Claude Hagège
L'HOMME DE PAROLES
Contribution linguistique
aux sciences humaines
Paris • Fayard • 1996
Клод Ажеж
ЧЕЛОВЕК ГОВОРЯЩИЙ
Вклад лингвистики
в гуманитарные науки
Перевод с французского
Б.П.Нарумова
Москва #2003 УРСС

ББК81
Ажеж Клод
Человек говорящий: Вклад лингвистики в гуманитарные науки: Пер. с фр.
М.: Едиториал УРСС, 2003. — 304 с.
ISBN 5-354-00176-5
Автор этой книги Клод Ажеж — известный французский языковед,
профессор Практической школы высших исследований, сотрудник Лаборатории языков
Национального центра научных исследований, автор полутора десятка книг о
языке. Ведя разнообразные лингвистические разыскания, он побывал в Африке
и Океании, странах Европы и арабского мира, в Китае и индейских резервациях
Северной Америки.
В настоящей книге достаточно доступно изложено современное состояние
лингвистических исследований в широкой междисциплинарной перспективе;
предложено оригинальное теоретическое построение, призванное раскрыть суть
самого человеческого, то есть — языка.
Книга рекомендуется лингвистам всех специальностей, психологам,
социологам и всем, кто интересуется языками и языкознанием.
Ответственный редактор В. Д. Мазо
Издательство «Едиториал УРСС». 117312, г. Москва, пр-т 60-летия Октября, 9.
Лицензия ИД №05175 от 25.06.2001 г. Подписано к печати 09.01.2003 г.
Формат 60x90/16. Тираж 3000 экз. Печ. л. 19. Зак. Si 26
Отпечатано в ГУП «Облиздат». 248640, г. Калуга, лл. Старый Торг, 5.
ISBN 5-354-00176-5
© Editions Arthème Fayard, 1985, 1996
© Перевод с французского:
Едиториал УРСС, 2003
© Оригинал-макет, оформление:
Едиториал УРСС, 2003
ИЗДАТЕЛЬСТВО УРСС
НАУЧНОЙ И УЧЕБНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
E-mail: urs8@urss.ru
Каталог изданий
в Internet http://urss.ru
Тел./факс: 7 (095) 135-44-23
Тел./факс: 7 (095) 135-42-46

Оглавление
Предисловие к русскому изданию 8
Предисловие ко второму изданию (1996 г.) 9
Предисловие к первому изданию (1985 г.) 11
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
О некоторых достижениях лингвистики,
или Ориентиры в мире человеческого 15
Глава I. Единаво человеческого вида и множественность
языков 16
И плоть стала Словом 16
Разнообразие и миф о Едином 20
Языковая способность и врожденное знание 23
Глава IL Лаборатория креольских языков 30
Тень вечного возвращения 30
Три типа генезиса 31
Субстрат и процесс обучения 34
Понятие простоты: миражи и реальность 36
Глава III. Языковые универсалии и типологические различия . . 42
Шок разнообразия 42
Подводные камни и радости перевода 45
В поисках универсалий 49
Пределы рааождений между языками. Общие тенденции 51
Выделение языковых типов на фоне универсалий 54
Глава IV. Письмо и речь 67
Скриптофилы и вербофилы 67
Изобретение письменности и идеографические мечтания 70
Уроки устной традиции 80
Самоценность письма 83
Устность, письменность и общество 87

6
Оглавление
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Полезность лингвистического знания,
или Мир, дискурс и общество 93
Глава V. Территория знака 94
Смысл звуков, или Нераздельная двойственность 94
Знак и различие 96
Знаки, обезьяны и коммуникация 99
Одушевление знаков 104
Грамматика и иконичность 116
Мечта о магическом языке 118
Глава VI. Язык, реальность, логика 121
Язык и мир 121
Полярность глагола и существительного 124
Логика языков 134
Глава VII. Порядок слов и порядок вселенной 145
Полемика по поводу естественного порядка слов 145
Грамматика и политика, Старый режим и Революция,
или 0 ясности французского языка 154
Порядок слов, язык глухонемых и относительность естественного .... 160
Восходящая и нисходящая последовательность.
Генетико-социологические спекуляции 164
Вариативность порядка слов 170
Закон второй позиции более тяжелого элемента 174
Разрушение единства мира и его прокатка прокатным станом речи ... 175
Глава VIII. Хозяева слова 178
Фантазм совершенного языка 178
Демиурги сказываемости 179
Язык: источник или ресурс? Компьютер и лингвистика 185
Лингвистический эколог — враг государства 188
Анонимная власть языка 190
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Теоретические перспективы, или Человек диалогический 195
Глава IX. Теория трех точек зрения 196
Общетеоретические рамки 196
Морфосинтаксическая точка зрения 201
Семантико-референциальная точка зрения.
Производство — восприятие смысла 202
Точка зрения иерархии высказывания. Прагматика 209

Оглавление 7
Глава X. Социо-оперативная лингвистика,
или К построению теории коммуникации 222
Отношение интерлокуции 222
Психо-социальный субъект высказывания 225
Области ограничений 228
Области инициатив . 231
Хитросплетения речи: прерывания речевой цепи, двусмысленности,
перифрастические вольности, коннотативные изломы 237
Индивидуальное творчество, поэтический язык 243
Субъект высказывания и «функции» языка 247
Исчисление смысла 250
Глава XI. Вибрации слова 254
Время лингвистическое и время социальное 254
Изменчивое слово 262
Глава XII. Любовь к языкам 270
От языковой способности к речи через Язык, один язык
и многие языки 270
Страсть высказываться) 272
Металингвистический фантазм 273
Языки как предмет любви 276
Эпилог 279
Литература 281
Указатель имен 293
Указатель основных понятий 298
Библиография основных работ К.Ажежа зоо
Монографии 300
Статьи 300
Об авторе 302

Предисловие к русскому изданию
Есть три причины, по которым публикуемый ныне русский перевод
книги «Человек говорящий» может привлечь внимание читателей. Первая
причина заключается в том, что проблемы общего языкознания, которые
рассматриваются в этой книге, по-прежнему представляют интерес как
для лингвистов, так и для специалистов в других областях гуманитарного
знания, а также для любого образованного человека. Вторую причину
я вижу в том, что в свое время советское языкознание внесло ценнейший
вклад в общую теорию языка и исследование отдельных языков, — вклад,
ставший составной частью истории гуманитарных наук в XX в. Третья
причина чисто личного характера: моя любовь к русскому языку,
возникшая еще в детстве. Поэтому я испытываю особую радость, когда думаю
о том, что моя книга переведена на русский язык и стала доступной тем,
для кого этот язык родной. Надеюсь, специалисты-языковеды и просто
интересующиеся языком читатели прочтут эту книгу с благосклонным
вниманием. Я также рассчитываю на то, что конструктивная критика
поможет мне сделать следующее издание «Человека читающего» более
совершенным.
Клод Ажеж
октябрь 2002 г.

Предисловие
ко второму изданию (1996 г.)
Со дня выхода в свет первого издания книги «Человек говорящий»
прошло более одиннадцати лет. Постоянно возрастающий интерес к
языку и желание лингвистов подвести итоги уходящего тысячелетия привели
к настоящему всплеску языковедческих исследований. В последнее
десятилетие эти исследования испытывают все более мощное влияние
когнитивных наук с их многообразными и многообещающими подходами.
В самом деле, разве не увлекательное занятие исследовать, каким образом
языки, структура и узус которых регулируются сложными и пока еще мало
изученными связями между нейронами головного мозга, помогают
интерпретировать и постигать вселенную? Подобная проблематика захватывает
воображение, и занятие ею обещает принести немалые теоретические
результаты и практические выгоды. В когнитивные исследования, число
которых постоянно множится, вовлечены не только лингвисты, но и
представители других гуманитарных наук и смежных дисциплин, таких, как
психология, антропология, науки о нервной системе, кибернетика,
теоретическая информатика, математика, исследования по искусственному
интеллекту и т. п. Подобная полифония наук сулит значительные
открытия в будущем, роль лингвистов в ней очерчена со всей четкостью, и у них
не может возникать никаких сомнений по поводу того, каким образом
им следует исполнять свою партию. Без всякого сомнения, они способны
воспользоваться этим многоголосием, чтобы по-иному взглянуть на те
или иные проблемы своей науки. Однако основной вклад лингвистов *
по-прежнему связан с упорным обследованием структуры и конкретной
материи человеческих языков. Только при таком условии они могут
решительным образом способствовать выяснению источников и стратегий
познавательной деятельности.
Есть, однако, еще один участок научной работы, основные аспекты
которой я попытался наметить, когда подготавливал в 1985 г. к печати
настоящую книгу; освоение этого участка по-прежнему сохраняет свою
важность. Речь идет о социальной сфере. В самом деле, в современных
исследованиях, посвященных познавательной деятельности, почти не
уделяется внимания ее социальному аспекту. На долю лингвистов выпадает
выяснение конститутивной роли социальности в генезисе и в структуре
языков; тем самым они призваны помочь установить связь между
лежащими в основе языковой способности ментальными процессами и тем
1 Зак. 26

10
Предисловие ко второму изданию (1996 г.)
способом, каким эта способность используется членами языкового
коллектива в конкретных коммуникативных ситуациях, причем эта связь
должна быть чем-то большим, чем обычной корреляцией,
устанавливаемой попутно. Нечто подобное мы и попытались сделать в настоящей
книге, поставив на обсуждение ряд важнейших тем: (весьма вероятная)
изначальная множественность языков; возникновение креольских
языков в ряде обществ, основанных на рабском труде; изобретение письма
как способ устранения препятствий, мешающих визуальной
коммуникации; становление фонологической, морфосинтаксической и лексической
системы как отражение внутренней организации нашего интеллекта,
но также и как эффективная стратегия производства и толкования
смысла с опорой на форму; непосредственное воздействие человека на язык
как на орудие установления взаимосвязей, способное к постоянному
совершенствован ию.
Наконец, ныне, как никогда, возникает настоятельная потребность
донести результаты языковедческих исследований до всех тех, кто
увлеченно занят познанием человека как вида. Ведь смерть языков —
настоящая культурная катастрофа, но в конце XX в. такие катастрофы
совершенно неизбежны. Пройдет какое-то время, и многие из языков
исчезнут до того, как лингвист с присущим ему благочестивым упорством
и скромностью успеет исполнить свой долг — обеспечить сохранение этих
языков в нашей памяти, дав исчерпывающее описание их чрезвычайно
разнообразных структур и форм со всеми их многочисленными и
поражающими воображение причудами. Общую основу всех языков составляет
языковой знак, конститутивный элемент предложения, которое само
является отражением подлежащей высказыванию реальности, равно как
и логики отношений. Обо всем этом говорится в нашей книге, но в ней
сделан также упор на разнообразие языков; не забыта и вариативность,
наблюдаемая в пределах одного языка, различия между его диалектами,
а также теми способами, какими язык используется социальной группой
и даже одним индивидом в зависимости от ситуации общения.
Все эти темы обсуждаются в переиздаваемой книге с той целью,
чтобы показать, в чем состоит фундаментальный вклад языкознания
в науки о человеке. По этой причине она по-прежнему может что-то
сказать читателю. Ее основная идея — необычность судьбы человека как
биологического вида. Люди изобрели языки, отражающие их языковую
способность, и задача лингвистов — исследовать природу и свойства
языков. Знания, добытые в ходе такого исследования, прежде всего служат
удовлетворению нашего любопытства как движущей силы любой научной
деятельности; в то же время мы узнаем, что есть самое человеческое
в человеке, а это помогает нам яснее представить себе тот вызов, который
бросает нам наше будущее с его тысячью неопределенностей.
К. А.
сентябрь 1996 г.

Предисловие
к первому изданию (1985 г.)
После Второй мировой войны особую популярность приобрели
научные исследования, посвященные как языковой способности человека
в целом, так и отдельным языкам; вплоть до 60-х гг. XX в. наблюдалось
бурное развитие лингвистики, способной, благодаря характеру своего
объекта, внести существенный вклад в наше знание о человеке. На
какое-то время лингвистика подействовала, можно сказать,
завораживающе на другие гуманитарные науки. Поскольку она затрагивает основные
свойства человека как биологического вида, а ее дискурс отличается
строгостью и упорядоченностью, то могло показаться, что она призвана
послужить моделью для других наук. И действительно, отработанность
ее формулировок заставляла отбрасывать всякую мысль о правомерности
субъективного подхода с его тощей метафоричностью.
Однако лет пятнадцать тому назад авторитет лингвистики стал
подвергаться сомнению, и ситуация в некотором отношении сменилась даже
на обратную. После блестящих достижений в области социологии,
антропологии, психологии (ограничимся пока этими науками) языковеды вдруг
очутились в своеобразном тылу, где они продолжают заниматься своей
никому не интересной работой, создают перегруженные техническими
тонкостями описания языков и не думают о том, чтобы сдержать данное
когда-то обещание — раскрыть таинственную суть человеческой природы.
Такое положение дел не может не вызвать удивления. Ведь какую бы
судьбу ни уготовило человечеству третье тысячелетие, на пороге
которого мы незаметно для себя оказались, можно с полным правом сказать,
что конец XX в. — это не только время космических полетов, роботов,
ядерной физики и генетики, это еще и время Языка. Пользуемся ли мы
телевизором, радиоприемником, или магнитофоном, читаем ли газеты
и книги, наблюдаем ли за встречей в верхах или ведем самый обычный
частный разговор по телефону, мы ясно ощущаем, как молниеносный
прогресс в области средств связи, революция в информатике и
безграничное расширение социальных связей позволяют нам сжать пространство
и тем самым подчинить себе в какой-то мере и время; в результате этих
процессов бесконечно возрастает значимость слова — устного,
письменного или транслируемого. Можно сказать, что в последней четверти XX в.
человечество оказалось погруженным в безбрежный океан слов и фраз.
г

12
Предисловие к первому изданию (1985 г.)
Поэтому возникает вопрос: какое же место занимает ныне язык
в определении понятия человек? Речь идет об особого рода деятельности,
продукты которой — слова и фразы — атакуют человека буквально со всех
сторон, и в то же время они представляют собой естественное средство
его социализации, а может быть, и помогают избежать одиночества. Цель
данной книги необходимо сформулировать с предельной точностью: мы
хотим показать, что же все-таки может дать языкознание для прояснения
сути человека, этого удивительного объекта познания, вокруг которого
возникло столько наук, именуемых гуманитарными, и чей статус до сих
пор вызывает споры. Есть какая-то потаенная злонамеренность в том
упорстве, с каким человек постоянно бросает вызов
ученым-гуманитариям: то он предстает перед их взором как нечто совершенно определенное,
то обескураживает полной непредсказуемостью своего поведения. Вполне
вероятно, в этом и заключается основание для надежды. Ибо, несмотря
на все созданные им средства самоистребления, несмотря на весь тот
туман, коим его двусмысленный гений так любит заволакивать зоны
ясности, чтобы возвести над собой и своими потомками шаткий небосвод
гипотез, человек по-прежнему остается существом, способным к самым
неожиданным поворотам. Вдобавок, это существо способно бесконечно
удивляться самому себе, хотя бы по причине наличия у него одного только
свойства, о котором и пойдет речь в нашей книге, — способности вести
беспрестанный диалог с себе подобными, настоящего призвания
поддерживать постоянный обмен с себе подобными, начиная с того обмена,
который лежит в основе всех остальных видов обмена и делает их
возможными; мы имеем в виду обмен словами. Если мы и вправе называть
человека Homo sapiens, то прежде всего потому, что он есть Homo loquens,
человек говорящий.
*
**
В настоящей книге теоретические размышления опираются на
конкретные факты. Работа делится на три этапа в соответствии с
развертыванием тематики. В первой части рассматривается современное состояние
лингвистических исследований, принадлежащих к некоторым из
основных направлений языкознания. Во второй части показывается, в чем
заключается значимость вклада лингвистики в познание человека.
Наконец, в третьей части, на основе того, что было изложено в первых двух
частях, строится лингвистическая теория, объясняющая суть человека
и общества. В основе всей книги лежит концепция интерактивности,
именуемая нами диалогической', именно она определяет проблематику,
вынесенную на обсуждение.
В первой части, озаглавленной «О некоторых достижениях
лингвистики, или Ориентиры в мире человеческого», прежде всего показано,

Предисловие к первому изданию (1985 г.)
13
как языковая способность, с момента рождения человека вписанная в
генетический код, очень быстро приобретает социальное содержание, которое
делает совершенно тщетными всякие попытки охарактеризовать
языковую способность как исключительно врожденное свойство, в отвлечении
от языков, ее реализующих. На этом основана гипотеза об изначальном
разнообразии языков в противовес единству языковой способности (см.
главу I «Единство человеческого вида и множественность языков»). Далее,
на примере естественного эксперимента, крайне редкого в гуманитарной
сфере, — генезиса креольских языков (глава II «Лаборатория
креольских языков»), показывается важность учета социальных факторов и того
отношения взаимовлияния, которым они связаны с биологическими
системами. Вслед за внешним анализом, как продолжение того же
диалектического подхода, следует внутренний анализ свойств языка на
фонетическом, грамматическом и лексическом уровнях; это могут быть как
свойства, претендующие на универсальность, так и свойства, служащие
критерием для распределения человеческих языков по различным типам
(глава III «Языковые универсалии и типологические различия»).
Наконец, мы показываем, как изобретение письменности дало возможность
создать некие безгласные инварианты, которые позволяют осуществлять
анонимную и отсроченную запись следов 0 и дают свободу эстетическим
устремлениям; вместе с тем изобретение письменности не подорвало
господства устной речи, распространяющегося на самые разнообразные
социальные контексты (глава IV «Письмо и речь»).
Вторая часть озаглавлена «Полезность лингвистического знания, или
Мир, дискурс и общество»; в ней выводы, сделанные в первой части,
обсуждаются с точки зрения антропологии. Изучение знаков (слов),
из которых состоит язык, показывает, что в условиях группового
существования возникают языковые структуры с высокой степенью
когерентности; они приспособлены к передаче и восприятию сообщений,
приемлемых для любого члена языкового коллектива, хотя
индивидуальные устремления и потребность в выразительности время от
времени нарушают достигнутую стабильности (глава V «Территория
знака»). Вклад лингвистики в антропологию заключается также в том, что
лингвистика показывает, каким образом автономия языка, во-первых,
по отношению к мышлению, во-вторых, по отношению к миру как
предмету речи и, в-третьих, по отношению к логическим системам
связана с диалогическими инстанциями (глава VI «Язык, реальность,
логика»); с ними же связан и порядок членения мира в речи (глава VII
«Порядок слов и порядок вселенной»). Наконец, то знание о
человеке, которое дает нам изучение его дискурсного поведения, может быть
использовано в сфере культуры и политики, иными словами, власть
^ Слово след употреблено здесь в том смысле, {который придает ему Ж. Деррида;
см. ниже, главу IV. — Прим. перев.

14
Предисловие к первому изданию (1985 г.)
языка может быть использована во имя достижения власти (глава VIII
«Хозяева слова»).
Третья часть, озаглавленная «Теоретические перспективы, или
Человек диалогический», представляет собой естественное завершение
пройденного нами пути. Наше теоретическое построение мы применяем
вначале к готовому высказыванию как произведенному и истолкованному
продукту (глава IX «Теория трех точек зрения»). Затем, в более широкой
перспективе, обсуждается связь между диалогическим общением и теми
особенностями человека, которые оно обусловливает (глава X «Социо-
оперативная лингвистика, или К построению теории коммуникации»).
Учет социального фактора подводит нас к рассмотрению центрального
пункта — явления языковой вариативности (глава XI «Вибрации слова»).
Книга заканчивается исследованием тех внутренних побуждений, которые
заставляют лингвиста строить теоретические модели и таким способом
находить себе разумное оправдание (глава XII «Любовь к языкам»).
*
**
1де-то в начале 1982 г. у меня возникла некая идея, которая в
конце концов и воплотилась в настоящую книгу. Идея эта заключается
в том, что лингвисты не должны и дальше вести уединенный образ
жизни, ограничиваясь написанием трудов, предназначенных для узкого
круга специалистов, при том что языковая деятельность — определяющее
свойство человека как биологического вида. Конечно, при нынешнем
положении дел может показаться дерзостью желание представить широкой
публике результаты исследований ученых, которые, пытаясь построить
рациональный дискурс по поводу человека, напускают на себя столь
суровый вид. Возможно ли было до конца осуществить такое желание?
И здесь я должен поблагодарить Одиль Жакоб, чье благожелательное
внимание вселяло в меня бодрость, а также воздать ей должное за все те
полезные советы, которые она мне дала, внимательно прочтя рукопись.
Также я благодарю всех тех, кто не пожалел ни времени, ни
усилий, чтобы поддержать меня в моем предприятии; особенно ценные
советы дали мне А.Дюфур, Ж.Дюво, М. Гассер и Ф.Гассер, С.Платиель
и Н. Ревель-Макдональд.
К. Л.
Париж, февраль 1985 г.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
О НЕКОТОРЫХ ДОСТИЖЕНИЯХ ЛИНГВИСТИКИ,
ИЛИ ОРИЕНТИРЫ В МИРЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО
'г

Глава I
Единство человеческого вида
и множественность языков
И плоть стала Словом
Вопреки распространенному убеждению, огромнейшее разнообразие
языков, засвидетельствованных к настоящему времени, скорее всего
невозможно свести к одному первоначальному языку, единому для всего
человечества. Если и есть что-то общее у всех человеческих существ,
так это присущая им языковая способность, а не сам язык.
Поэтому мы выдвигаем гипотезу: изначально существует один-единственный
вид — человек (моногенизм в биологическом плане), но не одно наречие
(полигенизм языков).
Нелегко определять начала в истории в абсолютных датах. По мере
того, как мы все более опускаемся во временную пропасть, на дне
которой пытаемся разглядеть возникновение человеческого вида, эта задача
становится все менее легкой как в чисто логическом плане, так и с
точки зрения практической возможности непрерывной передачи языковой
традиции с древнейших времен и до наших дней. Поэтому любые
попытки точно датировать «момент появления человека на земле» основаны
сплошь на спекуляциях. Напротив, современное состояние
антропологических исследований дает нам все необходимые предпосылки для того,
чтобы набросать некий доисторический сценарий, основные этапы
которого можно проследить хотя бы в самых общих чертах. Четыре или
пять миллионов лет тому назад представители вида Homo начали все
более четко отличаться от австралопитека, который, между прочим, вовсе
не вымер, а еще долгое время продолжал жить бок-о-бок со своими
собственными потомками. Становление человека растянулось на ряд этапов,
длившихся несколько миллионов лет; Homo babilis появился примерно
2,2 млн лет тому назад, то есть где-то между плио-плейстоценом (который
сам помещается между третичным и четвертичным периодом) и нижним
плейстоценом1). На стадии Homo habilis начинается очень медленное,
но неуклонное распространение человека по земному шару — настоящая
' Плиоцен — последняя эпоха неогенового (третичного) периода геологической истории
Земли; плейстоцен — первая, наиболее длительная эпоха антропогенового (четвертичного)

Глава I. Единство человеческого вида и множественность языков 17
история с приключениями, одним из эпизодов которой является жизнь
современного человека, впереди же — многие миллионы лет и новые
приключения; предугадывать их — любимое занятие фантастов, наука же
не может сказать о них ничего определенного.
Согласно новейшим открытиям, родина нашего далекого предка
находится в Восточной и Южной Африке. В результате недавних
археологических разысканий были выделены, в частности, три зоны, тянущиеся
почти непрерывной полосой; именно там можно ожидать интересных
находок. Это местности Мелка Кунтуре и Хадар в Эфиопии (провинция
Уолло, впадина Афар), а также долина р. Омо; в Кении это восточная
часть Турканы — местности на западе страны; в Танзании это Олдувай-
ская (Олдовайская) долина. Однако человеческое воображение не стало
дожидаться конкретных свидетельств доисторической эпохи, добытых
в новое и новейшее время; издавна оно считало овеянные мифами земли
Эфиопии колыбелью человеческого рода. Такое представление
укреплялось в результате контактов между странами и народами, а греческий
историк Диодор Сицилийский (I в. до н.э.), предпринявший ряд
длительных путешествий в Эфиопию, пришел к такому же выводу. Ныне же
мы располагаем материальными свидетельствами, более надежными, чем
легенды и мифы о происхождении людей.
Проведя раскопки в указанных трех зонах, а также на
многочисленных доисторических стоянках, расположенных поблизости,
антропологи2) обнаружили значительное количество орудий, то, что затем
получило наименование культуры оббитых галек. Речь идет о каменных
осколках, подвергшихся минимальной шлифовке, которые
использовались как скребки, наконечники стрел, секачи, долота и т. п. Разумеется,
наличие этих орудий вовсе не означает, что создавшие их приматы
были представителями человеческого вида в современном смысле слова,
и тем не менее эти приматы — самые первые живые существа на Земле,«
характеризуемые не только своими биологическими признаками, но и
теми предметами, которые они сами создали. Изобретение и передача
потомкам выработанных на основе длительного опыта способов
изготовления орудий, а также наличие такого важного вида организованной
коллективной деятельности, как охота, от которой зависело выживание
вида, предполагают и наличие способности к символизации, а также
возникновение сознания и способность осознавать собственные эмоции.
Этому, соответствуют и наблюдения антропологов, которые отмечают,
что, по сравнению с последними представителями австралопитеков —
периода; плио-плейстоцен — промежуточная эпоха между неогеновым и антропогеновым
периодом. — Прим. перев.
2) В 1964 г. раскопки производили Л. Лики, П.Тобиас, Ж. Напье, позже — Й. Коппенс,
Ф. Кларк Хоуэлл, Ж. Шавайон, М.Тайеб, Д. Йохансон. Отсылки к их трудам можно найти
в книге [Coppens 1983]; мы многое почерпнули из нее при написании настоящего раздела.
См. также [Hamad, Steklis, Lancaster 1976].

