-
25 хого с влажным, теплого с холодным, тяжелого с лег-
ким, прямого с кривым. А всю землю, море и эфир,
солнце, луну и весь небосвод упорядочила (сНесозтёзе)
30 единая всепроникающая сила. Это она сотворила кос-
мос из несмешанных разнородных элементов — воздуха
и земли, огня и воды и, охватив его единой сфериче-
ской поверхностью, привела к согласию различные на-
чала. Так было обеспечено существование всего миро-
35 здания. Причина этого — соответствие элементов, а
причина соответствия — их одинаковый удел, а также
397а то, что никто из них не может одолеть другого. Так,
тяжелое занимает равное положение с легким, а теплое
с холодным, потому что в природе мы видим, что без
равенства нет единства, а в единстве — залог сущест-
вования космоса, этого всеобщего породителя и наиболь-
5 шего совершенства. Можно ли указать что-либо пре-
восходящее космос? Что ни назовешь — все это только
часть его. Все прекрасное обязано своим именем кос-
мосу, как и все упорядоченное, от космоса же происхо-
дит и понятие «быть украшенным» (cecosnnisthai). Где
еще мы видим порядок, который мог бы сравниться с
Ю небесным порядком в обращении звезд, солнца и луны,
двигающихся с величайшим постоянством из века в
век? Кто так надежен, как прекрасные всепорождаю-
щие времена года, размеренно приносящие лето и зиму,
15 день и ночь, месяцы и годы? Космос — это то, что и по
величине величайшее, и в движении быстрейшее, и са-
мое ослепительное по светлости, и по силе своей — не-
увядающее и нетленное. Это космос определил природу
рыб, птиц и зверей, он отмерил им своим движением
жизнь. Это он животворит все живое и дает ему душу.
Это он, когда необходимо, вызывает небывалые явле-
.20 ния, — и тогда ветры сталкиваются друг с другом, мол-
160
нии обрушиваются с неба, разражаются ужасные бури.
Ведь благодаря этому вытесняется влажный элемент,
а огненный распространяется, и тем самым мироздание
25 приводится к единству и в нем утверждается. И земля
украшается различнейшими растениями, бурлит источ-
никами и изобилует животными, она вовремя все по-
рождает, вскармливает и укрывает. Выводя на свет
бесчисленные предметы и явления, земля остается веч-
но цветущей, хотя ее сотрясают землетрясения, залива-
30 ют наводнения и опаляют пожары. Все это, очевидно,
идет земле на пользу, обеспечивая ей вечное существо-
вание: землетрясения высвобождают скопления пневмы,
ливни смывают с земли все вредоносное, ветры обдува-
35 ют и очищают ее. Огонь смягчает окоченелость, а мороз
397b ослабляет огненный жар. Одни вещи возникают, другие
расцветают, третьи гибнут. То, что народилось, заменя-
ет погибающее, а гибель облегчает новые рождения.
Всему в мире находится противоположность, и проти-
5 воположности попеременно берут верх, отсюда возни-
кает единое бытие, которое объемлет мироздание и со-
храняет его вечно нетленным.
Глава 6
Осталось коротко, как и обо всем остальном, сказать
10 о главной причине мироздания: ведь было бы легкомыс-
ленно, рассуждая о космосе, пусть не подробно, а да-
вая о нем общие сведения, оставить без внимания глав-
нейшее в космосе. Ко всем людям обращено завещан-
ное от предков предание, что все произошло от бога и
15 через бога, и никакая часть космоса сама по себе не
самодостаточна, если ее лишить идущей от бога под-
держки. Поэтому древними давно уже сказано, что все,
доступное нашему зрению, слуху и другим чувствам,—
20 это «все полно богов» 18. Тем самым древние смогли
дать надлежащее понятие о силе бога, но не о его сущ-
ности. Ибо бог действительно является спасителем и
породителем всего в космосе. Ему неведома усталость
напряженно и мучительно трудящегося животного, по-
25 скольку он располагает неисчерпаемой мощью, посред-
ством которой господствует даже в далеких от него об-
ластях. Ему досталось наиболее высокое и славное мес-
то, и поэтому его зовут высшим, а, по словам поэта
(Ил. I 499), обиталище его находится «на самой верши-
6 Античность в контексте современности
161
не» мироздания. И более всего приобщаются к его мо-
гуществу наиболее близкие ему тела, в меньшей степе-
ни — более удаленные, и так далее до нашей земной об-
30 ласти. Поэтому земля и все земное, очевидно, находят-
ся в наибольшем удалении от божественной помощи,
вследствие чего здесь все так слабо, переменчиво и пол-
но смуты. Но так свойственно действовать божеству: и
наша область, и высшие области вследствие большей
35 или меньшей близости к богу пользуются большей или
меньшей его поддержкой. Итак, лучше всего принять, и
398а это наиболее приличествует и соответствует божеству,
что утвердившаяся на небесах сила поддерживает су-
ществование даже наиболее удаленных от нее областей
и вообще мироздания, но сама она не достигает безоб-
разных и неустроенных мест и не управляет сама зем-
5 ными делами. Ведь и земным правителям не подобает
заниматься всяким делом, как, например, главнокоман-
дующему, градоначальнику или даже домоправителю
не подобает вникать, есть ли нужда плести мешки или
заниматься чем-нибудь еще более презренным, что мо-
жет исполнять любой раб.
Но вот что рассказывают 19 о дворе персидских ца-
рей Камбиза, Ксеркса и Дария. Он был устроен со
всевозможной пышностью и великолепием, чтобы воз-
величить царя и вознести его на недосягаемую высоту.
Скрытый от посторонних глаз, он жил в Сузах или Эк-
батанах за оградой великолепного царского дворца,
сверкающего золотом, электром и слоновой костью.
К дворцу вела анфилада величественных ворот, далеко
отстоявших друг от друга. Все ворота были медные и
имели особые преддверия, вправо и влево уходили вы-
20 сокие стены. Снаружи по порядку размещались знатней-
шие и славнейшие мужи: копьеносцы и слуги вокруг
самого царя, а затем стражи каждой ограды, называе-
мые привратниками и слушалыциками, — выходило, что
сам царь, величаемый господином и богом, все видел и
25 слышал. Отдельно были расставлены сборщики пош-
лин, военачальники и распорядители охоты, приемщики
подарков, а также люди, приставленные ко всему ос-
тальному. А власть над всей Азией — от Геллеспонта
на западе до Индии на востоке — делили между собой,
управляя каждый своим народом, стратеги, сатрапы и
30 цари, — все рабы великого царя, которым также были
подчинены скороходы, лазутчики, гонцы и наблюдатели
162
сигнальных огней. И так все было устроено, что царь
35 узнавал обо всем происходящем в Азии в тот же день
(в этом особенно помогали сигнальные огни, которые
398b последовательно зажигались от границы до Суз или
Экбатан). Но персидскому царю так же далеко до
властвующего в космосе божества, как до него само-
го — слабой и ничтожной твари. И если нечестиво по-
лагать, что Ксеркс лично всем занимается и сам выпол-
5 няет свои прихоти, во все вникая, то тем менее это
подобает богу. Благочестивее думать, что сам бог пре-
бывает в высших областях, а его мощь, пронизывая
весь космос, движет солнце, луну, вращает небо и под-
10 держивает существование земного мира. И нет ему нуж-
ды ни в каких-либо ухищрениях, ни в посторонней по-
мощи, как по слабосилию нуждаются в большом коли-
честве помощников наши правители. Без труда, посред-
ством простого движения производить на свет различ-
нейшие формы — это действительно подобает божеству.
15 Так управляются искусные мастера, которые одним ка-
натом с помощью хитроумного приспособления выпол-
няют различные работы. Таким же образом и актер ку-
кольного театра, потянув за одну нить, заставляет дви-
гаться и шею, и руки, и плечи куклы, и ее глаза, а бы-
вает, что так он заставляет ритмически двигаться все
20 части ее тела. Так и божество передает свою мощь через
простое первое движение последующим, а от них — еще
дальше, пока она не пронизает все мироздание. Одно
движимо другим, а то само движется вместе с космо-
25 сом, и все вещи действуют сообразно их свойствам, так
что не один и тот же путь у всех, но различные, подчас
и противоположные, хотя все они были приведены в
движение одним мановением. Это происходит подобно
тому, как если выбросить из одного сосуда шар, куб,
конус и цилиндр: каждое из этих тел станет двигаться
30 свойственным ему образом. Или как если бы кто-то
вдруг выпустил из-за пазухи животных: рыбу, зверя и
птицу. Очевидно, что рыба, попав в воду, уплывет,
зверь — убежит к своей норе и корму, а птица тут же
, 35
399а
поднимется в воздух и улетит, хотя одна первопричина
дала им такую возможность. Так же происходит и в
космосе: вследствие простого разделенного на ночь и
день движения неба устанавливаются различные пути
движения, хотя все охвачено одной сферой, и что-то
движется быстрее, что-то медленнее в зависимости от
6*
163
5 удаленности и собственных свойств. Так, Луна совер-
шает свой оборот за месяц, проходя через рост, убыль
и исчезновение. Солнце же делает оборот за год, как и
совпадающие с ним в обращении Фосфор и Гермес. Пи-
роэй делает оборот за два года, а Зевс — за 12 лет.
10 Самая удаленная планета, называемая Кроном, обраща-
ется в два с половиной раза медленнее Зевса.
Из этих движений, согласно. звучащих и кружащих-
ся по небу, словно в танце, возникает единая гармония,
происходящая из единого источника и разрешающаяся
также в едином, поскольку воистину мироздание назы-
вается «космосом» (устроением), а не «безобразием».
15 Как вслед за корифеем, запевающим песню, ее подхва-
тывает мужской или также женский хор, из разных,
высоких и низких голосов составляющий стройную гар-
монию, то же происходит и с устраивающим мироздание
богом: по знаку этого корифея-божества вечно движутся
20 звезды и небо. Движется двойным обращением и яркое
солнце: двоими восходами и заходами оно разделяет
день и ночь, а смещаясь то севернее, то южнее, — уста-
25 навливает четыре времени года. В определенное время
идет дождь, дует ветер, выпадает роса, происходят все
явления — всё вследствие первой и изначальной при-
чины. А там уже текут реки, возникают морские прили-
вы, произрастают деревья, вызревают плоды, родятся
животные, — то есть все на свете вскармливается, рас-
цветает и угасает, причем, как было сказано, сообраз-
30 но с собственными свойствами. Когда всеобщий вождь
и породитель, не видимый никому, кроме мысли, дает
знак природе, вращающейся от неба до земли, все на-
чинает непрерывно двигаться по своим кругам и пре-
35 делам, то исчезая, то показываясь, то пряча, то снова
являя бесчисленные происшедшие от одной причины
399b формы. Это похоже на то, как во время войны подают
сигнал войску, стоящему лагерем. Услышав его, один
воин хватает щит, другой одевает панцирь, третий при-
5 лаживает поножи, или шлем, или пояс, четвертый сед-
лает коня или встает на колесницу, а пятый передает
по цепи пароль. И тотчас командир отделения становит-
ся к отделению, а командир отряда к отряду, всадник
отправляется на фланг, а пращник бежит на свое мес-
Ю то: все приходит в движение по воле военачальника.
Таким же представляется и мироздание в целом: все
вещи, направляемые одним толчком, совершают свои
164
собственные движения. И хотя толчок этот скрыт от
нас, все же ни у него нет никаких препятствий для то-
го, чтобы действовать, ни у нас — чтобы в него верить.
Ведь и невидимая душа, только благодаря которой мы
15 существуем, живем в домах, населяем государства, ус-
матривается из дел. Душа замышляет и поддерживает
весь строй нашей жизни: пахоту и сев, искусства, зако-
ны, общественный строй, государственные дела, войну
20 и мир. Так следует мыслить и о боге: сила его неодоли-
ма, красота — благовидна, жизнь — бессмертна, доб-
родетель — совершенна. Будучи незримым для смерт-
ных существ, он усматривается из его собственных дел:
все, что происходит в воздухе, на земле, в воде, следо-
вало бы назвать делом бога, властвующего в космосе.
Из него20, по словам ученого Эмпедокла (В 22, 9—И),
происходит
Все, что было когда-то, что есть и что будет в грядущем:
Произрастают деревья, и жены и мужи родятся,
Звери и птицы, а также и рыбы, питомицы влаги.
Вообще бога можно сравнить, хотя они и несравни-
30 мы по величине, с так называемым замковым камнем в
35
400а
5
10
своде: находясь посередине, камень этот вследствие со-
пряжения с каждой стороной поддерживает в гармони-
ческом и незыблемом порядке весь свод. Рассказывают,
что скульптор Фидий, изваявший статую Афины на Ак-
рополе, изобразил на щите богини свое лицо, незаметно
скрепив щит со статуей так, что если бы кто захотел
этот щит убрать, то статуя распалась бы и обрушилась.
Таково же положение бога в космосе, гармонию и суще-
ствование которого он поддерживает. Правда, бог на-
ходится не посередине космоса, где земля и ее неупо-
рядоченная область, а наверху, утвердившись в облас-
ти чистоты, которую мы справедливо зовем небом
(оугапоп), поскольку она образует границу (horon)
верхней области, и Олимпом за то, что она вся светит-
ся (hololampe) и отделена от мрака и беспорядочного
движения, вызываемых у нас непогодой и ветрами.
И поэт Гомер говорит (Од. VI 42—45):
Вновь на Олимп, где обитель свою, говорят, основали
Боги, где ветры не дуют, где дождь не шумит хладоносный,
Где не подъемлет метелей зима, где безоблачный воздух
Легкой лазурью разлит и сладчайшим сияньем проникнут.
165
15 Да и вся жизнь космоса свидетельствует о том же, ибо
верхняя область в нем отдана богу. Ведь все мы, мо-
лясь, простираем руки к небу, и об этом хорошо сказа-
но у поэта (Ил. XV 192):
Небо широкое Зевс получил в облаках и в эфире.
20 Да и среди видимых тел наиболее ценные — звезды,
Солнце и Луна — помещаются в небе, и поэтому одни
только небесные тела столь совершенны, вечно сохраняя
один и тот же порядок и никогда не бывая переменчи-
выми, как всегда переменчива и подвержена воздейст-
25 виям земля. И сильные землетрясения ее часто разры-
вали, заливали ее небывалые потоки дождя, а напор
волн и их отступление неоднократно превращали сушу
в море и море в сушу. Ветры и ураганы уничтожали
30 целые города, а некогда, во времена Фаэтона, выпавший
с неба огненный дождь сжег восточную область земли.
А на западе происходили извержения, например, из
400Ь кратера Этны, изливавшего подобный реке огненный
поток. Там благочестивый род людей был щедро воз-
награжден божеством: когда поток огненной лавы от-
резал их, они подняли на плечи своих престарелых ро-
дителей. И подступавший огненный поток разделился
5 надвое и отклонился в стороны, а люди спаслись вме-
сте с родителями. То, чем на корабле является корм-
чий, на колеснице — возница, в хоре — корифей, в го-
сударстве — законодатель, на войне — командующий,
тем же является и бог в космосе, с той разницей, что те,
Ю погруженные в хлопоты и суету, устают, а бог, не под-
верженный телесной немощи, совершает все без забот
и трудов. Ведь незыблемо утвердившийся в космосе бог
разнообразно движет и вращает все вокруг себя, куда
и как пожелает соответственно природе всякой вещи.
Так и закон в государстве, оставаясь неподвижным,
15 устраивает в душах людей все, относящееся к государ-
ственным делам. Следуя закону, архонты отправляют-
ся по своим ведомствам, фесмофеты расходятся по су-
дебным комиссиям, булевты идут на свой совет, а на-
род — в собрание. И один отправляется на обед в при-
20 танее, другой в суд — держать ответ, а третий в тюрь-
му — чтобы быть казненным21. По предписаниям зако-
на устраиваются и общественные трапезы, и ежегодные
празднества, совершаются жертвоприношения богам,
тризны героям и возлияния умершим. И все это разно-
166
образно совершается согласно единому велению закон-
ной власти, что подтверждают и слова поэта:
25	И полон город воскурений жертвенных,
Рыданьями наполнен и молитвами.
(Soph. Oed. R. 4—5)
Это же совершается и в большом государстве, под ко-
торым я разумею наш космос. Для всех нас один бес-
30 пристрастный закон — бог, не допускающий поправок и
уклонений, и закон этот прочнее начертанного на кам-
не. Под его неотступным и заботливым руководством
осуществляется общекосмическое устроение неба и
земли, обитатели которых разделены соответственно
природе каждого на растения и животных по их родам
401а и видам. Есть здесь виноград, финики и персики, много
и «сладких смоковниц и маслин», как говорит поэт
(Од. VII 116, XI 589). Есть и другие деревья, не прино-
сящие плодов, но полезные в других отношениях: пла-
таны, сосны, буки,
Тополи, ольхи и сладкий лиющие дух кипарисы
(Од. V 64 JL
5 Много и таких, чей осенний плод сладок, но его трудно
сохранить:
Яблонь, и груш, и гранат, золотыми плодами обильных
(Од. VII 115).
А среди животных есть дикие и ручные, есть живу-
щие в воздухе, а есть земные и водные, и все это рож-
10 дается, расцветает и гибнет, повинуясь божественным
установлениям. Ведь, как говорит Гераклит (В 11) >
«всякая тварь божьим бичом пасома».
Глава 7
Хотя бог один, он носит много имен, соответствую-
щих явлениям, которые он порождает. Мы зовем его и
Зевсом и Дием, используя эти имена как равнозначные,
15 как бы говоря: «Тот, благодаря кому мы живем (di’hon
dzomen)». Говорят, что он сын Крона и времени, потому
что, не зная границ, он стремится из вечности в веч-
ность. Зовут его и молнийным, громовым, ясным и эфир-
ным, а также и дождевым — по причине дождей, мол-
20 ний и прочего. Зовут его также плодоносным, городе-
167
ким, родительским, домашним, семейным, отчим — из-
за его близости к этим понятиям. Зовут товарищеским,
дружеским, гостеприимным, военным, победным, очи-
щающим, мстящим за убийство, а также внемлющим
и милостивым, как говорят поэты, а еще истинным спа-
сителем и освободителем. А вообще говоря, зовут его
25 небесным и земным, носящим имя от всякой природы
и удела, потому что он — причина всего. Поэтому хо-
рошо сказано в орфическом гимне (фр. 21а Кегп):
Первое — это Зевес, и последнее — Зевс-молневержец,
Зевс — и глава, и средина, ведь все родилось от Зевеса.
401b Зевс — опора земли и звездами полного неба,
Зевс — это муж, и Зевес — это также бессмертная нимфа,
Зевс — дыханье всего и огня порыв неустанный,
Зевс — это корень морей, и Зевес — это солнце с луною.
5 Зевс — это царь и начальник всего изначальнорожденный.
Все сокрывая в себе, он вновь из священного сердца
Все выводит на свет и всем попечительно правит.
Полагаю, что и Ананкой («Необходимостью») назы-
вают его же, поскольку он неодолим, а также называ-
ют его Хеймарменой («Судьбой») — потому, что он все
Ю друг с другом сопрягает и беспрепятственно преодоле-
вает. Называют его и Пепроменон («Предел»), потому
что он все ограничивает, и нет на свете ничего неогра-
ниченного, и Мойрой («Уделом») — из-за удела каж-
дого, и Немесидой («Воздаянием») — из-за того, что
каждому назначено, и Адрастеей («Неизбежностью») —
потому, что он по природе неизбежен, и Айсой («Веч-
15 ностью») — потому, что существует вечно. И рассказ
о Мойрах и веретене согласуется с этим. Три Мойры
разделены по временам, ибо нить на веретене прядется,
тянется и обрывается. Соответственно размещены
Мойры: прошлым ведает Атропос («Непреклонная»),
20 поскольку прошлого не изменить, будущим — Лахеса
(«Жребий»), поскольку все на свете ждет своего жре-
бия, настоящим же ведает Клото («Пряха»), выпря-
дающая каждому свое. Здесь рассказу конец, и конец
складный. Ведь все это — бог, о котором говорит и ве-
25 ликий Платон (Legg. IV 715 е): «По древнему сказа-
нию, бог владеет началом, концом и серединой всего
сущего. Находясь в согласии с природой, он с легкостью
все исполняет. За ним неизменно следует правосудие,
карающее нарушителей божественного закона. Кто хо-
чет жить счастливо», тот пусть соблюдает закон — и бу-
дет он блажен и счастлив.
168
А. Ф. Лосев
КОММЕНТАРИЙ
Предварительные сведения. Трактат «О мире» уже в древно-
сти подвергался сомнениям относительно его авторства. В настоя-
щее время мы на основании анализа философско-эстетических
взглядов, выраженных в этом трактате, и, может быть, больше
того, на основании анализа стиля и его языковых особенностей мо-
жем гораздо точнее, чем это могли делать древние, определить как
время происхождения этого трактата, так и его философско-эсте-
тическую специфику. Правда, в истории науки были попытки при-
писывать авторство этого трактата или одному из первых стоиков,
Хрисиппу, или более позднему стоику, Посидонию, или даже позд-
нему платонику II в. н. э. Апулею. Все эти гипотезы основаны на
больших филологических натяжках и в настоящее время не
выдерживают критики. Большинство исследователей относят
этот трактат к I в. до н. э., да и читатель на основании
нашего изложения сам согласится, что время появления
подобного трактата могло быть временем только Посидония, Ан-
тиоха, Цицерона и такого рода философов, старавшихся сближать
тогдашние главнейшие школы и строить на этом новое мировоз-
зрение.
Автор трактата, которого будем называть Псевдо-Аристотелем,
прежде всего, несомненно, близок к Аристотелю. Отчетливый арис-
тотелизм, как мы сейчас увидим, ясно дает о себе знать в тех ме-
стах трактата, где над четырьмя общеизвестными материальными
элементами возвышается эфир, по своей разумной пронизанности
являющийся Нусом, который не сравним ни с какими частностями
внутри космоса, который является перводвигателем и прежде всего
образует мир как универсальное целое, как единую и неделимую
Вселенную, благоустроенную и вечно движущуюся по точным за-
конам, знакомым всякому по движению неба. Это — несомненный
аристотелизм. Но внимательный читатель заметит, что здесь
присутствуют черты ярко выраженного стоицизма. Нус, который
по-аристотелевски трактуется как нечто надкосмическое, в то же
время рассматривается в трактате и как пронизывающее собою
весь космос и как приводящее в движение решительно все заклю-
ченные в нем предметы и существа. С первого взгляда это пред-
ставляется каким-то противоречием. Но при более внимательном
рассмотрении мы видим, что противоречие для его автора является
самой реальной движущей силой, причем здесь есть даже ссылки
на Гераклита.
Самое же главное — в этом трактате многое характерно толь-
ко для эллинистически-римской эстетики. Уже по Цицерону мы
знаем, как философы I в. до н. э. умели созерцать космос во всей
его бесконечной дробности, как живая и одушевленная пестрота
мироздания и была для них наивысшей красотой и как в этом
бесконечном хаосе острейших противоречий жизни и мыслилась
подлинная гармония космоса. Автор трактата прямо-таки упивается
изображением различных метеорологических явлений и не устает
их перечислять и ими любоваться. Иной раз кажется, что весь
этот трактат только и ставит себе одну цель, а именно: описание
и перечисление бесконечно разнообразных физических явлений в
169
атмосфере. Но последние главы трактата как раз этот атмосфер-
ный хаос и объявляют подлинной гармонией, которой автор ни-
как не налюбуется. Это уже не греческая классика, которая строит
свои эстетические концепции только на абстрактном принципе все-
общих принципов природы и всего бытия. Здесь не абстрактные
принципы, но живые картины мироздания. И здесь не просто все-
общее бытие, но такое, которое пронизывает собой все единичные
явления и рассчитано на субъективный энтузиазм человека, на его
настроение, на его восторги, на его максимально внутреннее само-
отдание всем этим вселенским красотам. Этот эстетический пафос
уже не удовлетворяется стройными и логически продуманными на-
турфилософскими схемами Платона и Аристотеля. Характерная
для эллинистически-римской эстетики субъективная ступень зани-
мает здесь первое место. Здесь нет даже строгих контуров древне-
стоической эстетики, так как и она здесь — уже пройденный этап.
Это — совершенно новый эстетический этап, которого не знали
классика и даже ранний эллинизм и который смело движется по
пути к неоплатонизму.
Общая характеристика. Чтобы дать краткий исторический ком-
ментарий учения о первосиле, завершающего трактат «О мире», не-
обходимо отметить несколько мыслей.
Во-первых, несмотря на то что автор трактата цитирует по-
этов и Гераклита, в самом же конце своего трактата он приводит
с большой похвалой цитату из Платона, эстетику данного трактата
трудно связывать с какой-нибудь одной из предыдущих греческих
философских школ. Основная установка, конечно, навеяна здесь
учением Аристотеля о Нусе, то есть о таком Перводвигателе, кото-
рый находится вне мира и над ним и который обладает возмож-
ностью в одно мгновение устраивать порядок во всем мироздании.
Однако такое совпадение возникает перед нами только при очень
общем и очень абстрактном сопоставлении данного трактата с уче-
нием Аристотеля. Надо не иметь никакого чувства историко-фило-
софской традиции, чтобы прямо назвать это аристотелизмом. Перед
нами здесь развертывается роскошная и ликующая картина миро-
здания, которое вечно бурлит и клокочет своей бесконечно возни*
кающей пестротой, но которое эстетически созерцается, несмотря
на весь свой хаос, как единое художественное целое.
Такое единое художественное мировоззрение, конечно, можно
предполагать в античности решительно везде — и у досократиков,
и у Платона, и у Аристотеля, и у ранних стоиков. Однако фило-
софы далеко не всегда доносят до своих читателей и слушателей
в рефлективной и систематической форме то, что они чувствуют в
глубине своего сознания. Эта абсолютно согласованная и в то же
время бесконечно разнообразная хаотическая пестрота космоса до-
стигает степени своей философской рефлексии, вероятно, не рань-
ше Посидония. Для той эстетики, которую мы находим в трактате
«О мире», Аристотель слишком прозаичен, Платон слишком диа-
лектически систематичен, а досократики слишком наивны и дореф-
лективны. Такой звучный и гармонически данный пантеизм, конеч-
но, ощущается уже у ранних стоиков. Но и они тоже слишком
прозаичны, слишком моралистичны и слишком педантски настрое-
ны, чтобы создавать такого рода восторженные и в то же время
рефлективно обоснованные картины мироздания и, наконец, такое
художественное существо космоса и сурово-повелительное и одно-
170
временно ликующе-хаотическое, какие мы находим в трактате
«О мире».