18 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
Australopithecus robustus и Australopithecus boisei — значительно увеличился
объем черепной коробки; также стала развиваться височная область и
возникла зона Брока, у современного человека они связаны, соответственно,
с памятью и речью.
Столь специфический биологический вид, как человек, мог
возникнуть лишь в какой-то одной экологической нише, где обнаружилось
сочетание огромного числа благоприятных условий. Трудно себе
представить, чтобы столь значительное множество взаимозависимых факторов
могло действовать одинаковым образом в отдельных, не связанных друг
с другом биотопах. Поскольку Восточная и Южная Африка —
единственное место на Земле, где были обнаружены следы присутствия Homo
habilis, то, исходя из современного уровня знаний, следует предположить,
что эта часть мира и есть колыбель человечества.
Однако остается нерешенной одна проблема. По-прежнему неясно,
какой процесс лежит в основе возникновения существенных свойств
нового вида, хотя и выдвигаются хромосомные гипотезы,
предполагающие чрезвычайно быстрое формирование вида на заключительном этапе.
Но какие же события предшествовали окончательному становлению
человеческого вида и позволили сформироваться таким гоминидам, в
генетическом коде которых была записана языковая способность, даже если она
не нашла немедленного проявления? Предполагается, что в период
верхнего миоцена3) в Африке начались климатические изменения, имевшие
решающее значение для судеб формировавшегося человеческого вида. Эти
изменения продолжались в течение многих сотен тысяч лет, и, несмотря
на несколько кратких периодов ремиссии, восточноафриканская
саванна превратилась в бескрайние степи со скудной растительностью. Этот
природный катаклизм ускорил ход эволюции, приведший к появлению
Homo habilis; мы предлагаем интерпретировать эту эволюцию в
терминах неодарвинизма. Предок человека был вынужден приспосабливаться
к окружающей среде, которая медленно, но неуклонно изменялась, а
потому у него стали развиваться все более специфические способности,
позволявшие ему выжить во все более враждебном окружающем мире.
Ценой тому была неизбежная гибель индивидов, не способных к
адаптации. Некоторое представление об этом процессе можно получить, если
вспомнить о тех засухах, из-за которых в наше время, причем именно
на территории Восточноафриканского рога, земля превращается в
полупустыню, а люди и животные погибают. У нас есть большое количество
свидетельств о новых свойствах, которые приобрели в ту эпоху предки
нынешних людей. Увеличивался объем черепа, а лоб принимал все
более «человеческие» очертания. Следовательно, увеличивались и размеры
мозга, а его твердая оболочка стала лучше снабжаться кровью. Зубы
' Миоцен — первая эпоха неогенового периода, предшествовавшая плиоцену. — Прим.
перев.

Глава I. Единство человеческого вида и множественность языков 19
становились более ровными и обнаруживали очевидные следы
всеядности, к которой принуждала скудость растительной пищи. Характер орудий
труда свидетельствует о все возрастающей сложности умственных
представлений. Наконец, капризы окружающей среды, неблагоприятной для
выживания вида, породили стремление к солидарности, посеяли зерно
социальной организации, позволяющей сообща бороться против угрозы
вымирания. Именно в таких условиях в генетический код того существа,
которому 2,2 млн лет назад было суждено превратиться в Homo habilis,
была вписана языковая способность (но отнюдь не ее «непосредственное»
применение в виде языков в современном смысле этого слова) вместе
с производной от нее способностью жить в обществе.
Можно ли точнее определить момент «рождения» Homo habilis?
Когда возникла языковая способность? Наиболее осторожные исследователи
относят ее возникновение к позднейшему периоду истории рода Homo.
Это может быть средний плейстоцен (1,5 млн — 200 тыс. лет тому назад),
когда появляется новый вид — Homo erectus, объем черепной коробки
увеличивается вдвое, а орудия труда приобретают все более
правильную и симметричную форму. Но это может быть и период, длившийся
от среднего до верхнего палеолита (200-30 тыс. лет тому назад) и ставший
эпохой Homo sçpiens. Техника обработки камня становится сравнительно
сложной; обнаруживаются признаки культа, появляются первые следы
захоронений и погребальных жертвоприношений; также усложняются
и наскальные изображения, яркие свидетельства абстрактного искусства
и ритуального символизма. Как бы то ни было, лишь намного позже
человек смог воспользоваться языковой способностью, закрепившейся
в его генетическом коде на этапе Homo habilis. Языковую способность
можно отнести к числу характерных признаков Homo habilis независимо
от того, использовалась ли она вначале или нет в виде жестовой
коммуникации до возникновения кодов дифференцированных выкриков, ибо все
говорит о том, что Homo habilis обладал нейрологической организацией
высокой степени сложности. Соответственно, особенности его телесной,
умственной и социальной организации указывают на наличие того или
иного вида коммуникации.
У нас есть данные, указывающие на очень важное для проблемы
происхождения языков обстоятельство. Его можно интерпретировать все
в тех же терминах неодарвинизма, прибегнув к понятию естественного
отбора; именно благодаря ему возникли коммуникативные сообщества,
с самого начала отличавшиеся крайним разнообразием. Дело в том,
что вскоре после формирования вида Homo habilis его представители
начали мигрировать по обширным территориям. Этот факт
подтверждается обнаружением в таких достаточно удаленных от Африки регионах,
как Западная Европа или Восточная Азия, фрагментов челюстей.и
каменных орудий, возраст которых оценивается в 1,6 или 1,8 млн лет;
они датируются не позднее промежуточного периода между Homo habilis

20 Часть первая. 0 некоторых достижениях лингвистики
и Homo erectus. Это следы очень древних перемещений человеческих
особей в пространстве; судя по найденным остаткам деятельности человека,
они происходили в то время, когда он, вероятно, уже обладал
языковой способностью, однако до собственно языковой коммуникации в ее
современном понимании было еще очень далеко.
На основе имеющегося у нас материала возможно внести некоторую
ясность в проблему происхождения языков, до сих пор покрытую густым
туманом гипотез. Если мы отбрасываем креационистские представления
о доисторическом человеке, наделенном теми же способностями, что
и современный, тогда нам следует допустить, что после сотен тысяч лет,
понадобившихся для возникновения языковой способности,
последовали долгие периоды ее развития. Она совершенствовалась в результате
постоянного взаимодействия между людьми, благодаря которому, как
и во всех других живых организмах, изучаемых в биологии, врожденные
способности вступают в связь со средой и историей. Это развитие
протекало параллельно с усложнением структуры новой коры головного мозга.
У Homo sapiens кора — орган понятийного мышления, и своими
тридцатью миллиардами нейронов она со всех сторон окружает, но не подавляет
более древние части мозга: архаический, или рептильный, мозг —
предполагаемое хранилище инстинктов и лимбический мозг — вместилище
эмоций [Лигоих 1983].
Разнообразие и миф о Едином4)
Как мы убедились, все указывает на то, что миграция людей
началась почти одновременно с рождением человека как вида. Если не
упускать из виду различие между понятиями языковой способности (langage)
и языка (langue) 5\ тогда мы лучше уясним себе суть этого грандиозного
процесса. Первоначальный лепет, обладавший большими или меньшими
признаками кода, в результате постоянного совершенствования
превратился в нечто оформленное и регулярное. Репертуар средств общения
расширялся по мере того, как к способности символизации добавилось
более специфическое умение расчленять мысль с помощью
упорядоченных знаков, представляющих собой сочетания отдельных звуков. Однако
для подобной эволюции также требуется значительный период
времени, а потому человеческие языки в современном смысле слова могли
возникнуть лишь после миграций людей на дальние расстояния. Отсюда
следует предположить, что этот процесс происходил одновременно в
самых разных местах. Стало быть, среда обитания человека, природа с ее
' Единое — термин философии Платона. — Прим. перев.
' Несмотря на различие между способностью и ее реализацией, в повседневной
французской речи слово langage используется также в качестве эквивалента существительного
во множественном числе langues 'языки'. В таком случае свойства, приписываемые langage,
следует понимать как свойства, присущие языкам в целом.

Глава I. Единство человеческого вида и множественность языков 21
разнообразными шумами, виды растительного и животного мира, как
и звуки, ими производимые, были совершенно разные. Столь же
разнообразны были в каждом биоценозе (в сообществе живых организмов,
зависящих друг от друга) зачатки социальной организации, а
следовательно, и первоначальные языки. Ведь с самого начала они находились
в тесной связи с различными типами социальной организации, хотя
впоследствии слова и структуры предложений, в результате постепенной
фиксации, оторвались от родной почвы, на которой они родились, и эта
связь оказалась сокрытой в произвольности знака.
Что касается универсальности «выбора», сделанного в разных
доисторических общностях в пользу вокально-слухового характера означающего,
используемого для производства смысла, при том, что существовала
возможность выбора иных каналов общения, то и это обстоятельство легко
объяснить. Представляется естественным использовать в целях общения
органы (от носа и губ до гортани), предназначенные для выполнения
иных функций — приема пищи, дыхания, защиты. То же самое можно
предположить и относительно предков человека, которые стали
пользоваться указанными органами еще до начала миграций по обширным
территориям. Это же верно и в отношении высших животных, от
млекопитающих до птиц; предки человека соприкасались с ними в самых разных
климатических условиях. Понятие «естественного» в данном контексте
не имеет никаких метафизических импликаций. Полезно перевернуть
известную пословицу о привычке как второй натуре: то, что мы называем
природой, поначалу могло быть всего лишь самой первой закрепившейся
привычкой. В благоприятных условиях эта привычка могла сохраниться,
чем и объясняется исключительная роль звука в истории человеческого
языка. Отличительной чертой человека как вида является развитие тех
органов чувств, которые позволяют осуществлять восприятие на
расстоянии (Холл назвал их дистанционными рецепторами [Hall 1966, 60]); это
органы зрения и слуха в отличие от органов осязания, которые делают
возможным восприятие лишь в ситуации непосредственного контакта.
Легко объяснить и тот факт, что из дистанционных рецепторов именно
слух в конце концов возобладал над зрением, а человеческая речь стала
вокально-слуховой (отправитель — получатель сообщения), а не
визуальной. Ведь зрительный канал невозможно использовать постоянно, ибо
ночью жесты почти, или вернее, совсем не видны. Этим объясняется,
почему жестовое означающее было вытеснено с авансцены
коммуникации: причина кроется в ограничениях, накладываемых самой природой
(хотя можно предположить, что жесты стали использоваться человеком
раньше звуковых означающих; они долго продолжали играть важную
роль и до сих пор сохраняются в разной форме в зависимости от типа
культуры). К тому же, если расстояние невелико, то даже при наличии
экрана (будь то перегородка, пригорок или какое-либо иное естественное

22 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
препятствие) звуковая коммуникация протекает без затруднений, в то
время как зрительная становится невозможной.
Наконец, следует отметить, что человек предпочел использовать
звуки, произносимые на выдохе, в то время как среди животных,
окружавших первобытного человека, были и такие, которые производили звуки
на вдохе, подобно лошадям. В современном мире звуки, произносимые
на вдохе и называемые щелкающими согласными, или кликсами,
сохранились лишь в одном регионе — в Южной Африке; в языках готтентотов,
бушменов, зулусов и других народностей, наряду со звуками,
произносимыми на выдохе, существуют и кликсы. У нас нет доказательств того,
что кликсы в африканских языках — это пережиток прошлых времен
и что первобытные люди поначалу произносили только такие звуки. Если
считать, что языковая эволюция циклична, а не линейна, то можно
допустить, что сложные аспирированные звуки возникли из обычных простых;
смещение артикуляции может происходить из передней части ротовой
полости к задней после того, как закончилась фаза цикла, в которой
смещение происходило в обратном направлении. В таком случае
первоначальные кликсы и кликсы нынешние не связаны между собой линией
непрерывного развития. Однако вовсе не исключено, что в некоторых
регионах мира, куда добрались предки человека, в самой первой фазе
циклической истории языков действительно существовали аспирированные
звуки6).
Итак, выбор для коммуникации вокально-слухового канала оказался
универсальным и характерен для всех живых организмов, наделенных
языковой способностью. Важно отметить, что этот выбор одновременно
происходил в самых различных уголках планеты, поэтому человеческие
языки с самого начала, еще на стадии своего формирования, были
отличны друг от друга. Стало быть, можно с полным правом постулировать
изначальное разнообразие языков, которое вполне совместимо с единой
для всех людей языковой способностью, входящей в само определение
человека как вида. Разумеется, если мы постулируем значительное
разнообразие языков, тем самым мы ставим под сомнение миф о наличии
единого языка в прошлом. Следует отметить, что даже единство
языков-основ не для всех является очевидным фактом. Например, не все
индоевропеисты считают, что когда-то существовал один-единственный
индоевропейский язык. Однако миф о едином языке очень устойчив
и с давних времен стимулировал спекулятивные построения лингвистов-
любителей, хотя и не оказывал столь же мощного влияния на более
осторожных специалистов.
Последние пытаются вначале реконструировать протоязыки для
каждой семьи языков. Затем, продвигаясь в глубь веков и шаг за шагом
' По этому вопросу, особенно о проблеме смещения артикуляции вперед или назад
в истории звуков см. [Ginneken 1938; Hagège, Haudricourt 1978, 19, 57; Durin 1983]. См. также
главу V настоящей книги, с. 113-114.

Глава I. Единство человеческого вида и множественность языков 23
редуцируя различия между протоязыками, они надеются получить все
меньшее число языков-основ. Перед взором подобного рода
исследователей маячит все тот же миф о едином языке. Конечно, никто не признается
в своей мечте о Едином, и сравнительно-исторические исследования
служат хорошим алиби для таких лингвистов. Однако смешение единства
происхождения человеческого вида с единственностью «первоязыка»
наблюдается у одного из великих предтечей компаративистов — у Лейбница.
Действительно, в «Новом опыте о человеческом разумении» Теофил
говорит Филалету: «Таким образом, здесь нет ничего, что противоречило
бы, а не подкрепляло бы скорее теорию об общем происхождении всех
народов и об одном первичном коренном языке» [Leibniz 1704, книга III,
глава И]7). Но по мере того, как мы углубляемся в прошлое, различие
между родством языков, имеющих общего предка, и перекрестными
заимствованиями в языках разного происхождения становится все менее
ощутимым. К каким бы ухищрениям мы ни прибегали, стремясь втиснуть
языковое разнообразие в некое Целое, как бы ни была сильна
ностальгия по адамовой чистоте языка, не знавшей иного Слова, кроме Слова
Творца, различия между языками мешают нам лелея-ib мечту о Едином.
Языковая способность и врожденное знание
В полемике по поводу врожденных и приобретенных свойств не
учитывается диалектический характер связи между ними, поэтому споры
приняли затяжной и непродуктивный характер. Изучение языковой
способности может дать многое для разрешения этой проблемы, ибо оно
помогает выявить некое среднее звено: способность порождать
бесчисленное множество предложений. Эта способность имплицитно содержится
в понятии компетенции, которым мы обязаны Хомскому8) (ниже будет
показано, что иные его прозрения в этом плане более спорны). Мы
полагаем, что благодаря этой естественной способности ребенок в состоянии
использовать модели предложений, которые он обнаруживает в речи
окружающих его взрослых. Однако, хотя это звено цепи легко восстановимо
при исследовании онтогенеза (процесса овладения языком у ребенка), оно
отсутствует на самых первых этапах филогенеза (формирования языковой
способности у человека как вида). Существование социальной
организации предполагает наличие того или иного средства коммуникации.
Вначале это средство было весьма рудиментарным, но в конце концов
оно привело к возникновению языков; это событие наиболее
осторожные исследователи отказываются датировать раньше, чем появился Homo
sapiens. Если для начального периода можно допустить, что социальность
7) Рус. пер.: [Лейбниц 1983, 282]. — Прим. перев.
8)См. [Chomsky 1965, I, «Methodological preliminaries»]. (См. рус. пер. [Хомский 1972, 1,
Методологическое введение, с. 9 и ел.]. — Прим. перев.)

24 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
человека имела биологические корни, то, как только получила развитие
жизнь в коллективе, взаимодействие социальных и церебральных
факторов стало постоянным. По этой причине следует взвешенно подойти
к следующему мнению биологов: «Представляется весьма вероятным (но,
разумеется, по-прежнему на уровне гипотезы), что развитие социальных
связей, которые значительно расширились у высших приматов, на
начальной стадии есть следствие, а не причина развития коры головного мозга»
[Changeux 1983, 355]. Если и принять эту гипотезу, то следует учесть, что
автор тут же добавляет: «Однако не следует исключать и возможность
обратного влияния социальной среды на генетическую эволюцию
прямых предшественников человека». При этом выше в тексте [там же, 325]
говорится «о значительной изменчивости строения коры головного мозга
в связи с культурной средой».
Таким образом, мы полагаем, что биологическая обусловленность —
не единственный подлежащий учету фактор, но тем самым мы вовсе
не хотим преуменьшить его значимость. Этот вопрос обсуждается в
многочисленных исследованиях специалистов, область интересов которых —
работа мозга и, в частности, афазия [Hécaen, Lanteri-Laura 1977].
Напомним лишь, что в 1861 г. П. Брока [Вгоса 1861, 219 и след.] установил
наличие непосредственной корреляции между повреждениями левой
лобной доли и типом нарушения речи, который был назван его именем. При
афазии Брока наблюдается совокупность различных тяжелых нарушений
устной (и письменной) речи, замедленный темп произнесения, подмены
слов и их телескопирование, причем грамматика страдает еще больше,
чем лексика. Известно, что когнитивная специализация полушарий —
специфическая особенность головного мозга человека, отличающая его
от головного мозга других приматов. Кроме того, в ряде работ были
выявлены биологические основания чувствительности человека к речи.
Опыты, проведенные на грудных детях в возрасте от трех до пяти месяцев,
показали, что в коре головного мозга имеются детекторы акустических
свойств, настроенные на различительные признаки звуков языка;
например, грудные дети позитивно реагируют на противопоставления Ьа/ра
(звонкая/глухая согласная) или ba/da (губная/зубная согласная) [Eimas
étal. 1971; MoffittM l].
В будущем следует ожидать продвижения исследований в этом
направлении, тогда мы лучше сможем понять, каким образом разнообразие
языков, рассматриваемое нами как изначальное, совмещается с единством
человеческого вида, наделенного языковой способностью. Один из
наиболее многообещающих, но пока не использованных путей (вероятно,
потому, что он требует солидной подготовки как в области лингвистики,
так и в области нейрологии) — это изучение тех механизмов работы мозга,
которые делают возможной коммуникацию. В 1962 и 1964 гг. были
опубликованы исследования нейробиологов Хайдена и Барбизе [Hyden 1962;
Barbizet 1964]; их работу следовало бы продолжить. Они обнаружили, что

Глава I. Единство человеческого вида и множественность языков 25
сенсорные стимулы, идущие от какого-либо предмета или представления,
достигают коры головного мозга по путям с многочисленными
ответвлениями, образующими нечто вроде соцветий нейронов, или мета кон туров,
каждый из которых соответствует определенному предмету или понятию.
В таком случае каждому языковому знаку соответствует свой метаконтур,
то есть нейронный след того, что в лингвистике именуется значением.
Вместе с тем, значения, равно как и структуры предложения,
каким-то образом должны удерживаться в памяти; в ней также должны
содержаться моторика, соответствующая артикуляторным движениям
говорящего, и перцептивные образы, связанные с приемом сообщений
слушающим. Хайден выдвинул следующую гипотезу: мнемонические
отложения, или энграммыу образуются в мозгу, располагаясь вдоль метакон-
туров, в результате изменения структуры макромолекул рибонуклеиновой
кислоты (РНК); последние отличаются от макромолекул дезоксирибону-
клеиновой кислоты (ДНК), о чем свидетельствует их разная роль в
сохранении мнемонических следов: генетическая память, то есть сохранение
у всех потомков свойств, обусловленных генетическим кодом,
локализуется в структуре ДНК, в то время как обычная память у человека
локализуется в структуре РНК и, как известно, характеризуется
неустойчивостью и ненадежностью. Как бы то ни было, суть гипотезы Хайдена
заключается в признании биохимической природы энграммы9); отсюда
следует, что память, а в особенности языковая память, — это не просто
«ментальная функция», как в классической философии, в материальном
плане ее можно охарактеризовать как общее свойство нервной ткани.
Тем самым мы приобретаем орудие, с помощью которого можно пробить
брешь в закоренелом идеализме некоторых представителей
гуманитарных дисциплин, которые, следуя схоластической традиции в ее чистом
виде, с легким сердцем отказываются признавать наличие биологической
основы у человеческого поведения.
Набросав общую схему, мы можем теперь предположить, что типы
энграмм варьируются в зависимости от типа языка. О типологических
различиях речь пойдет в главе III, пока же мы приведем один
только пример: есть языки с богатой морфологией, и есть языки с бедной
морфологией, в которых слабо выражена формальная дифференциация
слов со сходным смыслом, но с разными функциями. Тогда и
энграммы должны быть различными в зависимости от сложности морфологии
соответствующих языков. К тому же имеется еще один параметр
различения — порядок слов, играющий более важную роль в языках с бедной
морфологией, ибо в них с его помощью проводятся функциональные
различия между словами (см. главу VII, с. 145-154).
Нейрологические структуры и процессы, значимость которых для
языковой коммуникации только-только начинает осознаваться, очевид-
9) Подробности см. в [Husson 1967].

26 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
ным образом, присущи всем представителям человеческого вида и носят
врожденный характер. Это обстоятельство, разумеется, не исключает
наличия отношения взаимовлияния между ними и социальной средой;
эта связь прослеживается на всех этапах развития человеческого
вида. Однако, если рассматривать факты не в исторической перспективе
формирования языковой способности у человека как вида, а с точки
зрения процесса усвоения языка ребенком, то возникает вопрос: какова же
истинная природа этой способности у современного человека? В
действительности способность выражать свои мысли с помощью слов, сочетая
их в предложения, невозможно рассматривать как нечто автономное,
отдельное от интеллекта.
Сенсорно-моторная фаза развития интеллекта свойственна не только
человеку. У ребенка она предшествует реализации языковой способности;
стоит только понаблюдать за его поведением, и мы обнаружим, что он
способен устанавливать связи между предметами, воспринимать
порядок их следования, сочетать различные схемы поведения; мы обнаружим
и другие структуры, связанные с общей координацией его деятельности,
которые позднее станут использоваться и в речи [Plaget 1968]. В таком
случае что же может дать нам изучение этих абстрактных механизмов,
накладывающих свои ограничения на грамматику конкретных языков,
механизмов, которые в теории генеративной грамматики рассматриваются
в качестве универсальных и врожденных свойств [Chomsky 1969; Chomsky,
Halle 1973]? Даже если допустить их реальность, а не считать их всего
лишь общими принципами, введенными в теоретический аппарат,0), они
оказываются недостаточно специфичными, чтобы отличить человеческий
язык от других систем коммуникации. Ребенок обладает знанием структур
внешнего мира, это знание независимо от языка и сформировалось
благодаря наличию у него особого перцептивного аппарата, благодаря тому,
что ребенок живет на земле, одним словом, под действием биологических
факторов. Овладевая речью, ребенок, во-первых, учится создавать из
знаков и их сочетаний высказывания, принадлежащие его языку, во-вторых,
он учится соотносить свои высказывания о мире с тем знанием о нем,
которое у него имеется. Способность к двоякого рода обучению и есть,
собственно говоря, языковая способность, которая, по мере развития
Homo habilis в Homo sapiens, вписалась в генетический код человека; эта же
способность, хотя и не тождественным образом (см. главу II, с. 31-36),
закрепилась и в биологии ребенка.
Однако, в отличие от того, что происходило на заре человечества,
языковые выражения не создаются ребенком на пустом месте. Одной
только наследственной способности к овладению речью и даже
передачей по наследству некой неизменной схемы, регулирующей языковое
,0' [Hagège 1976, 65-68]. Эта книга переведена на английский язык и дополнена новым
материалом; см. [Hagège 1981c].

Глава I. Единство человеческого вида и множественность языков 27
поведение, не достаточно, чтобы понять и объяснить реальный процесс
обучения. Конечно, сама языковая способность не есть нечто заученное.
Но как можно исключительно ее наличием объяснить усвоение языка
ребенком в период между одним годом и десятью месяцами и тре-
мя-четырьмя годами, если допустить, что подражание взрослым, само
предполагающее способность усваивать предмет подражания, не играет
особой роли?
В 60-е гг. полагали [Chomsky 1969, 180], что языковая среда, в
которой живет ребенок, бедна и часто не способна воздействовать на него
должным образом, а потому считали, что врожденная способность играет
ведущую роль, в то время как влияние внешней среды ничтожно. В
действительности все оказалось по-иному. Взрослые, обращаясь к ребенку,
пользуются упрощенным (но отнюдь не бедным) языком лишь на первом
этапе, с момента рождения ребенка и до второго года его жизни; в этот
период они утрируют интонацию, говорят высоким голосом, используют
короткие фразы с ограниченным числом синтаксических связей, широко
применяют удвоение слогов и другие средства выражения ласкательности,
прямое обращение на «ты» заменяют на «он», «маленький» и т. п.
Подобные особенности отмечены во всех языках мира, на материале которых
изучался данный вид коммуникации, будь то бенгальский язык или язык
цельталь (Гватемала), литовский язык, язык луо (Судан) или французский
[Ferguson 1978]. Однако, во-первых, маленькие и не очень маленькие дети
постоянно слышат не только речь, обращенную непосредственно к ним,
но и разговоры взрослых между собой; во-вторых, только что
отмеченные нами особенности относятся лишь к первым годам жизни ребенка.
Трехлетние дети, подражая взрослым, сами используют слово
«маленький», обращаясь к детям, моложе их. Постоянную адаптацию поведения.
в процессе общения можно считать общей особенностью человека и
даже родственных ему видов, если положиться на мнение специалистов,
занимающихся обучением обезьян языку знаков. Так, взрослые
шимпанзе замедляют темп жестикуляции при обращении к младшим особям
[там же, 217].
Что же касается более поздних периодов развития ребенка, то в
многочисленных исследованиях11) отмечается, что, начиная точно с того
момента, когда дети уже перестают быть детьми в этимологическом
смысле этого слова (франц. enfant 'дитя' < лат. in-fans 'не говорящий'),
взрослые при разговоре с ними используют фразы с четкой и
разнообразной структурой, причем это характерно для самых разных языков. Как
и следует ожидать, чем старше ребенок, тем сложнее фразы.
Одна из причин, по которой в спорах о врожденных способностях
в языковой сфере до сих пор сохраняется путаница понятий, заключается
в том, что не всегда понятно, о чем идет речь: о языковой способности
■^ Их библиографию можно найти в [Levett 1975].

28 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
в целом или о конкретных языках. Различение этих двух понятий
совершенно необходимо для уяснения сути спора, и его важность была показана
уже в первой части данной главы. Мы убедились, что факты позволяют
постулировать врожденный характер только языковой способности.
Однако некоторые современные теории врожденного знания идут дальше.
Так, в генеративной грамматике врожденными считаются не только
абстрактные механизмы, накладывающие ограничения на форму языковых
систем, врожденным оказывается даже такой специфический аспект
языка, как синтаксис. Последнему свойственна иерархическая организация
элементов предложения в любом языке и во всех случаях. Иерархичность
присуща даже простейшему высказыванию, состоящему из двух слов,
ибо они по необходимости должны выполнять разные функции, чтобы
составить сообщение, иначе это будет простое соположение элементов.
То же верно и в случае сложных предложений с большим количеством
соединительных элементов в своем составе; в них отдельные
предложения подчинены друг другу, а нередко и вложены друг в друга. В теории
врожденного знания утверждается, что эта иерархическая организация
вписана в генетический код в результате действия такого принципа, как
принцип трансформационного цикла. В соответствии с ним, чтобы,
например, построить сложное предложение, необходимо последовательно
применить один и тот же ряд трансформаций: вначале к тому, что станет
придаточным последней степени (в таких языках, как английский или
французский), затем к предложению, управляющему этим придаточным,
и так далее, вплоть до главного предложения [Chomsky 1968, глава 2;
Chomsky 1975, глава 3].
Однако вовсе не обязательно соглашаться с теорией врожденного
знания. Можно по-прежнему применять в лингвистике, отчасти
метафорически, основные положения неодарвинизма и считать, что сложные
организмы, возникающие в ходе эволюции, подобной биологической,
суть которой раскрыта в «Происхождении видов» Ч.Дарвина, имеют
иерархическую структуру в результате действия статистической
«необходимости», обусловливающей отбор наиболее полезных признаков
даже при отсутствии логической необходимости [Sampson 1980, главы VII
и VIII]. Действительно, в большинстве случаев продукты эволюции (в
нашем случае предложения с допустимой в различных языках структурой)
создаются на основе элементов, являющихся продолжением тех
элементов, которые первоначально были независимыми единицами,
способными сами по себе составить целое сообщение. Таким образом, эволюция
в направлении ко все большей сложности представляется вполне
естественной, а циклическая история языков пока не засвидетельствовала
движения в обратном направлении. Независимые единицы,
комбинируясь между собой, образуют предложения со вложенными
структурами, и таким образом удовлетворяются нужды коммуникации, которая,

Глава I. Единство человеческого вида и множественность языков 29
по мере развития общественных связей, порождает потребность во все
более сложных построениях.
Итак, мы утверждаем, что наличие синтаксической иерархии и иные
свойства, которые в моделях, основанных на теории врожденного знания,
приписываются всем языкам мира и считаются закрепленными в
генетическом коде, можно объяснить в терминах эволюционизма, и тогда
не нужно будет прибегать к громоздким объяснениям в рамках
теории врожденного знания. Естественный эксперимент, каковым является
образование креольских языков (глава II), подтверждает роль социальных
факторов; их важность будет показана при рассмотрении общих свойств
языков (глава III) и свойств устной речи в ее соотнесении с письменной
(глава IV). Идя по такому пути, мы сможем четче обозначить языковые
ориентиры рода человеческого.

Глава II
Лаборатория креольских языков
Тень вечного возвращения '
С большинством гуманитарных наук лингвистику объединяет одно
общее свойство — невозможность проведения прямого эксперимента
с тем объектом, генезис которого изучается. Можно проводить
эксперименты (и они действительно проводятся), связанные с процессом
усвоения языка, с производством и восприятием звуков, с
применением синтаксических правил, с приемом сообщений. Однако невозможно
экспериментальным путем восстановить процесс возникновения языка
как проявления языковой способности. Если бы такой эксперимент был
возможен, мы бы узнали многое. Если бы мы могли проследить рождение
языка с момента полного отсутствия коммуникации, тогда мы
получили бы возможность понять глубинную сущность самого человеческого,
что есть в человеке; кроме того, мы бы получили ценные свидетельства,
позволяющие вести аргументированную полемику по вопросу о
врожденном знании.
Но, может быть, идеальные условия для эксперимента, о
котором лингвисты могут только мечтать, на самом деле где-то существуют
и даже позволяют вести непосредственные наблюдения? Есть в
исследовательском поле лингвистики один весьма оригинальный тип языков;
одни языковеды вовсе не интересуются им, другие же, сделав его своей
«специальностью», не всегда осознают его значимость
для'общелингвистической теории. Речь идет о пиджинах и креольских языках; они все
еще ждут своего исследователя, который увлечется ими и использует
их материал для построения связной лингвистической теории. Вместе
с тем, может показаться (чуть ниже мы постараемся отделить реальное
от воображаемого), что эти языки являют собой редкий в гуманитарной
области эксперимент «без протоколирования», протекающий в
природной лаборатории, в которой стихийно сложились условия для рождения
нового языка. Для любого направления лингвистических исследований
характерна амнезия в отношении генезиса языков, упорное стремление
' К. Ажеж использует в заглавии этого раздела понятие вечного возвращения, играющее
важную роль в философии Ф. Ницше. — Прим. перев.

Глава IL Лаборатория креольских языков
31
замкнуться в настоящем. Не будь подобного сокрытия, изучение
креольских языков могло бы стать одной из ведущих дисциплин среди наук
о языке. Ныне страны, где говорят на креольских языках, окружены
особой заботой, однако ее мотивы скорее политико-экономического, чем
чисто научного характера. В большинстве случаев это страны Третьего
мира, бывшая зона рабовладения; теперь же, Запад, движимый
угрызениями «нечистой совести», но прежде всего собственными интересами,
осыпает их чисто словесными знаками благожелательного отношения.
Однако, за исключением креолистов, западные лингвисты, особенно
специалисты по «большим языкам» (французскому, английскому,
испанскому, португальскому), которые когда-то устами своих колонистов
и работорговцев собственно и заложили основы самых первых пиджинов,
не приемлют образ столь непрестижного генезиса, то есть ту применимую
к любому языку генетическую модель, которую можно построить, исходя
из материала столь скромных языков, как креольские. За
сублимированным расизмом мнений, высказываемых с целью упреждения возможных
разногласий, скрывается интеллектуальный расизм с его мощными
доводами: разве могут африканцы, азиаты или обитатели Антильских островов
имитировать рождение великих языков Запада, пройдя тот же, но
сжатый во времени путь? И можно ли считать, что образование креольских
языков, принимая во внимание их юный возраст, почти на наших глазах
отражает в конденсированном виде последние стадии эволюции
языковой способности как конститутивного признака нового вида — Homo
sapiens! Сколь ни привлекательна подобная гипотеза, ситуация отнюдь
не так проста, как кажется, не говоря уже о том, что представление
о возобновлении языкового генезиса подспудно отбрасывает носителей
креольских языков к эпохе, предшествующей становлению человека.
В своей наиболее последовательной форме эта гипотеза предполагает,
что рабы, лишенные возможности говорить на своих языках, становятся
как бы менее человечными, и лишь благодаря пиджинизации они
возвращаются в человеческое состояние. Чтобы выяснить истинное положение
дел, совершенно необходимо вначале установить точные факты и на их
основе сделать теоретические выводы.
Три типа генезиса
Вечное искушение лингвистов — использовать модели наук о
живом. В биологии издавна ведутся споры по поводу соотношения между
филогенезом, или эволюцией организмов, и онтогенезом, или процессом
эмбрионального развития. Время от времени ставится вопрос, не
является ли в истории видов филогенез причиной онтогенеза, или же это его
предшествующий этап, или постоянно воспроизводимая модель, и не
протекала ли эволюция в обратном направлении [Gould 1977].

32 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
Как известно, в 1866 г. Э. Геккель вынес на суд научной
общественности формулировку знаменитого биогенетического закона, «значение
которого в истории идей сравнимо с теорией Дарвина» [Changeux 1983,
342]. Согласно этому закону, между филогенезом живых существ и
начальными этапами онтогенеза существует взаимосвязь, «не внешняя или
поверхностная, а глубокая, внутренняя, причинная связь» [Haeckel 1874;
цит. по: Changeux 1983, 342]. В своем буквальном истолковании этот
закон, как считает Гоулд, означает, что каждая стадия развития эмбриона
повторяет полный цикл развития взрослых предков; тем самым
онтогенез предстает как конспективное изложение истории вида. Биологи без
особого труда продемонстрировали ложность столь упрощенного
представления; они доказали [DeBeer 1951], что у многих видов порядок
стадий эмбрионального развития не совпадает с эволюционной
историей в том виде, как ее обычно восстанавливают. Однако основной
порок теории Геккеля заключается в ошибочном соотнесении
повторения этапов онтогенетического развития со взрослым состоянием предка.
Если и можно говорить о рекапитуляции2), то следует учесть, что это
повторение соотносится не со взрослыми предками, а с аналогичными
стадиями развития филогенетических предшественников, не достигших
стадии зрелости. Опять же, если мы говорим о кратком повторении, то
следует иметь в виду не эмбрион в целом, который, якобы, полностью
соответствует одному из своих предков, а одну из функциональных систем
его организма, развившихся независимо друг от друга в ходе эволюции
и продолжающих развиваться в соответствии с той или иной схемой
[Lamendella 1976]. С такой поправкой теория сокращенного повторения
Геккеля сохраняет весь свой интерес для биологии, свою бесспорную
плодотворность, подтвержденную мнением авторитетных ученых.
Биологию мы упомянули не ради красного словца. Испытывая
мощное влияние биологических наук, многие лингвисты XIX в. не устояли
перед искушением применить в гуманитарной области модели и
терминологию биологов; два фундаментальных процесса — становление человека
и становление языковой способности — они стали рассматривать в их
взаимосвязи, как два проявления, хотя и в разном масштабе, одного
и того же исторического процесса, нашей с вами истории. Один из этих
процессов — филогенез речи, то есть ее развитие у человека, начиная
с «истоков». Другой процесс — это онтогенез речи, то есть становление
языковой способности у ребенка, овладевающего конкретным языком.
Однако немедленно становятся очевидными и те идеологические
последствия, которые влечет за собой механическое применение в лингвистике
модели сокращенного повторения. Применение подобного метода в его
элементарной форме приводит к формулированию весьма сомнительных
'Рекапитуляция — (< позднелат. recapitulate 'краткое изложение сказанного,
резюме') — биологический термин, означающий повторение признаков далеких предков в
онтогенезе современных организмов. — Прим. перев.

Глава II. Лаборатория креольских языков
33
уравнений: детский язык приравнивается к детству языка, «примитивный
язык» — к языку «примитивных» племен, развитые языки — к языкам
«цивилизованных» народов. Сто с лишним лет тому назад подобные
уравнения казались вполне естественными3), ныне же лингвисты стали более
осторожными.
Тем не менее, если бы удалось найти такое промежуточное звено,
в котором сочетались бы особенности каждой из двух траекторий
развития — филогенетической и онтогенетической, то, как полагают некоторые
исследователи, проблема взаимосвязи между ними предстала бы в
новом свете. Между филогенезом и онтогенезом может произойти третье
событие — каиноглоссия, то есть рождение нового языка после
предполагаемой утраты последнего! В одной из недавних работ, получившей
широкий отклик в англоязычной прессе4), Д. Бикертон высказал мнение,
что искомым третьим звеном как раз и является подобный сценарий
развития, нашедший удовлетворительное подтверждение в факте
возникновения пиджинов, а затем и креольских языков. «Это то же самое, что
Галапагосские острова для Дарвина!».
Д. Бикертон попытался доказать, что всем креольским языкам
присуще некоторое число синтаксических и семантических особенностей,
в частности, наличие трех противопоставлений, которые он расценивает
как фундаментальные (он особо заостряет на них внимание,
радикализируя традиционное представление об отсутствии непрерывности; см.
главу III, с. 51-52). Это противопоставление двух глагольных времен —
предшествования и непредшествования, двух наклонений — реального
и ирреального и двух аспектов — точечного и неточечного. На этом
основании он делает следующий вывод: чтобы объяснить наличие
глубинных сходств между всеми креольскими языками, следует признать
существование некоего предварительного этапа при переходе от пиджина
к креольскому языку, когда языковая деятельность носит упрощенный,
рудиментарный характер и отличается экономичностью; когнитивные
процессы, управляющие языковой деятельностью на переходном
этапе, это те самые процессы, которые являются неотъемлемым свойством
любой языковой деятельности. По Бикертону, они составляют некую
«биопрограмму», передаваемую по наследству и детерминированную всей
историей вида. Но, продолжает он, ничто не говорит о том, что
только дети-креолофоны обладают способностью конструировать указанным
образом язык. Следует предположить, что такая же способность
присуща всем детям, независимо от языка, которым они овладевают. Чтобы
доказать это, он использовал материалы исследований по усвоению
языка ребенком, особенно те из них, в которых анализируются творческие
3) См. [Grimm 1852; Rosny 1869]. Еще недавно идеология, лежащая в основе подобного
рода уравнений, была довольно распространена.
4) См. [Bickerton 1981]. Среди прочих откликов стоит ознакомиться с рецензией,
опубликованной в журнале «Ньюсуик» [Begley 1982].
4 Зак. 26

34 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
ошибки и усвоение грамматических категорий. Перейдя к проблеме
происхождения языка как специфической человеческой способности,
автор сделал предположение, что виды-предшественники человека должны
были обладать когнитивной структурой, основанной на
противопоставлениях, сходных с теми, что обнаруживаются в креольских языках; иными
словами, это те противопоставления, которые дети, независимо от того
или иного языка, усваивают прежде иных различий, причем делают это
совершенно автоматически.
Д. Бикертон рассуждает явно в терминах сокращенного повторения,
хотя имя Геккеля и не упоминается: и генезис креольских языков, и
усвоение родного языка ребенком повторяют процесс зарождения самой
языковой способности. Креольские языки предстают в качестве
неотразимого образа лингвистического педогенеза5), но не в том смысле, как
это представляли себе предтечи всякого рода расистов — сторонники
традиционного лингвистического расизма с его baby-talk 'детским языком'
взрослых детей, каковыми они считали африканских негров. В данном
случае полагается, что негры, как и дети, начинают говорить, потому что
запрограммированы на это. А раз так, то креольские языки открывают
нам магистральный путь, ведущий к раскрытию тайны детства языка.
Аргументация подобрана весьма ловко: креольские языки —
свидетельство прошлого, но их никак нельзя считать результатом дегенерации,
подражательной игрой недостаточно развитых актеров. Их
свидетельство — это поражающий воображение реванш, реванш униженных рабов,
низведенных до уровня людей второго сорта упорными фантазиями
работорговцев, которые выдумали это «оправдание» в попытках обелить себя.
Люди низшего сорта решили (и заглавие книги Бикертона «Корни языка»
открыто наделяет их этим правом) посредством своего языка показать
«настоящим людям», кто они такие на самом деле. Какова же ценность
их свидетельства, и как его использует Бикертон в своем исследовании?
Субстрат и процесс обучения
Как мы убедились выше (глава I, с. 23-26), усвоение языка в детстве
частично происходит благодаря тому, что заложено в генетическом коде.
Мы имеем в виду универсальную когнитивную схему, зафиксированную
на нейрологическом уровне; при рождении ребенка она есть уже нечто
данное и целиком сложившееся. Разумеется, эта схема не является
отражением всех этапов становления языкового кода на протяжении сотен
миллионов лет человеческой истории. Первые люди были лишены некой
предсуществующей модели, которую ребенок получает в момент своего
' Педогенез — одна из форм партеногенеза — полового размножения без
оплодотворения, когда дочерние личинки насекомых образуются внутри тела материнской личинки. —
Прим. перев.