В связи с этим, во-вторых, необходимо не сбиться при оценке
выдвигаемой здесь теории божества. Если читатель не привык от-
давать себе отчет в глубочайшем различии языческого пантеизма и
многочисленных монотеистических концепций (иудаизм, христиан-
ство, ислам со всеми своими бесконечными разветвлениями), то
пусть он лучше несколько повременит со своей монотеистической
оценкой нашего трактата. Здесь мы находим самое настоящее ли-
кование буйной языческой плоти и ровно ничего трансцендентного,
ровно никакой абсолютной духовности, никакой единой и неповто-
римой надкосмической личности. Ведь должна же окружающая нас
бесконечная пестрота жизни иметь свой единый закон. Вот этот
закон и именуется здесь божеством, а ни о каком божестве со
своим собственным именем, со своей специфической историей и
проблематикой здесь не может быть и речи. Ведь должно же то,
что совершается вокруг нас, быть какой-то самостоятельной при-
родой? Да, должно, но это и есть то, что в данном трактате име-
нуется божеством. Даже в приводимой в конце трактата цитате
из Платона категория природы стоит на первом месте. Итак, эсте-
тика данного трактата, можно сказать, религиозная или философ-
ско-религиозная, но она не имеет ничего общего ни с какой мо-
нотеистической религией.
Наконец, — и это звучит почти как курьез, — космологическая
эстетика трактата умилительнейшим образом раскрывает все свои
социально-исторические карты. Если задать вопрос о социально-ис-
торической значимости эстетики трактата, то вся проповедуемая
здесь красота космоса есть не что иное, как результат некоего
космического рабовладения. Греческие философы не очень любят
говорить о социально-историческом происхождении своих теорий.
Кажется, только один Аристотель бесстрашно выразил ту мысль,
что все в мире подчиняется одно другому или вытекает одно из
другого, что в каждом явлении и даже в каждом понятии можно
рассмотреть повелевающего господина и повинующегося раба.
И вот теперь наш трактат «О мире» тоже проводит вполне без-
боязненно эту рабовладельческую трактовку космического целого.
Вероятно, Аристотель в своей «Политике», Псевдо-Аристотель в
трактате «О мире» и еще в самом конце античности Либаний в
своей специальной речи «О рабстве» — только эти мыслители и вы-
разили в сознательной форме рабовладельческую природу антично-
го гения. Заявление автора нашего трактата, во всяком
случае, не вызывает в нас в этом отношении ровно никаких
сомнений.
Так можно было бы приблизительно формулировать эстетику
этого чрезвычайно богатого по своим мыслям трактата Псевдо-
Аристотеля «О мире». Мы видим, что его подлинное историческое
место именно в контексте Цицерона и Антиоха, а в конце концов
и в контексте Посидония. Это — бурный перелом от раннего эл-
линизма к позднему эллинизму, который удобнее называть уже
скорее эллинистически-римским периодом, а не просто эллинизмом
вообще.
Трактат переведен по изд.: Aristotelis opera. Berolini, 1831. Vol. 1.
Новые издания (W. L. Lorimer, 1933 и G. Reale, 1974) остались пе-
реводчику недоступными. Отчасти это компенсируется тем, что пе-
171
ревод сверен с новым немецким переводом Г. Штрома, сопровож-
денным подробнейшим комментарием (Aristoteles Werke in deutscher
Ubersetzung. 3. Aufl. Berlin, 1984. Bd 12. 1. Meteorologie. II. Uber
die Welt. Ubersetzt von Hans Strom). На русский язык трактат не
переводился. Подробный пересказ и комментарий к трактату име-
ется у А. Ф. Лосева в пятом томе его «Истории античной эстетики»
(Ранний эллинизм. М., 1979, с. 739—752). Перевод и примечания
И. И. Маханькова. Перевод сверен Э. Г. Юнцем.
1	Трактат обращен к Александру Македонскому, чтобы удо-
стоверить авторство Аристотеля, его воспитателя. В действительно-
сти трактат написан не раньше I в. до н. э., скорее всего в I —
начале II в. н. э.
2	Алоады — великаны От и Эфиальт, сыновья Посейдона от
жены Алоэя Ифимедии. Чтобы похитить Геру и Артемиду, они
взгромоздили гору Оссу на Олимп, а на Оссу — гору Пелион, но
были погублены Аполлоном и Артемидой.
3	Осса — вышеупомянутая гора в Фессалии. Ниса — известно
Много городов и гор с этим названием в Греции, Индии, Эфиопии
и др. Обычно они связаны с культом Диониса. Корикийская пе-
щера— знаменитая сталактитовая пещера в склоне горы Парнас,
над Дельфами. Была посвящена Пану и нимфам.
4	Планеты Сатурн, Юпитер, Марс, Меркурий, Венера. Ср. ниже
(399а 5—12) список периодов их обращений, где они названы в
обратном порядке.
5	Геркулесовы столпы — Гибралтарский пролив.
. ъ Меотида •— Азовское море, Пропонтида — Мраморное, Геллес-
понт — пролив Дарданеллы.
7	Индийский залив — вероятно, Оманский. Эритрейское море —
не то, что теперь называется Красным. Видимо, здесь это — ближ-
няя к Оманскому заливу часть Индийского океана (Аравийское
море).
8	Имеется в виду Каспийское (Гирканское) море, которое в
античности многие считали связанным с океаном, хотя еще Геро-
дот (I 202—203) такую связь отрицал.
9	Галатский залив — Бискайский.
10	Альбион и Иерна — острова Великобритания и Ирландия.
11	Тапробана — остров Цейлон, Фебол — не установлен, Ара-
вийский залив — Красное море.
12	Иберия — Пиренейский полуостров.
13	Приблизительно 7500 км в ширину и 13 000 км в длину.
14	Танаис — река Дон.
15	Липара — крупнейший из Эоловых. (Липарских) островов,
местопребывание бога ветров Эола. На острове был действующий
вулкан. На другом острове этой группы, Гиере, обитал Вулкан
(Гефест).
16	Лебадея, ныне Левадия, — город в Беотии, знаменитый на-
ходившимся поблизости в искусственной пещере оракулом Зевса-
Трофония.
17	Гелика и Бура — города на южном берегу Коринфского за-
лива, в одну ночь уничтоженные землетрясением и вызванным им
наводнением в 373 г. до н. э.
18	Слова Фалеса (ср. Arist. De an. 411д 8).
19	Рассказ исторически недостоверен.
172
20	В действительности у Эмпедокла здесь идет речь не о боге,
а об элементах, из которых все произошло.
21	Реалии Афин периода классики. Коллегия архонтов состояла
из девяти человек, избиравшихся сроком на год, включала архон-
та-эпонима, басилевса, полемарха и шестерых фесмофетов. Булев-
ты — члены совета (Буле, или Совет Пятисот). Обед в пританее
(здание заседаний пританов) — высшая почесть для граждан и
иностранцев.
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
Дион Хрисостом
РЕЧЬ 21
О КРАСОТЕ
1	Дион. Какой высокий и красивый юноша! И он кра-
сив той старинной красотой, которую теперь не уви-
дишь; ее можно встретить только в самых древних ста-
туях, выставленных в Олимпии. Произведения более
поздних времен постепенно становятся все слабее, отча-
сти в этом повинны ваятели, в основном же сам пред-
мет изображения — менее благородный.
Собеседник. Ничего странного, что, по твоим сло-
вам, красивые люди со временем переводятся, ведь то
же самое происходит с некоторыми растениями и жи-
вотными, как это было со львами в Европе. Ведь их
больше нет, хотя раньше они водились и в Македонии,
и в других местах. Вот так же иссякает красота и в
людях.
2	Дион. Только мужская красота, любезнейший, а
женская равным образом расцветает. Теперь, если в
кои века и родится красивый мужчина, то для большин-
ства он еще менее заметен, чем хорошая лошадь для
погонщика мулов. А если кто-то и проявит к нему вни-
мание, то нагло и с нечистыми намерениями. Вследствие
этого я считаю, даже эти редкие красивые люди исче-
зают, становятся незаметными. Ведь красота расцве-
тает от преклонения и почитания, как добродетель от
похвал.
Но, оставленная без внимания, не привлекающая
ничьи или притягивающая только низменные взгляды^
красота тускнеет и меркнет, как со временем тускнеют
и меркнут зеркала.
Собеседник. Так не следует ли и нам, подобно
тому, как это часто делали афиняне, назвать наши дни,
когда нет красивых людей, временем безвластия1 кра-
соты?
174
3	Дион. Клянусь Зевсом, да, но только не по персид-
ским понятиям о красоте2. Никто из эллинов не придер-
живается их взглядов, а если один такой и найдется, то
это только из числа тридцати3.
Разве ты не знаешь одного из тиранов Крития, ко-
торый в мужчинах считал наиболее красивым женст-
венность, а в женщинах — обратное? Видимо, недаром
афиняне выбрали его законодателем, чтобы он внес
изменения в старые законы, от которых Критий, в свою
очередь, ничего не оставил4.
Собеседник. Допустим. Однако что же считали
красивым персы?
4	Дион. Ну, разве это непонятно, раз они красавцев
делали евнухами для большей красоты.
Вот насколько выше они ценили женскую красоту,
впрочем, подобно почти всем варварам, которые так
же, как животные, понимают любовные отношения од-
ним-единственным образом. Как, по преданию, Дедал,
чтобы обмануть быка, натянул коровью шкуру на де-
ревянную раму5, так и они пытаются придать мужчи-
нам женственный облик, не представляя, как иначе
можно любить. Может быть, причина этого в персид-
5 ском воспитании, когда мальчики долго воспитываются
у матерей и старших евнухов, причем и дети и подрост-
ки совершенно не общаются со своими сверстниками и
не видят друг друга обнаженными в гимнасиях и па-
лестрах. Вот отсюда, я думаю, и происходит то, что они
соединяются с матерями, подобно тому как уже взрос-
лые, но еще следующие за своими матками жеребята
иногда пытаются взбрыкивать. Влияние подобного вос-
6 питания показывает и такой пример. Лошадь, конечно,
намного красивее осла, но ослы от природы не стремят-
ся к кобылам, за исключением тех, кто был вскормлен
лошадиным молоком, и то же самое происходит с же-
ребцами, которых выкормили ослицы. У людей же, осо-
бенно с неограниченной властью, это выливается во
что-то противоестественное.
Всем нам известно, что Нерон не только оскопил
своего возлюбленного, но даже переименовал его жен-
ским именем своей возлюбленной, на которой он, пы-
лая страстью, женился, ради чего на глазах у всех по-
садил в тюрьму свою прежнюю жену, с которой состо-
ял в браке при вступлении на престол 6.
175
7 Собеседник. Как же звали ту женщину, чье
имя получил евнух?
Дион. Что тебе до этого? Во всяком случае не Ро-
догуна7. Так вот, этот евнух носил волосы на пробор,
на прогулках его сопровождали служанки, он одевался
по-женски и был вынужден делать многое другое в
таком роде. Наконец, Нерон предложил великие поче-
сти и бесчисленное количество денег тому, кто сделает
этого евнуха женой.
Собеседник. Ну и что же, кто-нибудь это по-
обещал?
8 Дион. Как не пообещать, когда столько предлага-
ют? Или ты не знаешь, каково могущество дающего?
Ведь всегда и везде, когда нужно назначить правите-
ля, выбирают самого богатого в надежде, что из него
можно будет извлечь побольше денег, при этом совер-
шенно не думая, что этот человек собой представляет,
даже если он собирается после прихода к власти пере-
резать вообще всех, включая и тех самых, которые бра-
ли деньги, и захочет лишить их всего, что у них есть.
9 Нерон же в этом отношении намного превзошел всех.
Ему никто ни в чем не смел противоречить, равно как
считать его приказы невозможными для выполнения.
Так, если бы, например, он приказал кому-нибудь
летать, то ему даже это было бы обещано, и тогда Не-
рон содержал бы этого человека при своем дворе так,
словно он и в самом деле будет летать.
Это был единственный в своем роде человек, никог-
да не жалевший ни своих, ни чужих денег.
Но погубила его все-таки эта нечестивая связь с ев-
нухом. Ведь этот евнух, рассерженный на него, расска-
зал о намерениях Нерона его свите, и те, отступившись
10 от него, постарались всеми средствами от Нерона от-
делаться. Как было дело, правда, и по сей день еще
неясно. Что же касается всего остального, то ничто
другое не помешало бы ему быть у власти и дальше,
судя по тому, что еще сейчас все хотели бы, чтобы он
был жив8.
Очень многие так полагают, что хотя Нерон и умер,
но умер не раз и навсегда, а время от времени/оживает
для тех, кто усиленно о нем думает9.
Собеседник. Ты всегда находишь повод для на-
смешек над поступками людей, вот и сейчас ты, мож-
но сказать, из ничего извлек свою любимую тему.
176
А спросить, о чем я хотел, ты мне не даешь.
ц Дион. Может быть, ты смотришь на меня свысока
и считаешь, что я болтаю вздор, если я говорю не о
Кире и Алкивиаде, как и по сей день наши мудрецы,
а вспоминаю Нерона и с ним события более поздние
и менее достойные. Причина этого в том, что я не очень
люблю трагических поэтов и вовсе не стремлюсь им
подражать. Я знаю, что в трагедиях не пристало гово-
рить о своих современниках, а нужно вести речь о со-
бытиях давно минувших, да и то не вполне достовер-
ных. В старые времена никто не стеснялся назвать
своего современника письменно или устно, теперь же
12 по любому поводу поминают древних. А для чего они
это делают, я могу тебе сказать, но только ты уже не
говори, что я все время несу чепуху, хотя, может быть,
этого и недостает.
Ты когда-нибудь обращал внимание на книгопро-
давцев?
Собеседник. Почему ты меня об этом спрашива-
ешь?
Дион. Потому что они, зная спрос на древние кни-
ги, написанные лучше и на более крепком папирусе,
берут самые скверные современные книжонки, зарыва-
ют их в зерно, чтобы они по цвету стали похожи на
старинные, и затем, потрепав их хорошенько, выдают
за древние книги.
Однако о чем ты давеча все хотел спросить меня?
13 Собеседник. Я хотел спросить о том юноше, кто
он и чей сын, потому что я никогда никем не был так
потрясен. По виду он еще мальчик лет шестнадцати-
семнадцами, но ростом не ниже мужчины, а целомудрие
его таково, что заставляет всякого, кто к нему прибли-
жается, тотчас почувствовать благоговение. Смотреть же
в его лицо дольше, чем он смотрит на тебя, пока случай-
но не отвернется, невозможно. Надо быть просто бес-
стыжим или совсем каменным, чтобы смотреть на него
во все глаза. Напротив, приходится опускать взгляд и
отворачиваться. И меня больше всего удивляет именно
то, что красота, сочетающаяся с целомудрием, застав-
ляет даже самых бесстыдных людей отводить глаза и
чувствовать почтение.
14	Дион. Ты, наверное, замечал, что происходит в
воде?
Собеседник. Что же?
177'
Дион. Когда солнце стоит над головой, вода отра-
жает его совершенно прямо. Ты, может быть, видел на
стенах подвижный и пляшущий свет. Но это не настоя-
щий, излучающий свет, а отражение блеска, который
придают волнам солнечные лучи. Так и истинное цело-
мудрие при встрече с людьми отражается в них, и по-
этому кажется, что созерцающие его испытывают бла-
гоговение, но потом, когда люди удаляются прочь, к
ним возвращается прежнее.
Собеседник. Кажется, учитель гимнастики был
также взволнован и потрясен, как и я.
15	Дион. Значит, ты удивишься еще больше, когда
узнаешь, что этот прекрасный юноша — ничей сын.
Собеседник. Что ты имеешь в виду, говоря «ни-
чей»?
Дион. То же, что и ты, когда спрашиваешь «чей»?
Я думаю, ты спрашиваешь, чей он сын.
Собеседник. Так он спартанец?
Дион. Это могло бы быть так, если бы при такой
же, как у него, осанке и мужественности они обладали
бы тем же мягким дружелюбным нравом, а не были бы
дики и жестоки, как порождения земли 10.
По телосложению, однако, его неплохо было бы
сравнить с беотийцем, скорее чем со спартанцем и афи-
нянином, но в том, что он грек до мозга костей, не
приходится сомневаться.
16	Собеседник. Но разве неодинакова красота у
разных народов, или ты считаешь, что среди варваров
не было красивых людей?
Дион. Не думаешь ли ты, что красота, как и об-
щий облик, бывает эллинского и варварского типа, так
же как различаются их язык и обычай одеваться? Или,
может быть, ты думаешь что Ахилл и Гектор были
красивы одинаково?
Собеседник. А разве поэт рассказывает не толь-
ко о храбрости Гектора?
Дион. Конечно, в том месте, где Гектор поджигает
корабли11, — только о храбрости, ведь, я думаю, здесь
не следовало упоминать о его красоте. Но убитый и об-
наженный Гектор вызвал восхищение у видевших его
красоту ахейцев. Об этом поэт говорит так:
И с изумленьем смотрели на рост и на образ прекрасный
Гектора 12.
178
17	Ведь раньше, я думаю, было недосуг разглядеть его
точно. О Гекторе Гомер делает и другие замечания, бо-
лее подробные, чем о любом другом красивом мужег
ведь поэт говорит, что у него была прекрасная голова,
совершенно черные волосы и гибкое тело13. О наруж-
ности Ахилла Гомер нигде особо не говорит, упоминая
только, что его волосы были белокуры, упоминает и
кудри Евфорба14 и Патрокла и говорит, что эти юно-
ши умерли во цвете сил. О прочих красивых мужах и
женах он говорит очень мало. Однако все они были
красивы совершенно по-разному, так что ни Александра
ни Троил, ни Евфорб не походили на Менелая, Патрок-
ла и Нирея, так же как на них не были похожи варва-
ры — египтянин Сесострис, эфиоп Мемнон, Ниний, Ев-
рипил и Пелопе15.
РЕЧЬ 51
К ДИОДОРУ
1	Меня крайне удивляет, друзья, когда кто-то, не одоб-
ряя и не любя какого-нибудь человека, тем не менее,
встав, хвалит его в своей речи, а порой впадает при
этом в длинный энкомий \ составленный с излишней
тщательностью. Ведь у такого человека на совести наи-
более постыдные свойства — трусость, ничтожество
души и самое последнее дело — раболепство, не зря
же говорится у древних: «Молвил ты рабское слово»2.
2	В самом деле, ну кто, как не раб, тот человек, кото-
рый при стольких достойных мужах делает не то, что
думает, и поступает так не по простоте, а по расчету
и умыслу, когда восхищается и льстит тому, кого тер-
петь не может. О таком человеке это еще мягко сказано!
Право же, то, что у нас все хвалят всех, общеизве-
стно. Я очень за вас рад и считаю вас очень счастли-
выми, если мы все до такой степени всех любим, ведь
одно вытекает из другого.
Впрочем, я хотел бы слышать и на агоре, и в дру-
гих собраниях столько же похвальных речей, сколько
приходится выслушивать в совете и экклесии3. У нас
же в зависимости от места, где произносят речь, гово-
рят то одно, то другое, и мы, как учащиеся в школах,
будем защищать противоположные точки зрения.
179
Поэтому, если чужеземец посетит народное собрание,
то ему покажется, будто наш город населяют герои и
мудрецы, а если он попадает на агору, то в этом слу-
чае нет нужды говорить о том, за кого он нас при-
мет, — так как мы и сами это знаем.
3	«Что же, — скажет кто-нибудь, — ты выдвигаешь
обвинение произносящим хвалебные речи?»
Вовсе нет, клянусь Зевсом, я только хочу, чтобы,
насколько это возможно, мы были бы приверженными
добру и человечными не только здесь, но также всюду
и всегда.
Итак, я вижу, что вы уже настолько полно похва-
лили этого человека, что и добавить больше нечего.
Однако следует произнести похвальное слово и в ва-
шу честь, ибо я считаю, что вы намного отличаетесь
от всех других народов.
Я не стал бы этого говорить, если бы в самом де-
ле не считал так. Ведь все прочие смотрят только туда,
откуда ждут выгоды, и расточают похвалы только тем,
кто им что-то дает или способен дать, тогда как вы
считаете большим делом даже просто готовность или
желание дать. Я не говорю, что этот человек не делал
4 для вас ничего хорошего, ибо он делал, но я подчерки-
ваю, что для вас достаточно уже одного его желания.
Далее, другие принимают с одобрением даже самое
незначительное дело — я имею в виду денежные зат-
раты, тогда как вы считаете гораздо более ценным при-
носить пользу городу и проявлять свое благомыслие
к нему, чем понести для города трату.
У других большинство ненавидит тех, кто пытается
их вразумлять, хотя бы это делалось только на сло-
вах; тех же, кто их ублажает лестью, они выслушива-
ют удивительно благосклонно.
У вас же, напротив, может снискать особую любовь
тот, кто со всей откровенностью указывает на ошибки
и стремится вас образумить.
5 Кому не полюбится такой город и такое государст-
во, где присуждаемые почести больше, чем стремление
их приобрести, где большую любовь снискивают те, кто
наставляет на благомыслие, чем те, кто произносит
льстивые речи, где граждане предпочитают, чтобы их
наставляли и вразумляли, нежели ублажали и бало-
вали?
180
Кто же может не поражаться на вас и не считать
счастливцем того, кого вы сочли достойным стоять у
власти над вами?
Но я вижу, что от этого человека у вас требуются
огромные усилия. Ведь когда весь город и весь народ
добровольно вверяют ему себя для наставления, когда
он является блюстителем общественных нравов, когда
ему предоставляют высший суд над благоразумием и
добропорядочностью каждого гражданина, разве не тре-
буются величайшие усилия, чтобы оказаться достойным
вашего доверия? Подумать только, ведь никогда никто
из древних, и вообще никто из замечательных людей
всех времен не достигал такого почета у своих сограж-
дан.
7 Вот, например, знаменитый Перикл, который, как
мы знаем, снискав высшую славу в процветающем го-
роде афинян, достиг должности стратега. Ведь его все-
таки не сочли достойным быть у власти на все дальней-
шее время4. Сократ, напротив5, не учреждал казну, не
возводил общественные здания, но всячески стремился
вразумить граждан, чтобы они были хорошими, и хо-
тел, насколько это в его силах, сделать лучше тех, кто
заблуждается. И современники не вынесли его по сво-
ему невежеству.
8 Насколько же мы, которые позволяем себя воспи-
тывать и даже требуем этого, если есть охотник этим
запяться, насколько же мы совершеннее тех людей, ко-
торых это возмущало, и они не только не воздавали та-
ким людям почестей, но убивали их, как афиняне Со-
крата. Стало быть, какой еще лучший энкомий можно
произнести в его и вашу честь?
Вы же, когда почувствовали, что он делает более
совершенными юношей и эфебов, тотчас решили, что
он и вас может сделать лучшими. И, право же, необ-
ходимость в воспитании и образовании существует не
только у эфебов, но это нужно и взрослым, и всему го-
роду. Так же, как если бы какой-нибудь врач вообра-
зил, будто дети и подростки нуждаются в лечении, а
взрослые — нет.
э И разве не удивительна щедрость вашего города в
почестях? Ведь какой знак отличия вам не предостави-
ли с готовностью? Изображения? Статуи? Посольства
к городам и самодержцу? Разве не почитал вас весь
город, разве не высказывал вам каждый, со своей сто-
181
роны, уважение? Кто же может быть недоволен, полу-
чая так много? Кто не готов, со своей стороны, сделать
все, что в его силах?
Стало быть, и я, думаю, произнес такой энкомий,
на какой только способен. Ведь ясно, что энкомий в
честь ценителей и почитателей какого-нибудь человека
есть тем самым лучшая похвала ему самому.
РЕЧЬ 53
О ГОМЕРЕ
1	Демокрит о Гомере говорил так:
«Наделенный божественным даром, Гомер создал
целый мир из отдельных стихов» \ ибо, не обладая бо-
жественной и превышающей человеческие силы приро-
дой, невозможно создать такие прекрасные и мудрые
поэмы.
Об этом писали многие, одни прославляли поэта,
выделяя некоторое из сказанного им, другие объясня-
ли смысл отдельных мест, и это были не только Ари-
старх и Кратет, но и многие другие, кого в более позд-
нее время называли грамматиками, а прежде — кри-
тиками.
И сам Аристотель, с которого, считается, началась
и критика, и грамматика, во многих диалогах рассужда-
ет о Гомере, весьма им восхищаясь и высоко его ценя.
Об этом писал и Гераклид Понтийский.
2	Еще раньше их Платон при каждом удобном случае
упоминал о Гомере, восторгаясь его прелестью и очаро-
ванием, но подчас упрекая его за его басни и россказни
о богах, вредные для людей, в которых Гомер рассказы-
вал о хитростях и кознях богов друг против друга, о
прелюбодеяниях, брани и соперничестве среди них2.
Вот почему Платон и не уделяет Гомеру места в
своем граде и государстве3, которое, он полагал, будет
основано на мудрости, чтобы те, кого он назначал стра-
жами и вождями, в детстве не знали таких вещей о бо-
гах и не слышали мрачных рассказов об Аиде, дабы это
не сделало их слабыми в битве и перед лицом смерти4,
и чтобы они не уподобились жеребятам, которых труд-
но объезжать, если они с самого начала боятся того,
что, по сути дела, нестрашно5.
182
3	Существует и другое учение, более полное, более
пространное и нелегкое для толкования, рассматриваю-
щее, в ошибках ли Гомера здесь дело или, может быть,
он доносил до людей нечто естественное, переданное,
по тогдашнему обыкновению, в виде мифа. В этом труд-
но быть судьей, так же как нелегко, я думаю, рассу-
дить двух своих друзей, которые препираются друг с
другом, будучи оба достойными людьми.
4	Философ Зенон тоже писал об «Илиаде», «Одиссее»
и «Маргите»6, он считал, что эту последнюю поэму Го-
мер написал в юности, пробуя свои силы в поэзии. Зе-
5	нон ничего не порицает у Гомера, но изучает и указы-
вает, где у него правда, а где предание, чтобы Гомер
не казался противоречащим сам себе в тех местах, где
у него есть несоответствия7
Исследование о том, что в этих поэмах вымышлено,
а что правдиво, ранее провел Антисфен8, но он не до-
вел свое дело до конца, тогда как Зенон сделал это
подробно и полностью. На эту же тему писал Персей9,
ученик Зенона, и многие другие.
Платон, упрекая Гомера, о чем я уже говорил, вме-
сте с тем признавал и такую чудодейственную силу его
произведений, как способность изобразить любую вещь
и воспроизвести любой естественный звук — шум реки,
голос ветра и волн10, и поэтому Платон достаточно
иронично приказывает увенчать поэта шерстяной по-
вязкой и помазать миром, а затем отсылает его прочь11.
Точно так же поступают женщины с ласточками 12.
6	] К тому же Платон, нападая на чародейство Гомера,
весьма изумляется этому мужу. Ведь просто так, без
вдохновения Аполлона и Муз, невозможно было создать
произведение, сильное, высокое и блестящее до такой
степени, что его уже столько лет повторяют не только те,
кто говорит на одном с Гомером языке и наречии, но и
многие варвары. Ведь в поэмах Гомера сведущи, кроме
тех, кто владеет греческим помимо родного, и людей
смешанного происхождения, также и многие другие, не
знающие греческого, иные из которых обитают весьма
Далеко. Ведь, говорят, даже среди индийцев поют по-
эмы Гомера, переложив их на свой язык и лад.
? Стало быть, индийцы, которым невидимы многие на-
ши звезды — ведь рассказывают, что Медведицы ни-
когда не показываются над ними, — тем не менее зна-
183
ют о страданиях Приама, о плачах и воплях Гекубы
и Андромахи, о мужестве Ахилла и Гектора.
Вот на что способно мусическое искусство одного
человека! И мне кажется, что своей силой Гомер прев-
8 зошел и сирен, и Орфея. Ведь разве заколдовывать
камни, растения и диких зверей 13 — это не то же са-
мое, что подчинить себе варваров, для которых чужды
сами звуки эллинской речи, которые не знают ни язы-
ка, ни событий, о которых говорится, но поддаются
очарованию просто, я думаю, одной кифары.
Я полагаю, что многие еще более непросвещенные
варвары слышали имя Гомера, хотя они даже не име-
ют точного представления ни о чем из того, что Гомер
изображает, будь то зверь, растение или что-то другое.
9 Впрочем, жизнь этого мужа заслуживает похвалы
еще больше, чем его произведения. Ведь жил он в бед-
ности, странствуя и добывая своими поэмами ровно
столько, сколько нужно на пропитание, что говорит о
его замечательном мужестве и возвышенном образе мыс-
лей; при этом он нигде не писал своего имени и не
упоминал его в поэмах, тогда как остальные, все, кто
только считал себя хоть сколько-нибудь способным к
поэзии или прозе, ставили свои имена и в начале, и в
10 конце своих произведений, как это делали и Гекатей, и
Геродот, и Фукидид, который не только один раз в на-
чале и раз в конце, а многократно, приступая к описа-
нию каждой зимы и лета, свидетельствовал, что это на-
писал Фукидид 14.
Гомер же был до такой степени свободен от всего
этого и велик, что порой не помнилось, что поэмы на-
писаны им, а казалось, что они созданы оракулом бо-
гов, прозвучавшим некогда из тайных и недоступных
глубин.
И Поскольку все, что написано Гомером, благотворно
и полезно, то если бы кто-нибудь взялся рассмотреть
все, что сказано у Гомера о добродетели и пороке, пе-
ред ним встала бы огромная задача.
Однако все-таки можно сказать вкратце, какими, по
мнению Гомера, должны быть цари. Так, хваля царя,
он говорил о нем «разумом равный Зевесу», а хороших
царей он называл «питомцами Зевса»15. О Миносе,
справедливость которого снискала величайшую славу
среди эллинов, Гомер говорил, что он — ученик и собе-
седник Зевса 16, самый первый и великий царь из всех,
184
которому Зевс, признавая только его одного, передал
искусство царской власти, так что все добрые цари
должны управлять, глядя на Миноса, и стремиться
уподобиться в этом деле богам, насколько это возмож-
но для смертных.
2 Каким именно образом Зевс осуществлял свою цар-
скую власть, Гомер показывает по-разному, в частности,
вкратце он изображает его силу и разум, постоянно на-
зывая Зевса отцом богов и людей17. Стало быть, цар-
ское правление должно быть отеческим и попечительным
на основе благосклонности и дружбы; стоять во главе
и властвовать должно не иначе, как только любя и по-
кровительствуя, так что Зевс не зря называется отцом
богов и людей.
РЕЧЬ 55
О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ
1 Собеседник. Раз уж ты объявляешь себя хвалите-
лем Сократа и в речах восхищаешься этим мужем, зна-
чит, ты должен мне сказать, какой мудрец был его учи-
телем. Ведь ваятель Фидий был учеником Гигия, жи-
вописец Полигнот и его брат были учениками своего
отца Аглаофонта, а Ферекид1 был учителем Пифагора,
который в свою очередь был учителем Эмпедокла и дру-
гих. И о других знаменитых людях мы можем сказать,
у кого они учились, прежде чем стать достойными упо-
минания, за исключением, правда, Гераклита Эфесско-
го и Гесиода Аскрийского. Ведь Гесиод говорил, что
принял от Муз свои произведения вместе с веткой лав-
ра, когда пас на Геликоне стадо2, чтобы таким образом
сбить нас с толку, если мы вздумаем искать его учи-
теля.
2 Гераклит же и того лучше утверждал, что сам от-
крыл природу всего сущего и был мудрецом сам по
себе.
Что же касается Гомера, то, как и в остальном, что
с ним связано, и этот вопрос неясен эллинам.
Сократ же, будучи ребенком, как мы слышали, обу-
чался ремеслу своего отца 3. О том же, кто был его на-
ставником в мудрости, столь благотворной и прекрас-
ной, не откажи рассказать нам ты.
185
3 Дион. Но я полагаю, что для многих, во всяком
случае для тех, кто хорошо изучал и того и другого
автора, ясно, что Сократ стал истинным учеником Го-
мера, а вовсе не Архелая4, как считают некоторые.
Собеседник. Но как же можно говорить, что тот
человек, который даже не жил в одно время с Гомером,
не то что когда-либо его видел, все-таки впоследствии
стал его учеником?
Дион. Ну и что в этом такого? Ведь во время Го-
мера мог жить какой-нибудь человек, который ничего
не слышал о поэмах Гомера или если и слышал, то не
обращал на них внимания. Можно назвать его учеником
Гомера?
Собеседник. Никоим образом.
4 Дион. Значит, можно называть учеником Гомера
того, кто хотя и не жил с ним в одно время и не видел
его, но стал близким ему по образу мыслей? Или ты
не можешь назвать человека чьим-либо последователем,
если они не были современниками?
Собеседник. Я могу.
Дион. Стало быть, если этот человек последова-
тель, то тем самым он будет и учеником.
Ведь последователь, конечно, хорошо знает того че-
ловека, кому он следует, и, подражая его делам и сло-
5 вам, он старается казаться похожим на него. А это как
раз то же самое, что делает ученик, ведь он перенимает
мастерство, внимательно глядя на учителя и подражая
ему. С другой стороны, просто видеться и общаться еще
вовсе не значит учиться.
Ведь многие люди видят флейтиста, находятся с ним
рядом, слушают его каждый день, но они и дунуть в
трубу не смогут, пока не станут обучаться у него иг-
ре и не приложат к этому старания.
Если же тебе режет слух, когда Сократа называют
учеником Гомера, а не просто последователем, то для
меня здесь нет разницы.
6 Собеседник. Это мне кажется не менее стран-
ным, чем другое. Ведь Гомер был поэтом, не имеющим
равных, а Сократ — философ.
Дион. Допустим. Однако, рассуждая так, ты и Ар-
хилоха не назовешь последователем Гомера, раз он во
всех своих сочинениях пользовался не его размером, а
в основном другими; не назовешь ты и Стесихора, по-
186
скольку Гомер был эпическим, а Стесихор — меличе-
ским поэтом.
7 Собеседник. Нет, назову, ведь все эллины счи-
тают, что Стесихор был последователем Гомера и что
он весьма сходен с ним в поэтическом искусстве. Но по
каким же признакам тебе Сократ кажется похожим на
Гомера?
Дион. Первое и самое главное — по характеру.
Ведь ни тот, ни другой не были кичливы и дерзки, как
невежественные софисты. Гомер не сообщает ни откуда
он родом, ни кто его родители, ни как его зовут. На-
против, если бы это зависело только от него, мы бы так
и не узнали имя того, кто написал «Илиаду» и «Одис-
сею».
8 Что касается Сократа, то хотя ему и удалось скрыть
свою родину из-за величия и славы Афин, которые стоя-
ли во главе Греции в то время, однако он никогда о
себе не говорил много и не притязал ни на какую
мудрость, хотя был получен оракул Аполлона о том,
что он является мудрейшим среди эллинов и варваров5.
Наконец, Сократ не оставил после себя ничего написан-
ного и в этом отношении превзошел Гомера. Ведь по-
добно тому, как имя Гомера мы знаем, потому что слы-
шали от других, так мы знаем и слова Сократа, кото-
рые завещали нам другие. Вот насколько сдержанными
и скромными были оба эти мужа.
9 Далее, и Гомер и Сократ равным образом презира-
ли погоню за имуществом. Один в стихах, другой в про-
зе, они рассуждали о том, что выше их: о добродетели
и пороке, о заблуждении и исправлении; о правде и
лжи, о том, что большинство имеет только мнимое зна-
ние, тогда как мудрые обладают знанием истинным.
Также они сходны в том, что были наделены не-
обыкновенной способностью к уподоблениям и сравне-
ниям.
Собеседник. Вот уж странно, что ты считаешь
возможным соотносить огонь, ветер, море, орлов, быков,
львов и все другое, что есть в сравнениях Гомера, ко-
торыми он украсил свое произведение, с горшечника-
ми и сапожниками Сократа.
° Дион. Да, я счел это возможным, мой дорогой, раз
Уж хмы сравниваем лису Архилоха6 со львами и лео-
пардами Гомера и говорим, что она ничуть или самую
Малость хуже.
187
Но ведь возможно, что ты не одобряешь и те из го-
меровских сравнений, в которых упоминаются скворцы,
галки, саранча, горящие головни, пепел, горох или где
он изображает людей, веющих зерно, и ты считаешь, что
11 у Гомера эти сравнения самые неудачные. Ты восхища-
ешься только львами, орлами, Сциллой и киклопами,
которыми он прельщал лишь самых глупых людей, так
же как кормилицы, которые рассказывают детям о Ла-
мии 7.
Подобно тому как Гомер с помощью мифов и исто-
рий старался наставлять людей, которых воспитывать
крайне трудно, так же и Сократ часто прибегал к это-
му приему, порой говоря серьезно, порой притворяясь,
что шутит, но все для того, чтобы это пошло людям на
пользу, и возможно, что здесь он приходил к столкнове-
нию с излагателями мифов и историками.
12 Ив самом деле, не зря он представляет произнося-
щими речи Горгия, Пола, Фрасимаха, Продика, Менона,
Евтифрона, Анита, Алкивиада, Лахета, хотя можно бы-
ло не называть имен8. Но он знал, что именно таким
образом можно принести наибольшую пользу слушате-
лям, если речи будут подходить тем, кто их произносит,
а люди — речам, ведь иначе понимать большинству не-
легко, кроме философов и образованных людей. Боль-
шинство же думает, что это говорилось попусту, сбива-
ло с толку и было вздором.
13 Сократ же, когда выводил хвастливого человека, то
тем самым говорил о хвастовстве, когда изображал
бесстыдного и гнусного — о бесстыдстве и гнусности,
когда же он представлял неблагодарного и гневливого—
тем самым отвращал от неблагодарности и вспыльчи-
вости. И так же на примерах других людей, подвержен-
ных страстям и порокам, он показывает, какова суть
этих страстей и пороков гораздо более ясно, нежели
14 когда он говорил о них просто, без примеров. Мне ка-
жется, что это качество он перенял от Гомера. Ведь Го-
мер, когда рассказывает о том, как Долон страстно меч-
тал о конях Ахилла, как, будучи в состоянии убежать
от врагов, он остановился, потому что рядом с ним в зем-
лю вонзилось копье и быстрота уже была ему бесполез-
на, как он трясся от ужаса и лязгал зубами, как ска-
зал врагам не только то, что они у него спрашивали, но
и то, что было никому неизвестно, ведь он рассказал о
фракийских конях и о Ресе, когда еще никто не знал,
188
что он прибыл. Гомер говорит обо всем этом с предель-
ной ясностью, и не кажется ли тебе, что тем самым он
рассуждает о трусости и тщеславии?9
15 Когда он рассказывает о Пандаре, как тот нарушил
клятвы 10 в надежде на дары от Александра, сына Приа-
ма, и, пустив стрелу, все же не убил Менелая, хотя и
считался хорошим стрелком, как, нарушив клятву, он
сделал троянцев менее сильными духом в войне, по-
скольку они постоянно помнили о клятвопреступлении:
...нарушивши клятвы святые,
Мы вероломно воюем; за то и добра никакого
Нам, я уверен, не выйдет... 11
16 И какой смертью он умер в скором времени, когда
ему отрезали язык, прежде чем Александр сказал ему
хоть слово благодарности12. Не кажется ли тебе, чта
Гомер, рассказывая об этом с такой тщательностью, го-
ворит тем самым о подкупности, нечестии и вообще без-
рассудстве? Пандар проклинает свои стрелы и грозит-
ся ломать и сжечь их13, словно эти стрелы наводят на
него ужас.
17 Гомер говорит об Азии Гиртакиде, что он один не
подчинился, когда военачальник приказал оставить ко-
ней за пределами рва:
Азий на бурных конях устремлялся к судам мореходным,
Муж безрассудный! Ему не избегнуть от грозного рока;
Нет, колесницей и конями он величаяся, гордый,
Вспять от Ахейских судов не воротится к Трое холмистой...14.
18 Азий въезжает на такое неудобное место, среди стен,
рва и кораблей, где и пеших-то хватали враги, и таким
образом большинство их было перерезано, когда была
предпринята небольшая вылазка.
Но Азий, возбужденный гордостью за своих коней и
красивую колесницу, думал проехать через стену и был
готов, бросившись в море, сражаться с колесницы.
Не кажется ли, что здесь Гомер говорил о непови-
новении и кичливости?
С другой стороны, он противопоставляет этому По-
лидаманта, который повелевал соблюдать осторожность
и не переходить рва, указывая при этом на опасность
'такого предприятия и на полученные предзнаменова-
ния 15, поскольку он знал, что иначе никто не послу-
шается его слов и разве что с помощью предзнаменова-
ния ему скорее удастся убедить Гектора. Или, напри-
180
мер, Гомер изображает Нестора, который кладет конец
гневу бранящихся Ахилла и Агамемнона и ясно пред-
сказывает им то, что может произойти из-за их ссоры,
а впоследствии Нестор упрекает Агамемнона в том, что
он не прав, и вынуждает его упрашивать Ахилла16.
Или Гомер представляет Одиссея, исправляющего ошиб-
ку Агамемнона, который, желая испытать, как войско
переносит затяжную войну, чуть было не склонил его
к бегству17.
Таким образом, не кажется ли, что во всех этих слу-
чаях Гомер высказывает свои мысли о благоразумии,
о военном искусстве и искусстве прорицания, а кроме
того, об умении сообразовываться с обстоятельствами и
о неспособности их учитывать?
20 Что же касается «Одиссеи», то здесь, оставив все ос-
тальное в стороне, я упомяну только об одном Антиное,
ибо его Гомер изображает как самого хвастливого и
необузданного из женихов.
В начале Антиной относится к Одиссею с презрени-
ем, потому что он одет в лохмотья, в то время как сам
Антиной в богатых одеждах пьет из золотых кубков,
которые ему не принадлежат, и роскошно пирует не на
отцовских хлебах, а будучи прихлебателем в доме, где
отсутствует хозяин 18. Он говорит о своей любви к Пе-
нелопе, а сам сожительствует с рабынями Одиссея и во
всем прочем ведет себя необузданно.
21 Под конец он пытается натянуть лук, будучи неуме-
лым лучником, к тому же руки его так ослабли в рос-
коши, что он был не в силах натянуть тетиву, пока
кто-то не смазал ее туком. И это на глазах Одиссея и
в присутствии своей возлюбленной, при стольких людях
Антиной был не в состоянии натянуть лук и понять, ка-
ким образом Телемах ставит топоры19.
Однако у Гомера он умирает не выбранной наудачу
смертью, а именно пораженный в горло20, а не в другое
место, подобно тому, как не случайно Пандар умер с
отсеченным языком.
Ведь если иногда кто-то и претерпевал подобное
случайно, однако в основном можно сказать, что такие-
то люди должны умереть, пораженные в живот, дру-
гие — в срамные части, а третьи — в рот.
22 Стало быть, Гомер говорит это все не случайно? Со-
крат точно так же пользуется своими речами и приме-
рами и, говоря с Анитом, упоминает кожевников и са-
190
пожников; с Лисиклом — агнцев и овечьи шкуры, g
Ликоном — судей и ложные доносы, с фессалийцем Ме-
ноном — влюбленных и возлюбленных21.
Однако Сократ приводит и другие примеры, называя
своих друзей и говоря о дружбе в связи с Лисием или
говоря о благоразумии по поводу Хармида.
А. А. Тахо-Годи
КОММЕНТАРИЙ
Дион Хрисостом («Златоуст») родился около 40 г. н. э. в Пру-
се, маленьком городке у берегов Пропонтиды, расположенном в
римской провинции Вифинии. Он происходил из знатной семьи и
получил блестящее риторическое и философское воспитание. Жил
в Риме (при императорах дома Флавиев), был изгнан Домициа-
ном, вернулся туда в царствование Нервы и умер, оставив 80 ре-
чей, считавшихся образцовыми по своей классической «простоте»
(apheleia) в период утонченной «Второй софистики» (I—II в. н. э.),
выдающимся деятелем которой был Дион.
Ученичество у известного стоика Музония Руфа и привержен-
ность к стоицизму не помешали Диону в молодости критиковать
стоическую доктрину (недошедшая речь против Музония). Он был
близок также к учению киников, и его можно считать кинизирую-
щим стоиком, что в эту эклектическую эпоху не было такой уж
редкостью (ср., например, современника Диона Эпиктета). Во вся-
ком случае, во время своего четырнадцатилетнего изгнания Дион
вел жизнь бродячих философов-киников, зарабатывая на жизнь
трудом и подражая им в бедности и непритязательной простоте
жизни.
Он использовал известный кинический жанр философской бе-
седы— диатрибу с ее этической и политической окраской, направ-
ленную на обличение богатства и власти и на прославление добро-
детели и природы, которые понимались Дионом в стоическо-кини-
ческом духе. Речи-диалоги Диона полны личных биографических
моментов и общефилософских, но вполне доступных для среднего
слушателя рассуждений. Блестящий софист (см. похвалу ему у
Филострата в «Жизнеописаниях софистов» I 7 и в «Жизни Апол-
лония Тианского» V 37), декламатор и ритор, он удостоился та-
кой славы, что неоплатоник Синесий Киренский (впоследствии епи-
скоп Кирены), ожидая рождения сына, сочиняет ему книжку под
названием «Дион Хрисостом, или О жизни по его образцу», где
восхваляет Диона как истинного философа, мыслителя, оратора и
наставника в достижении высшей истины.
Художественно-эстетическим образцом для Диона были Гомер,
Геродот, Фукидид и Ксенофонт, излюбленные авторы выдающихся
эллинистически-римских риторов, сочинения которых пестрели при-
мерами и цитатами, взятыми из этих классических текстов. Гомер
вообще не раз становится предметом рассуждений Диона (напри-
мер, речи 18, 53, 55), который прославляет «мусическое искусство
одного человека», превзошедшего сирен и Орфея и подчинившего
своему очарованию варваров. Дион не только проявляет свою эру-
191
дицию, ссылаясь на древние авторитеты (Демокрит, Зенон, Пла-
тон, Аристотель), но и восхваляет простоту Гомера, бедность, му-
жество, «возвышенный образ мыслей» и полное отсутствие често-
любия, то есть создавая образ поэта, отличающегося милой сердцу
Диона кинической добродетелью (речь 5*3).
Сократ, мудрость которого тоже близка, судя по Диону, ки-
никам,— подлинный ученик Гомера «по образу мыслей» и «харак-
теру». Для автора Гомер и Сократ — образцы истинной мудрости,
«сдержанные и скромные» наставники людей (речь 55). Поэтиче-
ский, художественный образ, по мнению Диона, наделен огромной
этической воспитывающей силой и несет в себе даже нечто симво-
лическое. Вот почему такую роль придает Дион сравнению, мифу,
шутке, примеру, наполняя их содержательностью и значитель-
ностью, а не считая их только достижением внешней техники поэта
и философа (речь 5,5).
Для Диона жив классический идеал «человечного», доброго,
свободного гражданина, слова которого соответствуют его мыслям
и который воспитывает и вразумляет своих сограждан, не ожидая
от них похвалы и вознаграждения. По всему видно, что классиче-
ская калокагатия воспринимается Дионом в сократическо-киниче-
ском аспекте (речь 51).
Представление об истинной красоте связано у Диона с мораль-
ным совершенством. Поэтому оказывается, что «старинная красота»
в людях исчезла, иссякла, так как она «расцветает от преклонения
и почитания, как добродетель от похвал». Время тиранических це-
зарей в духе Нерона губит добродетель и красоту, ибо неограни-
ченной власти родственно все противоестественное. Подлинная же
красота неразрывна с целомудрием человека, вызывая благоговение
у созерцателя. Примечательно, что эта красота воплощается, как и
у Платона, в прекрасном юношеском облике. Дион стремится так-
же доказать, что красота присуща эллинам и варварам и что в
красоте отдельного человека выступает красота целого народа.
И здесь Гомер дает множество примеров, доказывающих, что ге-
рои «не были красивы в одном и том же духе» (речь 21).
Рассуждения о прекрасном поэте, прекрасном философе, пре-
красном гражданине и прекрасном юноше неотделимы у Диона
от выпадов против тиранов, древних и новых, Крития и Нерона,
против потери гражданских доблестей в защиту гармонии красоты
и добродетели.
Перевод речей Диона Хрисостома выполнен О. В. Смыкой под
редакцией А. А. Тахо-Годи по изд.: Dio Chrysostom/With an english
translation by J. W. Cohoon. In 5 vol. London; Harvard, 1961 — 1977.
Vol. II, 1977. Vol. IV transl. by H. Lamar Crosby. 1962. Сверен
В. В. Борисенко. Печатается впервые.
РЕЧЬ 21
О КРАСОТЕ
1	Афиняне называли год, в который не могли избрать закон-
ных архонтов, годом «анархии», то есть буквально безвластия.
Ксенофонт пишет, например, что архонт Пифодор, избранный при
192
тридцати тиранах, не был занесен в список архонтов, так как этот
год «они назвали годом анархии» (История Греции II 3, 1).
2	Персидские понятия о красоте, то есть превознесение муж-
ской красоты. Ср. Платон. Пир 178 с., 192 а—с; Цицерон.
О природе богов. I 28, 78—79; а также Тахо-Годи А. А.
О древнегреческом понимании личности по материалам термина
sdma//Bonpocbi классической филологии. М., 1971. № 3—4.
3	Тридцать тиранов — олигархическая форма правления, уста-
новленная в Афинах в 404 г., но просуществовавшая недолго.
Олигархи происходили из аристократических семей, и некоторых из
них обвиняли в извращенных вкусах.
4	Критий, сын Каллесхра, — один из олигархов, глава Тридца-
ти. Был известен как образованный человек, поэт и оратор. О Кри-
тии Ксенофонт писал, что он «при олигархии превосходил всех ко-
рыстолюбием, склонностью к насилию, кровожадностью» (Воспоми-
нания о Сократе I 2, 12).
5	Дедал Афинский, искусный изобретатель и мастер, соорудил
эту искусственную корову для критской царицы Пасифаи, породив-
шей чудовищного Минотавра, или Астерия. См. у мифографа
Аполлодора III 1, 3—4.
6	Император Нерон развелся со своей супругой Октавией, со-
сланной и убитой по его приказанию (Сенека. Октавия); же-
нился на Поппее Сабине, а после смерти этой последней назвал
своего любимца Спера ее именем (Светоний. Нерон. 28).
7	Родогуна — имя, часто встречающееся в Персии.
8	Имеется в виду время императора Домициана, изгнавшего
Диона и превзошедшего Нерона жестокостью.
9	После смерти Нерона несколько раз появлялись Лженероны,
вызывавшие политические смуты.
10	Игра слов. Спартанец — «ничей» сын, так как слово спарта-
нец («житель Спарты») и спарт («посеянный») созвучны. По пре-
данию, спарты появились из земли от зубов убитого Кадмом дра-
кона, которыми он засеял поле. Таким образом «спарт» не имеет
родителей.
11	Гомер. Илиада XV 592—746.
12	Илиада XXII 370 сл. (перевод В. В. Вересаева).
13	Илиада XXII 403, 402, 373 и сл.
14	Илиада I 197.
Кровью смочилися кудри, подобные девам Харитам,
Золотом и серебром перевитые косы Евфорба.
(Илиада XVII 51 сл.)
Евфорб схож с «деревцом», «молодой маслиной» (53).
15	Евфорб — троянец, сын Панфоя, ранивший смертельно Пат-
рокла (XVI 806—808) и сам убитый Менелаем (XVII 45—60).
Александр — троянский царевич Парис.
Троил — сын царя Приама, павший под Троей (Илиада XXIV
257).
Нирей — красивейший среди греков, приведших войска под
Трою (Илиада II 71—75).
Се	сострис — греческое имя египетского фараона Рамзеса 11
(XV—XIV вв. до н. э.).
Мемнон, сын Эос-Зари, царь эфиопов, союзник троянцев. Сла-
вился красотой (Гомер. Одиссея XI 522).
7 Античность в контексте современности
193
Ниний — сын Нина и Семирамиды, основателей ассирийского
государства и строителей Ниневии.
Еврипил— сын Телефа, царя Мизии (М. Азия)—союзник тро-
янцев, племянник Приама; убит сыном Ахилла Неоптолемом. По
красоте его превосходил лишь Мемнон (Одиссея XI 519—522).
Пелопе — внук Зевса, сын Тантала, царствовавший в Сипиле
(М. Азия).
РЕЧЬ 51
К ДИОДОРУ
1	Энкомий — хвалебная речь.
2	Еврипид. Финикиянки 392.
3	Экклесия — народное собрание.
4	В 430 г. до н. э. против Перикла было возбуждено обвине-
ние в плохом управлении финансами, и он был присужден к де-
нежному штрафу (Фукидид II 65, 3). В 429 г. он умер.