Глава IL Лаборатория креольских языков 35
рождения и начатки которой он усваивает еще в период внутриутробного
развития.
Становление речи у первых носителей пиджинов также весьма
специфично. Если мы посчитаем его аналогичным двум другим видам
языкового генезиса, то совершенно исказим его природу. Анализируя креольский
язык Гвианы (бывшей английской колонии), Бикертон отмечает, что ряд
регистров, по его мнению, испытывает влияние английского языка,
поэтому он говорит о «декреолизации», ведущей ко все большему сходству
с английским. Подобно тому, как всякий ребенок стремится говорить все
лучше и лучше на родном языке, так и креолофоны стремятся все больше
ориентироваться на тот язык, который лег в основу креольского. Тем
самым автор выступает в защиту понятия континуума, то есть
непрерывности перехода от регистров, наиболее близких к пиджину, к регистрам,
наиболее близким к английскому. А это значит, что он игнорирует
индивидуальную вариативность и тот образ, который каждый говорящий
составляет о своем языке и о своей культуре. Это означает также
игнорирование социальной среды, в которой развертывается дискурс. Если
мы признаем наличие континуума, то тем самым отказываемся от
понятия субстрата, то есть исчезнувшего языка, который, однако, иногда
проявляет себя то тут, то там. Если поставить себе целью доказать
врожденный характер схем, объясняющих сходные манифестации в самых
разных креольских языках, то обязательно возникает сильное
искушение обойти молчанием (или, по крайней мере, свести до минимума)
роль субстратного языка. И наоборот, те, кто верят лишь в субстрат,
слабо реагируют на аргументацию сторонников теории врожденного
знания. Однако вопреки тому, что следует из этой теории в ее наиболее
жестком варианте, нельзя утверждать, что первые носители пиджинов
не располагали никакой предсуществующей моделью, никаким
первоначальным языком, который сыграл бы роль субстрата по отношению
к новым языкам, то есть языкам белых колонистов, усвоенных путем
подражания. Ситуацию в прошлом полезно сравнить с тем, что мы знаем
о пиджинах, возникших намного позднее. В конце XIX - начале XX в.
в ряде мест сложились пиджины-посредники, то есть рудиментарные
средства общения, которые обслуживали разноязычные группы
населения, вступавшие между собой в контакт. Эти пиджины во многом
основывались на местных языках, бытовавших по соседству друг с другом.
Например, в пиджинах Меланезии, Австралии и Новых Гебрид
(бичламар) всякий переходный глагол сопровождается специальным маркером
-im или -ет\ по своей форме этот суффикс является заимствованием
английского местоимения him 'его', но его функция непосредственно
связана с синтаксическим правилом местных языков: в соответствующих
меланезийских языках переходные глаголы обязательно сопровождаются
суффиксом переходности. Сходные примеры можно привести из области
выражения притяжательности или аспекта и времени. Однако субстрат
4*

36 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
сыграл важную роль не только в недавно сложившихся меланезийских
пиджинах. Языки первых африканских рабов6), оторванных от родных
очагов и перевезенных на плантации в других странах, конечно, перестали
быть живыми языками, однако это вовсе не означает, что они полностью
вышли из употребления. Верно, что рабовладельцы стремились
полностью оторвать своих рабов от родных корней, и, чтобы сбить их с толку,
перетасовывали их таким образом, чтобы носители одного и того же
языка не оказались рядом. Однако в последних исследованиях [АНеупе 1980;
Baker, Corne 1982] ставится под сомнение полное исчезновение
африканских языков. Кроме того, следует учесть, что языки господ оказались
привитыми на структуру африканских языков, во многом сходных между
собой, хотя и принадлежащих к разным семьям. В таком случае находит
свое объяснение сходство, наблюдаемое в развитии различных
креольских языков африканского происхождения с европейской лексической
базой; оно объясняется тем, что субстратные языки довольно близки друг
к другу, как, впрочем, сходны и привитые на них европейские языки,
находящиеся в генетическом и типологическом родстве между собой.
Понятие простоты: миражи и реальность
Даже если не принимать во внимание субстратную аргументацию,
в теории трех типов генезиса все равно останется много неясного. В
частности, спорно понимание сущности пиджинов, представленное в этой
теории. Креольские языки, которые наследовали большинству из них,
сформировались довольно быстро, а главное, совсем недавно, так что
процесс их становления протекал почти что на наших глазах, словно
на некоей природной фабрике языков. Что же касается пиджинов,
позднее спонтанно преобразовавшихся в креольские языки, то в теории
врожденного знания они представляются как средства коммуникации,
предназначенные для удовлетворения лишь неотложных потребностей; это
своего рода рудиментарные коды, их особенности интересуют
исследователей постольку, поскольку они позволяют очертить границы того, что
называется операциональным минимумом диалогического взаимодействия.
Для выявления особенностей такого типа кода был предложен
лексический критерий7): в «нормальном» языке число hapax legomena (слов,
встречающихся лишь один раз) в тексте длиной в 50<Ы>00 слов,
составляет 46-48 % от общего числа слов; если же процент таких слов намного
ниже указанных цифр, соответствующий язык не может считаться
нормальным. Этот критерий предполагает, что определяющим свойством
' Не одни только потомки выходцев из Африки говорят на пиджинах и креольских
языках, однако они составляют большинство среди пиджинофонов и являются типичными
носителями этих языков.
7) По свидетельству У. Дж. Самарина [Samarin 1971, 120], его предложил М.Джус.

Глава IL Лаборатория креольских языков
37
языка является наличие достаточно обширного лексикона, поэтому
частота повторения одних и тех же слов в тексте не должна быть высокой.
Однако при этом совершенно не учитываются те возможности, которые
предоставляет для создания новых смыслов такой естественный способ,
как соположение уже имеющихся слов. В сравнительно коротком тексте
на китайском языке могут часто повторяться такие слова, как zhäo
'искать' и dào 'достичь', поскольку они используются не только для того,
чтобы выразить указанные смыслы, но и для того, чтобы передать смысл
'найти' путем их соположения: zhâodào. В любом случае применение
данного критерия ни к чему не ведет: в текстах на языке моту
(новогвинейский пиджин) hapax legomena составляют 42,94%, а в текстах на языке
санго (пиджинизированном варианте языка нгбанди в Центральноафри-
канской Республике) — всего 31,5% [Samarin 1971]. Получается, что
первый недалек от «подлинного языка», а второй на это претендовать
не может. Однако оба языка широко используются в соответствующих
странах и наделены статусом первого национального языка... Несмотря
на свою «неподлинность» с точки зрения предложенного лексического
критерия, они в полной мере выполняют свои функции.
В действительности здесь идет речь о весьма спорном понятии
простоты. Это понятие отягощено всевозможными домыслами
психологического и культурного свойства, и пиджины нередко считаются лучшей его
иллюстрацией, однако необходимо как следует проанализировать данное
понятие. Вопреки распространенному мнению, неотложные потребности
общения в условиях языкового дефицита вовсе не навязывают
операционального минимума, однако именно ими объясняется одновременное
наличие в языках рассматриваемого типа трех основных тенденций —
тенденций к экономии, аналитизму и мотивации.
Тенденция к экономии проявляется в ограниченном числе звуков,
типов слогов, предлогов, глагольных временных форм, а также в
использовании интонации в качестве единственного средства отличения
вопроса от утверждения, подобно тому как это происходит в разговорной
французской речи, где чаще можно услышать TU viens? 'Ты придешь?',
чем Viens-tu? или Est-ce que tu viens? Экономия проявляется также в
неизменяемости форм; ее следствием является позиционный тип синтаксиса,
когда функции слов и их взаимосвязи определяются их местом в
высказывании. Например, в камерунском пиджине одно и то же слово
dem (из английского them 'их') может употребляться как в посессивной
конструкции, ставясь перед существительным: dem hat 'их сердца', так
и в функции показателя 3-го лица множественного числа в позиции перед
глаголом: dem kom 'они приходят'. В то же время отсутствуют
прерывистые конструкции, которые требуют отождествления каждого компонента
и восстановления непрерывности. Английскому выражению bring him up
'подними его' в бичламаре (Новые Гебриды — Вануату) и в
меланезийском пиджине соответствует bringt map im, где -im в качестве обязательного

38 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
показателя переходности (см. выше, с. 35) присоединяется
автоматически, хотя в исходном английском выражении уже присутствует him между
глаголом и поствербальной частицей up, превратившейся в ар в
пиджинах. И наконец, следует указать, что в пиджинах почти единственным
средством создания новых слов является соположение уже имеющихся.
Характер связи между двумя находящимися рядом словами определяется
одним только их соположением. В структурном отношении такой
способ проще, чем аффиксация (добавление префикса, суффикса и т. п.),
словосложение с изменением формы одного или обоих слов, внутренняя
модификация посредством вставки или редукции и изменения ударения
и тона. В пиджинах широко используется соположение двух одинаковых
слов для выражения множественного числа, для интенсификации и т. д.
(см. главу V, с. 116-117).
Тенденция к аналитичности, то есть к прозрачности связей
между единицами, когда порождаемые смыслы совершенно предсказуемы,
находит четкое проявление в фиксированном порядке слов;
достаточно взглянуть на их позицию, чтобы отнести их к категории элементов,
выражающих понятия, или к категории служебных элементов. В
качестве примера можно взять предложение из какого-нибудь креольского
языка; в этом пункте креольский синтаксис сходен с тем, что
обнаруживается в пиджинах. Французскому предложению 77 m'a cueilli une
noix de coco dont je me suis repu Юн сорвал мне кокосовый орех,
которым я насытился' в гаитянском креольском соответствует
предложение I/fèk/sot/rivé/kéyi/iï/kok/vin/ba/mwë/m/mâzé/vât/mwë/vin/ptë букв,
'он/делает только (= только что сделал)/выйти/прибыть/сорвать/один/
кокосовый орех/прийти/дать (от слова bailler 'вручать'
классического французского языка)/мне/я/есть/живот/мой/прийти/полный/пол-
ный'. Мы видим, как под сверханалитическим взглядом действие
дробится, словно в документальном фильме; получается настоящий калейдоскоп
микрособытий, кажется, что их развертывание последовательно
снимается некоей речевой камерой на языковую пленку. Французскому m'a
cueilli 'сорвал мне', которое предполагает движение к цели, затем
обратное движение, в креольском соответствует последовательность 'выйти —
прибыть — сорвать — прийти — дать — мне'. В таких африканских
языках, как эве (Того), йоруба (Нигерия), фефе (Камерун),
обнаруживаются сходные аналитические структуры, что служит подтверждением
субстратной гипотезы.
Третья особенность пиджинов — тенденция к мотивации —
логически связана с двумя первыми. Она хорошо иллюстрирует закон равновесия,
согласно которому экономия в работе памяти уравновешивается
дополнительными ограничениями при кодировании структур. В самом деле, если
для лексики характерна высокая степень мотивированности, тогда число
описательных оборотов будет большим. В таком лексиконе используется
больше комбинаций, а следовательно, в нем меньше слов по сравнению

Глава II. Лаборатория креольских языков
39
с лексиконом со слабой степенью мотивированности. В
новомеланезийском пиджине имеется некоторое число пар типа gut/nogut. Английские
и французские эквиваленты bon/mauvais и good/bad 'хороший/плохой*
не противопоставлены по признаку отсутствие/наличие отрицательного
префикса, но структурная экономия уравновешивается непрозрачностью
слов, их заучивание требует двойной работы памяти, причем применение
дедукции невозможно, поскольку отсутствует отношение производности.
Во многих случаях эволюция пиджинов в креольские языки
иллюстрирует переход от аналитизма к синтетизму — важнейший момент
при прохождении морфоносемантаксического цикла (см. главу X, с. 236).
Если в латыни была синтетическая форма будущего времени cantabo 'я
буду петь', то на общероманской стадии мы обнаруживаем расчлененную
форму cantatie) avyo; в среднефранцузском и классическом французском
эта форма снова становится слитной, а суффиксальный показатель лица
дополняется безударной препозитивной формой je 'я', отсюда je chanterai,
В гаитянском пиджине форма претерпевает новые изменения, к
французской линии эволюции подключается гаитянская линия: выражение
глагольного понятия и выражение значения будущего времени перестают
совмещаться, предлог-наречие après 'после' берет на себя функцию
маркирования будущего, в результате мы имеем то après chanter букв, 'я после
петь'; однако затем, в креольском языке Гаити, происходит повторный
синтез вследствие двойной элизии гласных: m'ap-chanté.
Тенденции к экономии, аналитизму и мотивированности,
рассматриваемые как особые свойства пиджинов, в действительности
обнаруживаются также в разговорных стилях тех языков, в которых литературная
традиция отличается от разговорной речи. Примером может служить
французский язык. Франц. TU vas où? 'Ты идешь куда?', Ça veut dire quoi?
'Это значит что?', Vous êtes combien? 'Вас сколько?', Il s'en va quand? 'Он
уезжает когда?' свидетельствуют о тенденции к неизменяемости порядка
слов; в вопросительном предложении сохраняется порядок слов
утвердительного предложения: Tu vas à Paris 'Ты едешь в Париж', Ça veut dire
que non 'Это значит, что нет', Vous êtes six 'Вас шестеро', Il s'en va demain
'Он уезжает завтра'. Более того, в разговорном французском языке одни
и те же служебные слова, например, со значением причины,
используются, хотя и с разной интонацией, и в вопросе, и в утверждении: La maîtresse
Га puni. — Parce que? — Parce qu'il bavardait 'Учительница наказала его. —
За что? — За то, что болтал'. Также предпочтение отдается аналитическим
формам компаративов и негативов: пары слов mauvais/plus mauvais
'плохой/более плохой', pareil/pas pareil 'похожий/непохожий' более
мотивированы, чем mauvais/pire 'плохой/хуже', pareil/différent 'похожий/отличный'.
Неизменяемость преобладает и в ненормативных производных словах,
широко употребительных в разговорной речи полуобразованных людей
и в техническом жаргоне определенного рода интеллектуалов, которые
прибегают к ним, возможно, не без влияния английского языка: lister

40 Часть первая. 0 некоторых достижениях лингвистики
'вносить в список', 'выводить на принтер' от liste 'список', visionner
'просматривать (кинопленку)', 'выводить на экран компьютера' от vision
'просмотр' и т.д.
Сходство пиджинов с разговорными регистрами многих языков
весьма поучительно. Три тенденции, одновременно проявляющиеся в
пиджинах, по отдельности обнаруживаются в большинстве широко
распространенных языков. Они периодически возникают в истории этих языков
под давлением разговорного стиля. По этой причине признаки
проявления этих тенденций можно рассматривать в качестве доминантных,
в противоположность рецессивным признакам, которые рассматриваются
как таковые со статистической точки зрения, то есть как регрессивные
признаки во всех языках мира. В этом, собственно, и заключается
единственный объективный критерий простоты. Один язык проще другого,
если в нем больше доминантных признаков, то есть свойств,
распространенных в большинстве известных языков. Можно предположить, что
эта распространенность доминантных признаков соответствует
предпочтениям выбора, производимого говорящими на том или ином языке.
Если это так, то ситуация оказывается сходной с той, что в
неодарвинизме лежит в основе понятия доминантного признака; классическим
примером является меланизм (черная окраска) бабочки пяденицы,
вызванный фактором индустриализации: особи темной окраски начинают
преобладать над особями со светлой окраской, которые были
приспособлены к условиям жизни, сложившимся до промышленной революции;
приспособиться же к новой ситуации, возникшей после революции, они
уже не в состоянии8). Раз мы вновь обратились к биологической
терминологии, то следует подчеркнуть такой параметр, как частоту, которая
помогает объяснить лингвистические факты и найти меру простоты.
Языки традиционных обществ, живущих в стороне от основных
маршрутов социально-экономического обмена, чаще всего обладают высокой
концентрацией рецессивных признаков.
Из сказанного выше следует, что пиджины, будучи языками
экономичными, аналитическими и мотивированными, в то же время
вовсе не простые языки, если под последними понимать рудиментарные
' Этот феномен рассматривается подробно в книге [Petit, Zuckerkandl 1976]. В
окрестностях Манчестера (Англия) до промышленной революции у большинства пядениц (вид
Biston betularia) крылья были белыми, как и кора берез, на которых они жили. Редкие
особи с черными крыльями тут же замечались прожорливыми птицами и уничтожались.
Но, вследствие развития промышленности, стволы берез покрылись копотью, и тогда ген,
ответственный за черную окраску крыльев, который сохранился у гетерозиготных особей,
сделал возможным появление черного фенотипа. Черный цвет стал теперь защитной
окраской, ибо на черном фоне крылья того же цвета не заметны. Таким образом, приспособление
к изменившейся среде привело к увеличению числа особей с черной окраской, их численное
соотношение с особями белого цвета поменялось на обратное, и первые стали
многочисленнее вторых. Благодарю Монику Гассер за то, что она обратила мое внимание на этот
пример.

Глава II. Лаборатория креольских языков
41
орудия, отвечающие минимальным потребностям общения. В
действительности пиджины богаты доминантными признаками. Следовательно,
нельзя считать бесспорным тезис, согласно которому развитие
креольских языков на базе пиджинов представляет собой аргумент в пользу
теории креологенеза как связующего звена между языковым онтогенезом
и филогенезом. Креольские языки сформировались в ситуации, когда
людей, говорящих на разных языках, принудили к совместной жизни; они
попытались как-то общаться между собой, не имея общего языка, и тогда
естественным образом возникли некие коды. Если подобные ситуации
длятся недолго или если они возникают время от времени, то эти коды
не становятся креольскими языками и даже могут совсем исчезнуть. Так,
русско-норвежский пиджин — рюссенорск (russnorsk),
просуществовавший со второй половины XVIII в. вплоть до Октябрьской революции,
использовался лишь в летние месяцы в общении между русскими
купцами и норвежскими рыбаками. Когда исчезли социально-экономические
условия, благоприятствовавшие торговле, русско-норвежский пиджин
исчез. Отсюда очевидна роль ситуационных факторов.
Разумеется, нельзя отрицать, что те условия, в которые были
поставлены творцы креольских языков, не способствовали проявлению
когнитивных способностей, свойственных человеческому виду в
соответствии с его генетическим кодом. Однако не стоит преуменьшать
и роль субстратных языков; рабы, работавшие на плантациях, их не
«забыли» полностью, как этого хотелось многим лингвистам. Не только
родственные связи между всеми этими африканскими языками явились
мощным фактором, обусловившим сходство между креольскими
языками, на которых говорили выходцы из Африки; не следует забывать
и о том, что европейские языки рабовладельцев, из которых
непосредственно брались модели при создании пиджинов, тоже были довольно
близки друг к другу. Эти два фактора, не имеющие никакого
отношения к врожденным способностям, сыграли весьма существенную роль,
и именно они в значительной мере предопределили примечательное
сходство креольских языков между собой. А раз так, то нельзя и далее
отрывать от всякой социальной обусловленности предрасположенность
к языкотворчеству, заложенную в биопрограмме, будто только последняя
является единовластной распорядительницей судеб языка. Лаборатория
креольских языков — не герметический автоклав.
3 Зак. 26

Глава III
Языковые универсалии
и типологические различия
Шок разнообразия
В мире языков, пожалуй, более всего поражает их разнообразие.
Однако причина последнего кроется отнюдь не в языковых способностях
людей. Любой из нас знает, что, какой бы язык мы ни взяли, в любой
точке земного шара, он окажется общим для индивидов,
противоположных друг другу почти во всех иных отношениях (возьмем ли мы
бразильцев или жителей Саудовской Аравии, экономические или
культурные различия между ними окажутся значительными). Также не может
быть и речи о том, что языковые различия как-то связаны с
биологическими. Если бы некий воображаемый наблюдатель с другой планеты
вознамерился исследовать физические характеристики людей, а затем,
исходя из добытых результатов, попытался бы определить число языков
в зависимости от числа подвидов вида «человек», он насчитал бы
самое большее пять-шесть языков. В самом деле, подсчеты антропологов,
идет ли речь о числе рас, о структуре скелета или о группах крови,
обычно колеблются вокруг этой цифры. Предположим, наш наблюдатель
учтет различия, обусловленные историческим развитием, и те вариации,
которые естественным образом присущи основным выделенным
разновидностям. В таком случае, стремясь к большей точности, он насчитал бы
около дюжины производных систем, соответствующих тому, что в
лингвистике принято называть диалектами; родственные связи между ними,
а также между ними и основными языками должны быть достаточно
тесными, чтобы сами говорящие имели о них ясное представление.
В действительности же все обстоит иначе. Разумеется, количество
языков не может быть названо точно, поскольку при подсчетах
используются такие критерии, как статус идиома и его место в предлагаемой
классификации; одни рассматривают те или иные идиомы (мы
употребляем этот термин в самом общем смысле) как диалекты одного и того же
языка (то есть, коммуникативные системы, признаваемые различными,
но не настолько, чтобы препятствовать взаимопониманию), другие те же
самые идиомы наделяют статусом языка. При подсчете одни учитывают,

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 43
а другие — нет наиболее престижные из мертвых языков, из которых
развились те или иные живые языки, по-прежнему заимствующие лексемы
из языков-предков. И тем не менее, можно полагать, что в настоящее
время на земном шаре существует не менее 4,5-6 тыс. языков, не считая
сотен или тысяч других, не попавших еще в поле зрения исследователей.
Эти последние бытуют в отдаленных регионах, плохо изученных или
труднодоступных, разумеется, не для тех, кто там живет, ведя оседлый
или кочевой образ жизни. Мы имеем в виду высокогорья Новой Гвинеи,
бассейн р. Амазонки в Бразилии и Перу, Центральную и Юго-Западную
Африку, горные районы на границе между Советским Союзом и Китаем
или между Индией и Бирмой О, крупные и мелкие острова в Индийском
океане и в южной части Тихого океана — от Суматры и Борнео до мелких
островков Западной Полинезии.
Разнообразие языков действительно поражает воображение, но оно
оказалось бы еще большим, если бы мы могли привлечь к рассмотрению
все те языки, что пока недоступны для исследования и классификации,
и если бы множество языков не исчезло вместе с уходом из жизни
последних стариков, которые еще могли на них что-то пробормотать.
Чем же объясняется феномен исчезновения языков, столь часто
отмечаемый лингвистами? В данном случае не находит подтверждения гипотеза
о неспособности к адаптации как факторе вырождения — гипотеза,
подтверждаемая на примере живых существ. В самом деле, исчезающие языки
никак нельзя считать организмами, плохо приспособленными к нуждам
их носителей; нельзя сказать, что их лексика или грамматика настолько
обеднели, что ими нельзя более пользоваться. Истинная причина
вымирания языков в ином. В тех легко доступных регионах, где до сих пор
сохраняются языки национальных меньшинств, не способных и далее
сохранять свою самобытность, умножение контактов влечет за собой
неуклонное распространение тех языков, что несут с собой деньги, новую
технологию и новую идеологию; во всемирном масштабе это
американский английский, а в масштабе самого крупного государства на Земле —
Советского Союза — это русский. Языки этнических меньшинств не в
состоянии защитить себя, ибо они не являются носителями трех указанных
«ценностей», а потому исчезают один за другим. Однако перед нами
всего лишь современная версия процесса вымирания, начавшегося много
веков тому назад, постоянного процесса уничтожения наиболее уязвимых
языков и культур, и хотя иногда его сменяет обратное движение —
рождение новых культур и новых языков, все же он является неотъемлемым
свойством человеческой истории.
Судьба языка, очевидным образом, определяется способностью к
сопротивлению. От староперсидского и от классического тибетского языка
^ Ныне это соответственно граница между Россией, странами Центральной Азии и
Китаем и граница между Индией и Республикой Мьянмой. — Прим. перев.
3*

44 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
мы имеем не только памятники литературы, сохранившиеся благодаря
наличию письменности (см. главу IV), но и блестящих потомков —
живые языки, вышедшие из лона «мертвых». Иная судьба у автохтонных
языков Северной Америки, многие из которых уже исчезли, а иные
находятся на стадии исчезновения, испытывая давление английского
языка, вытесняющего культуру индейцев. То же можно сказать и о языках
Приамурья и Камчатки, их словарь и грамматика испытывают мощное
влияние русского языка, который поглощает их или уничтожает
полностью. Умирающие языки, если они используются только в устной речи,
не оставляют после себя никаких следов, никакого потомства. Верно
и то, что смерть языка — факт культуры, а не биологии, поэтому ничто
теоретически не препятствует его воскрешению, по крайней мере в случае
наличия письменности в прошлом. Однако на практике это не так
очевидно, и пример иврита остается исключением. Его возрождение стало
возможным благодаря наличию твердой воли, крайне благоприятных
обстоятельств, а также толики (бес)сознательного безумства [Hagège 1983b].
Все эти условия не так-то легко найти по отдельности, не говоря уже
об их совокупности.
И все же, несмотря на исчезновение одних языков и на
недоступность для изучения других, список языков во всем их разнообразии
остается огромным. Тем самым получает некоторое подтверждение тезис
об изначальном разнообразии языков (см. главу I). Он лучше согласуется
с поразительным языковым богатством, наблюдаемым в наше время, чем
положение об изначальном языковом единстве.
Языковое разнообразие вызывает двоякого рода реакцию. Некоторые
сокрушаются по этому поводу, то ли потому, что не имеют ни желания,
ни способности изучать иностранные языки, то ли потому, что видят
в обилии языков причину отсутствия взаимопонимания и даже
конфликтов между народами (будто нет других, более серьезных причин!);
есть и такие, кто, отнюдь не возбраняя коротких путешествий из одного
языка в другой, слишком долгое пребывание в гостях у
иностранного языка рассматривают как угрозу целостности мышления. Подобная
реакция — выражение давнишнего и совершенно бессмысленного
недоверия монолингва к многоязычию; его проявления можно обнаружить
в любую эпоху, в том числе и в следующих словах Ривароля2):
«Лейбниц пытался найти универсальный язык <...>. Этот великий человек
понимал, что обилие языков фатально для гения и сокращает и без того
недолгую жизнь человека. Лучше не облекать свою мысль во множество
различных одеяний; надо, если можно так выразиться, проехаться по
языкам и, посмаковав самые известные из них, запереться в своем» [Rivarol
1964,99]. Второго рода реакция состоит в том, что языковое разнообразие
' Ривароль Антуан (1753-1801) — французский писатель итальянского
происхождения. — Прим. перев.