5	Здесь в тексте пропуск, который восстанавливают различно.
По одной конъектуре, дальнейшие слова относят к Периклу, кото-
рый учредил казну (имеется в виду казна на Делосе), возводил
здания, вразумлял граждан, и они не вынесли его по своему неве-
жеству. По другой, более основательной, здесь идет речь о Сокра-
те, который также не угодил гражданам, хотя не учреждал казны
и не отстраивал Афины.
План риторического построения речи здесь вполне оправдан.
РЕЧЬ 53
О ГОМЕРЕ
1	Демокрит В 21 О. = фр. 573 Маков. = фр. 575 Лурье.
2	Платон. Государство X 59,5 Ьс. 607 а.
3	Там же. III 398 ab.
4	Там же. III 386 а—387 с.
5	Там же. III 413 de.
6	Имеется в виду стоик Зенон из Китиона.
«Маргит» — комическая поэма о глупом герое, считающем себя
вполне разумным. Приписывалась ошибочно Гомеру.
7	Зенон, SVF 1 фр. 274; фр. 456 (Zenonis discipuli) Arnim.
8	Диоген Лаэртский (VI 16—18) среди сочинений Антпсфена,.
ученика Сократа, основателя кинической школы, указывает сочине-
ние «О Гомере» и ряд других на гомеровские темы (Антисфен.
фр. 58 Caizzi).
9	Персей из Китиона (III в. до н. э.), философ-стоик, ученик
Зенона, бывший раб (Фр. 45 SVF I Arnim).
10	Платон. Государство III 396 Ь.
11	Там же. 398 ab.
12	Имеется в виду народный обычай весной выпускать ласточ-
ку на волю, спев ей благодарственную песню.
13	Подразумевается Орфей с его чудодейственной игрой на
лире.
194
14	Фукидид писал свою историю Пелопоннесской войны, распре-
делив ее по зимним и летним кампаниям.
15	Илиада II 169, 407; X 137 (об Одиссее); I 176; II 98; IX
229 и мн. др.
16	Одиссея XIX 178.
17	Например, Илиада I 544.
РЕЧЬ 55
О ГОМЕРЕ И СОКРАТЕ
1	Полигнот с острова Фасос (V в. до н. э.)—знаменитый
живописец. Павсаний (II в. н. э.) в «Описании Эллады» изобра-
жает картины Полигнота в Дельфах, посвященные разрушению
Илиона (X 25—27) и Одиссею в Аиде (X 28—29).
Ферекид Сирский (VI в. до н. э.) считается одним из первых
греческих прозаиков и философов.
2	Гесиод. Теогония 22 сл.
3	Отец Сократа был скульптор Софрониск.
4	Архелай Афинский (V в. до н. э.), философ, ученик Анакса-
гора, считавший началом всего гомеомерии и Нус-Ум, а вместили-
щем ума — воздух как древнейшую материю.
5	Платон. Апология Сократа 21 а.
6	Имеются в виду басни Архилоха, дошедшие до нас во фраг-
ментах.
7	Ламия — сказочное существо, по ночам высасывающее кровь.
8	Имена героев платоновских диалогов.
0	Гомер. Илиада X 299—554 (о разведке Диомеда и Одиссея
в Троянский лагерь и убийстве вражеского лазутчика Долона).
10	Там же. IV 86—126 (перевод Н. И. Гнедича).
11	Там же. VII 351—353.
12	Там же. V 290—296.
13	Там же. V 209—216.
14	Там же. XII 112—115.
15	Там же. XII 60—79; 210—229.
16	Там же. I 247—284; IX 96—113.
17	Там же. II 182—207.
18	Гомер. Одиссея. XVII 445—462.
19	Там же. XXI 175—187.
20	Там же. XXII 15—19.
21	Перечисляются действующие лица диалогов Платона: «Апо-
логия Сократа», «Менон». Лисикл — второй муж Аспасии, торговец
скотом (Плутарх. Перикл XXIV).
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
Максим Тирский
О ТОМ, СЛЕДУЕТ ЛИ МОЛИТЬСЯ
I Некий Фригиец1 — муж нерадивый, но до денег охо-
чий — уловляет, как повествует миф, Сатира — вино-
любивого демона, вино подмешав в источник, для уто-
ления жажды тому обыкновенно служивший. Обращает
мольбу неразумный Фригиец к плененному богу; молит
же о том, что пристало ему — просить, а божеству —
содеять: да сделается у него земля золотой, и древа зо-
лотыми, и нивы, и луга, и цветы на них. Исполняет это
Сатир. Когда же зазолотилась у него земля, голод объ-
ял фригийцев. И оплакивает Мидас свое богатство, и
творит палинодию2 первой мольбе, и молит не Сатира
уже, но богов и богинь: да вернется к нему прежняя
бедность — та, легко выносимая, плодоносная, плодо-
родная, а золото да падет на головы врагов. Молился
он об этом, обливаясь слезами, но ничего более не до-
бился.
Хвалю этот миф за его изящество и за то, что ведет
он к истине. Ибо о чем ином повествует он, намекая3,
как не о том, что молитва неразумного мужа никакой не
приносит пользы: ведь он молится, чтобы получить, но
отрекается тотчас, едва получит? А ловля Сатира, и
узы, и вино — это символы мифа, а значат они, что
одни — обманом, а иные — и насилием достигают того,
к чему стремились, но о чем не молили. Приписывают
же богам дары, не от них полученные, ведь бог не дает
ничего, кроме блага4, а это все — безрассудные подар-
ки безрассудного случая, вроде творимых во хмелю не-
лепостей.
11 А Лидиец Фригийца еще неразумнее? Не просил ли
он у Аполлона завладеть Персидской державой? Не
обихаживал обильным золотом бога, словно владыку-
мздоимца? А часто слыша, как бог возвещает из Дельф:
«Крез! Галис-поток перейдя, ты великое царство разру-
шишь!»5 — истолковал в свою пользу сие прорицание,
перешел Галис и разрушил великое царство Лидийское.
196
Слышу, как и у Гомера молит муж Эллин: «Даруй,
о Зевс! Да падет на Аякса, или Диомеда, иль на царя
самого многозлатой Микены Атрида», — и будто бы
Зевс исполняет эту мольбу: «Вылетел жребий из шле-
ма, данаями всеми желанный, жребий Аякса...»6.
А молитвой Приама, просившего за родимую землю,
быков и овец многократно закалая Зевсу, — тот пре-
небрег и не выполнил. А Агамемнону, отправлявшемуся
на чужбину, Зевс «обетом и знаменьем сам предназна-
чил» возвратиться «рушителем Трои высокотвердын-
ной»7. И Аполлон сначала не защитил оскорбленного
Хриса, а когда тот обратился к нему от всего сердца и
напомнил о «тучных бедрах», тогда направил бог свои
стрелы, и «девять дней» летели они на воинство Эл-
линское, и «на псов и на мулов»8.
III Что же это, о превосходнейший из поэтов? Жадно и
корыстно, по-твоему, божество, и ничуть не лучше боль-
шинства людей? Неужели признаем и мы, что, как ты
говоришь, «умолимы и самые боги»? 9 Или, напротив,
неумолимо божество, непреклонно и неизменно? Ведь
переменяться и передумывать не подобает не только
что богу, но и достойному мужу: ибо, если человек пе-
ременчивый и непостоянный меняет помыслы от худше-
го к лучшему, прежнее его суждение было дурно; если
же к худшему от лучшего — дурна перемена. Божест-
во же чуждо всего дурного.
Кроме того, всякий просящий о чем-то может быть
или достоин того, о чем просит, или недостоин. И если
он достоин, то обретет и не прося. Если же недосто-
ин — не обретет, невзирая на просьбы. Ведь первый,
не прося, не станет недостойным из-за того, что не про-
сит. А второй — недостойный получить, но молящий
даровать, — не становится достойным оттого, что про-
сит. И даже напротив: тот, кто достоин получить и не
докучает просьбами, оттого еще достойнее. А недостой-
ный и докучливый еще и поэтому недостоин. И первого
мы сочтем совестливым и дерзновенным: дерзновенно ве-
рит он, что достигнет желаемого, но, будучи совестлив,
хранит спокойствие, даже если не достигнет; а второ-
го — невежественным и порочным: по невежеству он
просит, из-за порочности недостоин.
А если бы, к примеру, бог был полководцем, и если
бы некто, годный только в обоз, просил у полководца
место воина, а способный быть воином сидел сложа ру-
197
ки, — что тогда? Разве не послал бы полководец, в
интересах всего войска, первого — таскать тяжести, а
второго — встать в строй? Но полководец может оши-
биться, или быть подкупленным, или обманутым. Бо-
жество же не таково, и потому оно не оделит просящих
не по достоинству и не обделит немолящих, если они
достойны.
IV При этом, по словам Платона, все то, о чем люди
просят в молитвах, совершается либо попечением про-
мысла, либо силою судьбы, либо превратностию случая,
либо распоряжением искусства10. И как промысл —
проявление бога, так судьба — необходимости, искус-
ство — человека, а случай — самопроизвольного. Все
то, что составляет жизнь, подчиняется какому-то из
этих четырех начал, и, выходит, то, о чем мы молимся,
подвластно или промыслу божию, или роковой необ-
ходимости, или человеческому искусству, или игре слу-
чая. И если мы молим о том, что совершается под вла-
стью промысла, — какой смысл молиться? Ведь если это
промыслит бог, он, конечно, промыслит Целое11, а ча-
стности его не заботят; так и цари законом и правом
хранят свои державы, не входя в заботы о каждом под-
данном, хотя, может быть, промысл касается и частного.
Что же получается? Ты хочешь, чтобы бог промыс-
лил Целое? — Но тогда не следует докучать богу: он
не послушает тебя, если просьба твоя противна спасе-
нию целого. В самом деле, если бы врачу нужно было
ради спасения тела отсечь и уничтожить какие-то из
его членов, а они, обретя дар речи, умоляли бы не гу-
бить их? Разве не ответит им Асклепий примерно так:
«Не должно, чтобы все тело погибло ради вас, несчаст-
ные, — напротив: его должно спасти даже ценою вашей
гибели» 12. Но то же самое обычно происходит в целом
мире: в Афинах — чума, в Спарте — землетрясение, в
Фессалии — потопы, Этна огнем пылает. Но ты назы-
ваешь все эти страдания злом, а Врач знает причину,
пренебрегает мольбами частей и спасает все, ибо о це-
лом его заботы. «Однако бог промыслит и частности;
не значит ли это, что нужно молиться?» — А нужно ли
больному просить у врача лекарство или кушанье?
Ведь если оно будет на пользу, то врач даст его и без
просьб; если же во вред — не даст, сколько ни проси.
Поэтому о подвластном промыслу не нужно ни просить,
ни молиться.
198
V Что же до подвластного судьбе, то, пожалуй, молить
об этом всего смешнее: скорее ведь убедишь царя, чем
тирана. А судьба — тиран, самовластный и упрямый;
она, словно узда, надетая на стада людские, влечет их
силой и принуждает склониться перед ее устремления-
ми. Таков был Дионисий у сиракузян, у афинян — Пи-
систрат, Периандр — у коринфян и Фрасибул — у ми-
летян. И если при демократии значит что-то и убежде-
ние, и мольба, и услуга, и просьба, то при тирании
властвует сила. И если на войне говорят у Гомера:
Даруй мне жизнь, о Атрид, и получишь ты выкуп достойный 13,—
то какой же выкуп судьбе освободит нас от оков необ-
ходимости? Какое золото? Какое служение? Какие жер-
твы? Какая молитва? Даже сам Зевс не нашел сред-
ства отвратить ее и жалуется:
Горе! Я зрю, Сарпедону, дражайшему мне между смертных,
Днесь суждено под рукою Патрокловой пасть побежденным! 14
Кого из богов молит Зевс за свое дитя? И Фетида вос-
клицает:
Горе мне бедной, горе несчастной, героя родившей! 15
Такова судьба — Атропос, она же — Клото и Лахе-
сис16 — неизменная в том, что выпряла, назначающая
удел человеческим жизням. Так есть ли смысл умо-
лять неумолимую Судьбу?
Но и о том, что под властью Случая, молить не сле-
дует, и особенно об этом не следует молить: ведь не сто-
ит разговарить с неразумным владыкой, чьей державой
правит не размышление, суждение и здравое стремле-
ние — но гнев, неистовство, безрассудные настроения,
опрометчивые порывы и перемены пристрастий. А Слу-
чай именно таков — безрассудный, опрометчивый, не-
предвидимый, непонятный, непредсказуемый, переменчи-
вый, словно Еврип 17, бушующий, не покорствуя искусст-
ву никакого кормчего. Так о чем же молить непостоян-
ное, неразумное, ненадежное и неснисходительное?
Остается, наконец, искусство. Но какой работник,
будучи искусным, станет молиться о красоте плуга? И
станет ли ткач молиться о красоте плаща, будучи ис-
кусным, или кузнец — о красоте щита, владея искусст-
вом? Или храбрец — об отваге, имея мужество? Или
достойный человек — о счастье, имея добродетель? 18.
199
VII Что же получается? Есть ли нечто такое, о чем обык-
новенно молят богов, и что не совершалось бы под вла-
стью промысла, или судьбы, или искусства, или случая?
Ты просишь денег? — Не докучай богам, ибо ты не бла-
га просишь. Не докучай судьбе, ибо не о необходимом
ты просишь. Не докучай случаю, ибо он не дает нужда-
ющимся. Не докучай и искусству — послушай-ка сло-
ва Менандра:
Искусства никогда не увядали бы,
Не будь у них корыстных покровителей 19.
«Но он был человек порядочный». — Перемени образ
жизни, помолись порокам, научись лукавству — и «бо-
гатство и имя стяжаешь» ремеслом сводника, или старь-
евщика, или разбойника, или злодея, или лжесвидете-
ля, или сикофанта, или мздоимца. Ты просишь побе-
ды? — Но ее может принести тебе на войне — наемник,
в суде — сикофант. Ты просишь о торговле? — Ее дают
тебе корабль, и море, и ветров неистовство; рынок пе-
ред тобой; товар продается; что же ты докучаешь бо-
гам? Не бойся совершить все недостойное, будь Гиппо-
ником — и разбогатеешь, будь Клеоном — и побе-
дишь, будь Мелетом20 — и выиграешь процесс. А обра-
тив мольбы к богам, попал ты в судилище праведное
и неумолимое, и никакой бог тебя не услышит, если
ты просишь недолжное, и не даст то, что тебе не ну5к-
но. Ибо мольбам каждого дан суровый испытатель и
оценщик, отмеряющий надлежащее тебе мерой полез-
ного. И ты не обратишь к нему, как пришедший в суд,
свои желания, жалостно звучащие, восклицая: «Смилуй-
ся» и обильно посыпая голову пеплом, а если придется,
то и упрекая бога «если когда я храм твой священный
украсил...»21. Но бог отвечает: «Ты просишь о благе?
Возьми, если просишь, будучи достойным: раз так, нет
нужды в молитве — получишь и молча».
VIII «Но Сократ ходил в Пирей помолиться богине22, и
других побуждал, и жизнь Сократа была исполнена мо-
литвы». — Да ведь и Пифагор молился, и Платон, и
любой другой, отмеченный богами; но ты-то полагаешь,
что философ в молитве просит о том, чего ему недоста-
ет, а я считаю, что он беседует и разговаривает с бога-
ми о том, что у него есть, и являет свою добродетель.
Или, по-твоему, Сократ о том просил, чтобы у него за-
велись деньги или чтоб править афинянами? — Отнюдь
200
нет! Но просил-то он у богов, а получал от самого се-
бя, с их согласия, добродетельную душу, жизнь спокой-
ную и безупречную и смерть с надеждой на лучшее —
дивные дары, какие и даются богами. Если же кто ста-
нет просить у земли — благополучного плавания, у мо-
ря — плодородия, у ткача — плуг, а у работника —
хланиду, уйдет, не достигнув цели, ничего не получив
и не добившись. О Зевс, о Афина, о Аполлон, настав-
ники нравов человеческих! Нужны вам ученики-филосо-
фы, которые, восприняв закаленной душой вашу науку,
пожали бы плоды прекрасной жизни и счастья. Но ис-
кусство такого земледелия и теперь редко, а скоро и
совсем исчезнет. А нужна в жизни эта редкая и малая
искорка23, по-разному в разных людях явленная, как в
глухой ночи нужен маленький светильник. Ведь пре-
красного мало в человеческой природе, но ради этого
немногого-то и сохраняется обычно все остальное. А от-
ними у жизни философию — отнимешь суть ее, дыха-
ние и силу, — единственное, что стоит молитв. Так, ду-
шу отняв у тела, — погубишь тело, землю плодов ли-
шив,— обессилишь землю, солнце отняв у дня, — день
угасишь.
КОММЕНТАРИЙ
Максим Тирский принадлежит к эпохе так называемой Второй
софистики. Сведения о его биографии крайне скудны и почти ис-
черпываются сообщениями словаря Суды и «Хроники» Евсевия.
Максим родился в финикийском Тире во втором десятилетии II в.
н. э., получил образование в Греции или в Малой Азии и вел
жизнь странствующего философа и ритора; возможно, он был зна-
ком с Лукианом. По меньшей мере дважды Максим побывал в
Риме, вторично — при императоре Коммоде, выступая с публичны-
ми лекциями на различные философские темы. Дошедшие до нас
под именем Максима Тирского сочинения—41 речь (dialexeis) —
представляют собой, по мнению их издателя X. Хобайна, род кур-
са лекций, прочитанных Максимом в одной из римских философ-
ских школ.
Античность воспринимала Максима как философа-платоника, и,
действительно, в его речах мы не только находим отражение всех,
по существу, вопросов, актуальных для современного ему Среднего
платонизма, но и разработку отдельных проблем до Ямвлиха или
Прокла мы впервые видим именно у Максима. Однако в истории
платонизма Максим являет собой совершенно особую фигуру. Весь-
ма сложная философская проблематика излагается у него в жанре
диатрибы, обращенной к вполне определенному адресату, отлично-
му от адресата школьно-философских трактатов или учебников фи-
лософии (вспомним современников Максима—Плутарха, Апулея
или Альбина). Максим использует жанр, созданный популярной
философией, в протрептических целях, его задача — приобщить к
201
школьной платонической проблематике слушателя образованного,
но не имеющего специальной, профессионально-философской подго-
товки. Риторические средства, которыми Максим искусно владеет,
привлекаются для того, чтобы вызвать у аудитории интерес к воз-
зрениям данной философской школы.
Предлагаемая вниманию читателя речь V «О том, следует ли
молиться» затрагивает ряд важных тем. Топика молитвы, популяр-
ная в кинико-стоической и неопифагорейской традиции, в платониз-
ме становится актуальной лишь ко времени Ямвлиха и Прокла, в
контексте переориентации позднего неоплатонизма на ритуал и ма-
гическую практику. Постановка проблемы в связи со знанием под-
линного блага есть уже в платоновских «Законах» и в «Алкивиа-
де II». Максим решает ее сходным образом, но соединяет с проб-
лемами судьбы, промысла и свободы воли, то есть с проблемами,
которые стоическая доктрина детерминизма сделала одним из наи-
более острых вопросов полемики между различными философскими
школами. Едва ли не самая интересная часть рассуждения Макси-
ма — разделение бытия по четырем сферам (промысла, судьбы, слу-
чая и искусства), и характеристика каждой из этих сфер в ее от-
ношении к молитве. Здесь Максим воспроизводит понимание струк-
туры универсума, подробно разработанное в современном ему пла-
тонизме. Глубоко оригинальным для платонической традиции яв-
ляется соединение проблемы судьбы с проблемой молитвы.
Перевод и комментарии И. И. Ковалевой.
Перевод выполнен по изд.: Maximi Tyrii Philosophumena.
/Ed. H. Hobein. Lipsiae, 1910. Сверен О. Л. Левинской. Печатается
впервые.
1	Фригиец — Мидас. Овидий излагает более оптимистический
вариант этого мифа (Метаморфозы XI 85—145), но у него речь
идет о Дионисе, а не о Сатире. Легенду о том, как Мидас поймал
Сатира, подмешав вина в, источник, приводит Флавий Филострат в
«Жизни Аполлония Тианского» (VI 27). Таким же способом, по
мифу, изложенному Арнобием, был пойман чудовищный Агдестис
(Adv. nat. V, 5—7). О Мидасе, погибшем среди своего богатства,
вспоминает Лукиан в диалоге с характерным названием «Корабль,
или Мольбы» (21).
2	Тема палинодии в греческой литературе связана с именем
Стесихора, ослепшего за поношение Елене и вновь прозревшего
после «покаянной песни», по еще теснее связана она с именем Пла-
тона, приводящего легенду о Стесихоре и вложившего в уста Со-
крата палинодию — покаянную песнь Эроту (Федр 243 а—с, 257 а).
«Петь палинодию прежней молитве» ср.: Алкивиад И 142 с, 148 Ь.
3	В оригинале ainittetai, «повествует, намекая», ёш!ха1о ho
mythos «символы мифа», термины поздней платонической экзегезы.
4	Традиционный тезис платонизма, ср.: Платон. Государство
II 397 с, X 617 е; Тимей 42 D; Теэтет 176 a, Ps.-Plut. De Fato 573 F.
5	Лидиец — Крез, он так же, как выше Мидас, не сразу на-
зван по имени, это типичное для диатрибы перифрастическое упо-
минание известных персонажей. Оракул Крезу приводится как ар-
гумент практически во всяком сочинении, затрагивающем темы
судьбы и предопределения, ср., например: Цицерон. О дивина-
202
ции II 56, 115. Дион Хрисостом X 26; Лукиан. Зевс уличаемый
14 и т. д. Сравнение божества с ростовщиком см.: Алкивиад II
149 е.
6	Гомер. Илиада VII 179—180 (здесь и далее цитируется пер.
Н. И. Гнедича), 182—183.
7	Там же. II 112—113.
8	Там же. I 50, 53.
9	Там же. IX 497.
10	Разделение универсума на сферы промысла, судьбы, случая
и свободной воли ко времени Максима было разработано в пла-
тонизме подробно и основательно. Используя богатый идейный ма-
териал, содержащийся в мифологии «Государства», «Тимея» и
«Федра», платоники создали свою — в противовес стоической —
концепцию судьбы и свободы воли. В противоположность стоикам,
которые, идентифицировав промысл (pronoia) и судьбу (heimarme-
пё), все без исключения подчиняли ее власти, у платоников мы
находим следующую систему представлений. Промысл понимается
как разум или воля высшего божества, основной его функцией
мыслится демиургическая, простирающаяся в соответствии с «Ти-
меем» вплоть до сотворения человеческой души. Судьба играет
роль мирового закона, причем подчеркивается ее гипотетический ха-
рактер, то есть она предопределяет только необходимые следствия
из поступков, совершенных по сознательному выбору. Таким обра-
зом сохраняется свобода воли как основание морали. В сфере судь-
бы, но достаточно независимо от нее действуют случай (tyche) и
воля человека (to eph’hemon) (см.: Apul. De Plat. I 12; Ps-Plut.
De Fato 570 B—574 В; Альбин. Учебник платоновской филосо-
фии XXVI 1).
У Максима «искусство» (techne), очевидно, занимает место
«воли человека» (to eph’hemon). Как указывает X. Хобайн в своем
издании речей Максима, здесь сыграли роль связанные с именем
Платона «Разделения», подобные тем, которые составляют второе
приложение к биографии Платона у Диогена Лаэртского (III 97).
Ср. также: Платон. Законы 709 В.
11	Стоический тезис, усвоенный платонизмом, ср.: Plotini Еп-
neades III 2,3; 37—58.
12	Подобную аргументацию находим также в 41-й речи Мак-
сима, специально посвященной проблеме теодицеи.
13	Илиада VI 46 (слова Адраста).
14	Там же. XVI 433—434.
15	Там же. XVIII 54.
16	Отождествление судьбы и Мойр традиционно считается стои-
ческим, но платоники связывали его со знаменитым мифом «Государ-
ства» (617D—620D). Ср.: Ps.-Plut. De Fato 568 D—Е; Лукиан.
Зевс уличаемый 2; Pint. De stoic, rep. 47 и т. д.
17	Поговорка.
18	Здесь Максим затрагивает две важнейшие темы: о соотноше-
нии добродетели (arete) и искусства (techne), то есть о научаемости
добродетели (ср. трактат Плутарха «Ei didakton he arete» и 38-ю и
27-ю речи Максима, где эта проблема разбирается подробно) и об
отношении arete к счастью — едва ли не центральный вопрос совре-
менной ему философии (см. речи «О цели философии» и «О на-
слаждении», 29—33 в издании Хобайна).
19	Менандр. Гимнида фр. 183 (пер. О. В. Смыки).
203
20	Гиппоник — знаменитый афинский богач, отец Каллия, часто
упоминаемого в диалогах Платона. Клеон — афинский демагог,
предмет насмешек Аристофана. Мелет— один из обвинителей Со-
крата.
21	Илиада I 39 (слова Хриса).
22	Ср. Платон. Государство I 327 а.
23	Тем же словом zopyron в 31-й речи («О наслаждении») от-
мечен ум, вложенный в человека природой, а в 29-й («О цели фи-
лософии») — «надежда на благо», вложенная в человека богом.
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
И. М. Нахов
ЖИЗНЬ ВО ИМЯ НАУКИ
Прошло уже немало лет с тех пор, как мне привелось
написать, должно быть, первую в массовой печати ста-
тью об ученом, который в нашей стране и за рубежом
приобрел всеобщую известность и уважение, стал сим-
волом высокой науки и духовности, воспринимается как
явление советской действительности, заслуживающее
называться «феноменом Лосева». Та давняя статья в
«Литературной газете» (1969) была озаглавлена «Ак-
ме». Речь шла о расцвете научной деятельности челове-
ка, который тогда уже был немолод, а работал он до
самого смертного часа. Красивая старость! На своем
примере маститый ученый доказал, что лучшие, самые
плодотворные годы связаны не столько с физической
молодостью, сколько с интеллектуальной энергией, спо-
собной аккумулироваться всю жизнь и реализовывать
себя в самые почтенные годы. Алексей Федорович Ло-
сев, удостоенный в 1985 г. Государственной премии
СССР за свои труды по античной эстетике, для всех нас
«продлил мгновение» соприкосновения с вечнопрекрас-
ным.
Сейчас, говоря о Лосеве, журналисты частенько упо-
требляют слово «подвижник». Но с этим словом связы-
вается, по крайней мере в современных русских толко-
вых словарях, значение: «человек, героически приняв-
ший на себя тяжелый труд и лишения, муки ради дости-
жения высокой цели» (С. И. Ожегов). Менее всего к
Алексею Федоровичу подходит этот агиографический
стиль. Сам о себе он постоянно говорил гораздо скром-
нее и по существу возвышенней: «Я рабочая лошадь
науки». Что же касается «мук и лишений», то он как
истинный ученый превратил муки творчества в радость
творчества, а героизм для Лосева состоял в том, что
никто и никогда не мог сбить его с однажды избранно-
го пути, отнюдь не устланного розами.
205
Почти неправдоподобное лосевское трудолюбие, эн-
тузиазм и талант являют собой вдохновляющий пример
для всех, в ком хоть слегка теплится творческий про-
метеев огонь, и прежде всего для молодежи, с которой
он неизменно общался в профессорском качестве или в
мудрых диатрибах, публикуемых в газетах и журналах,
где он как учитель и просветитель широкого читателя
восполнял дефицит духовности. Так он стал постоянным
собеседником молодежи в журнале «Студенческий ме-
ридиан» и автором книг о Платоне и Аристотеле, вы-
пущенных в свет большими тиражами издательством
«Детская литература», где сложное становится простым
и ясным, доступным для любого возраста.
Алексей Федорович Лосев родился в 1893 году на
юге России в городе Новочеркасске в семье преподава-
теля местной гимназии, который, оставив математику
и физику, становится профессиональным музыкантом.
Именно отцу будущий ученый обязан своей непреходя-
щей любовью к музыке, к которой приобщился с ран-
них лет, окончив в 1911 г. музыкальную школу по клас-
су скрипки, а в 1916 г. появляется его статья «О му-
зыкальном ощущении любви и природы». Позднее были
написаны и более крупные работы: «Музыка как пред-
мет логики» (1927), «Античная музыкальная эстетика»
(1960), а также ряд исследований, посвященных твор-
честву Рихарда Вагнера (60—70-е годы). Из русских
композиторов начала XX в. А. Ф. Лосеву особенно был
близок Скрябин, соединивший музыку с глубоким фи-
лософским предчувствием мировых перемен. В зрелые
годы Алексей Федорович выступал с публичными лек-
циями о Вагнере и других композиторах-классиках.
Любовь к музыке привела его в Московскую консер-
ваторию, где он читал лекции по эстетике, и в
Государственный институт музыкальной науки
(20-е годы).
Однако вернемся к гимназическому периоду. Здесь
определился круг интересов юноши — астрономия и
космология, музыка, философия, литература, но глав-
ным делом жизни стала античность во всех ее прояв-
лениях. В Новочеркасской классической гимназии, ко-
торую Алексей окончил с золотой медалью в 1911 г., ра-
ботали образованнейшие преподаватели классических
дисциплин. Одним из них был чех И. А. Микш, воспи-
танник Лейпцигского университета, прекрасный знаток
206
древнегреческого и латинского языков, который помог
способному ученику сделать свой жизненный выбор.
Алексей Федорович всегда тяготел к филологии и
философии, противоречие разрешилось просто: в 1911 г.
он поступил в Московский университет и окончил его
одновременно по двум специальностям — философии и
филологии. Для дипломного сочинения была взята те-
ма «Мировоззрение Эсхила». Помимо занятий в универ-
ситете Алексей Федорович посещал заседания «Религи-
озно-философского общества имени Вл. Соловьева» и
«Психологического общества», популярных в те годы.
Во времена студенчества А. Лосева университет был
известен своими учеными-классиками, приверженцами
традиций старой академической школы: С. И. Соболев-
ский, М. М. Покровский, А. А. Грушка, Н. И. Новосад-
ский и др. Необходимо упомянуть и о близком знаком-
стве А. Ф. Лосева с известным русским поэтом и пере-
водчиком Вяч. Ивановым, увлекавшимся классической
древностью, защитившим к тому времени в Германии
диссертацию на латинском языке. Общение с крупным
поэтом, знакомство с его работами (в частности, по ре-
лигии Диониса) произвела сильное впечатление на мо-
лодого ученого.
Однако наиболее значительное влияние испытал он
от личности и лекций крупного философа и психолога
того времени Г. И. Челпанова, сумевшего заинтересо-
вать студента учениями Бергсона, Липпса, Вундта, Гус-
серля, Фрейда. В 1916 г. в юбилейном сборнике, по-
священном Г. И. Челпанову, была опубликована первая
научная статья А. Ф. Лосева «Эрос у Платона»1. Из
ранних философских увлечений Лосева, помимо Плато-
на, следует назвать имена Фихте, Шеллинга и Гегеля,
привлекших его своим тончайшим категориальным ап-
паратом, глубиной, логикой и диалектикой, интересом к
мифологии. Нельзя также пройти мимо фигуры своеоб-
разного мыслителя и писателя Владимира Соловьева,
сочинения и выступления которого в конце прошлого и
в начале нынешнего века пользовались успехом в кру-
гах русской интеллигенции, увлеченной поэзией сим-
волизма и духовными исканиями накануне мировых ка-
1 Перепечатана в журнале «Вопросы философии» № 12 за
1988 г.
207
тастроф, о которых пророчествовал философ. Любовь к
этому мыслителю Алексей Федорович пронес через всю
жизнь, о чем свидетельствует вышедшая в 1983 г. и
пользующаяся огромным успехом его книга «Владимир
Соловьев».
Свою профессорскую деятельность на ниве класси-
ческой филологии А. Ф. Лосев начал еще в 1919 г. в
Нижегородском университете, затем он — действитель-
ный член Академии художественных наук и профессор
(до 1930 г.) Московской консерватории, а с 1944 г.
профессор Московского государственного педагогическо-
го института имени В. И. Ленина.
Широк круг интересов и личных знакомств Алексея
Федоровича в среде русской культуры первой половины
нашего столетия: литераторы, ученые, философы, музы-
канты, искусствоведы. Здесь следует назвать поэта
Вяч. Иванова, С. Л. Толстого, сына великого писателя,
музыкантов-теоретиков и знаменитых исполнителей
А. Б. Гольденвейзера, Г. Г. Нейгауза, М. В. Юдину,
М. Ф. Гнесина, математиков академика Н. И. Лузина,
профессора Д. Ф. Егорова, искусствоведов А. А. Сидо-
рова, В. Н. Лазарева, М. В. Алпатова, вдову писателя
В. Д. Пришвину и др.
Редкостная и разносторонняя эрудиция, глубокое
знакомство с древней и современной философией при-
дают трудам А. Ф. Лосева диалектическую и полеми-
ческую остроту, достоверность и фундаментальность,
широту взглядов и редкий в наше время энциклопедизм.
Эти стороны его дарования дают себя знать уже в пер-
вых крупных работах 20—30-х годов: «Античный космос
и современная наука» (1927), «Диалектика числа у
Плотина» и «Критика платонизма у Аристотеля» (1928),
«Очерк античного символизма и мифологии» и «Диалек-
тика мифа» (1930). К этим своим излюбленным темам
он неоднократно возвращается впоследствии, так ска-
зать, на новом качественном витке. В идеализме Плато-
на и неоплатоников, философии Гегеля Лосев выделяет
прежде всего диалектику и те стороны, которые близки
стихийному материализму и здравому смыслу, видя
осуществление высшего совершенства в материальном
античном космосе, наблюдая всеобщую изменчивость,
становление, текучесть, историзм, интуитивно осознавая
необходимость социального подхода к объяснению об-
щественных явлений.
208
Классическая филология в понимании Лосева — жи-
вая дисциплина, охватывающая все стороны антично-
сти. Это наука о классической древности в целом, во
всех ее проявлениях — то, что по-немецки именуется
Altertumswissenschaft. Такой всеобъемлющий подход
дает основание рассматривать объект нашей науки, с
одной стороны, как целостный феномен, в его
единстве, синтезе, с другой — отдельными бло-
ками, из которых возведено все грандиозное
здание античности: мифология, Гомер, философия,
литература, язык, символ, знак, эстетика, фунда-
ментальные категории культуры, ее терминология.
Все эти явления прослеживаются в их станов-
лении, историческом развитии — от истоков в глубокой
архаике до последних вздохов античного мира. Отсюда
интерес как к диахронии, так и к синхронии, к статике
и динамике, общему и частному, к необъятному космо-
су и мелочам быта, к деталям, в которых эпоха себя
зримо реализует. Тщательно прослеживается жизнь
идей, отдельных понятий и слов, художественных обра-
зов.
Лосев никогда не чувствовал себя затворником ан-
тичности. Она для него всегда актуальна, поскольку в
исторически замкнутом открывала «вечное», «общечело-
веческое». Отсюда свежесть взгляда, возможность пе-
реосмысления известных фактов.
В греческой мифологии, которая, как известно, пи-
тала всю художественную культуру античности, ученый
видит не застывшую, раз навсегда данную канониче-
скую картину, но образ постоянно меняющегося, «те-
кучего» мира, многоцветного, многомерного — от пер-
воначальной наивно-устрашающей тератологии и дико-
го хтонизма к прекрасным антропоморфным формам
высокой классики и символизму поздних веков. В зна-
комых образах олимпийской мифологии — Зевс, Гера,
Афродита, Аполлон, Афина, Гефест, Арес — ученый на-
ходит черты ранних эпох, отразившихся в литератур-
ных источниках, археологических открытиях, иконогра-
фии. Историзм — душа лосевского аналитизма, к чему
бы он ни прикасался. Даже поэмы Гомера — целостное
произведение гениального «имманентного», как его на-
зывает Лосев, поэта — предстают перед нами во всем
своем напряженном драматизме, противоречивости, в
борьбе старого и нового, как плод исторических столк-
20Э
новений переходного периода — от первобытнообщин-
ного строя к рабовладельческой государственности. Эта
художественная действительность Гомера берется круп-
ным планом и в деталях — природа, боги, судьба, ге-
рои, общество и тут же семасиологические этюды о тер-
минах «теос», «даймон», «хаос», подробно рассматри-
ваются живопись и пластика эпоса, приемы выразитель-
ности, исследуются композиция, структура, производит-
ся дотошный логический анализ содержания, матема-
тически точная классификация, членение: во-первыл,
во-вторых, в-третьих... и т. д. Однако никогда внимание
к форме не вырождается в формализм, а логика — в
логистику, статистика — в игру в цифирь, в подсчеты
ради подсчетов. В этом смысле показательны многочис-
ленные исследования эстетических терминов и катего-
рий.
Следует подчеркнуть, что к филологической детали,
к филологической точности, акрибии, Лосев питает осо-
бую привязанность. Пока не исчерпаны все источники,
весь сохранившийся текстовой материал, как бы сложен
и труднодоступен он ни был, ученый не успокоится. Ред-
кий пример научной тщательности и добросовестности,
требующий постоянного и неустанного труда. Припом-
ните «Античную мифологию» Лосева. Там почти после
каждого раздела мы найдем редчайшие греческие и ла-
тинские тексты в точнейших переводах на русский язык.
Не только древние источники, но и новейшая научная
литература учитываются почти с исчерпывающей полно-
той. Стоит только внимательно ознакомиться с длинны-
ми библиографическими индексами, завершающими все
лосевские книги, понаблюдать за тем, как уважительно
профессор Лосев цитирует и относится к своим науч-
ным предшественникам, даже критикуя их. Любовь к
слову и его точному значению, семасиологии, понимание
лексики как отражение историко-культурных процессов
характерны для методологии ученого, начинающего свои
исследования с круга специфических для данного фило-
софа лексем. Так, у Платона, над творчеством которого
А. Ф. Лосев размышляет всю жизнь, подробнейшим
образом исследуются все оттенки значений таких тер-
минов, как eidos и idea, {есЬпё, physis, ер18^ётё.
На огромном историческом отрезке — от мифологии
до заката античного миросозерцания — демонстрирует-
ся, как в жизненной и художественной практике древ-
210
них греков объединилось реальное и идеальное, функ-
ционально целесообразное и эстетически прекрасное.
Ученый вовсе не идеализирует античность, а вскрывает
ее неповторимые социальные корни и выделяет ее до-
минанту — созерцательность и телесность. Авторы ста-
тьи в «Правде» (20 августа 1986 г.) академик Д. Ли-
хачев и доктор Г. Вагнер, характеризуя «Историю ан-
тичной эстетики» А. Ф. Лосева, подчеркивают: ее «мож-
но рассматривать как историю античной философии в
ее целостности». С другой стороны, ее фундаменталь-
ность, выражающаяся в опоре на множество источников
и на достижения мировой науки, характерна и для дру-
гих трудов нашего автора. Такова и «Эстетика Возрож-
дения» (1978), где ренессансные теории предстают как
явление необыкновенной сложности, противоречивое,
требующее изучения национальной специфики и разли-
чий культурно-исторического развития прежде всего
таких стран, как Италия, Франция, Германия,
Англия.
С обостренным чувством слова, с интересом к тео-
рии знака и символа, с многолетней привычкой к рабо-
те над текстом связаны лингвистические штудии Лосе-
ва, его живой отклик на новые тенденции в науке о язы-
ке. Отдавая предпочтение содержательной стороне и
рассматривая любое явление в диалектическом единстве
формы и содержания, ученый не мог не выступить про-
тив формализма, против крайностей модного в свое
время структурализма и знаковой теории языка, лиша-
ющей его нерасторжимой связи с предметной действи-
тельностью. Этим пафосом проникнуты работы А. Ф. Ло-
сева по актуальным вопросам теоретического языкозна-
ния. Назовем лишь некоторые из них: «Введение в об-
щую теорию языковых моделей» (1968), «Аксиоматика
знаковой теории языка» (1973), «О бесконечной языко-
вой валентности языкового знака» (1977), «О комму-
никативном значении грамматических категорий»
(1965). Эти языковедческие работы составляют
часть лосевской концепции культуры как сложного
целого.
Работы Лосева по философии филологичны, а фило-
логические труды философичны, ибо поражают широтой
и необычностью обобщений, поднимают глубинные пла-
сты замыслов и воплощений. В сочинениях Лосева труд-
но наметить грани, отделяющие друг от друга культу-
211
рологию и философию истории, эстетику и социологию,
искусствознание, лингвистику, историю и теорию лите-
ратуры. Помимо сказанного, все его труды отмечены по-
этическим даром, любовью к родному языку и его выра-
зительным возможностям, поэтому отдельные страницы
лосевских произведений читаются как художественная
проза с характерной для нее энергичной образностью.
Вопросительные интонации, сократический метод, стиль
философской диатрибы характеризуют неугомонную,
ищущую, по-молодому дерзкую мысль ученого, порож-
дающую новые мысли. Чего стоят, например, его объ-
яснения идеи, поясняющие ее объективную сущность!
Хлеб можно съесть, а идею хлеба не скушаешь, вода
может замерзнуть или превратиться в пар, но с идеей
ничего подобного не проделать. Младенцу ясно. Не лю-
бит Лосев схоластику, формализм, дурной школьный
академизм. Самые сложные проблемы в его изложе-
нии проясняются, даже если вы с ним не соглаша-
етесь.
Привлекательны его энергичные, отнюдь не педан-;
тично-сухие характеристики и портреты древних фило-
софов, их взглядов и образа мыслей. Художественной
выразительности полна характеристика драматизма
платоновской теории идей, представленная в ее пласти-
ческой образности, в сравнениях, в сценах игры и охо-
ты, страстной и жаркой погони за истиной и красотой,
воплощенной в вечном космосе («История античной
эстетики», т. 3).
Вчитайтесь, вслушайтесь в лосевские фразы, описа-
ния, характеристики! Вот нестандартно-выразительный,
поистине художественный портрет Сократа: «...Он весь
плавает, млеет, дурачится, сюсюкает, хихикает, залезает
в глубины человеческих душ, чтобы потом незаметно
выпрыгнуть, как рыба из открытого садка, у которой
вы только и успели заметить мгновенно мелькнувший
хвост. Сократ — тонкий, насмешливый, причудливый,
свирепо-умный, прошедший всякие огни и воды дека-
дент. Около него держи ухо востро... Что-то такое знал
этот гениальный клоун, чего не знают люди... Да отку-
да эта легкость, чтобы не сказать легкомыслие, перед
чашей с ядом? ...Сократу все нипочем. Посмеивается се-
бе, да и только... Жуткий человек! Холод разума и де-
кадентская возбужденность ощущений сливались в нем
в одно великое, поражающее, захватывающее, даже ве-
212
личественное и трагическое, но и смешное, комическое,
легкомысленное, порхающее и софистическое»2.
Нельзя не сказать еще об одной стороне многогран-
ной научно-литературной деятельности А. Ф. Лосева.
Еще с довоенных лет он занимался переводческой прак-
тикой, причем выбирал весьма трудных для перевода
авторов, требующих не только глубокого проникновения
в лабиринты прихотливой философской мысли, но и уме-
ния найти выразительные русские эквиваленты. Платон
и Плотин, Аристотель и Прокл, Секст Эмпирик и Нико-
лай Кузанский — вот далеко не полный перечень имен
философов, в творчество которых пришлось погрузить-
ся Лосеву как интерпретатору и переводчику. Если при-
смотреться к характеру его переводов на столь боль-
шом временном пространстве, то нетрудно заметить,
как совершенствовался ученый и в этой области — от
раннего буквализма к свободной стихии литературного
перевода в соответствии с представлениями и требова-
ниями сегодняшнего дня.
Жизнь и судьба А. Ф. Лосева учит, что путь к ис-
тине трудный и сложный — прозрения чередуются с
заблуждениями, постижения с ошибками, но сам поиск
прекрасен. Только не делайте этот свободный и крити-
ческий ум ни гегельянцем, ни шеллингианцем, ни гус-
серлианцем, ни соловьевианцем. Лосев оставался Лосе-
вым и в юности, и в зрелые годы. Он не был склонен
ни к какой ортодоксии — ни к правой, ни к левой: тру-
дился и оберегал свою независимость. Не канонизируй-
те Лосева, не превращайте его, что бы вами ни руково-
дило, в православного проповедника. Он этого не за-
служил. При свете тоненькой церковной свечки меркнет
светило разума и правды. Он честно пробивался к марк-
сизму и боготворил, как язычник, беспредельный и жи-
вой космос еще с той далекой гимназической поры,
когда зачитывался ныне забытым Фламмарионом. Чи-
тайте Лосева и непредвзято извлекайте уроки, не впа-
дая в эйфорию перед вновь открывшейся дорогой к Хра-
му. Для свободных и гордых умов она всегда была
открыта.
И наконец, последнее, но, может быть, самое
главное. Для меня Алексей Федорович — не только
2 Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ.
Платон. М., 1969. С. 82.
21Э
великий ученый, учитель и вечный труженик, которого
мне посчастливилось близко узнать. Он — живое во-
площение связи времен и поколений, так сказать, хра-
нитель священного огня. От него веет дыханием непре-
ложных общезначимых истин, вековых традиций и цен-
ностей, дорогих каждому цивилизованному человеку.
Это та высшая стабильность, которая даже среди тревог
нашего беспокойного и неустойчивого мира вносит покой
в души, вызывает чувство оптимизма, внушает уверен-
ность, что еще не все потеряно, что разум и добрая во-
ля одолеют зло, победят грубую и слепую хтоническую
силу.
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
А. Л. Доброхотов
ОНТОЛОГИЯ СИМВОЛА В РАННИХ ТРУДАХ
А. Ф. ЛОСЕВА
...to men einai aphanes гпё tychon toy docein,
to de docein asthenes тё tychon toy einai.
Горгий, фр. В 26*.
«Символ» — одна из важнейших тем творчества
Алексея Федоровича Лосева. Недавние публикации, свя-
занные с ней, хорошо известны читателям философской
литературы. В предлагаемой статье содержится попытка
очертить концепцию символа в ранних работах Лосева,
к которым обращаются значительно реже.
Следует отметить, что выделение группы работ Ло-
сева как ранних является хотя и обоснованным, но все
же условным актом: цельность его мировоззрения, не-
изменность фундаментальных идей при всем многооб-
разии и обилии материала, в котором они воплощаются,
независимость мышления при всем внимании к духовным
событиям прошлого и настоящего не позволяют без-
оговорочно разделять научную деятельность Алексея
Федоровича на самодовлеющие периоды. Забегая впе-
ред, можно сказать, что проявление единого смысла в
потенциально безграничном материале — это и есть
символизм; само творчество Лосева в этом отношении —
символично. Впрочем, именно поэтому обращение к ран-
ним его трудам не только возможно, но и необходимо.
Ведь если ряд явлений организован вокруг одной сущ-
ности, то каждое из них добавляет что-то новое к чис-
той сущности: отбросив явление, обедним и сущность.
В данной статье содержатся лишь самые общие очер-
тания рассматриваемой концепции. Как представляется,
основательное изучение трудов Лосева еще только на-
чинается. Несмотря на огромный авторитет Лосева в
1 «Бытие ведь будет пусто, не случись ему явиться, а явленье
будет тщетно, коль оно не сможет быть».
215
современной отечественной науке и бесчисленное цитиро-
вание его книг и статей, нельзя все же сказать, что тру-
ды его находятся в одном измерении с сегодняшним днем
нашей гуманитарной науки. Иногда «цитата из Ло-
сева» выглядит в тексте как какой-нибудь предмет ев-
ропейской цивилизации неразгаданного назначения, став-
ший элементом украшения туземца. (Речь, конечно, идет
о «рядовых» публикациях, но и они определяют уровень
науки.) Однако чтобы адекватное усвоение идей Лосева
стало обычным фактом научной жизни, нужно сделать
хотя бы самую простую работу: дать описания, опреде-
ления, провести границы, поставить вопросы.
Первым и естественным вопросом в отношении темы
символа будет следующий: «Почему понятие символа
так важно в творчестве Лосева?» Действительно, дается
ли в произведении реконструкция образа и логики ан-
тичного космоса2, изображается ли универсум как сис-
тема различных уровней и степеней проявленности
смысла 3, раскрывается ли антиномичная связь художе-
ственных форм выражения смысла4, идет ли речь об
античности как едином культурном типе5, или о мифе
как диалектическом единстве образа и бытия6, — везде
понятие символа является одним из центральных.
Дело в том, что символизм, по Лосеву, единственный
путь спасения от тех противоречий, в которых запуталась
западноевропейская философская традиция. Симво-
лизм — это точка зрения мышления, признающего на-
личие источника явлений, но источника не исчерпывае-
мого и не сводимого ни к каким явлениям (апофатизм),
и утверждающая, что этот отличный от своих явлений
источник в них все же различными способами проявля-
ется. Если мы разорвем символизм (являемость) и апо-
фатизм (сокрытость), то получим или агностицизм, или
позитивизм. «Только символизм спасает явление от субъ-
ективистического иллюзионизма и от слепого обожеств-
ления материи, утверждая тем не менее его онтологиче-
скую реальность, и только апофатизм спасает являю-
щуюся сущность от агностического негативизма и от ра-
ционалистически-метафизического дуализма, утверждая
2 Античный космос и современная наука. М.» 1927.
3 Философия имени. М., 1927.
4 Диалектика художественной формы. М., 1927.
5 Очерки античного символизма и мифологии. Т. 1. М., 1930.
6 Диалектика мифа. М., 1930.
216
тем не менее его универсальную значимость и несво-
димую ни на что реальную стихию» 1. «...Не агностицизм
и не рационализм должны быть нашей путеводной
нитью, а символизм.., — так, что в каждый момент дан-
ное выражение явления и не есть вся сущность... и вся
сущность целиком в нем присутствует...» 7 8.
Отсюда можно вывести предварительный ответ на
вопрос: «Чем является символ сам по себе?» Символ —
это онтологическое место встречи сущности и вещи (фак-
та), которая в результате этой встречи становится про-
явлением сущности. Дальнейшее раскрытие понятия
символа возможно лишь при включении его в систему
других онтологических категорий.
Русские философы начала XX в. были весьма заин-
тересованы проблемой символа и проделали большую
работу, строя различные варианты теории символа. Из
этой традиции исследования Лосева выделяются как
своей систематичностью, так и привлечением большого
историко-философского материала. В первую очередь —
достижений греческой и немецкой философской класси-
ки. Поэтому в своих ранних монографиях ему удалось
дать впечатляющую картину становления, разворачи-
вания символической реальности от ее самых абстракт-
ных проявлений до собранного в конкретное целое един-
ства. Сжатое воспроизведение этой картины по необхо-
димости должно пользоваться терминами первоисточни-
ка, но следует оговориться, что эти термины впитали
многое из событий западноевропейской истории фило-
софии, и поэтому каждый из них требует специальных
комментариев, невозможных в рамках статьи.
Итак, в системе категорий символ занимает следую-
щее место. За исходную категорию примем эйдос — в
платоновском смысле термина. Эйдос — это бытие, но
не просто бытие, то есть чистая потенция, а бытие как не-
кая завершенная форма9. В эйдосе можно выделить три
момента: 1) схему, то есть совокупность идеально-мате-
матических характеристик предмета, 2) топос, то есть
момент качественной определенности, 3) эйдос в узком
смысле слова, то есть идеально-вещная определен-
7 Философия имени. С. 121 —122.
8 Там же. С. 165.
9 Там же. С. 118.
217
ность 10 11. Схема, топос и эйдос в единстве составляют ко-
ординированно-раздельную цельность сущего, то есть
эйдос в широком смысле слова и. Как таковой он не
символичен. Обязательное условие символичности — со-
отнесенность с инобытием. «Эйдос есть отвлеченно-дан-
ный смысл, в котором нет никакой соотнесенности с ино-
бытием» 12. Символ — это воплощенность эйдоса в ино-
бытии 13. Данная таким образом соотнесенность эйдоса и
инобытия является выражением, то есть смысловым тож-
деством логического (смысл) и алогического (инобы-
тие) 14. Эйдос, вбирая в себя инобытие как материал,
сам перестраивается, и в нем оказывается и нечто внут-
реннее, и нечто внешнее. «Отсюда, символ и есть неис-
черпаемое богатство апофатических возможностей смы-
сла. Символ только и мыслим при условии... бесконечно-
го ухода оформленных, познаваемых сторон эйдоса в
неисчерпаемость и невыразимость первоисточника всего
в нем оформленного и осмысленного» 15.
Парадокс символа в том, что апофатический харак-
тер проявления сущности в символе обусловливает все
большую символичность рождающегося образа по мере
проявления сущности. «Чем менее проявлено неявляе-
мое, тем более понятно... то, что явилось; чем более
проявлено неявляемое, тем сильнее оно постигается и
переживается, но тем загадочней и таинственней то, что
явилось»16. Здесь возможна двоякая формула: с точки
зрения динамики непознаваемого и с точки зрения дина-
мики познаваемого.