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 45
охотно принимается и рассматривается как приятная пища для
любопытных умов, которых притягивает к себе «иное». Но, со стонами или
с ликованием, почти все выражают свое удивление по поводу столь
великого множества языков; по-видимому, лишь немногие к нему
равнодушны. Ведь языковое разнообразие иногда доходит до крайности. Часто
случается, что на небольшой территории, в деревнях, расположенных
на расстоянии 10-15 км друг от друга, люди говорят на совершенно
разных языках независимо от того, связаны они или нет узами исконного
родства, и если каждый житель одной деревни не знает языка другой,
общение соседей напоминает разговор глухонемых.
Но должны ли мы ограничиться одной только констатацией
языкового разнообразия? Конечно, мы вправе утверждать, что это разнообразие,
хотя и не отражает каких-либо биологических различий между людьми,
часто совпадает (или связано глубинной связью) с разнообразием
мироощущений и способов отражения в языке пространственных и временных
отношений, что обусловлено разными социальными навыками,
характерными для тех или иных сообществ людей. Однако любопытство — эта
движущая сила всякого исследования, конституированного в научное
знание, стремится за различиями обнаружить сходство. Как же обстоят
дела в этом отношении?
Подводные камни и радости перевода
Итак, в главе I мы установили, что языковая способность едина
для всех людей. Стало быть, языки как проявление этой
способности, должны обнаруживать какое-то единство. Именно в этом аспекте
и изучает их лингвистика; ведь если все столь различные объекты этой
науки именуются языками, то тем самым утверждается, что за
безграничным языковым разнообразием скрываются какие-то универсальные
черты. Таким образом, речь идет о дефиниционных универсалиях, то
есть об общих свойствах, присущих любому языку и фигурирующих
в определении понятия «язык». Те, кто этим и ограничивается, признают
универсальными лишь те свойства, которые связаны с самим понятием
языка, однако определение последнего разнится в зависимости от
теоретической позиции. Учитываемые свойства оказываются или слишком
формальными, чтобы охватить все языки как опытную данность, или
слишком общими. Иллюстрацией второго случая служит американский
структурализм 50-х гг.; в одном из его направлений определяющими
свойствами языка считались лишь креативность, способность преодолевать
пространственные и временные барьеры между отправителем и
получателем сообщения, (металингвистическая) рефлексивность, возможность
обучения в процессе воспитания и др.; все эти признаки действительно
отличают человеческие языки от языков животных, но они недостаточно
специфичны, чтобы определить саму суть языка людей.

46 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
Языки — предмет всем достаточно знакомый, и на первом этапе
можно ограничиться знаниями, почерпнутыми из повседневного опыта,
который есть у каждого из нас; таким образом, нам удается избежать
затруднений, связанных с обращением к дефиниционным универсалиям.
Мы можем сразу дать общую характеристику языков, и эту возможность
предоставляет нам наличие такого рода деятельности, который столь же
древен, что и самые древние культуры. Речь идет о ежедневно
совершаемой работе, никогда не прерываемой, ибо в ней всегда есть потребность,
даже если заранее известны возможные неудачи; эта работа называется
переводом. Что же такое перевод — неказистая изнанка роскошного
ковра (Сервантес М.), утопия (Ортега-и-Гассет) или, напротив, упорные
поиски верного слова, доходящие до границ непереводимого (Гёте)? Все,
кто не признает за переводом способность служить критерием оценки,
ссылаясь на то, что любой перевод плох, все же вынуждены признать,
что всякий текст на том или ином языке (ведь переводят не языки,
а тексты) переводим — приблизительно или точно — в текст на
другом языке. Конечно, если рассматривать языки как системы знаков, то
следует признать, что структурные связи между знаками весьма
различны в разных языках; не бывает так, чтобы некий знак одного языка
занимал в его системе точно такое же место, какое занимает в системе
другого языка знак, с помощью которого пытаются перевести первый.
Однако, несмотря на это препятствие, затрудняющее перевод, каждому
языку присуще замечательное свойство — быть «семиотикой (системой
знаков. — К. А), в которую могут быть переведены все другие семиотики»
[Hjelmslev 1968, 138]3), в том числе и все другие языки.
Столь дерзновенный вид языковой практики, как перевод, посягает
даже на поэтические тексты, нередко рассматриваемые как
сокровищницы наиболее непереводимых тайн, заключенных в каждом языке; ведь
даже в оригинале поэтический текст, порожденный потребностью
творческой индивидуальности в самовыражении, не всегда может быть понят
до конца. Неудивительно поэтому, что успех поэтического перевода
зависит от ряда необходимых условий: здесь не только требуется, как и при
всяком ином переводе, совершенное знание двух языков и чрезвычайная
тщательность, но сам переводчик должен быть поэтом, и его песнь,
исполняемая в ином диапазоне, должна быть столь же выразительной, что
и песнь оригинального поэта. Если же переводчик лишен этого дара, то
ему приходится прибегать к нехитрой уловке, столь обычной в
переводческой практике: все то, что его перевод оказался не в состоянии передать,
но что играет важную роль в оригинале, загоняется в примечания
внизу страницы. И все же, несмотря на многочисленные трудности, стихи
продолжают переводить, как переводили их и ранее. Французский язык,
например, может оказать вполне приличный прием поэтическим текстам,
Рус. пер.: [Елъмслев 1999, 231]. — Прим. перев.

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 47
даже если они написаны на таких далеких от него языках, как иврит,
арабский, китайский, японский, венгерский, мальгашский, персидский
[Colloque... 1978]. Чтобы прием прошел гладко, достаточно выполнить
перечисленные выше условия.
На какие же препятствия можно натолкнуться в процессе перевода?
Как в прозе, так и в поэзии они связаны с двумя типами различий.
Различия первого типа — природного и культурного порядка. При переводе
переводчику приходится иметь дело с означенной языком реальностью,
но эта реальность — связанная с человеком или какая-либо иная — может
оказаться весьма разной, несмотря на существование неизменной
основы, обусловливающей единство человеческого вида и способа его
существования. Другой тип различий связан с особенностями фонетических,
грамматических и лексических структур в разных языках (см. с. 53-54).
Например, если мы переводим на японский язык стих Верлена les
sanglots longs des violons букв, 'протяжные всхлипывания скрипок', то мы
не в состоянии подобрать аналогичные средства для передачи чувства
меланхолии, навеваемого носовыми гласными в оригинале, ибо в
японском языке нет носовых гласных [там же, с. 10, замечание Р. Этьембля]4).
Что касается грамматики, то при переводе поэтических и прозаических
текстов, как устных, так и письменных, на французский, английский или
испанский язык, приходится отказываться от передачи
классификаторов, которые во многих языках в обязательном порядке присоединяются
в виде аффиксов или к именной группе (в китайском и вьетнамском
языке, в африканских языках банту), или к группе глагола (в атапаскских
языках, распространенных в северо-западной части Северной Америки,
в языках Новой Пзинеи, Австралии и др.); эти грамматические элементы
указывают на физические свойства объектов, на положение в
пространстве или же на способы представления внешнего мира. Например, кит.
yf-zhi-qianbi, букв, 'один-предмет (в форме палочки)-карандаш> можно
перевести на французский только как un crayon 'один карандаш',
причем в переводе ничто не соответствует китайской морфеме zhî. Также
приходится жертвовать и показателями социального статуса, если они
интегрированы в личные местоимения, как это наблюдается во
многих языках Дальнего Востока (см. главу XI, с. 265-266); при переводе
на французский мы можем использовать лишь одно
противопоставление tu/vous 'ты/вы', но еще хуже обстоит дело в английском, где есть
только одно местоимение you 'ты; вы\ И наконец, приходится мириться
с тем, что в переводе не остается никаких следов от различий по полу
или от диалектных вариантов, по которым в оригинале легко определить
получателя сообщения. Например, в романе японского писателя Я. Кава-
баты «Киото» (уже французский перевод названия романа Kyoto неточен,
4^ Ср. русский перевод А. Ревича стихотворения П. Верлена «Осенняя песня»: «Осень
в надрывах / Скрипок тоскливых / плачет навзрыд» // Поэзия Франции. Век XIX. М.: ХЛ,
1985. С. 262. — Прим. перев.

48 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
ибо по-японски он озаглавлен Koto, то есть 'старая столица'; это другое
наименование города Киото напоминает о его славном прошлом5)) звучит
речь жительниц этого города. Японские читатели без труда
идентифицируют ее по некоторым формам (в том числе по формам вежливости),
которые характерны для женской речи, но гораздо реже встречаются в
речи мужчин, проживающих в данной области Японии, именуемой Кансай
и представляющей собой колыбель японской цивилизации. Перевести
эти показатели на французский язык совершенно невозможно. Языки
различаются между собой не тем, что они могут или не могут выразить,
а тем, что они обязывают или не обязывают высказывать.
Обратимся теперь к лексике. Не раз отмечалось, что у каждого языка
есть своя сеть, которую он накладывает на предметы внешнего мира, так
что при переходе из одного языка в другой мы в лучшем случае пользуемся
эквивалентами. То, что в одном языке занимает центральное положение,
в другом языке находится на периферии его системы. Способы,
совершенно обычные для языка-источника, в языке-цели могут использоваться
лишь ограниченно. Например, в английском не принято говорить go there
by foot 'пойти туда пешком', но именно так говорят по-французски:
у aller à pied, a не marcher là, что соответствует обычному для английского
способу выражения: walk there. Смысл можно отлить в самые
разнообразные формы. «Смысл присутствует во всем. Переводчики осознают
это инстинктивно или опираясь на опыт, когда выбирают
[синтаксическую. — Прим. перев.] позицию для перевода [грамматической. — Прим.
перев.] формы или форму для перевода слова» [Zemb 1978, 27]. Что же
касается игры слов, то она непереводима по определению, разумеется,
за исключением тех случаев, когда культурные контексты достаточно
сходные, а двусторонние контакты достаточно древние, или когда
лексика двух языков оказывается столь близкой, что можно использовать
всем понятные кальки. За исключением этих случаев, переводы, несмотря
на спокойную уверенность переводчиков, рискуют оказаться
малопонятными. Тот, кто не знает иврита, не поймет, почему, когда пророк Иеремия
говорит «вижу жезл миндального дерева», Яхве отзывается следующим
образом: «ты верно видишь, ибо Я бодрствую над словом Моим, чтоб оно
скоро исполнилось» {Иеремия 1,11-12). В этом месте текста, как и во
многих иных местах Библии, устанавливается смысловое соотношение между
сходными словами разной этимологии, несмотря на формальное
различие между ними, например, присутствие разных гласных в их составе.
На самом деле это совершенно разные слова: «тот, кто бодрствует»
именуется shoked, а миндальное дерево называется shaked 'бдительный', ибо,
как сказано в Библии, оно зацветает раньше других деревьев и тем самым
раньше других пробуждается от зимней спячки. Тот же прием
используется совсем в иной культуре — мальгашской. В одном из произведений
В русском переводе роман известен под названием «Старая столица». — Прим. перев.

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 49
народной поэзии (haïn-teny) можно найти такие строки: «Я посадил
несколько фиговых деревьев, потому что хотел, чтобы ты пришла». Что
может дать приведенный перевод, если перед нами металингвистическая
игра, в которой глагол avy 'приходить' связывается с названием фигового
дерева aviavy, чьи обильные плоды после созревания становятся черными
и падают на землю? Но даже в случае близости двух культур перевод
может представлять трудности, если художественное произведение написано
вывихнутым до предела языком. Самым ярким примером, безусловно,
является роман Джеймса Джойса «Поминки по Финнегану» («Finnegans
wake»). He так давно, в 1982 г., эту книгу перевел на французский язык
П. Лавернь (Paris: Gallimard, 1982); попытку можно считать сравнительно
удачной лишь потому, что переводчик сумел воссоздать языковую игру
Дж. Джойса, найдя французские эквиваленты, которые, будучи весьма
далеки от английского текста, все же дают воображению примерно ту же
пищу, что и оригинал.
Со всеми подобными расхождениями между языками переводчику
приходится мириться; они делают столь древнюю профессию довольно
опасной, но в то же время помогают, хотя и отрицательным образом, при
составлении списка универсалий: они позволяют понять, что не должно
включаться в этот список ни при каких обстоятельствах. Но более всего
удивляет, что перевод, пусть несовершенный и даже очень
приблизительный, всегда возможен. Это означает, что языки все же обладают
ощутимым сходством, иначе — как бы высказывания, произведенные на одном
языке, могли отправиться в путешествие по другим языкам? Даже те
лингвисты, которые склонны сводить к минимуму это сходство,
вынуждены признать, что и в таком виде они имеют большую познавательную
ценность; ведь речь идет о минимальном количестве свойств, делающих
язык языком. Стало быть, неправы были те структуралисты, которые лет
тридцать тому назад заявляли, что следует придерживаться
«американской традиции (Боас), согласно которой языки могут отличаться друг
от друга безгранично и непредсказуемым образом» [Joos 1957, 96]. Будучи
антропологами по образованию, они привыкли иметь дело со значительно
различающимися между собой социальными структурами. Однако в мире
языков поиск универсалий потому и представляется реальным делом, что
типы различий предсказуемы и располагаются в определенных пределах.
В поисках универсалий
Очевидным образом, в мире языков субстанциальные универсалии
маловероятны, поскольку различия между языками в этом плане слишком
велики. В субстанциальных универсалиях содержатся утверждения
относительно языковой субстанции, например, «во всех языках есть гласный
и». Это неверно для японского языка, ибо в нем гласный, записываемый
в латинской транскрипции буквой w, в действительности произносится

50 Часть первая. 0 некоторых достижениях лингвистики
не с округлением губ, как при произнесении французского ou, a с
растягиванием их в стороны. Другой пример: «во всех языках есть наречия
со значением 'всегда* и 'только'». Эта универсалия опровергается
материалом таких языков, как палау (Микронезия) и комокс (Британская
Колумбия); в них эти значения передаются глаголами в структурах типа «он-
всегда-прошедшее время-работать», то есть 'он всегда работал* [Hagège
1981а]. Еще один пример: «если прилагательные размера образуют пару
антонимов и одно производно от другого, то производным будет
прилагательное со значением 'маленький', а производящим — прилагательное
со значением 'большой'». Действительно, чаще всего так и бывает, однако
есть и контрпримеры; так, в бугийском языке (о. Сулавеси, Индонезия)
значение 'большой' передается как 'не маленький' (teng-baiccu').
Наконец, рассмотрим такое утверждение: «во всех языках есть непроизводное
существительное со значением 'человек' и непроизводный глагол со
значением 'видеть', иными словами, учитывая важность и универсальность
данных понятий, соответствующие слова должны быть простыми,
неразложимыми, а не композитами или производными». чЭто утверждение
опровергается фактами языка диегеньо (Мексика), в котором 'человек'
именуется 4skw -/£, то есть 'тот, кто большой', а также языка калам (Новая
Гвинея), в котором 'видеть' передается как *глаза(ми)-воспринимать'.
Согласно новейшему описанию [Pawley 1980], для языка калам характерна
сверханалитичность, в нем всего 95 глаголов, из них активно
используются только 25, а это значит, что для обозначения разнообразных состояний
и действий, которые только можно выразить, применяется огромное
количество словосочетаний; во французском языке, например, им чаще
всего соответствуют разнокоренные глаголы, несмотря на наличие в этом
языке словообразовательных средств.
Если субстанциальные универсалии столь решительно
опровергаются фактами, может быть, стоит обратиться к формальным универсалиям?
Однако современные концепции, в которых они находят применение, по-
прежнему довольно далеки от языковой реальности; об этом
свидетельствует одна из последних формализации — формализации, периодически
возникающих на протяжении всей истории лингвистики; мы имеем в виду
генеративную грамматику. Согласно этой теории [Chomsky 1965],
универсальными являются механизмы, накладывающие формальные
ограничения на грамматику как отражение того знания, которым обладает
идеальный говорящий-слушающий, носитель данного языка. В генеративной
грамматике используются определенные типы категорий, определенные
виды правил, применяемых циклически и в заданной последовательности;
целью является производство таких и только таких предложений, которые
в состоянии произвести носители языка. Глубинные структуры, на
основе которых порождаются поверхностные структуры (конечный продукт,
то есть то, что говорится и воспринимается), очевидным образом
недоступны для непосредственного наблюдения (о чем свидетельствует само

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 51
их название). Глубинные структуры, помещаясь на некоем абстрактном
уровне, оказываются близки нашим представлениям о логических
системах, а это значит, что они обладают такой степенью общности, что далеко
выходят за рамки специфических особенностей конкретных языков.
Однако между логическими системами как таковыми и их соответствиями
в языке существует значительное различие.
Любой язык представляет собой сиюминутный компромисс,
состояние неустойчивого равновесия, ибо он изменяется во времени и
подвержен разнонаправленным воздействиям, поэтому логически
обоснованные смыслы то и дело затеняются новыми смыслами, в частности,
когда последние отражают изменения в ситуации, а языковые выражения,
эволюционирующие намного медленнее (см. главу XI, с. 255-258), не
поспевают за ритмом этих изменений. Конкретных примеров можно
привести множество. Ограничиваясь простейшими случаями, непосредственно
связанными с проблемой логичности языковых выражений, приведем
свидетельства трех языков. В языке пулуват (Микронезия) и в хинди
жена именуется 'той, что дома', даже если ныне она работает вне дома;
а в языке вунамбал (Австралия) значение 'пить* передается как 'пойти
пить', даже если нет никакого перемещения, ибо это выражение в его
буквальном смысле восходит к тому времени, когда вслед за поеданием
сухой пищи люди направлялись к ручью, чтобы запить ее. В обоих
случаях языковая форма утратила мотивированность, иначе говоря, приобрела
новый смысл, который уже не соответствует ее буквальному смыслу,
логически связанному с ситуацией, ныне уже не существующей.
Таким образом, можно сделать вывод, что языки довольно далеки
от логических систем (см. главу VI, с. 134-138). Формальные
универсалии, по причине их абстрактности, оказываются малопригодным
средством для объяснения особенностей строения языков. На самом деле
формальные универсалии — это не языковые универсалии, а общие
условия внутренней связности лингвистической теории, некие
требования эпистемологического порядка. Благодаря им мы можем кое-что
узнать о логических системах, о методах, используемых в гуманитарных
науках, а также об изобретательности того, кто их сформулировал,
однако мы ничего не узнаем ни о самих языках как проявлениях языковой
способности, ни о говорящих на них людях. Если та или иная
лингвистическая теория требует определенных методологических подходов,
то это вовсе не означает, что последние следует рассматривать как
некое внутреннее свойство самих языков, смешивая тем самым процедуру
исследования с его объектом.
Пределы расхождений между языками. Общие тенденции
Если ни субстанциальные, ни формальные универсалии не могут
послужить основой для плодотворных исследований, то что может дать
нам изучение общих свойств, выводимых из определения языка? Одним

52 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
из таких свойств, например, является противоречие между
непрерывностью физического и психического мира и дискретным характером
различительных противопоставлений в языке. Последние часто
выражаются полярными терминами: во французском языке гласная а
открытая, а гласная / не открытая; пространственные указатели локализуют
предметы как более близкие и менее близкие к ego; временнйе и аспек-
туальные маркеры указывают на совершенность/несовершенность,
реальность/нереальность, точечность/длительность действия и т. п. Однако
подобный традиционный взгляд на дискретность нуждается в
оговорках. На самом деле противопоставления в языке проводятся с большей
гибкостью, чем это обычно представляется, и между «крайностями»
обнаруживается ряд промежуточных ступеней (см. главу VI, с. 131). Другим
общим свойством языков является параллельное варьирование формы
слов и их смысла; это непрерывный процесс, подверженный самым
разным случайностям, его результат — наличие омонимов и синонимов,
более или менее многочисленных в зависимости от языка. Это
свойство, как и первое, нуждающееся в оговорках, конечно, представляет
определенный интерес, но ни то ни другое невозможно использовать
непосредственно в лингвистических исследованиях. Оба они — просто
самые общие характеристики любого языка и не могут лечь в основу
верифицируемых эмпирических гипотез. Однако именно такие гипотезы
и нужны нам в качестве ориентиров, необходимых для прогресса науки
о языке и его носителе. Универсалией6) можно считать гипотезу,
основанную на практическом знании определенного числа фактов (отсюда
и термин «эмпирическая гипотеза», в котором нет никакого
противоречия); она выходит за рамки простой совокупности фактов и позволяет
установить множество корреляций между свойствами того или иного
языка. Подобного рода гипотезы следует подвергать проверке, испытывая их
истинность на более обширной совокупности фактов. Необходимо как
можно больше разнообразить фактический материал, чтобы не отнести
к числу универсальных свойства, общие ряду языков и объясняемые
общим происхождением (генетическим родством) этих языков или их
продолжительными контактами, обусловленными смежностью в
пространстве (ареальным сродством).
Таким образом, не следует изобретать априорные формальные
универсалии, в то же время не следует довольствоваться обычной
индукцией на основе собранного материала, ведь последний всегда случаен.
Используемые в лингвистическом исследовании факты не
обязательно исчерпывают всю совокупность свойств, приписываемых языкам как
теоретическим объектам в перспективе поиска универсалий. И в то же вре-
' Для французского языка мы предлагаем форму единственного числа universal,
соответствующую форме множественного числа universaux; когда-то она была в употреблении
и соответствует распространенному во французском языке типу соотношения форм
единственного и множественного числа на -al/-aux (universal — universaux).

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 53
мя следует оперировать только теми фактами, которые имеются в нашем
распоряжении. Поэтому конечным результатом исследования будут
тенденции, а не законы, хотя предпочитают говорить именно о законах, ибо
точные формулировки облегчают поиски возможного их опровержения.
Часто среди имеющихся фактов обнаруживаются контрпримеры, не
соответствующие исходным гипотезам. Их и надо изучать как контрпримеры,
причем их число должно быть достаточно велико, чтобы обладать
доказательной силой, тогда мы сможем добиться успеха в раскрытии многих
тайн языка как особого феномена, связанного с человеческим видом.
Привилегированное место отводится гипотезам, имеющим вид импли-
кативных тенденций: А = —► В, или «если языку присуще свойство А,
то следует предполагать, что ему присуще свойство В»; иначе говоря,
в рамках данной теории и на основе накопленного экспериментального
материала свойство В рассматривается как импликация свойства А.
Необходимость верификации подобных тенденций открывает широкое поле
для исследования.
Но, прежде чем пойти по намеченному таким образом пути, следует
очертить теоретические рамки исследования. Здесь необходимо сделать
отступление технического характера. Все языки призваны решать одну
и ту же задачу: связывать смысл со звуком. Однако произносимые звуки,
как и передаваемые смыслы, не могут быть какими угодно, связи между
звуками и смыслами не могут быть случайными. На производство звуков
накладывает ограничения физиология человека, особенности его органов
артикуляции, производящих звуки, и особенности его органа слуха, эти
звуки воспринимающего. Кроме того, из всего множества звуков, которые
способен произнести человек, в каждом языке закрепляется только
определенная часть. Каждый язык характеризуется числом и качеством фонем
(минимальных звуков) и типами допустимых комбинаций; во
французском противопоставляются р и é, в китайском и датском рирк,в хинди
р, ph9 by bh\ во французском нет слов с начальной группой #>-, а в языке
палау (Микронезия) они есть. Раздел языкознания, в котором изучаются
системы звуков, различающих слова, и сочетания этих звуков в речевой
цепи, называется фонологией.
Что же касается значения (означаемого) слов, то его характер
зависит от того способа, каким каждый язык создает сеть своих связей
с предметами внешнего мира, иначе говоря, с референтом, который
добавляется к связи между означаемым и означающим (см. главу V,
с. 95-96) в качестве составной части процесса выработки смысла.
Результат создания подобной сети — слова или их части, если речь идет
о таких словах, которые могут быть непосредственно разложены на
составные элементы. Множество всех слов языка составляет его лексикон.
Слова в лексиконе не представляют собой некий неизменный и
недифференцированный список. Употребляясь в составе предложений, слова
наделяются различными функциями, а это в конечном счете приводит

54 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
к их специализации (ее степень различна в разных языках) в качестве
таких категорий, как имена, глаголы и т.п., которые способны
регулярным образом вступать в определенные взаимоотношения. Изучением
этих категорий (частей речи) и отношений занимается синтаксис.
Однако нередко на распределение слов по типам указывают формальные
показатели, которые позволяют противопоставлять различные типы слов.
Изучение этих показателей относится к области морфологии; языки
разнятся между собой по степени развитости морфологических средств.
Таким образом, универсальные признаки, приписываемые языкам,
могут относиться к четырем сферам — к фонологии, лексике, синтаксису
и морфологии.
Языковое разнообразие — отнюдь не анархическое изобилие, и языки
вовсе не распределяются по любым, какие только можно себе
представить, типам; в действительности универсальные признаки предстают как
некие свойства, варьирующиеся в определенных границах. Эти вариации
можно предугадать, они не случайны, и, хотя внешние влияния,
обусловленные историей общества, случайны, те способы, какими языки
реагируют на них, таковыми не являются. Сколь бы пестрым ни
представал перед нами языковой универсум, всякие отклонения подлежат
в нем регулированию. В любом языке структуры и функции связаны
определенным образом, и за чрезвычайным разнообразием структур
вырисовывается четко ограниченное поле возможных вариаций.
Выделение языковых типов на фоне универсалий
Из сказанного следует, что установление языковых универсалий
должно лечь в основу классификации языков, в которой все языки
распределяются по видам. Важность такой классификации совершенно
очевидна. «Исключительно благодаря типологии языкознание
возвышается до самой общей точки зрения и превращается в науку» [Hjelm-
slev 1966, 129]. Может показаться, что типология и лингвистика
несовместимы, ведь первая стремится изучать повторяющиеся свойства, а
вторая — варьирующиеся. Однако разнообразие типов раскрывается именно
на фоне самых общих критериев различения и абстрактных принципов.
В границах четырех выделенных нами выше областей степень
разнообразия возрастает по мере продвижения от синтаксиса к морфологии,
причем фонология и лексика занимают промежуточное положение.
Предложение — важнейшая единица синтаксиса (но не
единственная, см. главу К). В неэллиптическом предложении выделяется центр,
именуемый предикатом, и периферия. Простейшим примером может
служить французское предложение Sa sœur est endormie 'Его сестра заснула',
где est endormie 'заснула' является предикатом, a sa sœur 'его сестра' —
периферией, не-предикатом. Но, помимо этого минимального условия

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 55
возможности говорения (dicibilité), в языках обнаруживается большое
разнообразие степеней специализации тех или иных слов в двух указанных
функциях или в каких-либо иных функциях, определяемых по
отношению к первым. Категории слов представлены в разных языках далеко
не равномерно: во многих языках нет прилагательных, во многих других
имеются морфемы — классификаторы (см. пример из китайского языка,
приведенный выше, с. 47); есть и такие языки, где существует особый
разряд существительных — имен родства; их синтаксическое поведение
отличается от поведения обычных существительных. Также варьирует
и структура предложения7); с точки зрения взаимоотношений двух его
членов — агенса и пациенса — выделяются эргативные, аккузативные
и смешанные языки (см. главу X, с. 234). Есть и четвертый тип; к нему
относятся такие языки, в которых даже в самой простой структуре
предложения, когда нет ни агенса, ни пациенса, а имеется один-единственный
партиципант при таких глаголах, как «бежать», «падать», «работать» и т. п.,
этот партиципант может маркироваться двумя разными морфемами или
стоять в двух различных падежах в зависимости от того, совершает ли
означенное лицо действие более или менее добровольно, более или менее
сознательно. Так происходит в языке гуарани (Парагвай), в языке дакота
(шт. Оклахома, США) и в других языках.
Кроме партиципантов, во всех языках могут уточняться
обстоятельства действия. И в этом случае формы выражения могут быть самыми
разными. Приведем лишь один пример, когда обозначается инструмент
или способ действия; по-французски говорят II coupe l'herbe avec un couteau
Юн срезает траву ножом', а на языке фула (Сенегал) смысл предлога
avec V передается не отдельным словом, а аффиксом, присоединяемым
к глаголу-предикату: tay-ir-ta paaka hudo-ka (резать-инструмент-настоя-
щее время трава-морфема классификатор).
В любом языке одно слово можно определить другим; во
французском в этом случае используется соединительный элемент de: le père de
l'enfant 'отец ребенка'. Однако использование соединительного
элемента — далеко не единственный способ решения этой проблемы. В
некоторых языках два слова просто сополагаются, а на направление связи
указывает твердый порядок слов: определяемое — определяющее или
определяющее — определяемое в зависимости от языка. В языках, где
есть склонение, используется окончание генитива (например, в
латинском) или другого падежа, управляемого соединительным элементом
(в немецком von + датив). Существует большое количество иных типов
структур, способных выражать те же отношения:
1) присоединение артикля к постпозитивному определяющему, при
этом форма определяемого тоже может изменяться (в арабском,
иврите);
7) Подробнее см. в книге [Hagège 1982, 39-40].

56 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
2) изменение ударения (в языке фаталуку на о. Тимор) или тона (см.
главу V, с. 110-111) в языках банту на юго-западе Камеруна;
3) изменение формы определяющего, например, в кельтских языках
(бретонском, ирландском и др.) или в гиляцком языке,
распространенном в Восточной Сибири8); во всех этих языках происходит мена
начальных согласных);
4) использование того или иного показателя отношения детерминации
типа франц. celui (celle, ceux, celles) de 'тот (та, те), который (-ая,
-ое) принадлежит (-ат) кому-либо', при этом показатель согласуется
с определяемым (например, в языке хауса (Нигерия), в берберском,
в хинди);
5) присоединение к определяемому маркера посессивности, в то
время как определяющее выступает в виде приложения к нему, как
в венгерском ('ребенок отец-его') 9> или в языке палау, Микронезия
(сотец-его ребенок').
Иной тип отношений, хотя и связанный с предыдущим,
представляет собой выражение принадлежности в составе всего предложения
(а не только в определительной именной группе, являющейся лишь
частью предложения). Связь между обладателем и обладаемым универсальна
и находит выражение во всех известных нам языках, однако структура
соответствующих предложений может быть самой разной. Будем
обозначать обладателя — X, а обладаемое — Y. Обозначение принадлежности10)
может иметь форму уравнения, как в языке кечуа (Перу и Боливия):
«X есть Y-обладатель», атрибутивного построения, как в языках
Австралии: «X есть наделенный Y-m», экзистенциального высказывания, как
в языке хакалтек (Гватемала), на котором говорят так: «Y Х-а
существует»; локативной конструкции, как в русском, семитских и кушитских
языках (Восточная Африка), где формула имеет вид: «Y есть у (для)
Х-а, в, при Х-е, с Х-м», в то время как в языках Центральной Африки
используется обратное построение «X есть с Y-m». Наконец, в языках, где
есть глагол «иметь», используется активная конструкция; это романские
языки (включая французский), германские, основные славянские языки,
за исключением русского, и все те языки, в которых этот глагол
этимологически связан со словами, имеющими значение 'держать' или 'рука'
(например, языки северо-западного Кавказа).
'Речь идет о нивхском языке, языке коренного населения о. Сахалин и низовьев
р.Амур. — Прим. перев.
' Имеется в виду притяжательная конструкция типа a gyerek apja 'отец ребенка', где
a gyerek 'ребенок* — обладатель (с определенным артиклем), apja 'его отец' — обладаемое
(с маркером притяжательности -ja). — Прим. перев.
10' За основу нами взяты семантические типы, определяемые в главе ГХ, с. 202, в терминах
трех точек зрения.

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 57
Столь же универсален типичный для синтаксиса рекурсивный способ
построения, когда простые предложения вставляются друг в друга,
порождая сложноподчиненные предложения11). Однако структура последних
также разнообразна. Подчиненные предложения, называемые
относительными, ставят множество проблем технического характера и с давних
пор служат предметом ученых споров среди грамматистов, недаром они
являются одной из излюбленных тем в типологических исследованиях,
направленных на поиск универсалий (подробнее см. [Hagège 1982,60-65]).
Если обратиться к иным типам придаточных, кроме относительных, то
обнаружится, что во многих языках иерархия синтаксических
отношений выражается одной лишь интонацией. В таком случае, даже при
отсутствии союзов, носители этих языков знают, что данная
последовательность слов должна пониматься как часть предложения, выражающая
дополнение, обстоятельство времени, причины, условия, цели и т.д.,
как если бы она вводилась словами «что», «когда», «поскольку», «если»,
«чтобы». Если отсутствует интонация, свойственная законченному
независимому предложению, тогда характер интонационной линии указывает
на то, что перед нами неавтономное предложение. То же самое
наблюдается в устных регистрах многих западноевропейских языков, да и вообще
во всех тех языках, в письменных или просто более формальных
регистрах которых используются или союзы, подобные вышеприведенным,
или особый способ подчинения (употребление форм сослагательного
и условного наклонения во французском), или особые формы
местоимений; это может быть также особая ассертивная форма сказуемого,
употребляемая в придаточных (например, инфинитив в латыни). Так,
в разговорной французской фразе // faisait un seul pas, il se faisait tuer
букв. Юн делал один-единственный шаг, он погибал', то есть 'Сделай
он один-единственный шаг, и он погиб' условная связь выражена одной
лишь интонацией, однако она имеет тот же смысл, что и следующее
предложение, более близкое к письменной речи; в нем эта же связь
выражена особым союзом: S'il avait fait un seul pas, il se serait fait tuer
'Если бы он сделал хоть один шаг, он бы погиб'. Наконец, отметим
и тот факт, что при наличии союза его место может быть разным;
чаще всего он ставится на границе между двумя предложениями, но так
бывает не во всех языках. В лабурдинском диалекте баскского языка
(на котором говорят в юго-западной части Франции на границе с
Испанией) французскому предложению Je dis qu'il fait cela 'Я говорю, что он
это делает' соответствует следующее построение: erran/dut/au/iten/due-la
[N'Diaye 1970, 219], дословно 'говорю/я это/это/делает/он имеет это-что';
союз la здесь суффигируется к сказуемому придаточного, а не находится
п) Поэтому в теориях, основанных на понятии врожденной способности
(проблематика универсалий связывается в них с проблематикой врожденного знания), этот способ
приписывается генетическому коду. См. с. 23-29.

58 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
на стыке двух предложений. То же самое происходит и в других языках,
например, в гуарани (Парагвай).
Пока можно ограничиться приведенными примерами. Все они
свидетельствуют о том, что у языков есть общая основа — примерно одни
и те же универсальные содержания, определенным образом
взаимосвязанные между собой, однако репрезентирующие их структуры оказываются
различными.
В фонологии расхождения еще более значительны. Пространственная
и функциональная ограниченность органов речи и слуха ставит пределы
универсального характера возможному разнообразию звуковых систем.
Конечно, одной из определяющих особенностей человека как вида
является использование вокально-слухового канала как места производства
и восприятия звуков, с помощью которых осуществляется производство
смысла в процессе устного общения. Но, помимо этой общей основы,
во всем остальном системы звуков сильно отличаются друг от друга.
Даже численное превосходство согласных над гласными — всего лишь
четко выраженная тенденция, но отнюдь не закон. Так, в гавайском
языке на десять гласных приходится восемь согласных, примерно такое же
соотношение наблюдается и в других полинезийских языках. Различия
наблюдаются и в подсистемах согласных: во многих языках имеются
три согласных, артикулируемых в трех равно отстоящих друг от друга12)
местах артикуляционного аппарата; это губы (лабиальные звуки типа/?),
зубы (дентальные звуки типа г), небная занавеска (велярные звуки
типа к). Но в других языках есть только два согласных: /> и / в языке таити,
р и к в гавайском языке [Haudricourt 1961]. Звук/? как фонема отсутствует
во многих языках, таких, как палау или арабский, хотя в последнем есть
его звонкий коррелят — Ь. Характерное для французского языка
противопоставление глухих и звонких (p/b9f/v, t/d, s/z и т.д.) засвидетельствовано
в 37 % известных языков. Существуют также придыхательные согласные,
глоттализованные (перед их артикулированием или после него голосовая
щель сначала смыкается, а затем размыкается) и другие типы, а
возможные сочетания разных типов звуков еще более увеличивают разнообразие.
К этому надо добавить разную представленность носовых в подсистемах
согласных (чаще всего встречаются m и и, имеющиеся и во французском),
а также плавных (/иг — самые распространенные их типы).
Столь же разнообразны и подсистемы гласных. Наряду с базовыми
звуками /', и и а, то есть наряду с самыми закрытыми звуками переднего
и заднего ряда и самым открытым звуком, соответственно, существуют
всевозможные промежуточные артикуляции. Артикуляция может быть
выдержанной, в результате получаются долгие или двойные гласные
(например, в немецком слово bitten 'просить* с кратким /"отличается от слова
bieten 'предлагать' с долгим Г); она может быть носовой, примером чему
Так в оригинале. — Прим. перев.

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 59
являются три носовых гласных французского языка (на письме они
отражаются с помощью конечного -п): Ain 'Эй'13), on (неопределенное
местоимение), an 'год'14). Французский — один из тех известных нам
языков, где есть носовые гласные, труднопроизносимые для взрослых
иностранцев, говорящих на тех языках, где нет носовых гласных, а таких
языков большинство. Кроме того, гласные являются носителями
ударения, место которого во многих языках (испанском, английском, русском,
немецком, современном иврите Израиля и др.) может само по себе
различать слова, одинаковые в остальном. В большинстве африканских языков,
в четверти языков Азии и Северной Америки, в 15 % языков Океании
и в 14 % языков Южной Америки гласные являются носителями тонов,
также играющих различительную роль (см. главу V, с. 110-111).
Разнообразие систем и подсистем звуков дополняется разнообразием
их комбинаций, которые и образуют слова. Языки значительно
различаются между собой допустимыми сочетаниями согласных и гласных в
каждой из трех позиций — в начальной, срединной и конечной, а значит,
различаются типами возможных слогов. Тем не менее можно
сформулировать несколько импликативных универсалий относительно некоторых
видов артикуляций — смычных, щелевых, плавных и относительно
сочетаемости соответствующих согласных. Смычные согласные произносятся
со смыканием в том или ином месте полости рта, за которым следует
размыкание, сопровождаемое небольшим взрывом в результате выхода
воздуха: р91, k, b, d9 g и т.д. Щелевые же образуются в результате трения
воздуха, проходящего сквозь узкое отверстие, слегка приоткрытое: /, v,
5, z и т.д. Если в языке допускаются группы из двух смычных и двух
щелевых, то отсюда следует, что ему известны и сочетания смычного
со щелевым. Если же язык допускает, хотя бы в одной из возможных
консонантных групп, сочетание смычного или фрикативного с носовым,
то в нем должно существовать по крайней мере одно сочетание смычного
или щелевого с плавным. Во французском, менее богатом, по сравнению
с немецким, сочетаниями смычных и щелевых между собой и смычных
со щелевыми, можно найти такие примеры, как aptitude 'способность'
(смычные /> + /), asphodèle 'асфодель' (щелевые s + /) и [fièvre] aphtheuse
'ящур' (щелевой/ + смычный г) Jasmin 'жасмин' (щелевой s + носовой
т) и frapper 'ударить' (щелевой/ 4- плавный г). В других языках данная
импликация находит более широкое проявление; в бенгальском,
берберском, болгарском, кхмерском засвидетельствован как имплицируемый,
так и имплицирующий член сформулированных нами универсалий.
Количественные, а значит, и структурные различия в лексике
присущи не только разным языкам, они существуют и внутри одного языка,
п^ Эн — департамент на Востоке Франции. — Прим. перев.
14* Так в современном парижском произношении; в литературном языке имеется
четвертый носовой звук — переднего ряда, среднего подъема, огубленный, например, в слове brun
'коричневый'. — Прим. перев.

60 Часть первая. 0 некоторых достижениях лингвистики
характеризуя лексику отдельных индивидов. Например, у одного в
репертуар самых употребительных входят только тысяча двести слов, у
другого — две тысячи, третий же владеет двумя с половиной тысячами
слов. Подобное неравенство может навести на мысль, что три индивида,
будучи «одинаково» франкофонами, в действительности говорят на
разных языках. Помимо этого, следует учитывать, что при тождественности
внешнего мира языки могут по-разному проводить разграничения внутри
него. В результате образуется разное число классов с разным
содержанием. Классическим примером являются цветообозначения (в одном
языке их пять, в другом лишь три), а также имена родства; турецкое
слово kardeç не может иметь тот же экстенсионал, что и frère 'брат' или
sœur 'сестра' во французском, ибо оно значит 'брат или сестра'. Что
касается предметов материальной культуры, то они разнятся в
зависимости от природной среды, и, соответственно, разнятся их наименования.
Единственному французскому слову saumon 'лосось' или слову renne,
обозначающему любых оленей, может соответствовать целый десяток разных
слов у комоксов, промышляющих рыбной ловлей вокруг острова
Ванкувер (в первом случае), и у финских лопарей (во втором случае). И наконец,
каждый знает, какие многочисленные ловушки подстерегают
переводчика, когда он имеет дело с такими словами, как «свобода», «сознание»,
«честь», образующими разнообразные понятийные сети в зависимости
от типов верований и общественных отношений.
Однако подобные тонкости никого не пугают. Начиная, по крайней
мере, с XVII в. в западноевропейских странах предпринимались
попытки свести лексику всех языков мира к конечному числу семантических
инвариантов. Тогда языки отличались бы друг от друга лишь типами
комбинаций, а словарь любого языка представлял бы собой всего лишь
одно из возможных множеств комбинаций. Чтобы доказать законность
такого подхода, достаточно быть не очень требовательным и располагать
хорошо отобранными примерами из небольшого числа языков. На самом
деле все не так просто. Нужды коммуникации и ситуации общения столь
разнообразны, что человеку говорящему приходится поступать
творческим образом и постоянно обновлять смысл. Одного этого достаточно,
чтобы отвергнуть инварианты, априорно навязываемые атомистическим
подходом. Кроме того, внешний мир постоянно изменяется. Даже столь
«очевидный» случай компонентного анализа (разложения смысла на
минимальные признаки), как выделение во всех языках признака
«родственник мужского пола» у слова «отец», может потерять свою доказательность,
поскольку с некоторых пор стали проводить хирургические операции
с целью изменения пола; представьте себе мужчину, имеющего
ребенка и подвергшегося такой операции: он отец, как и прежде, но теперь
отец женского пола [Sampson 1980, 63-65]. К тому же, что мы сможем
узнать о таком основополагающем свойстве языка, как значение, если
будем применять подобный метод, заставляющий нас ходить по кругу?