«Символ есть смысловое круговращение алогичес-
кой мощи непознаваемого, алогическое круговращение
смысловой мощи познания» 17. Таким образом в симво-
ле невозможен переход от полной непонятности к полной
понятности.
Эйдос, который здесь условно был принят за исход-
ную категорию, сам по себе не является началом. Су-
ществует первоединая и абсолютно-неразличимая точка»
10 Там же. С. 116—117.
11 Там же. С. 120.
12 Диалектика художественной формы. С. 26.
13 Философия имени. С. 120.
14 Диалектика художественной формы. С. 26.
15 Философия имени. С. 120.
16 Там же. С. 116.
17 Там же. С. 121.
218
из которой разворачивается эйдос 18. Первоединое пере-
ходит в эйдос, эйдос в инобытие, и при этом преодоле-
нии инобытия при помощи символа оно оформляется в
устойчивый смысл, причем — новый смысл по сравне-
нию с отвлеченным смыслом эйдоса. Дальнейшим пре-
одолением инобытия является соотнесение символа с
самим собой и с иным, производимое самим симво-
лом 19. Таким образом возникает абсолютное самосоз-
нание или какая-либо его степень, то есть интеллиген-
ция. Символическая выраженность, являющаяся интел-
лигенцией, есть миф20. «Миф — живая самоощущае-
мость и самосознание»21. Формула мифа — «эйдос, дан-
ный как интеллигенция» 22. «Миф — внутренняя жизнь
символа, — стихия жизни, рождающая ее лик и внеш-
нюю явленность...»23. Символ и миф соединяются в
третьем — в личности24. «Миф, несомый фактом (то
есть реальной наличностью), — личность, «я». Личность
есть... символически осуществленный миф» 25. «Наиболь-
шая выраженность и, следовательно, наиболее совер-
шенный миф, известный нам в эмпирической обстанов-
ке, есть человеческая личность с ее именем... В лично-
сти — тождество и синтез тела и смысла, дающих об-
щий результат — мифическое имя. ...Личность... есть
высшая форма выраженности, выше чего никогда не под-
нимается ни жизнь, ни искусство»26. Имя как умопо-
стигаемое содержание личности концентрирует в себе
результат преодоления инобытия при помощи символа.
«Символ, ставший интеллигенцией и превратившийся в
демиургийную энергию имени, превращает сущность уже
в живое существо или миф...» 27.
Таким образом, символ в узком смысле слова есть
«вещь, рассмотренная как единичность и соотнесенная с
окружающей ее инакостью» 28, в широком — превраще-
нием и преображением символа является весь путь, ко-
18 Философия имени. С. 120.
19 Там же. С. 166.
20 Диалектика художественной формы. С. 26.
21 Там же.
22 Философия имени. С. 216.
23 Диалектика художественной формы. С. 26.
24 Там же. С. 26; Философия имени. С. 216—218.
25 Диалектика художественной формы. С. 27.
26 Диалектика художественной формы. С. 31.
27 Философия имени. С. 114.
28 Античный космос и современная наука. С. 163.
219
торый проходит эйдос первоначала, отраженный в ино-
бытии. Как космический момент, символ есть имя, в ко-
тором космос приобретает самосознание: космос есть
«вещь, устроенная числом и явленная в своем имени»,
«имя — то, что мы знаем о вещи, и то, что вещь знает
сама о себе»29. Путь символа можно схематически пред-
ставить так:
1. Бездна — Число — Эйдос — Символ — Миф 30
или
2. Первоединое — Эйдос — Миф — Символ — Лич-
ность — Имя 31.
Лосев указывает на источники или родственные его
теории концепции: здесь Прокл и Гегель, Шеллинг и
романтики, Потебня, Кассирер, Гуссерль и др. Но осо-
бенно важны его указания на специфику собственной
концепции: ее определяющей особенностью Лосев счи-
тает применение диалектики, вобравшей достижения
классической и новейшей философии, к предмету, кото-
рый ранее не был систематически проанализирован при
помощи диалектического метода, к живой культурно-
исторической реальности, данной в языке и мысли32. Ос-
новой такого метода в его ранних работах являлся, по
существу, синтез диалектики, логики и философии духа
Гегеля с феноменологией Гуссерля. Однако результаты
теоретической работы Лосева вышли далеко за рамки
этого экспериментального синтеза. Если бы речь шла об
эффективности и историко-философском значении подоб-
ного синтеза, можно было бы ограничиться анализом
удачного содержательного воплощения формально-ме-
тодологических императивов Гуссерля или сравнением
философии культуры и символа, выросшей на почве не-
окантианства (Кассирер) и гегельянства (Лосев), или
же выяснением типологической характеристики данно-
го синтеза (и тогда было бы любопытно сопоставить
раннего Лосева с Шелером и Хайдеггером, которые при-
мерно в это же время пытались найти свой путь в фено-
менологии, выводящий из культурного тупика начала
века). Но полвека, прошедшие после выхода в свет пер-
вых обобщающих работ А. Ф. Лосева, показали, что
29 Там же. С. 13.
30 Философия имени. С. 180.
31 Диалектика художественной формы. С. 29.
32 Там же. С. 151—152, прим. 22; С. 228—233, прим. 61;
С. 157—158.
220
мы стоим на пороге нового историко-философского
«эона», который требует от нас не сопряжения философ-
ских систем, не исследования их совместимости и пло-
дотворности, а обращения к самим истокам европей-
ской духовности. Онтологическая природа символа —
лишь одно из направлений, в которых двигалась мысль
А. Ф. Лосева, но, может быть, оно с большей ясностью
показывает нам перспективы той работы, которую ждет
от нас время. Синтез, осуществленный А. Ф. Лосевым,
обнаруживает цельность, непрерывность и целесообраз-
ность того, что произошло с европейской философией. И
это далеко не тривиальный вывод после тех мучитель-
ных процессов диссоциации западной духовности, кото-
рые изведал XIX в., поскольку возвращение к живым
первоинтуициям философской культуры имеет у
А. Ф. Лосева характер не призыва или предчувствия, а
строгого, обоснованного, теоретически эксплицированно-
го результата.
ВОПРОСЫ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
X
В. И. Постовалова
ШТРИХИ к ПОРТРЕТУ А. Ф. ЛОСЕВА
«Уходя в бездну истории и подводя итог, могу сказать, что
самое интересное я видел в жизни. Самое ценное для меня — жи-
вой ум, живая мысль, такое мышление, от которого... ум ответно
становится и мудрым и простым одновременно» (А. Ф. Лосев).
«Для меня было самым важным иметь одухотворенный ум. я
этим жил» (А. Ф. Лосев).
23 сентября 1988 г. исполнилось 95 лет со дня рож-
дения выдающегося философа и филолога нашего вре-
мени А. Ф. Лосева, не дожившего всего несколько меся-
цев до этой знаменательной даты. Всю свою жизнь он
посвятил служению отечественной культуре. Глубокий
и оригинальный мыслитель, ученый-энциклопедист ши-
рокого масштаба, А. Ф. Лосев был «личностью столь не-
обыкновенной по плодотворности, что аналоги ей следу-
ет искать в далях русской и мировой истории» [3, с. 3].
В свое время (в ноябре 1910 г.), осмысливая смерть
Л. Н. Толстого как жизнетворческий акт, исполненный
глубокого символического значения, М. Волошин писал
[4, 528—529]: «Конечно, сейчас в России есть немало
людей, для которых смерть Толстого представляет всю
горечь потери лично близкого человека... Но для милли-
онов людей в этой земной смерти великого писателя нет
ни разрыва, ни окончания, ни безвозвратной потери. Для
тех, кто знал Толстого через слово, смерть не может яв-
ляться утратой. Он остается им таким же живым и бли-
зким, как и при жизни. Даже больше: смерть художни-
ка не только не лишает нас чего-нибудь, она обогащает,
давая фигуре человека тот последний, окончательный
удар резца, который завершает лик и придает ему тра-
гическое единство.
В судьбе человеческой нет случайности... Когда гас-
нет лик живого человека, лик его судьбы вдруг озаряет-
ся. Если ничто в жизни не случайно, то менее всего слу-
чайна смерть... Смерть Толстого и обстоятельства, пред-
шествовавшие ей, с трагической полнотой закончили лик
его судьбы. Без этой последней недели его жизнь не
была бы завершена».
222
Смерть А. Ф. Лосева, если на нее смотреть как на
жизнетворческий акт, исполненный символического зна-
чения, подчеркнула с последней очевидностью, что
Алексей Федорович был «живым воплощением непресе-
кающейся связи времен», что он был избран судьбой «в
число немногих подвижников для выполнения трудней-
шей миссии — сохранения духовной традиции» в нашей
культуре [5, с. 154]. А. Ф. Лосев скончался 24 мая 1988 г.
в день памяти славянских просветителей Кирилла и
Мефодия, которых он глубоко почитал и называл свои-
ми духовными наставниками. С именем этих святых бы-
ла связана вся его жизнь с раннего отрочества. Кирил-
лу и Мефодию была посвящена церковь в здании ново-
черкасской гимназии, где учился Алексей Федорович.
Там ежегодно 24 мая отмечался день памяти этих под-
вижников духа и звучали слова тропаря, ставшие для
Алексея Федоровича выражением его «доподлинной ре-
альной общности» [6]: «Яко апостолом единонравнии и
словенских стран учитилие, Мефодие и Кирилле бого-
мудрии, Владыку всех молите мир вселенной даровати
и душам нашим велию милость». К ним же были обра-
щены и последние слова Алексея Федоровича: «Реаль-
ность общего. Слово о Кирилле и Мефодии», прозвучав-
шие уже после его смерти 2 июня 1988 г. в Институте
мировой литературы им. А. М. Горького на междуна-
родной научной конференции «Тысячелетие крещения
Руси и проблемы развития культуры» [6].
Кирилл и Мефодий, связавшие славянское слово с
константинопольским «любомудрием» [7], были для
Алексея Федоровича, как он сам говорил, образцами и
идеалами единения филологии и философии. Они несли
в мир свет и слово христианского учения. Первые сло-
ва, написанные ими на славянском языке, были «Иско-
ни бЪ Слово и Слово бъ к Богу...» [8, с. I]. Слово и
имя стали главными темами размышлений и Алексея
Федоровича, посвятившего свою жизнь изучению чело-
веческого слова и через него истории развития культуры
и духа. Кирилл и Мефодий, заложившие основы славян-
ской письменности, стояли у самых истоков событий,
подготавливающих Русь к вступлению на путь принятия
новой духовной культуры. Жизнь Алексея Федоровича
завершилась вместе с окончанием первого тысячелетия
этого великого пути, но его «Слово» к Кириллу и Ме-
фодию, прозвучавшее в дни празднования тысячелет-
223
него юбилея крещения Руси, было обращено уже ко
грядущему второму тысячелетию и вошло в него.
«Биография каждого человека интересна, биогра-
фия — бесконечная вещь», — говорил А. Ф. Лосев [9,
221]. Может быть, даже в большей степени это относит-
ся к духовной биографии человека, истории становления
его внутреннего мира. Дать исчерпывающее описание ду-
ховного пути человека — непосильная и невыполнимая
задача, особенно если речь идет о личности такого мас-
штаба, как А. Ф. Лосев. Мы можем указать лишь от-
дельные вехи, определившие общее направление такого
пути. Главными вехами для ученого и мыслителя явля-
ются в первую очередь моменты формирования их ми-
ропонимания, основных жизненных тем и проблем, а так-
же этапы их деятельности в культуре.
Круг интересов А. Ф. Лосева определился очень рано.
По его собственным словам, уже в последних классах
гимназии возникли основные темы всей его жизни: ан-
тичность, интерес к символизму, математика, музыка и
философские проблемы языка [9, с. 207]. Эти темы впос-
ледствии нашли свою разработку и осмысление в его
фундаментальных исследованиях: восьмитомной «Ис-
тории античной эстетики» (1963—1989) \ в его книгах
«Античный космос и современная наука» (1927), «Му-
зыка как предмет логики» (1927), «Философия имени»
(1927), «Диалектика художественной формы» (1927),
«Диалектика числа у Плотина» (1928), «Очерки антич-
ного символизма и мифологии» (1930), «Диалектика ми-
фа» (1930), «Античная мифология в ее историческом
развитии» (1957), «Гомер» (I960), «Античная музы-
кальная эстетика» (1960—1961), «Введение в общую
теорию языковых моделей» (1968), «Проблема символа
и реалистическое искусство» (1976), «Эстетика Возрож-
дения» (1978), «Эллинистически-римская эстетика I—
II вв. н. э.» (1979), «Знак, символ, миф» (1982), «Вл.
Соловьев» (1983), «Языковая структура» (1983),
а также в многочисленных статьях, написанных им для
«Философской энциклопедии», энциклопедии «Мифы на-
родов мира» и других изданий.
Основными сферами деятельности Лосева были фи-
лософия, эстетика, история философии, философская
1 Академик Д. С. Лихачев, упоминая об «Истории античной
эстетики» Лосева, оценивает ее как «труд, осуществить который, ка-
залось бы, иод силу лишь академическому институту» [10].
224
филология, филология, языкознание, диалектическая ло-
гика, философия математики и музыки. Через всю свою
жизнь он пронес убеждение в том, что подлинной школой
мысли является ее история, и, для того чтобы современ-
ная человеческая мысль была не хуже тех форм, кото-
рые были представлены в истории, не хуже, но лучше
их, необходимо знать историю духовных исканий чело-
вечества и уметь использовать ее положительный опыт
[2]. История философской и научной мысли стала для
Лосева прекрасной логической школой и плодотворным
источником для создания его собственной философской
концепции. Он так писал об этом [И, с. 142]: «Когда вы
изучите историю какого-нибудь термина, у вас тут же
возникает намерение построить и собственный соответ-
ствующий термин. Из сопоставления терминов вы и по-
лучаете школу для собственной терминологии». Изуче-
ние истории науки Лосев рассматривал как необходи-
мый этап для построения адекватной теории в этой нау-
ке. Этот диалектический принцип единства историческо-
го и логического в познании Лосев использовал, напри-
мер, в линвистике для построения диалектической кон-
цепции фонемы [13].
Рано сформировав свое философское миропонимание,
А. Ф. Лосев до конца своих дней оставался открытым
для восприятия новых идей, не уставая повторять слова
древнегреческого мудреца Солона: «Старею, учась». По
преданию, Пифагор слышал гармонию сфер, восприни-
мал музыкальное звучание планет. Лосев обладал даром
ощущать гармонию идей, их согласность в общем хоре
голосов мировой культуры.
Основными вехами на пути формирования его фило-
софского миропонимания были: неоплатонизм, гуссерли-
анство, гегельянство, неокантианство, русская филосо-
фия и, начиная с 30-годов, марксизм. Он так пишет об
этом: «Мне предстало яснейшим образом единство трех
основных методов философии — феноменологического,
трансцендентального и диалектического, то есть единство
гуссерлианства, неокантианства и гегельянства на осно-
ве более тесно обнимающего их неоплатонизма и по
Флоренскому понимаемой символической мифологии...
я взял эти три метода не в отдельности, не в изолиро-
ванности и не в их взаимной враждебности, но в их при-
миренности, синтетической слитности и единстве» [12,
с. 687, 689]; «Было три обстоятельства, которые обус-
в Античность в контексте современности
225
ловили собою и сделали понятными мои позднейшие
марксистские методы. Во-первых, еще в ранней юности
я страстно предавался диалектике... Во-вторых, я всегда
с полным отвращением относился ко всякому формали-
стическому изолированию отдельных гуманитарных дис-
циплин. И античность, и средневековье, и новые времена
всегда переживались мною как целостные культуры со
всеми внутренними и со всеми внешними сторонами. И
в-третьих... еще с 1913 г. я был поглощен идеей обре-
ченности культуры буржуазного Запада» [9, с. 211].
Западногерманский исследователь творчества
А. Ф. Лосева М. Хагемейстер, организовавший в Мар-
бургском университете семинар по изучению его «Фило-
софии имени», обращает внимание на присутствие в
этой книге, помимо платоновской традиции (идущей че-
рез Плотина, Николая Кузанского, немецкую классиче-
скую философию, Гуссерля и Кассирера), также специ-
фически «русской» части лосевской мысли, связанной с
имяславием и представлениями о магии слова в рус-
ском символизме. По мнению Хагемейстера, Лосев воз-
вел на уровень философского понятия то понимание язы-
ка, которое лежит в основе поэзии Белого, Мандельшта-
ма, Вяч. Иванова [14; 32].
Служение истине, познание ее составляли высший
смысл существования Алексея Федоровича. Причем про-
цесс познания никогда не сводился у него к отрешенной
аналитической работе интеллекта, виртуозному опери-
рованию силлогизмами; оно было для него подлинной
жизнью, духовным подвижничеством, а такое познание
не бывает без самоотверженной любви. «Знания есть лю-
бовь, — говорил А. Ф. Лосев [15, с. 24]... — Любовь
есть узрение тайны любимого... поэтому если знания не
есть любовь, а любовь не побуждает стремиться разре-
шить эту творческую тайну, вы получили плохие знания,
и такой ученик не может считать себя знающим. Любовь
есть ощущение родства с любимым. Любящий и люби-
мый всегда один другому родственны, всегда дышат од-
ним воздухом, и этот воздух — их общая родина. Ощу-
щение родины и родства не имеет ничего общего с рас-
судочным накоплением знаний... Чтобы создавать науку,
нужно любить ее и находить в ней отзвук всем своим
стремлениям».
У великих ученых и мыслителей познаваемый пред-
мет всегда в чем-то им созвучен, и изучение его бывает
226
для них жизненно важным событием. И когда в своем
творчестве они отвечают на проблемы своего времени,
они отвечают тем самым (а часто даже и прежде все-
го) на глубинные вопросы своего собственного сущест-
вования. Понимание содержания произведений культуры
во всей полноте невозможно без осмысления глубинных
основ личности их создателей, тех исходных интуиций,
которые оказывают влияние на архитектонику и стилис-
тику этих работ и запечатлеваются в них. На существо-
вание глубинных интуиций и их исключительную роль
для формирования человеческой культуры и индивиду-
ального миропонимания всегда обращал внимание и
А. Ф. Лосев в своих аналитических исследованиях. Он
считал, что нельзя понять законченного организма мыс-
ли и жизни, если не заглянуть в те первичные интуи-
ции, из которых он вырастает. В каждом человеке, по-
лагал он, как бы ни была богата его психика, имеется
одна общая линия понимания вещей и обращения с ни-
ми, которая свойственна только ему одному и никому
больше.
Не касаясь глубин личностного бытия Алексея Фе-
доровича (ведь личность, как он считал, есть тайна од-
ного [17, с. 26]), рассмотрим несколько исходных момен-
тов его мировосприятия и миропонимания, о которых он
говорил сам или же приоткрывал их в своих работах и
которые служат прямым источником развиваемых им
идей.
Прежде всего для А. Ф. Лосева был характерен глу-
бинный онтологизм в миропонимании и отношении к
жизни, то есть, говоря его словами, особая внутренняя
устремленность на объективные основы бытия, а не на
субъективно-человеческое их преломление при всей важ-
ности второго момента (такое миропонимание было в
высшей степени свойственно как античности, так и сред-
невековью, и эта общая устремленность обеих эпох бы-
ла родственна жизненной и интеллектуальной позиции
А. Ф. Лосева). В какие бы стихии чистой мысли и дви-
жений духа он ни погружался, какие бы тонкие момен-
ты гносеологии, науки и эстетики он ни исследовал, его
никогда не покидало чувство реальности, ощущение ее
самоценности; с действительности он начинал и к дейст-
вительности возвращался. Излюбленными философски-
ми идеями Лосева были мысли о действительности как
свободном проявлении абсолютной истины, а также о
8*
227
действительности как глобальной и в то же время еди-
нораздельной целостности.
У Лосева было глубинное ощущение целостности
мира, стремление к достижению единства мировоззрения
и образа жизни, знания и веры, науки и жизненной прак-
тики. Он жил в гармонии с «космосом» и доверял ему.
Дух его избегал разрушительных «космических» бунтов
и мятежных скитаний, всякого рода «духовного приклю-
ченчества» (термин Гегеля). На вопрос, к какому лите-
ратурному направлению Алексей Федорович себя при-
числяет: романтизму, символизму или реализму, он от-
вечал, что определить самого себя очень трудно. Если
он и романтик, то без духовного приключенчества, если
и символист, то без декадентства, если и реалист, то без
натурализма [9, с. 84]. В Лосеве уживались социальная
непримиримость и примиренность, любовь к жизни и
обида на нее. Но при всем осознании и переживании
трагизма своего времени («Я жил в дикую эпоху») и
своего личного бытия («Как философ я проявил себя
только на одну десятую») на самом глубинном уровне
своего бытия он не имел страшного чувства окончатель-
ной и необратимой расколотости мира. Ощущение выс-
шего смысла жизни, глубокое сознание своей жизнен-
ной миссии давали ему силы на борьбу и творчество.
В свое время на Лосева сильное впечатление произ-
вела мысль В. Соловьева о том, что действительность,
если брать ее в целом, превышает каждую отдельную
вещь и не может на ней не отражаться. Это соловьев-
ское учение о всеединстве Алексей Федорович считал
«азбучной истиной, без которой не могут обойтись ни
идеалисты, ни материалисты» [9, с. 208].
Идеалом А. Ф. Лосева было диалектическое видение
бытия в целостности и соразмерности всех его планов
и аспектов. С позиций такого идеала он последователь-
но выступал против: различных форм субъективизма
(возведения человеческого субъекта к абсолюту), редук-
ционизма (сведения бытия к отдельным его сторонам),
метафизического дуализма (раскола мира на не связан-
ные друг с другом стороны и планы). Не принимая субъ-
ективизма западной культуры, он считал его тупиком
мысли, мировой хлестаковщиной и декадентством. Рав-
ным образом он не принимал и чистого эстетизма, при
котором объективное бытие отходит на второй план в
сравнении с его эстетической данностью, и особенно де-
228
кадентства, которое он определял как «самодовлеющее
чувственное ощущение, когда оно становится изыскан-
ным и изощренным ввиду равнодушия к тем объектив-
ным ценностям, воспроизведением которых оно являет-
ся» [9, с. 208].
Декадентской позиции Лосев не признавал ни в куль-
туре, ни в жизни. Высоко ценя литературно-критическое
дарование русского мыслителя В. Розанова, он крити-
ковал его жизненную позицию за эстетствующий натура-
лизм, равнодушие к истинностным проблемам бытия и
за его чисто «воспринимательское», «ощутительское»
отношение к религии, философии, «ко всему на свете».
Лосев в связи с этим писал: «Есть этот ощущаемый им
факт на самом деле или нет — его это не интересует.
Истинен этот факт или неистинен — его совершенно не
интересует, а вот ощущение и вообще переживание это-
го факта его интересует. Это действительно такой клас-
сический декаданс. Все знать до глубины и ни во что не
верить» [9, с. 224].
Для А. Ф. Лосева мир выступал как явленная сущ-
ность. Он считал ошибочными формы миропонимания, ко-
торые искажают диалектику связи категорий сущности
и явления. К неадекватным односторонним и ущербным
формам он относил такие направления, как: 1) феноме-
нализм, признающий самоценность и познаваемость толь-
ко явлений и отрицающий познаваемость сущностей, 2)
вульгарный материализм, признающий существование
только явлений, но не сущностей, 3) логицизм, рассмат-
ривающий сущности и явления только как равносильные
категории мыслящего духа [19, с. 38], 4) абстрактный
идеализм, игнорирующий феноменологический пласт бы-
тия и ориентирующийся на рассмотрение мира идей са-
мих по себе вне их отношения к осмысляемым ими ве-
щам, 5) позитивизм, а также и 6) натурализм, при кото-
ром жизнь изображается в ее пространственно-времен-
ной причинности без объективных идей, выходящих за
пределы последней [18, с. 85].
Излюбленными темами в философии и в лингвистике
для Лосева были диалектика сущности и явления, об-
щего и единичного, целого и части. Занимаясь рассмот-
рением диалектики сущности и явления, он подчерки-
вал, что диалектическая трактовка этих категорий не
сводится только к признанию момента их простой дуа-
листической противоположности. Признавая противопо-
229
ложность этих категорий, диалектика хорошо знает, что
в действительности «существуют не только сущности и
не просто явления, но вещи, которые одновременно суть
и сущность вещей и их явления» [20, с. 166].
Занимаясь построением диалектики явленной сущно-
сти, А. Ф. Лосев, естественно, не мог пройти мимо ка-
тегории выражения, рассматривая ее как синтез и тож-
дество внутреннего и внешнего (явленного, явившегося).
Через эту категорию он определял и язык, понимая под
ним в самом широком смысле слова «всякую осмыслен-
ную выраженность... все внешнее, что может быть так
или иначе знаком внутреннего» [21, с. 149]. Центральной
темой его жизни стала эстетика, в категориях которой в
свернутом виде запечатлевается миропонимание наро-
да в его структурной целостности. По словам А. А. Та-
хо-Годи [22, с. 265], его «История античной эстетики»
представляет собой энциклопедию античных представле-
ний о выразительных формах, которые сложились в ис-
кусстве, литературе, языке, философии и образе жизни.
А. Ф. Лосев никогда не признавал в науке самоцен-
ности эмпирически-описательного, «слепого» анализа,
поскольку факты в своем непосредственном бытии «всег-
да случайны, неожиданны, текучи и ненадежны, часто
непонятны, а иной раз и даже прямо бессмысленны» [6,
с. 2]. Бережно фиксируя эти факты, А. Ф. Лосев всегда
стремился находить и осмысливающие их общности, ко-
торые он рассматривал как модель, закон, метод и прин-
цип осмысления частностей. Изучая создание общностей
в науке, их бытование в жизни, Лосев выступал против
трактовки их как изолированных идей, обладающих
сверхсущим бытием.
А. Ф. Лосев не признавал также метафизического ду-
ализма формы и содержания. Для него не существовало
формы отдельно от воплощающегося в ней содержания.
Он всегда подчеркивал их диалектическую взаимосвя-
занность. В своих собственных исследованиях Лосев
отдавал приоритет скорее содержанию, идеям и общест-
венно-историческому плану, чем чистой форме. Поэто-
му он не мог симпатизировать позиции формалистов в
поэтике, а в лингвистике — крайностям асемантического
структурализма и стремлению к предельной (а по Ло-
севу, беспредельной) формализации языка, хотя и пони-
мал принципиальную важность таких исследований как
момента более полных подходов.
230
Выступая против крайностей чистого формализма и
формалистической метафизики и признавая приоритет
содержания над формой в диалектике формы и содер-
жания, Лосев не был равнодушен к форме. Он высоко
ценил сложные формы в искусстве и философских рас-
суждениях, отрицал примитивизм и вялость формы.
У Алексея Федоровича было глубинное ощущение и
понимание родственности и тождественности разверты-
вания формы в произведениях искусства, философии, в
языке. Он считал, что тот, кто понимает логику Гегеля
со всеми сложнейшими переплетениями ее категорий, не
может не любить и виртуозную музыку, в частности, ко-
лоратурное сопрано, построенное на мелких дробных
«проявлениях», из фейерверка отдельных тонов которого
рисуется грандиозная картина [2]. Соответственно, кто
«понимает виртуозный монументализм игры Рахманино-
ва или Листа, тот должен разбираться и в изощренной
диалектике неоплатонического монументализма или в
причудливой семантической игре греческого синтаксиса
с его симфонией предлогов, союзов и особенно мелких
частиц» [23, с. 24].
Мир как явленная сущность предстает перед чело-
веком во всем богатстве своих форм. Лосев в своих ис-
следованиях подчеркивал необходимость пластически
воспринимать мир, ощущать его телесность, скульптур-
ность. Он обращал внимание не только на необходимость
изучения внутреннего смысла человеческой речи, но и
ее пластики. Подчеркивая, что звуки и шумы речевого
потока могут выступать с разной степенью и с разными
качествами своего оформления, он писал, что для фоно-
лога они всегда предстают «как бы пластически, как бы
скульптурно» [20, с. 56]. Критикуя панлогизм Гегеля и
не принимая его логицизма, Лосев всегда любовался
системой его мастерски отточенных категорий как «свое-
го рода мыслительной скульптурой» [23, с. 15].
С представлениями о целостности и всеединстве бы-
тия в миропонимании А. Ф. Лосева тесно связана инту-
иция континуальности мира, пребывания его в непрерыв-
ном становлении. Эта особенность миропонимания Ло-
сева каким-то глубинным образом перекликается с му-
зыкальностью его натуры. Лосев получил в детстве хо-
рошее музыкальное образование, любил церковное пе-
ние и был даже звонарем; закончил музыкальную шко-
лу по классу скрипки и на выпускном экзамене играл
231
«Чакону» Баха, хотя и считал это свое исполнение да-
леким от совершенства (Алексей Федорович вообще счи-
тал, что исполнительство ему «не было врождено»). Му-
зыка занимала и в дальнейшем очень большое место в
жизни Алексея Федоровича. Перефразируя Пушкина,
считавшего, что «из наслаждений жизни одной любви
музыка уступает, но и любовь мелодия», Лосев говорил,
что из наслаждений жизни только одной философской
филологии музыка уступает, но для него и «философская
филология — это мелодия» [23, с. 26].
Музыкальность натуры Алексея Федоровича нашла
свое проявление в его философском интересе к музыке,
которую он рассматривал как «философское откровение,
а философию — как музыкальный энтузиазм» [23, с. 5].
У Лосева есть специальные исследования, посвященные
анализу творчества Вагнера и Скрябина. В его понима-
нии музыка есть искусство времени самого по себе, то
есть чистейшего становления в отличие от искусств про-
странства и мыслительных образов. Лосев остро пережи-
вал стихию непрерывного становления в музыке и как
музыкант и как философ.
Осмысление феномена музыки привело его к фило-
софским проблемам времени, становления и контину-
альности, которые стали впоследствии ведущими темами
Лосева—философа и ученого. Во всех своих работах он
пытался дать диалектическую трактовку стихии непре-
рывного становления. Так, с идеей становления он свя-
зывает, например, закон отрицания отрицания, полагая,
что диалектика отрицания есть в своей основе диалекти-
ка становления [24, с. 305]. Он развивал также идеи о
непрерывности и континуальности логического мышле-
ния, о существовании творчески-мыслительного конти-
нуума, функционирующего наряду с единораздельными
структурами.
Излюбленной темой А. Ф. Лосева в лингвистике было
изучение диалектики прерывного-непрерывного в функ-
ционировании языка и ее отображения в лингвистичес-
ких понятиях. Лосев поднимает вопрос о необходимости
создания аналитической лингвистики как учения о не-
прерывно становящихся элементах языка и об использо-
вании в ней методов математического анализа [31,
с. 149]. А. Ф. Лосев считал диалектику единственным
методом, способным охватить и выразить живую дей-
ствительность, поскольку диалектика и есть сам жизнен-
232
ный ритм. В «Философии имени» он писал: «Диалекти-
ка есть ритм жизни, но не просто сама жизнь, хотя это
же самое и значит, что она есть жизнь, ибо ритм — то-
же жизненен» [21, с. 17].
Занимаясь историей античности и Возрождения, ос-
мысливая пути развития мировой культуры, А. Ф. Ло-
сев оставался при этом русским мыслителем, глубоко
связанным с традициями русской философии. Его лю-
бимый поэт-символист Вяч. Иванов так характеризовал
русский ум (1890):
Своеначальный, жадный ум, —
Как пламень, русский ум опасен:
Так он неудержим, так ясен.
Так весел он — и так угрюм.
Подобный стрелке неуклонной,
Он видит полюс в зыбь и муть;
Он в жизнь от грезы отвлеченной
Пугливой воле кажет путь.
Как чрез туманы взор орлиный
Обслеживает прах долины,
Он здраво мыслит о земле,
В мистической купаясь мгле [25, с. 25].
Кажется, все названные свойства русского ума были
и у Алексея Федоровича, кроме разве интеллектуальной
угрюмости и мистического начала в его чистом виде, ме-
сто которого у него занимал символизм. Но было у не-
го еще одно свойство — любовь к чистому логическому
движению и интеллектуальной систематизации знания, —'
редкое у мыслителей русской традиции философствова-
ния, где философия связывалась с моментом чисто ин-
туитивного, мистического познания сущего, его скрытых
глубин, которые постигались не с помощью логических
понятий и определений, а с помощью символов и обра-
зов [26, 39].
В каком-то смысле стремление А. Ф. Лосева к стро-
гой систематизации составляет противовес его чисто
русской неукротимости духа. Об этом сочетании «рус-
ской безудержности» и «греческого порядка мыслей» у
Лосева говорит С. С. Аверинцев: «И рядом с этой лич-
ной интонацией, с употреблением слова как чувстви-
тельнейшего инструмента для схватывания самых острых
интеллектуальных аффектов — небывалый в наше вре-
мя навык к логико-диалектическим построениям, воспи-
танный гегелевско-шеллинговской выучкой, но также,
233
конечно, неоплатоническими образцами. «Лед и Пла-
мень» — но одно требовало другого» [7].
К мистическому началу в миропонимании и фило-
софствовании, которое Вяч. Иванов считает (да и сам
Алексей Федорович) свойством русского ума, у
А. Ф. Лосева было очень сложное отношение. Он приз-
навал символическое миропонимание, сам мог давать
весьма тонкую интерпретацию смысла сложнейших сим-
волов, но предпочитал чистой мистике логически проду-
манные и обоснованные рассуждения. По словам
Д. В. Джохадзе [23, с. 15], «диалектически возвышенная
мысль всегда вызывала у него эстетический восторг,
особенно в сравнении со средневековой «беспомощно-ло-
гической и старчески-дряхлой» бессодержательностью
идеалистической мистики». Лосев не признавал мисти-
цизма, который не пытается выйти за пределы своих не-
выразимых переживаний и отказывается от категориаль-
но-отточенной ясной и последовательной логики. Он всег-
да стремился максимально просветлить с помощью разу-
ма «неисчерпаемые, темные глубины» непроявленных
оформлений жизни [21, с. 20—21], произвести логическое
развертывание, теоретическую обработку и рационали-
зацию мифологических корней и интуиций культуры.
В своей философской концепции Лосев попытался со-
единить символическую форму миропонимания с ин-
теллектуальной систематизацией, логически осмыслить
природу символа. Символизм он считал наивысшей фор-
мой миропознания. С идеей символизма, отвечавшей глу-
бинным интуициям его мировосприятия и миропонима-
ния, он не расставался в течение всей своей жизни, раз-
рабатывая ее во все новых аспектах и сохраняя при из-
менении всех своих концептуальных контекстов. Лосев
рассматривал учение о символе как частное выражение
общей теории познания [11, с. 154]. Символического
мышления, считал он, требует уже сама действитель-
ность, ее усвоение и ее переделывание, поскольку ника-
кое восприятие действительности невозможно без ее ин-
терпретации, а переделывание — без идейного представ-
ления о ней. Согласно развиваемой им точке зрения, в
символе действительность не дана, а задана в противо-
положность типу, в котором она дана, то есть в нем от-
ражена [19, с. 158]. Каждая вещь по самой природе сво-
ей символична, поскольку не существует такой вещи, ко-
торая не была бы сгустком человеческих отношений,
234
тем или другим символом этих отношений. У Лосева эта
мысль выражена таким образом: «Всякая вещь, имею-
щая хождение в человеческом обществе (а другого об-
щества мы не знаем), всегда есть тот или иной сгусток
человеческих отношений, хотя сама по себе, в отвлечен-
ном смысле, она есть субстанция, независимая от чело-
века... Но даже и явления природы, не изготовленные и
не оформленные человеком, а существующие до всякого
человека и без его трудовых усилий, все это звездное не-
бо, земная атмосфера и три царства природы, все рав-
но воспринимаются человеком и используются им в за-
висимости от его исторического развития, социального
положения и общественной значимости. Одним спосо-
бом воспринимаем мы звездное небо теперь, другим об-
разом понимали его сто или двести лет назад, а еще
иначе — две или три тысячи лет назад. Отчего же зави-
сят все эти картины мироздания? Все они суть разные
символы человеческой культуры, то есть опять-таки
символы в качестве сгустков человеческих отношений
данного времени и данного места» [19, с. 193—194].
Русским моментом в философствовании Лосев счи-
тал также склонность «решать все на практике», сохра-
няя неразрывную связь с действительной жизнью, и раз-,
рабатывать философские проблемы в их «исключитель-
но практически, ориентированной на жизнь форме» [27,.
с. 177].
Стремясь привнести в русскую манеру философст-
вования системность и логическую упорядоченность, он
сохранял конечную практическую ориентацию интеллек-
туального движения. А. Ф. Лосев был практик в высо-
чайшем смысле этого слова — участник жизни, борец с
ее несовершенствами, учитель, воспитатель, ученый, об-
ращающий свои теории к жизни.
Категория жизни (наряду с категорией действитель-
ности) была центральной и исходной в его концепции.
В «Философии имени» он писал [21, с. 20—21]: «Вся
жизнь насквозь есть диалектика, и в то же время она —
именно жизнь, а не диалектика... не строжайше выве-
денная абстрактно-логическая формула». Его девизом
при исследовании был призыв объединять понятие, идею,
смысл вещи и саму вещь, брать их в единстве. «Надо
только уметь объединить понятие жизни и самое
жизнь»,—писал он {28, с. 143]. Позаимствовав из антич-
ной космологической диалектики трактовку идеи как
235
модели для чувственной материи и как руководства к
практическому действию (человеческому и космическо-
му [23, с. 15—16]), он уже никогда не расставался с та-
ким пониманием.
«Русской» темой в философии Лосев считал также
проблему свободы. На вопрос о том, как он представля-
ет свое место в традиции русской философии, он отве-
чал: «Трудный вопрос. Но отвечу так: для меня абсо-
лютная истина есть свобода. Может быть, в этом про-
явился русский момент в моем философствовании — ведь
идея свободы, пожалуй, центральна для нашей культу-
ры... И даже не только вся жизнь, но и каждое отдель-
ное мгновение человеческой жизни невозможно без ощу-
щения свободы» [26, с. 48]. Высшей ценностью жизни
для Алексея Федоровича был свободный труд: «Часто
говорят... что главное труд. Но вот я, всю жизнь тру-
дившийся как ломовая лошадь, хочу сказать, самое глав-
ное — это не труд, а свобода в результате труда, то есть
всякий труд осмыслен и свободен только тогда, когда он
осознается, с одной стороны, как стремление к всеобще-
человеческой свободе, а с другой стороны — как моя
собственная, чисто личная потребность. Исповедуя эту
мысль, я тружусь всю свою жизнь» [26, с. 48].
В Лосеве жили одновременно мыслитель-аналитик и
художник. Основу стилистики его мышления составля-
ет сочетание рационально-схематического начала и ир-
рационально-образного. На этот момент обращал вни-
мание и сам Алексей Федорович: «Видишь, что мне до-
рого? Строгая систематизация в сочетании с художест-
венным, образным видением. — Отсюда и рождается
Ваш особый стиль? — Наверное» [9, с. 217]. Именно
эта особенность А. Ф. Лосева и позволяла ему плодот-
ворно заниматься философской филологией, требующей
от исследователя совмещения двух начал — воображе-
ния и рассудка, тончайшего феноменологического описа-
ния филологических реалий во всем богатстве их кон-
кретного бытия и установления их глубочайшего смыс-
ла, другими словами, острого феноменологического зре-
ния и глубинного умо-зрения вещей.
А. Ф. Лосев как диалектик был живописателем конт-
растов мира. Его диалектически настроенный ум привле-
кали для исследования полярно противоположные явле-
ния: великое и малое. Для лосевского стиля мышления
характерно соединение тенденций к монументальности и
236
виртуозности, стремления к широким философско-исто-
рическим и социологическим обобщениям наряду с по-
пытками филологически-скрупулезного и филигранного
описания конкретных реалий. На эту особенность лосев-
ского подхода обращает внимание Д. В. Джохадзе {23,
с. 23]. По его мнению, о лосевском монументализме, то
есть о необычайной объемности и широте горизонтов его
научной мысли, его стремлении к торжественному и ве-
личественному свидетельствуют уже сами имена анали-
зируемых авторов и названия школ, направлений и тем
его исследований: Гераклит, Демокрит, Платон, Аристо-
тель, античный неоплатонизм, Фома Аквинский, Николай
Кузанский, Марсилио Фичино, Джордано Бруно, Фихте,
Гегель, Шеллинг, Шопенгауэр; античная трагедия, Дан-
те, Мильтон, вторая часть гётевского «Фауста», Байрон,
немецкие романтики, Ибсен; «Страсти» Баха, мессы и
реквиемы старых композиторов; «Тристан и Изольда»,
«Кольцо Нибелунга», «Парсифаль» Рихарда Вагнера,
Рихард Штраус, Скрябин и др.
Наряду с этим монументализмом, подчеркивает Джо-
хадзе, Лосева притягивали явления, формально проти-
воположные — максимально дробные и детализирован-
ные, требующие тончайшего, поистине ювелирного ис-
следования. Так, Лосев замечает, что термин «представ-
ление» употребляется у Шопенгауэра в четырех различ-
ных смыслах, а термин «структура» в современной линг-
вистике — в четырнадцати разных значениях; он счита-
ет, что при построении теории знака необходимо учиты-
вать восемь разных значений слова «знак» и что катего-
рия имени может быть сконструирована при учете пяти-
десяти семи ее смысловых моментов. Добавим, что опи-
сание конкретной семантики одного только префикса
«про» в русском языке занимает пять страниц в его кни-
ге «Языковая структура» [28, с. 171—175].
И великое (монументальное), и малое (предельно
конкретное) — это все разные моменты жизни, отобра-
зить которую и стремился Лосев-диалектик. Он считал
свою задачу выполненной, если ему удавалось предста-
вить какой-нибудь малозначащий префикс как «живое
существо», рассуждая при этом, что если язык действи-
тельно является орудием жизненного общения людей,
то жизненные отношения людей не могут не отражаться
на таком орудии [28, с. 177].
237
Идеалом жизненной позиции Лосева — философа и
ученого — никогда не были бесстрастие и личностная
отрешенность от мира. Его работы всегда бывают глу-
боко проникнуты активным личностным началом, в них
кипит неукротимый темперамент их автора. П. П. Гай-
денко [30] обращает внимание на постоянное присутст-
вие в его работах четко выраженной нравственной по-
зиции. Объясняя феномен макиавеллизма, А. Ф. Лосев
и нравственно осуждает его, что, подчеркивает Гайден-
ко, не нарушает научной строгости и академической ос-
новательности его работ.
Философские и научные тексты Лосева не бывают
эмоционально и коммуникативно нейтральными. В них
обычно присутствуют два плана — чисто интеллекту-
альный, когда автор пребывает в чистой мысли, наблю-
дает за стихией рождения смыслов в разных контекстах»
и коммуникативный, когда автор пребывает в общении с
читателями и где живая речь, беседа, проповедь, дидак-
тические пассажи, полемика (чаще всего с вымышлен-
ным противником — позитивистом, метафизиком, «обы-
вателем» и т. д.), доходящая порой до беспощадного
сражения. Лучшие страницы научной и философской
прозы А. Ф. Лосева несут напряжение и энергетику его
мысли.
Многие тексты лосевских работ строятся по принци-
пу развертывания диалектического рассуждения, когда
сила и интенсивность мысли нарастают с каждым но-
вым пассажем. Завершается это логическое движение
у Лосева обычно могучим аккордом формулы — литым
смысловым и операциональным сгустком, обрушиваю-
щимся на читателя с какой-то нечеловеческой силой, ко-
торая часто превышает возможности одномоментного
интеллектуального ее восприятия, хотя автор и долго го-
товил читателя к этому моменту, вводя постепенно и шаг
за шагом все основные смысловые части такой форму-
лы. Лосевские шквалы смыслового движения, его мо-
гучие интеллектуальные аккорды напоминают музыку
Вагнера и Листа. Так, развивая подробно отдельные мо-
менты бытия фонемы, А. Ф. Лосев дает в итоге такое ее
определение: «Итак, фонема есть:
I 1) валентно- 2) нейтрализованный 3) автогенный
принцип звука, функционирующий как
II 4) сигнификативная, или смыслоразличительная, то
есть не артикуляционно-акустическая и не пер-
238
цептивная, а именно как 5) континуально-дис-
кретная структура,
III 6) энергийно порождающая, 7) модельно- 8) функ-
ционально- 9) квантованное 10) звуковое поле со
своей собственной 11) алгоритмической струк-
турой 12) позиционных аллофонов и с
IV 13) программно- 14) информативным, или, точнее,
15) коммуникативным назначением» {13, с. 86].
В кругу многообразных исследовательских интере-
сов Лосева в области философской филологии пробле-
мы языка не были случайными и периферийными. На-
против, в определенном смысле они были центральны-
ми для развиваемой им концепции онтологии и гносеоло-
гии в связи с той огромной ролью, которую он прида-
вал слову. В своей программной книге «Философия име-
ни» он писал: «Я не понимаю, как можно говорить и
мыслить о бытии помимо слова и помимо имени... Про-
анализировать слово до конца — значит вскрыть всю
систему категорий, которой работает человеческий ум...
Вот почему всякое знание и всякая наука есть не что
иное, как знание и наука не только в словах, но и о
словах. Выше слова нет на земле вещи более осмыслен-
ной. Дойти до слова и, значит, дойти до смысла» [21,
с. 240, 176].
Слово, в понимании Лосева, есть та сфера бытия, где
пересекаются познавательные интересы филологии, язы-
кознания и философии. Слово — это орган всенарод*
ного самосознания, в нем человек достигает высот осоз-
нания самого себя. В слове заключены глубинные ин-
туиции изначального миропонимания народа, лежащие
в основе его наивно-непосредственного жизненного опы-
та. Философия и зарождается как попытка раскрыть та-
кие глубинные интуиции и мысли, заложенные в языке,
путем анализа внутреннего содержания слов и имен, от-
крывшихся данному народу и созданному им. «Какую
философию мог создать народ, для которого сама
oocpia «мудрость» есть, по корню слова мастерство, уме-
ние создавать вещь, понимание ее устройства... что такое
греческая «идея» как не «видение», зрение, узрение, если
уже сама этимология указывает на это?» — пишет
А. Ф. Лосев [12, с. 90]. Философская теория есть не что
иное, как осознанный и проанализированный язык. Пи-
тая философию своими интуициями, он оказывается ор-
ганом осознания этих интуиций. Он составляет переход-
239
ное звено между неоформленными интуициями изна-
чального миропонимания и законченными философски-
ми теориями, дающими полное диалектическое осозна-
ние всех «внутренне-интимных корней» народного духа,,
запечатленных в языке. Эти идеи Лосева о языке как
самосознании культуры и о философии как рефлексии
над обыденным, наивно-непосредственным опытом, за-
ключенным в языке, высказанные им почти пятьдесят
лет назад, оказываются созвучными современной линг-
вистике с ее интересом к проблеме существования язы-
ковой и концептуальной картин мира у человека.
В понимании Лосева, слово есть сама социальная
действительность, сама жизнь. В «Философии имени»
он поставил сложнейшую философскую задачу — рас-
смотреть мир как имя, раскрыть диалектическую тайну
понимания и, опираясь на анализ слова, провести диа-
лектическую классификацию возможных форм науки и
жизни. Обосновывая эту задачу и раскрывая ее смысл,,
он писал: «А то, что имя есть жизнь, что только в слове
мы общаемся с людьми и природой, что только в имени
обоснована вся глубочайшая природа социальности во>
всех бесконечных формах ее проявления, это все опро-
вергать значит впадать не только в антиисторическое
одиночество, но ... в сумасшествие. Человек, для которого»
нет имени, для которого имя есть только простой звук, а
не сами предметы в их смысловой явленности, этот че-
ловек глух и нем, и живет он в глухонемой действитель-
ности. Если слово недейственно и имя нереально, не
есть фактор самой действительности, наконец, не есть
сама социальная (в широчайшем смысле этого поня-
тия) действительность, тогда существует только тьма и
безумие и копошатся в этой тьме только такие же тем-
ные и безумные глухонемые чудовища. Однако мир не
таков. И вот рассмотреть его как имя я и дерзнул в.
этой книге» [21, с. 9].
В мире-как-слове все человеческое бытие пронизано^
словом, именем, без которых было бы невозможно и са-
мо разумное существование человека. «Имя — стихия
разумного общения живых существ, — пишет Лосев. —
Без имени было бы бессмысленное и безумное столкно-
вение глухонемых масс в бездне абсолютной тьмы»
[21, с. 181]. Мысль о том, что разумное человеческое об-
щение людей с миром вещей и друг с другом возможно
лишь при помощи языка («имен»), Лосев неустанно раз-
240
вивает во всех своих работах, обогащая эту идею все
новыми и новыми ракурсами рассмотрения: «...тайна
слова заключается именно в общении с предметом, в об-
щении с другими людьми. Слово есть выхождение из уз-
ких рамок замкнутой индивидуальности... Живое слово
таит в себе интимное отношение к предмету и сущест-
венное знание его сокровенных глубин... Имя предме-
та — арена встречи воспринимающего и воспринимае-
мого, вернее познающего и познаваемого. В имени ка-
кое-то интимное единство разъятых сфер бытия... Без
слова и имени человек — вечный узник самого себя, по
существу и принципиально антисоциален, необщителен,
несоборен, и следовательно, также неиндивидуален, не
сущий, он — чисто животный организм, или, если еще
человек, то умалишенный человек. Тайна слова в том и
заключается, что оно орудие общения с предметами и
арена интимной и сознательной встречи с их внутренней
жизнью» [21, с. 46—47].
В «Философии имени» Лосев наметил широкую про-
грамму изучения языка и выделил главные проблемы,
которые он затем разработал в своих последующих ра-
ботах по языкознанию, — проблемы символа, мифа и
знака, соотношения слова-мысли и действительности,
проблемы смысла и понимания, а также энергетического
подхода к языку.
Лосев пришел в лингвистику как диалектик. Раз-
витию диалектического взгляда на язык посвящены все
его работы о языке. Диалектика — сквозная тема твор-
чества Лосева в лингвистике, начиная с «Философии име-
ни», где он поставил своей задачей описать диалектику
слова (имени), выявить диалектическим путем (а не
эмпирико-психологическим или же эмпирико-лингвисти-
ческим) все основные моменты его строения, которые эм-
пирическая наука с таким трудом обнаруживает [21,
с. 185—186]. Спустя шестьдесят лет в своей последней
языковедческой работе [13] Лосев предлагает категори-
альную парадигму для описания языка с позиций диа-
лектики, включающую категории «структура», «модель»,
«квант», «поле», «алгоритм», «информация», а также
предпринимает попытку применить диалектические прин-
ципы к построению теории фонемы. Книга «Философия
имени» первоначально была названа Лосевым «Диалек-
тика имени». Последняя работа Лосева — это факти-
чески «Диалектика фонемы». Лосев считает недостатком
241
современной фонологии незнакомство с методами совре-
менной диалектики и неумение пользоваться ими в кон-
кретных фонологических анализах [28, с. 162]. Многие
проблемы из области фонологии, представляющие труд-
ность для разрешения, являются, по Лосеву, примерами
действия закона единства и борьбы противоположностей.
Лосев доказывает, что звуки, составляющие фонему, не
просто различны, но именно противоположны, оппози-
ционны [13].
Характерной особенностью лосевского подхода при
анализе культуры является стремление находить «жи-
вого» человека даже в самых абстрактных ее моментах
и рассматривать его как источник бесконечной вырази-
тельности в разных областях и типах культуры, под ко-
торой он понимал «то или иное историческое и жизнен-
но практическое воплощение определенных активно-про-
водимых духовных ценностей» [22, с. 265, 259]. Ведущей
темой лингвистических исследований Лосева является
мысль о человеческом характере языка. Он рассматри-
вает язык (слово, имя) как «специально человеческое
явление», как орудие живого социального общения, ору-
дие разумно-жизненного общения людей, «максимально-
смысловую сгущенность» человеческого общения [21,
с. 24]. Лосев развивает идею о языке как мыслительном,
интерпретирующе-смысловом творчестве в своем учении
о языковой сигнификации, под которой он понимает
принцип перехода от «чистой» мысли к языку как не-
посредственной действительности мысли [28, с. 153].
А. Ф. Лосев всегда стремился при развертывании
лингвистических теорий опираться на принципы совре-
менного научного и философского миропонимания. Под-
черкивая, что современное научное представление о ми-
ре «не механистично, но жизненно-органично, и не дис-
кретно-неподвижно, но жизненно-динамично и творчес-
ки напряженно» [13, с. 15], Лосев говорил об отсутствии
в лингвистике достаточного количества понятий для ото-
бражения в языке диалектики прерывного/непрерывного,
рационального/иррационального, а также для выраже-
ния энергийного и творческого начал в языке. Для пе-
редачи этих моментов он предложил использовать такие
общенаучные понятия, как континуум, поле, поток соз-
нания, энергия, валентность, и произвел их лингвисти-
ческую интерпретацию.