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 61
Записывать с помощью слов того же языка минимальные семантические
инварианты, которые, якобы, позволяют анализировать лексику любого
языка, значит оставлять нерешенной проблему разложения значения
самих этих слов. Конечно, можно придумать отговорку, что эти слова —
просто абстрактные символы, примитивы метаязыка, методологические
сущности, а не слова реального языка. Но, как бы мы ни старались,
нам не избежать апории, обусловленной следующим неоспоримым
фактом: лингвистика — единственная из современных наук, объект которой
совпадает с ее дискурсом по поводу этого объекта.
Что же касается общих утверждений, предполагающих разложение
значения на минимальные и неизменные семантические признаки, то
и они не обладают достаточной обоснованностью. Из них
наибольшей известностью пользуются следующие два: 1) «собственные имена
в любом языке должны обозначать объекты, удовлетворяющие условию
пространственно-временной протяженности»; 2) «искусственно
созданные объекты определяются в терминах определенных человеческих
потребностей и функций, а не только в терминах физических свойств»
[Chomsky 1965, 29] ,5>. Последнее утверждение восходит по крайней мере
к Аристотелю16). Хомский с радостью берет его на вооружение, так же как
и первое утверждение, позаимствованное им у Б. Рассела [Rusell 1940, 33].
Хотя он и вносит в него некоторое уточнение, упомянув название
Соединенных Штатов, которое нарушает условие пространственно-временной
непрерывности17), он заявляет, что нет логических оснований,
которые оправдывали бы отсутствие таких слов в языках [Chomsky 1965,
201, примечание 15] 18\ поэтому случаи, доказывающие истину
данного утверждения, должны побудить нас рассматривать отсутствие таких
слов как врожденное свойство. Однако, во-первых, отсутствие
логической необходимости у некоего свойства недостаточно для того, чтобы
считать его врожденным; во-вторых, второе утверждение также
опровергается наличием таких терминов, как англ. hardware, который обозначает
совокупность металлических деталей различных приборов, например,
компьютеров; англ. hardware означает совокупность искусственно
созданных объектов, объединяемых по признаку, связанному именно с их
физическими свойствами, а не с функциями, которые могут быть самыми
разнообразными.
,5) Рус. пер.: [Хомский 1972, 31-32]. — Прим. перев.
,6' О душе, 403 Ь; эта мысль иллюстрируется словом *дом' (otkos).
|7) Аляска и Гаваи — американские штаты, но они отделены от основной территории
США огромными пространствами, принадлежащими Канаде, а также океаном (несмотря
на это, ни в одном учебнике географии Тихий океан не назван внутренним морем). В
качестве примера можно привести и некоторые нарицательные имена, такие, как constellation
'созвездие* (это слово и во французском, и в английском обозначает дискретное
множество звезд) или франц. rouage 'колесный механизм', то есть совокупность колес некоего
механизма (например, часов).
18) Рус. пер.: [Хомский 1972, 186]. — Прим. перев.

62 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
Трудность установления универсалий в лексике заставляет нас, как
и в синтаксисе, пользоваться общими критериями. Такими критериями
служит то, что можно назвать шкалами градации. Речь идет о регулярном
варьировании, дающем общую основу для межъязыковых сопоставлений.
Мы рассмотрим здесь пять критериев, а именно, следующие шкалы:
объем синонимии, объем полисемии, степень произвольности, точность
в таксономиях и, наконец, число обязательных категорий.
В лексике тех или иных языков синонимия используется в разной
степени, независимо оттого, принадлежат ли синонимы одному и тому же
регистру или же они различаются стилистическим уровнем и условиями
своего употребления. Что же касается полисемии, или множественности
смысла одного и того же слова, то есть языки, в которых она
развита более, чем в остальных. Это те языки, где от названий частей тела
образованы показатели пространственно-временных отношений, причем
наличие последних не приводит к исчезновению тех конкретных
существительных, от которых они были образованы: «лицо» —> «перед»,
«живот» —► «внутри», «спина» —► «позади» и т. п. (это явление часто
наблюдается в языках Африки, Океании, Центральной Америки; по всей
вероятности, оно присутствует во всех языках мира, по крайней мере
на некоторых этапах их исторического развития; в ряде случаев
существительные, от которых образовались пространственно-временные
показатели, вышли из употребления).
Некоторые языки в большей степени, чем другие, допускают
разложение сложных слов на простые элементы, стало быть, их лексика
менее произвольна. Например, смысл немецких слов aufnehmen 'поднять',
abnehmen 'отнять', mitnehmen 'унести' можно вывести путем сложения
смысла приставки со смыслом исходного глагола nehmen 'взять', вот
почему эти глаголы менее произвольны, чем их французские
соответствия relever, ôter, emporter, которые не столь легко поддаются анализу.
На основе того же критерия можно сравнить ряд эстонских слов kirjandus
'литература', kirjanik 'писатель', kirjastaja 'издатель' и их французских
соответствий littérature, écrivain, éditeur, совершенно немотивированных,
в отличие от эстонских лексем, имеющих общий корень kir-, В некоторых
языках количество сложных слов описательного характера, смысл
которых легко предугадать на основе смысла их компонентов, очень велико;
словарь таких языков оказывается «бедным», ибо он в высшей степени
мотивирован. Таковы африканские языки, языки Океании,
тибето-бирманские языки и др.; например, значение «череп» может передаваться
в них как «кость головы», «пыль» как «мука земли», «лодыжка» как «глаз
стопы», «усы» как «волосы рта» и т. п.
Каждый язык располагает большим или меньшим репертуаром
терминов для классификации предметов окружающего мира в зависимости
от типа связи, устанавливаемой между человеком и миром. В языках
индустриальных обществ важную роль играет терминология физики,

Глава III. Языковые универсалии и типологические различия 63
биологии, различных отраслей промышленности, причем она постоянно
развивается. Обобщая сказанное, можно констатировать, что в
определенных областях наблюдается особенное изобилие словесных обозначений,
если эти области соответствуют важнейшим для данного общества видам
деятельности или нагружены культурным символизмом. Подобным же
образом обстоит дело и в других типах обществ, в чем мы могли уже
убедиться на примере названий оленя у лопарей или названий лосося
в языке комокс. Бывает и так, что при множестве частных терминов
отсутствует гипероним, то есть термин с общим значением. Это явление, между
прочим, характерное не только для неиндустриализованных обществ,
иногда приводило к поспешным выводам расистского толка
относительно свойств «первобытного мышления», которое, якобы не способно
возвыситься до уровня генерализующей абстракции. Однако можно
рассматривать в качестве универсальной и совершенно логической нормы
такое положение дел, когда языки в первую очередь именуют предметы,
связанные с повседневными нуждами, а они-то в разных обществах могут
быть совершенно различными. Кроме того, легкость с какой обитатели
джунглей с их специфической лексикой усваивают языки с абстрактными
терминами, заставляют отмести всякие поспешные суждения по поводу
«первобытного мышления».
Наконец, такие категории, как род (мужской, женский, средний,
разумный, неодушевленный и т.п.), число (единственное, двойственное,
множественное и т. п.), класс (природный, функциональный и т. п.),
положение в пространстве и другие категории присутствуют в языках
в разной степени. Бывает и так, что они не находят непосредственного
выражения и проявляют себя через сочетаемость слов. Например, в
обычных условиях француз не может сказать /7 feuilletait son gant 'он листал
свою перчатку', если учесть тип действия и тип предмета, названные
словами feuilleter 'перелистывать' и gant 'перчатка'. Различия в наборе
обязательных категорий в тех или иных языках можно рассматривать
как конкретное проявление общего принципа, представляющего
очевидный интерес с типологической точки зрения; это принцип распределения
обязанностей между лексикой и грамматикой. То, что в одном языке
выражается с помощью обязательной грамматической категории, в другом
языке препоручается лексике19). Такое распределение обязанностей также
пополняет перечень радостей и огорчений переводчика.
19) В одних языках грамматика и лексика могут объединить свои усилия, чтобы выразить
тот или иной смысл, в других же языках эту задачу берет на себя или грамматика, или
лексика. Например, во французском языке для указания на будущее или прошедшее
используются наречия demain 'завтра' и hier 'вчера', присоединяемые к формам глагола;
в хинди же есть только одно неспецифицированное наречие Are/, которое может значить
'завтра' или 'вчера' в зависимости от того, в каком времени стоит глагол — в будущем или
прошедшем. То же самое наблюдается в языке гурон (вымершем языке ирокезской группы).
Но и во французском подобным же образом ведет себя наречное сочетание tout à l'heure
'сейчас, немедленно' или 'только что'.

64 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
В поисках универсалий мы еще не рассмотрели последнюю область —
область морфологии, однако и она доставляет одни разочарования.
Именно здесь урожай оказывается особенно скудным, но как раз по этой
причине именно из морфологии мы можем извлечь наиболее ценные уроки.
В области морфологии различия оказываются наиболее значительными.
В этом отношении языки напоминают виды животного и растительного
мира; они сходны по своим функциям и по тому месту, которое они
занимают между говорящими на них людьми и миром, о котором на них
говорится, однако совершенно необязательно, чтобы формы разных
языков были подобны. В языках должны быть слова, наделенные смыслом
и разлагаемые на отдельные звуки — вот единственное
основополагающее требование, оно ни в коей мере не предполагает, что структура слов
должна быть однообразной. В отличие от современности, в XIX и в
начале XX в. типологические исследования и поиск универсалий никак
не связывались между собой, первое не предполагало второго. Зачатки
типологической классификации языков мы находим у братьев Фридриха
и Августа-Вильгельма Шлегелей (1808 и 1818)2°); в период между 1833
и 1921 гг. она была разработана в трудах В. фон Гумбольдта, Ф. Боп-
па, А. Ф. Потта, А. Шлейхера, X. Штейнталя, Ф. Мистели, Ф. Н. Финка,
Р.дела Грассери и Э. Сепира21). Многие лингвисты и не-лингвисты
пользуются ею и поныне. В этой классификации выделяются флективные,
агглютинативные и изолирующие языки.
Во флективных языках слова представляют собой сочетания корней
и аффиксов, причем на стыке между ними наблюдается фузия, как в
именах (типы склонения), так и в глаголах (типы спряжения). На латыни
говорили tempus 'время', но temporis 'времени', во французском
противопоставлены savons '(мы) знаем' и sais '(я) знаю'. К агглютинативным
языкам относятся те, в которых слова образуются путем простого
соположения корней и аффиксов, причем на фанице между ними никаких
изменений не происходит; французскому des maisons 'домов' в
турецком соответствует ev-ler-in, то есть 'дом-множественное число-генитив'.
В изолирующих языках слова не изменяемы и не разложимы (хотя и в них
имеется словосложение и словообразование), а на связи между словами
указывает их взаимное расположение. Так обстоит дело в мандаринском
китайском22), где gëi значит 'давать' или же соответствует французскому
2°) Имеются в виду годы выхода в свет работ Schlegel F. Über die Sprache und Weisheit der
Indien Heidelberg, 1808; Schlegel A.-W. Observations sur la langue et la littérature provençales.
Paris, 1818. — Прим. перев.
21'Более подробно о работах перечисленных ученых и о типах языков, лишь кратко
охарактеризованных в данной книге, см. [Hagège 1982, 4-9].
22' Мандаринский китайский (от слова мандарин < порт, mandarim уст. 'китайский
чиновник*) — в собственном смысле разновидность языка в старом Китае, которой пользовались
чиновники; во французской лингвистике этим термином обозначается литературный
китайский язык, сформировавшийся на основе северных диалектов. — Прим. перев.

Глава IIL Языковые универсалии и типологические различия 65
предлогу à, вводящему косвенное дополнение, a yông значит
'использовать' или 'с помощью чего-либо' в зависимости от их положения во фразе.
Кроме того, в отличие от языков других типов, слова изолирующих
языков обнаруживают тенденцию к односложности. Некоторые лингвисты,
в том числе Потт, следуя предложению, сделанному в 1819 г. эрудитом
франко-американского происхождения П. С. Дю Понсо, добавили
четвертый тип, названный полисинтетическим. Он хорошо представлен в языках
американских индейцев; в этих языках к одному корню добавляется
определенное число аффиксов, как с конкретным, так и с грамматическим
смыслом, способом, именуемым инкорпорацией. В результате наблюдается
частое совпадение слова и предложения.
Нетрудно заметить, что в данной типологической классификации,
в принципе основанной на морфологии, используются и синтаксические
критерии. Кроме того, в этой классификации в неявной форме
присутствует идея эволюционизма: флективные языки ставятся на вершину
иерархии, в то время как в действительности изменения в языках носят
циклический характер, и изолирующие языки, вроде китайского, по всей
вероятности, были когда-то флективными. И наконец, предполагается,
что каждый язык относится только к одному типу, на самом же деле
ситуация далеко не так проста: большинство языков обнаруживает
одновременное присутствие свойств, присущих разным типам. Несмотря
на все эти недостатки, данная тройная (или четверная) классификация
имеет, по крайней мере, то достоинство, что она показывает, насколько
слова разнятся от одного языка к другому. Таким образом, в морфологии
нет места универсалиям, в ней мы наблюдаем максимум
вариативности. Если же по другую сторону определенного таким образом порога
на теоретически возможное разнообразие накладываются ограничения, то
происходит это по той причине, что все языки наделены совокупностью
одинаковых функций, и их выполнение требует наличия формальных
структур, которые не могут варьироваться совершенно беспорядочным
образом.
Согласно рационалистическим представлениям, универсалии носят
врожденный характер. Если же мы рассматриваем их как эмпирически
верифицируемые гипотезы, с помощью которых изучается степень
своеобразия тех или иных языков на фоне общеобязательных свойств, то
тем самым мы оставляем в стороне проблематику врожденного знания.
Не может быть и речи о врожденных формальных или субстанциальных
универсалиях. Однако полемика по поводу врожденного знания вовсе нам
не безразлична. Почему универсалии должны быть единообразным
продуктом особенностей человеческого разума, наследуемых генетически?
Почему нельзя считать, что в действительности мы имеем дело со
сходными во всех языках реакциями на те ситуации, в которые попадает человек,
когда начинает общаться с другими людьми? В теории врожденного
знания не учитывается, каким образом реально используются языки. Своим
6 Зак. 26

66 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
предметом исследования сторонники этой теории избирают языковую
способность, а не конкретные языки, но и в этом случае их
утверждения весьма спорны. Один давно известный эксперимент отрицательным
образом подтверждает то, что можно предугадать на основе
повседневных наблюдений. Дело в том, что способность к жизни в обществе,
которая, по всей видимости, в результате эволюции, длившейся сотни
тысяч лет, оказалась вписанной в генетический код человека (см.
главу I), равно как и другая способность, развившаяся параллельно первой,
а именно, языковая способность, для своего проявления требуют наличия
человеческого коллектива. В эксперименте же, о котором идет речь, мы
имеем дело с детьми, выросшими вне общества, среди дикой природы;
когда их извлекают из привычной им среды, то приходится прилагать
немалые усилия, чтобы приучить их к жизни в человеческом обществе.
Таким образом, языковая способность проявляет себя в общении, только
в условиях общественной жизни. Разумеется, у языковой способности
есть и иные функции, кроме коммуникативной. Но если ее и можно
охарактеризовать как некую автономную способность, то как вид человек
определяется лишь в обществе. Так, обозначение самого себя и других
людей в акте общения — универсальное явление, независимо от того,
осуществляется ли оно посредством личного местоимения, глагольной
формы или совсем иным способом. Человек способен сделать это лишь
потому, что некое «я» говорит «ты» другому «я», которое, в свою очередь,
обращается к первому «я» на «ты». Если и существуют какие-либо
универсалии, то объяснить их целесообразность можно лишь с помощью тех
инстанций, что вступают в диалогические отношения.

Глава IV
Письмо и речь
Скрилтофилы и вербофилы
Почему одни любят только то, что написано, а других привлекает
лишь устная речь? Какие мысли возникают у последних по этому поводу?
Языки на протяжении веков были тесно связаны с человеком связью
взаимного приспособления, человек беспрестанно совершенствовал их, все
четче обрисовывая с их помощью контуры собственной идентичности,
и вдруг судьба этих систем означивания резко изменилась в результате
грандиозного приключения '). Вместе с судьбой языка изменились и
судьбы человечества, по крайней мере, значительной его части. Приключение,
которое мы имеем в виду — это изобретение письма, однако речь идет
о таком предприятии, результаты которого проявились отнюдь не
сразу, а дальнейшая эволюция письма происходила под влиянием стольких
сложных факторов, что возникает сомнение, уместно ли здесь слово
«изобретение», хотя оно и освящено традицией и фигурирует в заглавии
многих книг.
Может показаться, что устная речь, в отличие от письменной, есть
нечто само собой разумеющееся, «извечный» атрибут языков, и в таком
случае любые споры по поводу хронологии не имеют смысла. И тем не
менее соотношение между устной и письменной речью служит предметом
давних и непрекращающихся разногласий. Многие современные
лингвисты структуралистской закалки, прочитав следующие строки,
принадлежащие перу Фабра д'Оливе2), посчитали бы, что он просто заблуждается,
а ведь его высказывания чрезвычайно характерны для определенного
направления мысли, распространенного не только в начале XIX в.:
«Книги с изложением всеобщих принципов, именуемые у китайцев
Цзину книги о божественной мудрости, именуемые Ведами, или Бедами,
у индусов, Сефер3) Моисея — вот что навеки прославило и китайский,
и санскритский, и древнееврейский. Хотя татарский язык уйгуров —
^К. Ажеж называет изобретение письменности приключением (aventure) вслед за
Ж.Деррида. — Прим. перев.
Уфабр д'Оливе Антуан (1767-1825) — французский писатель и эрудит, исследователь
провансальского языка и литературы. — Прим. перев,
3) Сефер 'книга* (др.-евр.), имеется в виду Пятикнижие. — Прим. ред.
6*

68 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
один из первоначальных языков Азии, я не стал включать его в число тех
языков, изучение которых обязательно для всех, кто хочет возвыситься
до принципа Слова, ибо в наречии, лишенном священных текстов,
ничто не может указать путь к этому принципу. Разве могут татары иметь
священные или мирские тексты, если им неведомы даже знаки письмен?
Знаменитый Чингисхан, чья империя простиралась на огромные
расстояния, по свидетельству достойнейших авторов, не смог найти среди
своих монголов ни одного человека, способного записать его послания.
Тамерлан, в свою очередь покоривший часть Азии, не умел ни читать,
ни писать. Отсутствие знаков письменности и литературы приводит к
тому, что татарские наречия находятся в состоянии постоянной текучести,
весьма сходной с той, которой подвержены в наше время бесформенные
диалекты диких племен Америки, а потому их изучение не приносит
никакой пользы этимологии и лишь бросает на наш разум
мерцающий отблеск почти всегда ложных идей» [Fabre d'Olivet 1960, Вводные
рассуждения, c.XI-XII] (см. также с. 106).
В этом отрывке важна не только идея о примате письменности, из нее
вытекает другая, не менее важная. Мы имеем в виду распространенное
мнение о том, что языки, лишенные письменной традиции, суть нечто
текучее и бесформенное. Это предвзятое мнение лишь подкреплялось
наивными рассказами миссионеров, лишенных лингвистических познаний
и не способных постичь изысканную сложность и историческую
непрерывность многочисленных устных языков. Подобные воззрения в разных
видах господствовали на Западе, начиная по крайней мере с эпохи
Возрождения. Изобретение книгопечатания наверняка сыграло решающую
роль в этом деле.
На заре классической эпохи Б. деВиженер [Vîgenère 1586, 1-2]
и К.Дюре [Duret 1613, 19-20] заявили даже, что письмо
предшествует устной речи подобно тому, как «мужское начало» господствует над
женской частью языка. По их мнению, до Потопа должны были
существовать естественные письмена, те самые, которые Адам разгадывал
на бегающих и летающих тварях, подводимых к нему Господом, чтобы
Адам дал им имя. XX веку такой взгляд вовсе не чужд. В
классическом труде «История письма» Ж.Феврие [Février 1959, 13-15] целых три
страницы отведено опровержению утверждений Я. ван Пшнекена, по
мнению которого письмо предшествовало артикулированной речи, а первые
пиктограммы суть не что иное, как графическая транспозиция жестов
руки, последние же составляют первейший источник всякой речи [Ginneken
1939]. По последнему пункту у нас, разумеется, нет никаких свидетельств,
но кое-что можно предположить. Однако гипотеза о происхождении
графики из жестов опровергается тем, что можно наблюдать на примере
древнейших известных нам письменностей. Эти письменности
представляют собой быстро подвергшиеся стилизации рисунки предметов,
а вовсе не рисунки имитирующих их жестов. Даже если по-прежнему

Глава IV. Письмо и речь
69
считать, что «настоящая» письменность существует издревле, ее наличие
ни в коей мере не исключает существования устной речи, и нет никаких
доказательств того, что начальная стадия письма предшествовала устной
речи. Таково мнение одного знаменитого скриптофила, отвергающего
первенство как устной, так и письменной речи: «Философы ошибались,
думая, что вначале возникли языки, а потом письмо; совсем наоборот,
они родились близнецами и развивались параллельно» [Vico 1744, 3.1]4).
А Ж. Деррида, в одной из своих книг, прославляющих письмо (правда,
рассматриваемое в гораздо более широком смысле), отмечает, что «пер-
вописьмо здесь не означает хронологического первенства» [Derrida 1967,
16, сноска 16]5).
Но это не обескураживает обитателей другого лагеря —
приверженцев устной речи как предшественницы любой иной; они ополчаются
против «опасной амнезии книжного происхождения» [Jousse 1981, 2S7],
виновником которой считают распространение в странах Запада
печатного слова:
«Сначала писатели, а затем и печатники и все, кто занимается
производством книг и беловых товаров, одинаково покусились на способность
запоминания. Из-за них наша память обленилась, и ныне лишь самые
способные в состоянии запомнить имена самых близких друзей. Из этого
не следует заключать, что мы вырождаемся, просто мы теряем одну из
наших способностей, которая со всем нашим эпистолярным и книжным
арсеналом стала почти излишней» [Julliot 1919, 33-35].
Как полагают друзья живого слова, запись текстов, содержащих
традиционные догматы мировых религий, не требовала значительной
редакторской работы; эта запись рассматривается просто как
вспомогательное средство на службе у «устного воспроизведения», как неизбежно
несовершенное дополнение к движениям артикуляционных органов:
«Устное преподавание почти везде предшествовало письменному,
и <... > в течение весьма длительных периодов времени только оно и было
в ходу <...>. В общем можно утверждать, что традиционный
письменный текст (например, древнееврейский рассказ о сотворении мира) есть
<...> всего лишь сравнительно недавнее закрепление на письме учения,
которое первоначально передавалось устным путем; таким образом, даже
если мы уверены, что у нас в руках самый древний список рукописи,
необходимо также выяснить, сколько времени длилась предшествующая
устная традиция» [Guenon 1921, 43].
Итак, живой голос всегда предшествует письму. Более того, в
некоторых цивилизациях на письменность налагается запрет, и тем самым
обеспечивается исключительно устная передача знания. Свидетельства
этого табу можно найти во многих талмудических текстах: «Тому, кто
4) Цитата дана в переводе с французского. — Прим. перев.
5) Рус. пер.: [Деррида 2000,120]. — Прим. перев.