242
Много внимания Алексей Федорович уделял логи-
ческой и методологической проблематике в лингвистике.
Он занимался построением аксиоматики знаковой тео-
рии языка, провел логическую характеристику методов
структурной типологии и лингвистического моделирова-
ния, решал проблему применения математических мето-
дов в языкознании. А. Ф. Лосев дал глубокое обосно-
вание фонологии как оригинальной лингвистической дис-
циплины — части теоретической философии языка, раз-
вивая мысль о том, что проблемы фонологии связаны с
глубочайшими проблемами сознания и мышления и что
фонема есть проблема сознания и мышления [20, с. 138,
142].
«Нельзя подавить в себе убеждение, что смерть не
может быть случайна... что смерть наступает только тог-
да, когда дух дает внутреннее, тайное согласие на прек-
ращение своих земных действенных проявлений...» —
писал М. Волошин [4, с. 289]. Алексей Федорович ушел
из жизни, закончив и сдав в печать последний, восьмой
том своей уникальной «Истории античной эстетики» —
главного труда своей жизни и подведя итоги своего ди-
алектического изучения языка [13].
За год до смерти А. Ф. Лосев опубликовал неболь-
шую заметку о Пушкине, где он приводил в качестве
примера космической мифологии пушкинские стих»
1829 г.:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять
и писал, что стихи эти — «не только поэзия, но и фи-
лософия, и не только лирика, но и мировоззрение, и не
только мировоззрение, но миф. И это не выдумка, но
для поэта подлинная реальность, в которой для него нет
вообще ничего фантастического» [29]. Природа не бы-
ла равнодушна к смерти самого Алексея Федоровича.
Когда его опускали в землю на Ваганьковском кладби-
ще, вдруг запел соловей и сквозь тучу ненастного дня
засветило солнце. И это никому не показалось фантас-
тическим. Покидая наш мир, Алексей Федорович сози-
дал новый миф — последнее выражение его неповтори-
мой личности, его имени.
243
Окончилась жизнь Алексея Федоровича, началось
его «житие» — в наших воспоминаниях и размышлениях
о нем. И каждое такое воспоминание, каждая попытка
проникнуть во внутренний мир идей, запечатленных в
его книгах, есть добавление нового штриха к духовному
портрету Лосева, создаваемого нашими общими усилия-
ми. Этот портрет импрессионистичен, не завершен и все-
гда будет оставаться таким, как бы много усилий мы
при этом ни прилагали. Ведь для каждого из нас был
и будет свой Лосев, как неповторимо индивидуальными
были и будут духовные контакты с ним каждого из нас.
Некоторые черты личности, просвечивающие через этот
портрет и оживающие в нем, окажутся более рельефны-
ми и осязаемыми, другие же останутся как бы сокрыты-
ми, непроявленными, а только угадываемыми.
Здесь действует парадокс символа, связанный с апо-
фатическим характером проявления сущности в симво-
ле: «Чем менее проявлено неявляемое, тем более понят-
но и просто то, что явилось; чем более проявлено неяв-
ляемое, тем сильнее оно постигается и переживается, но
тем загадочней и таинственней то, что явилось» [21,
с. 116]2. Как бы ни выражалась и запечатлевалась лич-
ность в своих многообразных ликах, своих энергиях, как
бы ни был широк спектр ее излучения, в ней всегда оста-
ется некий апофатический момент, «неразгаданный
икс» — неисчерпаемый и невыразимый первоисточник
всех жизненных проявлений, который «вечно оживляет
человека, посылает из глубин его сущности наверх, на
внешность все новые и новые смысловые энергии» [там
же, с. 164]. Поэтому как бы мы ни пытались собрать
«вселенную» личности Алексея Федоровича, говоря его
собственными словами, «в конечный и выразительный
лик, с рельефными складками и чертами, с живыми и
умными энергиями» [16, с. 24], вчувствоваться в мир,
стоящий за ним, и проникнуть к первоистокам, одухот-
воряющим этот лик, мы всегда останемся перед завесой
тайны, непостижимости, невыразимости всей глубины
личностного бытия Алексея Федоровича Лосева.
Портрет, даже самый реалистичный, запечатлевает
в себе не только изображаемый лик; в нем всегда при-
2 Об этом парадоксе упоминает А. Л. Доброхотов (см. наст,
изд. с. 218).
244
сутствует явно или неявно и изображающий. Портрет
Алексея Федоровича, созидаемый нашими общими уси-
лиями, неизбежно несет в себе черты нашего времени,
нашего духовного и душевного опыта, нашего миропони-
мания. Воссоздание образа Алексея Федоровича в на-
шей памяти — это продолжение нашего общения с ним,
это новая встреча с нашим духовным учителем, встреча
с будущим нашей культуры, а не погружение в минув-
шее, ушедшее навсегда.
«Всякий переживал это странное чувство, когда
вдруг становится странным, что люди ходят, едят, спят,
родятся, умирают, ссорятся, любят и пр., когда вдруг/
все это оценивается с точки зрения какого-то другого,
забытого и поруганного бытия, когда вся жизнь пред-
стает вдруг как бесконечный символ, как сложнейший
миф, как поразительное чудо», — писал А. Ф. Лосев в
«Диалектике мифа» [16, с. 221]. Это чувство охватывало
и не оставляло каждого при встрече с Лосевым. Состоя-
ние духа при таких встречах очень точно и проникно-
венно выразил С. Б. Джимбинов в своем выступлении
на конференции «А. Ф. Лосев и культура XX в.» в мае
1989 г., в годовщину со дня смерти Алексея Федорови-
ча: «Среди нас, в сталинской и брежневской Москве,
жил гениальный религиозный философ, по какому-то,
почти чудесному недосмотру не уничтоженный и не вы-
сланный». Лосев был чудесным образом сохранен судь-
бой для жизни и нашей культуры дважды — в раннем
младенчестве (нянька при купании обварила его кипят-
ком по неосторожности, и его, обожженного, купали в
оливковом масле) и в годы кровавого террора. Уже в
лагере, будучи заключенным, после выхода в свет «Диа-
лектики мифа» (объявленный главой церковно-полити-
ческого центра) он прочитал в газете «Правда» за
12 декабря 1931 г. следующие страшные строки о себе,
написанные М. Горьким в статье «О борьбе с приро-
дой»: «Но профессор этот явно безумен, очевидно, ма-
лограмотен... Что делать этим мелким, честолюбивым,
гниленьким людям в нашей стране, где с невероятным
успехом действует молодой хозяин, рабочий класс, вы-
двигая из среды своей тысячи умных, талантливых
строителей социалистического общества, в стране, где
создается новая индивидуальность? Нечего делать в
ней людям, которые опоздали умереть, но уже гниют и
заражают воздух запахом гниения...» [цит. по: 33, с. 24].
245
Личность — это всегда победа духа над любым ви-
дом оковывающего ее детерминизма — своего истори-
ческого окружения, препятствующего ее свободному
развитию, своей биологической природы (немощи пло-
ти) и даже, что самое непостижимое, — преодоление
времени. Могучая натура Алексея Федоровича Лосева
устояла перед шквалами урагана истории, пронесшего-
ся над нашей землей, хотя Алексей Федорович и не рая
был на грани непоправимой духовной катастрофы.
Холодная бездна истории не поглотила А. Ф. Лосева.
Разум и мужество философа, вера в конечную победу
добра и смысла на земле, сила личности помогли ему
устоять и одержать духовную победу над собой и над
временем.
Личность — это постоянное самопреодоление во имя
своих духовных целей, своих идеалов, и, если эти цели
высоки, если идеалы возвышенны и определяются зада-
чей достижения всеобщего благоденствия, тогда жизнь
человека становится подвигом и озаряется высшим
смыслом. Размышляя о природе интеллигентности,
А. Ф. Лосев незадолго до своей смерти писал: «Подлин-
ная интеллигентность всегда есть подвиг, всегда есть
готовность забывать насущные потребности эгоистиче-
ского существования: необязательно бой, но ежеминут-
ная готовность к бою и духовная, творческая вооружен-
ность для него. И нет другого слова, которое могло бы
более ярко выразить такую сущность интеллигенции,
чем слово «подвиг». Интеллигентность — это ежеднев-
ное и ежечасное несение подвига, хотя часто только по-
тенциальное» [34, с. 47]. Жизнь Лосева была таким не-
прерывным подвигом, подвижническим служением ис-
тине, великому делу сохранения духовной традиции в
нашей культуре. В трагическое для нашей страны вре-
мя, когда рушились связи с мировой и отечественной
культурой, горели костры книг и вычеркивались вели-
кие имена из народной памяти, Лосев всем своим суще-
ствованием, трудами и даже молчанием активно проти-
востоял этому процессу, пройдя через все ужасы одино-
чества и претерпев со своим народом все испытания ис-
торической судьбы. Он принадлежал к тем «атлантам,
которые держат небо на каменных плечах». Только пле-
чи его были живые и сердце не окаменело. Вся жизнь
Алексея Федоровича Лосева была единым порывом к
цели, поставленной им. перед собой еще в юношеские
246
тоды. Деятельное проведение в жизнь этой цели сдела-
ло и делает Алексея Федоровича подлинным учителем
жизни. Притяжение его личности огромно и не убывает
со временем, ведь духовность не знает физической смер-
ти. Перед силой ее света отступает даже само время.
Литература
1.	Лосев А. Ф. О пользе философии//Студенческий меридиан.
1982. № 4. С. 28 (эпиграф).
2.	Дерзание духа//Правда. 1985. 17 января. С. 6 (эпиграф).
3.	Лазарев В. Подвиг профессора Лосева//Литературная Рос-
сия. 1983. 21 октября.
4.	Волошин М. Судьба Льва Толстого//В о л о ш и н М. Лики
творчества. Л., 1988.
5.	Бычков В. В. Послесловие к статье А. Ф. Лосева «Понима-
ние стиля от Бюффона до Шлегеля»//Литературная учеба.
1988. № 1.
6.	Духовный опыт истории//Литературная газета. 1988. 8 июня.
С. 2.
7.	Аверинцев С. С. Слово прощания//Литературная газета.
1988. 2 июня.
8.	С о к о л о в М. И. Начало славянской письменности//Истори-
ко-литературная хрестоматия/Сост. Н. Л. Бродский, Н. М. Мен-
дельсон, Н. П. Сидоров. М.; Пг. 1923. Ч. II.
9.	В поисках смысла. Беседа с Лосевым j'J Вопросы литературы.
1985. № 10.
10.	Лихачев Д. С. Мысли о перестройке в литературоведении//
Литературная газета. 1987. 2 декабря.
11.	Лосев А. Ф. О значении истории философии для формиро-
вания марксистско-ленинской культуры мышления (Ответы
А. Ф. Лосева на вопросы Д. В. Джохадзе)//Алексею Федоро-
вичу Лосеву. К 90-летию со дня рождения. Тбилиси. 1983.
12.	Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии.
М., 1930. Т. I.
13.	Лосев А. Ф. В поисках построения общего языкознания как
диалектической системы. М., 1989.
14.	Хагемейстер М. О Лосеве А. Ф.//Литературная учеба.
1988. № 1. С. 1.5,9.
15.	Лосев А. Ф. Виток бесконечности//Сельская молодежь. 1983.
№ 4.
16.	Лосев А. Ф. Диалектика мифа. М., 1930. С. 80—84.
17.	Лосев А. Из бесед и воспоминаний//Студенческий меридиан.
1988. № 8.
18.	Что дает античность. Беседа с А. Ф. Лосевым//Литературная
учеба. 1986.
19.	Лосев А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство.
М., 1976. С. 84.
247
20.	Л о с е в А. Ф. Введение в общую теорию языковых моделей.
М., 1968.
2L Лосев А. Ф. Философия имени. М., 19127^
22.	Т а х о - Г о д и А. А. А. Ф. Лосев как историк античной куль-
туры//Традиция в истории культуры. М.» 1978. С. 65.
23.	Д ж о х а д з е Д. В. Алексей Федорович Лосев. Краткий очерк
жизни и деятельности//А. Ф. Лосеву. К 90-летию со дня рож-
дения. Тбилиси. 1983.
24.	Б а к ш у т о в В. К. Отрицание отрицания как закон развития//
Диалектика отрицания отрицания. М.» 1983,
25.	Иванов Вяч. Русский ум//Поэтическая онтология. Русская
муза XX в.//Огонек. 1987. № 21.
26.	Лосев А. Русская философия//Век XX и мир. 1988. № 2.
С. 36-44; № 3. С. 40-48.
27,	Лосев А. Ф. Вспоминая Флоренского//Литературная уче-
ба. 1988. № 2. С. 177.
28.	Лосев А. Ф. Языковая структура. М., 1983.
29.	Лосев А. Ф. Поэзия, мировоззрение, миф//Литературная газе-
та. 1987. 11 февраля.
30.	Г а й д е н к о П. Коллизия возрожденческого титанизма//Рец.:
Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978. С. 623//Во-
просы литературы. 1980. № 3.
3,К Лосев А. Ф. Знак, символ, миф. М., 1982.
32.	Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка. М., 1985.
33.	Диалектика судьбы//Студенческий меридиан. 1989. № 9.
34.	Работа духа//Советская культура. 1989. 1 января.
СПИСОК ПЕЧАТНЫХ ТРУДОВ А. Ф. ЛОСЕВА*
<1986—1989 гг.)
439.	Soviet studies in Literature. On the Nineti eth Birthday of
A. F. Losev/Ed. with an introduction by J. L. Hellie. New York, 1984.
V. XX. N 2—3 (см. переводы работ А. Ф. Лосева № 183, 220, 360,
392, 396, а также статью издателя «К 90-летию А. Ф. Лосева»)**.
440.	Теоретический источник марксизма (рец. на кн.: Гулы-
га А. В. Немецкая классическая философия. М., 1986. 334 с.)//Но-
вый мир. 1986. № 1„ С. 261—263.
441.	Что дает античность. Диалог с проф. А. Ф. Лосевым. Бе-
седу вел С. Кравец//Литературная учеба. 1986. № 6. С. 81—88.
442.	Поэзия, мировоззрение, миф//Литературная газета. 1987.
11, февраля.
443.	Конструктивный смысл ареопагитского первоначал а//Арео-
пагитические разыскания/Сост. Д. Сумбадзе, ред. Г. Тевзадзе. Тби-
лиси, 1986. С. 24—30.
444.	Значение ареопагитик и их изучения//Там же. С. 15—16.
445.	Об одном античном термине, лежащем в основе после-
дующей философии//Античная балканистика/Под ред. Г. А. Гинди-
на. М., 1987. С. 73i—77.
446.	Съкровище на мислензите//Атени. 1987. 1 апреля. (Бол-
гария).
447.	В поисках смысла (перев. на нем.)//Kunst und Literatur.
1986. N 5г—6.
448.	Вечната сладост (перевд из на каупата с фотогр.). «Ст.
М.» към младите българи//Атени. 1987. 27 мая.
449.	Что читать по античной культуре//Студенческий меридиан.
1987. № 7. С. 44—49.
450.	Владимир Соловьев и его ближайшее литературное окру-
жение//Литературная учеба. 1987. № 3; Владимир Соловьев и его
ближайшее литературное окружение (окончание)//Там же. 1987.
№ 4. С. 159—168 (с фото на с. 161, ф. В. Косаковский).
451.	Мифы народов мира. В 20-х т. М., 1987. Т. I. 2-е изд.
(см. № 34 b-354).
452.	Несколько пожеланий студенчеству текущего дня//Студен-
ческий меридиан. 1987. № 9. С. 43.
453.	Понимание стиля от Бюффона до Шлегеля//Литературная
учеба. 1988. № 1. С. 153—167 (фото на сс. 151, 160, 163>, 165).
454.	Русская философия//Век XX и мир (обратный перевод с
нем. И. Маханькова). 1988. № 2. С. 36—44; № 3. С. 40—47 (фото
на с. 45 В. Косаковского).
* Дополнения к Списку печатных работ (1916—1979), вклю-
чавшему 313 номеров, в кн.: Образ и слово. Вопросы классической
филологии, VII. М., 1980. С. 8—15, к Списку (1980—1983), вклю-
чавшему № 314—408, в кн.: Dzetemata. Вопросы классической фи-
лологии, VIII. М., 1984. С. 227—228 и к Списку (1983—1986),
включавшему № 409—438, в кн.: Живое наследие античности. Во-
просы классической филологии, IX. М., 1987. С. 246—247.
** При составлении библиографии 1983—1986 гг. данная рабо-
та была неизвестна.
249
455.	Корень учения горек, но плоды его сладки//Студенческий
меридиан. 1988. № 4. С. 30—32 (фото на с. 30).
456.	Вспоминая Флоренского//Литературная учеба. 1988. № 2.
С. 176—179.
457.	Античная философия и общественно-исторические форма-
ции. Два очерка//Античность как тип культуры. М., 1988. С. 5г—77.
458.	Типы античного мышления//Там же. С. 78—104.
459.	Мифы народов мира. В 20-х т. М., 1988. Т. II. (см.
№№ 366—390).
460.	Реальность общего. Слово о Кирилле и Мефодии//Литера-
турная газета. 1988. 8 июня.
461.	История античной эстетики. Последние века. М., 1988*
Т. VII, кн. 1. 414 с.
462.	История античной эстетики. Последние века. Т. VII, кн. 2.
448 с.
463.	Дерзание духа. Сб. статей А. Ф. Лосева/Сост. Ю. А. Рос-
товцев. М., 1988. 366 с.
464.	Расцвет и падение номинализма. Мыслительно-нейтралист-
ская диалектика XIV в.//Известия Северо-Кавказского научного
центра Высшей школы. Общественные науки. 1988. № 2. С. 68—81.
465.	Соловьев Вл. Соч. в 2-х т./Под ред. А. Ф. Лосева,.
А. В. Гулыги. М., 1988. Т. 1. 893 с.
466.	Из бесед и воспоминаний//Студенческий меридиан. 1988.
№ 8. С. 21—27; № 9. С. 37—41; № 10. С. 47—49; № 12. С. 23-26.
467.	Понимание стиля у Гегеля и позитивистов//Литературная*
учеба. 1988. № 4. С. 159—164.
468.	Теория стиля у модернистов//Литературная учеба. 1988.
№ 5. С. 153—160.
469.	«Он сердечно любил Россию». Беседа с современным фи-
лософом. Беседу вел Ю. Ростовцев// Наше наследие. 1988. № 2.
С. 69^-70.
470.	Человек//Философские науки. 1988. № 10. С. 67—76.
471.	Эрос у Платона//Вопросы философии. 1988. № 12. С. 121 —
139 (предисловие А. Л. Доброхотова).
472.	Историко-философская ориентация Владимира Соловьева
(2-я гл. из кн. «Вл. Соловьев». М., 1983)//Вести, русск. христианок,
движения. Париж — Нью-Йорк—Москва. 1988. № 153. С. 58—91.
473.	Об о. Павле Флоренском (из беседы с П. В. Флоренским^
январь 1988)//Там же. С. 92—99.
474.	За понятието художествен канон//Проблеми на культурата.
София. 1988. № 5. С. 14—21 (перевод на болг. яз. № 222).
475.	Соловьев В. Соч. В 2-х т./Вступит. статьи А. Ф. Лосе-
ва и А. В. Гулыги. Сост. и ред. А. Ф. Лосев, А. В. Гулыга. М.^
1988. Т. II. 823 с.
476.	Синезий / Античные гимны. М., 1988. С. 49—55.
477.	Теория творческой фантазии в античной эстетикеЩ Лите-
ратура и искусство в системе культуры. М., 1988. С. 17—23.
478.	Зарождение номиналистической диалектики средневековья.
Эриген и Абеляр//Историко-философский ежегодник. М., 1988.
С. 57—71.
479.	Театр есть искусство личности // Из истории советской нау-
ки о театре. 20-е годы. М., 1988. С. 103—106 (фрагм. из книги
«Диалектика художественной формы»).
480.	Об интеллигентности//Советская культура. 1 января 1989 г,
250
481.	Письма из неволи — В. М. Лосевой. Безмолвие ласки и
любви // Там же.
482.	Реальность бесконечности (из воспоминаний) // Там же.
483.	История античной философии в конспективном изложе-
нии. М., 1989. 203 с.
484—	493. Статьи для словаря «Эстетика». М., 1989 (Античная
эстетика, Возрождения эстетика, калокагатия, мимесис, мифология,
Ренессанс, символ, Аристотель, Платон, Плотин).
494.	Из жизни студента начала века (юность Алексея Лосева)//
Студенческий меридиан. 1989. № 5. С. 49—54; № 6. С. 41—45.
495.	В поисках построения общего языкознания как диалекти-
ческой системы//Теория и методы исследования языка. М., 1989.
С. 3—92.
496.	И не погаснет то, что раз в душе зажглось//Юность. 1989.
№ 6. С. 61—64.
497.	Беседы об о. П. Флоренском (фрагмент) //Флорен-
ский П. А. Философия. Наука. Техника. Л., 1989. С. 65—66.
498.	Не бывает же тяжесть не по силам. Переписка из двух
лагерей//Дружба народов. 1989. № 7. С. 254—268.
499.	Из последних воспоминаний о Вяч. Иванове//Э с х и л.
Трагедии. Пер. Вяч. Иванова. М., 198$. С. 464—466.
500.	Письма//Вопросы философии. 1989. № 7. С. 152—159.
501.	Дванадесет тезиса за античната култура//Култура (Со-
фия). 1989. № 1. С. 55—64 (там же статья Б. Богданова «Алексей
Фьодорович Лосев», с. €5—66).
502.	«Ведет тропа святая...» (из последних бесед с А. Ф. Лосе-
вым) //Альманах. Поэзия. 1989. № 53. С. 167—175.
503.	Памяти одного светлого скептика//Что с нами происходит.
М., 1989. С. 182—192.
504.	Страсть к диалектике. Литературные размышления филосо-
фа. М., 1989.
СОДЕРЖАНИЕ
А.	Ф. Лосев, А. А. Т а х о - Г о д и. Макробий и Марциан
Капелла — философствующие писатели поздней антич-
ности ................................................. 5
И. М. Н а х о в. ЭВМ и художественное творчество, или
Анти-Тьюринг........................................34
В. П. Завьялова. Александр Этолийский, современник
Каллимаха...........................................34
В.	Л. Цы м бурс к ий. Лаомедонт — эпиклеза Посейдона? .	66
Г. Бабиниотис. Средневековый греческий язык (вступле-
ние и перевод М. И. Славятинской)...................76
Н. М. Крюкова. Новогреческий язык или новогреческий
период..............................................95
М. А. Т а р и в е р д и е в а. Функциональная основа диффе-
ренциации значений при грамматической полисемии .	. Ю2
Н. А. Федоров. Семантическая специфика термина venus-
tas в текстах Цицерона..............................ИЗ
М. В. О р о с. Традиции и новаторство в трудах римских
грамматиков........................................128
О. М. Савельева. О реминисценции одного античного сю-
жета у М.	Цветаевой...........................138
Псевдо-Аристотель. О мире (перевод И. И. Махань-
кова)..............................................150
А.	Ф. Лосев.	Комментарий............................169
Дион Хрисостом (перевод О. В. Смыки)
Речь 21.	О	красоте................................174
Речь 51.	К	Диодору................................179
Речь 53.	О	Гомере................................182
Речь 55.	О	Гомере	и Сократе......................185
А.	А. Тахо -Годи. Комментарий........................191
Максим Тирский. О том, следует ли молиться (перевод
И. И. Ковалевой)...................................196
И. М. Нахов. Жизнь во имя науки.......................205
А. Л. Доброхотов. Онтология символа в ранних трудах
А. Ф. Лосева.......................................215
В.	И. Постовалов а. Штрихи к портрету А. Ф. Лосева 222
Список печатных трудов А. Ф. Лосева (1986—1989) .	.	.	249
Сборник научных трудов
АНТИЧНОСТЬ В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННОСТИ
Зав. редакцией М. Д. Потапова
Редактор И. И. Лебедева
Художественный редактор А. Л. Прокоилев
Переплет художника Р. X. Абрамова
Технический редактор Г. Д. Колоскова
Мл. редакторы В. Г. Клюилкина, М. А. Злотковская
Корректоры Л. А. Айдарбекова, Н. И. Коновалова
1ИБ № 3601
Сдано в набор 05.06.89.
Подписано в печать 28.11.89.
Л-14380 Формат 84ХЮ8/32 Бумага тип. № 2
Гарнитура литературная. Высокая печать.
Усл. печ. л. 13,44. Уч.-изд. л. 14,11.
Тираж 4900 экз. Заказ 125 Изд. № 771
Цена 1 р. 40 к.
Ордена «Знак Почета» издательство Московского университета.
103009, Москва, ул. Герцена, 6/7.
Типография ордена «Знак Почета» изд-ва МГУ.
119899, Москва, Ленинские горы.
УВАЖАЕМЫЙ ЧИТАТЕЛЬ!
В 1990 году
Издательство Московского университета
выпустит новые книги:
Лосев А. Ф. Философия имени. — 1990. — 12 л. —
75 к.
«Философия имени», одна из самых знаменитых книг
А. Ф. Лосева, представляет собой теорию знака, симво-
ла, мифа и имени в их диалектическом движении. «Ран-
ний» Лосев создает метод, который доказал своей эф-
фективностью наличие неисчерпаемых возможностей та-
кой, казалось бы, хорошо изученной древней традиции,
как диалектика. Книге присущи ясность и точность из-
ложения, образцовая научная строгость, острая поле-
мичность, критика сухого формализма и академизма.
Для специалистов по философии, языкознанию, пси-
хологии, всех интересующихся историей отечественной;
культуры.
Темплан 1990 года, № 8.
Федорова Е. В. Ранняя латинская письменность
(VIII—II вв. до н. э.). — 1990. — 15 л. — 80 к.
В учебное пособие включены наименее изученные
источники, преимущественно эпиграфические, древней-
шего периода истории Рима. Рассматриваются латин-
ские надписи VIII—II вв. до н. э., исследуются проис-
хождение латинского письма и его эволюция. Даны рас-
шифровка, перевод и комментарии надписей. Пособие
снабжено указателем-справочником по архаической ла-
тыни.
Для студентов исторических и филологических фа-
культетов (может быть использовано в курсах античной
истории, литературы, источниковедения, археологии, ла-
тинского языка), а также всех интересующихся древней
историей.
Темплан 1990 года, № 46.