70 Часть первая. 0 некоторых достижениях лингвистики
запишет легенды [aggadot, традиционные еврейские сказания], не
найдется места в будущей жизни»6), или же: «любой, кто доверит записи halakot
[правила практической жизни в иудаизме], уподобится тому, кто бросает
Тору в огонь»7). Есть что-то общее у этих текстов с тем, как переживается
некоторыми писателями, например, Э. Жабесом, суть иудейского бытия;
трудность достижения совершенства «смешивается с трудностью письма,
ибо иудаизм и письмо суть одно и то же — одно чаяние, одна надежда,
одно крушение» [Jabès 1963]. Если прочитать этот текст с агностических
позиций, то и в таком случае подобные ожидания должны переживаться
верующими как отсутствие в Земле Обетованной обращенного
непосредственно к ним слова, и тогда всякая запись, вплоть до Каббалы,
которая цепляется за самую букву слова, чтобы вопрошать о его смысле,
равнозначно обречению себя на изгнание, на жизнь без живого обмена
звучащими словами.
Изобретение письменности
и идеографические мечтания
Термин «письменность» имеет разные осмысления. К письму можно
отнести, например, наскальные мифограммы эпохи верхнего палеолита,
представляющие собой изображения сцен охоты. Однако, если
придерживаться наиболее обычного смысла этого термина, когда под
письменностью понимается техника воспроизведения речи посредством следа,
оставляемого на хорошо сохраняющейся основе, тогда можно говорить
(пусть и в очень широком смысле) об изобретении письменности. Хотя
и приблизительно, мы можем локализовать его определенным
историческим периодом. Изобретение письменности — предприятие, решительным
образом повлиявшее на жизнь той части человечества, которая сумела
извлечь выгоду из него. Его значимость сравнима со значимостью
другого события, произошедшего гораздо раньше и скрытого от нас во тьме
веков, — это когда человек научился добывать огонь. С изобретением
письма в руках человека оказалось долговечное средство закрепления
сказанного, теперь он был в состоянии удерживать знание своей истории
на краю бездонной пропасти, в которую оно всегда могло
провалиться, несмотря на усилия коллективной памяти, в течение тысячелетий
сохраняющей это знание благодаря устной традиции.
Таким образом, в отношении наиболее древних из известных
цивилизаций можно сказать, что рождение письменности есть то же самое, что
и рождение их истории. В этом и заключается вся двусмысленность столь
революционного новшества. Письменный текст лишен протагонистов,
Ь) Talmud de Jérusalem. Paris: Maisonneuve, 1972, Traité Schabbat, XVI, 1, vol.3, p. 162.
7) Talmud de Babylone, Traité Guittin, 60 b.

Глава IV. Письмо и речь
71
он представляет собой отсроченное изложение событий, и, будучи
противоположным тому, что он же и воспроизводит, являет собой мертвый
след — диалог на расстоянии, когда уста, уши и глаза более не
воспринимают друг друга. Однако именно по этой причине письменный
текст в то же время есть наличие8), некий предмет, которым может
воспользоваться любой читатель; этот предмет таков, что может
сохраняться долго, не теряя своей оплотненности. Занимая некоторую часть
пространства, он позволяет производить любые комбинации, любые
повторения и перестановки; вместо отсутствующих вещей и произносимых
слов, аннулируемых по мере их произнесения, текст являет нам
застывшие следы слов, чтобы каждый мог остановиться на них и внимательно их
рассмотреть. Написанное способно навести на раздумья и, может быть,
благоприятствует развитию умения анализировать и абстрагировать.
Люди, живущие в обществе, где господствует устная речь, вовсе не лишены
этих способностей, но они развивают их другими путями,
несомненно, менее доступными для каждого члена общества. Кроме того, есть
по крайней мере один вид умственной деятельности человека, который
невозможно представить себе без письменности — это позиционное
счисление, предполагающее наличие алфавита цифр и последовательную их
запись в определенном порядке — то, что изучается в арифметике.
В доисторические времена, по мере того, как проходили сотни тысяч
лет, способность к групповому существованию и языковая способность
все решительнее отличали человека от других видов живых существ.
Напротив, письменность, насколько мы можем судить на основе
современных исследований, возникла лишь в некоторых обществах. Причем,
во всех случаях ее возникновение, по-видимому, было обусловлено
высокой степенью сложности социальных связей и наличием тонко
разработанной иерархической организации, что характерно для оседлого образа
жизни в обществе с развитой экономикой. Следовательно, о письме
нельзя говорить как о результате естественного развития, еще с меньшим
правом мы можем рассматривать его в качестве определяющего свойства
человека.
Чтобы оценить всю важность изобретения письменности и ее
влияние на судьбы человечества, необходимо сделать отступление
энциклопедического характера. Три центра цивилизации, в которых возникла
письменность, представляют собой общества аграрного типа с долгой
предысторией; это частично урбанизованные общества, страны с достаточно
большой численностью населения и с развитой системой обмена. Два
центра находились на Ближнем Востоке: это Шумер и Древний Египет.
В них письменность была изобретена почти одновременно, с разницей
в две сотни лет: в Шумере — около 3300 г. до н.э. (надпись в Уруке),
8) Слово наличие, присутствие {présence) употреблено здесь в философском смысле. —
Прим. перев.

72 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
в Египте — около 3100 г. до н.э. Нам неизвестно, сыграл ли один тип
письма роль образца для другого типа. Связи между двумя центрами
цивилизации были наверняка тесными, но возможность взаимовлияния
представляется сомнительной, если учесть, сколь различны были техники
письма в двух странах.
В Шумере, расположенном на илистых землях Нижней
Месопотамии, носителем письма служила лепешка из сырой глины, сформованной
в виде таблички. Орудием письма служил тростник; нажимая стеблем
на глину, получали прямые линии, а нажимая торцом, получали
отпечатки, похожие на клинья, отсюда название этого письма — клинопись.
Такая техника, в результате все большей стилизации, очень быстро
привела к устранению всякого сходства с предметами, которые на начальной,
пиктографической, стадии просто рисовали. Таким образом, клинопись
прошла в своем развитии две классические стадии — стадию
пиктограммы, или рисунка предмета, и стадию идеограммы — схематического
изображения понятия, которому соответствует слово языка. История
развития письма, несмотря на свою древность, станет нам ближе, если мы
подумаем о том, как в современном мире вновь была осознана ценность
идеограмм. Ныне их число постоянно возрастает; их можно встретить
в путеводителях для туристов, в любых общественных местах, на дорогах,
во всевозможной рекламе; на ящиках и коробках часто можно увидеть
схематические изображения, которые недвусмысленно указывают на низ,
верх, хрупкость или гигроскопичность находящихся внутри предметов
и т. п. 9> Как бы то ни было, в Шумере фонограммы появились лишь
после пиктограмм10); речь идет о письменном знаке, который вначале
репрезентирует слово, содержащее тот или иной звук (те или иные
звуки), а затем специализируется в качестве нотации этого звука, чтобы
записывать любое слово или его часть, содержащие этот звук.
В Египте в качестве орудия письма писцы использовали стебель
тростника, один его конец они расплющивали и окунали в чернила,
приготовленные из сажи. Писали на папирусе; это растение семейства
осоковых в изобилии произрастало тогда на берегах Нила. Стебель
папируса делили на куски, из них нарезали пластинки и накладывали
их одна на другую; после сушки, разглаживания и сшивания
получали гибкий и прочный свиток11). Техника письма в Шумере и Египте
различалась не только этим. Существует и другое, гораздо более
существенное, различие: какие бы древние тексты мы ни брали, египетское
' Существует особый вид искусства, в котором самые обычные рисунки сочетаются
с надписями, фиксирующими диалоги и разъясняющими ситуации; мы имеем в виду
комиксы, их большой успех во второй половине XX в. стал характерной приметой культуры,
именуемой народной; вероятно, в будущем комиксы получат еще большее развитие. См. [Eco
1964].
10* См. доклад Б. Андре-Лейкнама в [Naissance de Vécriture 1982, 51].
n* См. доклад Д. Бейера в [Naissance de Vécriture 1982, 351].

Глава IV. Письмо и речь
73
письмо с самого начала предстает перед нами в устойчивой, неизменной
форме. Уже в самых древних текстах иероглифы делятся на пиктограммы
и идеограммы, более того, в них мы обнаруживаем сложную систему
фонограмм, функционирующую точно таким же образом, что и система
фонограмм в клинописи, то есть по принципу ребуса. Также
использовалось определенное количество специальных иероглифических
знаков, именуемых детерминативами; они ставились рядом с иероглифами,
соответствовавшими нескольким омонимичным словам (омонимичным
с точки зрения состава согласных, которые только и записывались), и тем
самым устраняли двусмысленности, уточняя (подобно ключам китайских
омофоничных иероглифов), к какой семантической или синтаксической
категории принадлежит слово.
Поражает тонкость разработки египетской письменности, особенно
если учесть ее древность, и тем не менее ее истинный характер долгое
время оставался неизвестным. Часто ей давали совершенно ошибочную
оценку. Например, Ж.-Ж. Руссо писал:
«Чем грубее письменность, тем древнее язык. Первый способ письма
заключался в том, чтобы рисовать не звуки, а сами предметы, или
непосредственно, как поступали мексиканцы, или с помощью аллегорических
фигур, как когда-то поступали египтяне. Это состояние соответствует
языку страстей и предполагает уже наличие какого-то общества, а
также потребностей, вырастаемых из страстей <...> Рисование предметов
подобает диким племенам» [Rousseau 1826, глава V, «О письме»].
В 1822 г. Шампольон12) дешифровал иероглифы. И тем не менее,
шесть лет спустя Ш. Нодье13) все еще писал так:
«Произносимые названия предметов подражали производимым ими
звукам, а написанные названия предметов подражали их форме.
Следовательно, ономатопея — это тип устных языков, а иероглиф — тип
письменных языков» [Nodier 1828, 11, Предисловие].
Таким образом, тот самый человек, чье имя связано в литературе
с фантастическими новеллами и с учением иллюминистов14), в эпоху
расцвета сравнительно-исторической грамматики ищет в спекуляциях
неократилистского толка|5) ключ к загадкам языка; не должна удивлять
его попытка сблизить иероглифы с ономатопеями, если в его же книге
«Элементарные понятия лингвистики» мы читаем следующее:
,2) Шампольон Жан-Франсуа (1790-1831) — французский ученый, основатель
египтологии. — Прим. перев.
13) Нодье Шарль (1780-1844) — французский писатель, член Французской академии. —
Прим, перев.
14) Иллюминизм - метафизическая и мистическая доктрина, основанная на вере во
внутреннее озарение, непосредственно вызываемое Богом. — Прим. перев.
|5* Имеется в виду изложенный Платоном в диалоге «Кратил» взгляд на имя как должное
отражать суть вещи. — Прим. перев.
5 Зак. 26

74 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
«Имена тварных существ были <... > их истинными именами на языке
Адама <...который...> образовывал их, соизмеряясь со своими
ощущениями, то есть в зависимости от того признака в вещах, который более
всего привлекал внимание» [Nodier 1834, глава II, «Органический язык»;
цит. по: Yaguello 1984, 182].
Столь наивные представления романтиков со всей очевидностью
свидетельствуют о полном игнорировании ими отнюдь не простого характера
культур, в которых были изобретены клинопись и иероглифика. В обоих
случаях, несмотря на указанные выше различия, рождение письменности,
вероятно, было связано с развитием счетоводства, которое становилось
все более сложным по мере накопления материальных богатств,
требовавших учета и рационального использования. Письменность, равно как
и деньги, возникшие в результате замены вещей знаками, были
изобретены ближневосточными купцами. Гермесу греческой мифологии, богу
хитрости, а также воровства и торговли, в египетской мифологии
соответствует бог Тот, покровитель наук и ремесел, но также и письменности,
изобретение которой приписывает ему Платон в конце своего диалога
«Федр». По всей видимости, решающим прогрессом в развитии
письменности мы обязаны периферийным ее пользователям — иностранцам,
путешественникам и торговцам, выходцам из областей, прилегавших к двум
великим империям. Речь идет о стилизации — первом этапе на пути,
ведущем к созданию настоящей письменности, оторванной от
пиктографического представления вещей, а стало быть, к развитию и систематизации
силлабического письма, отражающего звучание. В самом деле, высокая
степень специализации, требуемая от писца, который проходил
длительный период обучения, а значит, нуждался в значительных финансовых
средствах, превратила знание письменности в настоящую привилегию.
У нас нет никаких свидетельств того, что писцы, наделенные
официальными полномочиями, а также священнослужители, прибравшие к рукам
письмо, сами его и изобрели. Скорее они воспользовались уже имевшейся
системой записи, разработанной для общего пользования, и обратили ее
в свою пользу. Ведь письмо — это орудие власти, только оно позволяет
отправлять приказы в отдаленные провинции и записывать выгодные для
пишущего законы. Воздействие письма еще сильнее, если оно окутано
тайной. Можно предположить, что «эзотеризм, будучи далеко не
первой формой знания, является лишь»его искажением»16). Конечно, это
только гипотеза. Но Египет — не единственная страна, где
привилегированные слои стремились сохранить свои привилегии и отнюдь не были
склонны разделить их с другими. Приведем лишь один подобный
пример, взятый из совсем другого географического и культурного ареала:
I6) [Foucault 1966, 103, сноска 1; (рус. пер. Фуко 1994, 122. — Прим. перев.)]. В поддержку
своего тезиса автор цитирует сочинение У. Уорбертона «Очерк египетской иероглифики»,
франц. пер.: [Warburton 1744].

Глава IV. Письмо и речь
75
у ацтеков знание письменности, столь же смешанного и сложного
характера, что и египетская, было распространено исключительно среди
жрецов и знатных лиц; «письменность ацтеков, находясь на полпути
между пиктографией и фонетизмом — на этапе идеографии,
сохраняла эзотерический характер, как и само знание в обществе с развитой
иерархией» [Soustelle 1975, 173].
Однако контакты с другими странами не остались без последствий,
приведших к ниспровержению установленного порядка. В Шумере, с
первой половины третьего тысячелетия, клинопись стала использоваться для
записи текстов на семитском языке, который существовал в Месопотамии
наряду с шумерским. Клинопись использовалась и для записи
многочисленных заимствований из семитского языка в шумерском, а также для
записи иностранных имен собственных, бытовавших, например, у
соседей-семитов (нечто подобное наблюдается в японском, когда с этой
целью используется особое силлабическое письмо катакана) [Bottéro
1982, 32]. Подобное положение дел повлекло за собой два последствия.
С одной стороны, в аккадском, государственном языке империи Аккад
с 2340 г. до н.э., а потом и в самом шумерском после периода
смешанной нотации стали множиться фонетические написания, вытеснявшие
идеограммы17). Конечным результатом явилась такая система письма,
с помощью которой записывается звучащая речь в собственном
смысле слова; означающие знаков последовательно отражаются на письме
в том виде, как их произносят говорящие. С другой стороны, подобная
ситуация обусловила изобретение первостепенной важности —
разработку алфавита. Первая его разновидность, датируемая примерно 1500 г.
до н. э., была клинописной, а не иероглифической, несмотря на то, что
египтяне поддерживали разнообразные контакты с изобретателями
алфавита — семитами, проживавшими в государстве Угарит (ныне Рас-
Шамра, Сирия).
И все же, несмотря на всю свою важность, изобретение
фонетического письма с самого начала несло на себе печать несовершенства: ведь
во всех языках наблюдается неуклонное, хотя и происходящее с разной
скоростью изменение произношения, и написание, которое ранее верно
отражало его особенности, оказывается устаревшим. Этим объясняется
сложность современной французской орфографии — одна из причин
неудачных попыток овладеть ею. Однако, хотя сложность алфавитного
письма, хранящего следы старого произношения, возрастает в прямой
зависимости от фонетических изменений, тем не менее такое письмо
нередко становится фактором стабильности. Например, во французском
17) Однако вполне вероятно предположение Ж.-М. Дюрана [Durand 1982,63], что,
независимо от аккадского влияния, прогресс шумерской письменности представляет собой «одно
из наиболее убедительных доказательств выхода этого языка из употребления. Только тот,
чьи познания в древнееврейском или арабском недостаточны, станет вздыхать по поводу
отсутствия нотации гласных и будет требовать, чтобы они отмечались на письме».
5*

76 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
конечное -г в инфинитивах на -/г отпало, но затем было
восстановлено по аналогии с формами инфинитивов I спряжения, где отпадение
«немого» -е привело к тому, что на письме конечным оказался -г18).
И наоборот, массовая неграмотность может быть фактором нарастания
изменений и убыстрения их ритма; именно в Средние века, в период,
предшествовавший возникновению печати, когда число безграмотных
было огромным, во французском языке произошли наиболее значительные
фонетические изменения.
Как бы то ни было, в момент рождения алфавита больше
внимания обращали, конечно, на его преимущества, чем на недостатки.
Очень скоро он получил распространение во многих странах, где
говорили не только на семитских, но и на других языках [Février 1959,
173-179]. Так же обстояло дело и с другим алфавитом, появление
которого относится к более позднему времени. Это линейный алфавит
финикийских торговцев, выходцев из Финикии (нынешний Ливан). Они
писали на папирусе, буквами с прямыми или изогнутыми линиями.
Этому алфавиту было суждено блестящее будущее, он прошел несколько
этапов развития; если финикийцы отмечали на письме только
согласные, то греки добавили к согласным буквам и гласные; одна из форм
этого алфавита и поныне используется в странах Запада. Не случайно
изобретатели алфавита говорили на семитском языке. Создание
письменности предполагает проведение более или менее осознанного лингвистического
анализа. Если учесть тип языка, на котором говорили изобретатели
алфавита, то станет ясно, что они не могли остановить членение звуковой
цепи на словах, как это наблюдается в случае китайских идеограмм,
служащих для записи односложных и неизменяемых слов. В
семитских же языках многие слова состоят из нескольких слогов, а
чередования согласных и гласных выполняют грамматическую функцию, иначе
говоря, с их помощью противопоставляются, например, формы
единственного и множественного числа в имени или глагольные формы.
Алфавит смог появиться на свет благодаря более или менее четкому
осознанию наличия в языке фонем, и это осознание прямо
обусловлено типом языка. В свою очередь, алфавитное письмо стимулировало
семиотическую рефлексию, столь характерную для Запада. Ведь буквы
транскрибируют (пусть и несовершенным образом) звуки, из которых
состоят слова, поэтому в греко-латинской лингвистической традиции
смыслы, звуковую оболочку которых представляют буквы, связываются
с этой оболочкой однозначным отношением. Совсем по-иному
обстоит дело в идеографической письменности, как в случае современного
китайского письма или китайского компонента японской письменности
(другая ее часть состоит из силлабем). Когда записывается идеограмма,
' Diaron chanter 'петь', рефлекс латинского cant are, стал произноситься не channtère с
конечным слоговым е, a chanter (такое произношение сохраняется и поныне на юго-востоке
Франции, а также по традиции в школьной диктовке), а затем chanté.

Глава IV. Письмо и речь
77
то есть образ смысла, освобожденного от своей привязанности к звуку,
этот смысл предстает вне всякой связи между фонетической
структурой и содержанием (связи, в любом языке наделяемой статусом
социального института), поэтому такое письмо по самой своей
природе не благоприятствует установлению однозначного отношения между
означающим и означаемым.
Так или иначе письменности Шумера и Египта, предшествовавшие
возникновению алфавита, следует рассматривать сами по себе, а не в
свете того, что мы знаем о дальнейшей истории письма. Лишь a posteriori,
принимая во внимание тот факт, что на Ближнем Востоке и на
Западе развились цивилизации, основанные на алфавите, мы стремимся
произвольно приписать доалфавитным письменностям некую
целенаправленность, которая неизбежно должна была привести к алфавиту. Как
раз египетская письменность и доказывает, что такого рода эволюция
отнюдь не обязательна. «Давнишнее европоцентристское предубеждение»
заставляет нас искать в этапах истории письма решение «проблемы
происхождения алфавитного письма», в то время как главное внимание должно
быть обращено прежде всего на «взаимоотношение знака и означающего»
[Leclant 1975, VII].
Третий тип словесной письменности поможет прояснить эту роль.
Китайские иероглифы обнаруживают некоторые свойства, общие со
знаками шумерской и египетской письменности. Прежде всего, это их
древность, хотя по поводу времени их возникновения мнения расходятся:
одни [Février 1959, 69] называют конец второго тысячелетия, другие же
[Jao Tsung-I 1982, 272 и ел.] считают, что иероглифы появились уже
к 4000 г. до н. э. Другое сходство заключается в распространении
китайских иероглифов по всему дальневосточному культурному ареалу:
во Вьетнаме ими пользовались вплоть до XVII в., а в Японии они имеют
хождение и сегодня, наряду со знаками слоговой письменности; в Корее
они распространены гораздо меньше, поскольку там пользуются в первую
очередь полуалфавитным кодом высокой точности19).
Но на этом и кончаются сходства между китайской системой письма,
с одной стороны, и шумерской и египетской, с другой. Возникновение
китайской письменности скорее связано с магией, религией и гаданием,
а не с торговлей и экономикой. Более того, хотя исходные пиктограммы
и подверглись стилизации, последняя не зашла столь далеко, поэтому
и сегодня в некоторых иероглифах заметны следы непосредственного
отражения мира вещей. Но самое главное заключается в том, что
введение указания на произношение при написании большинства иероглифов,
комбинированная нотация звука и смысла в виде идеофонограммы так
и не привели к возникновению слогового письма. Ребусы, лежащие
19) Более подробно о типах письма, точно отражающих произношение, см. [Hagêge,
Haudricourî 1978, 31-37].

78 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
в основе такого рода письменной практики, не были систематизированы;
это верно в отношении границ их употребления, ибо не существует знаков
с постоянной фонематической значимостью, годных для записи любого
элемента языка, фонетически идентичного тому элементу, для записи
которого был изначально предназначен данный знак; то же верно в
отношении их содержания, поскольку чаще всего фонетическая часть
иероглифов, там, где она есть, йотирует лишь некоторые признаки, но не точное
произнесение всего слова. Более того, поскольку, как и в любом другом
языке, произношение с течением времени меняется, то степень
неточности лишь возрастает. Поскольку нефонетическая часть идеофонограмм
в любом случае отражает только смысл, а не звук, то китайские
иероглифы не содержат в себе никакого указания на значительные фонетические
изменения, произошедшие в истории китайского языка.
Система пиктограмм и идеофонограмм, сложившаяся в древние
времена, дожила до наших дней почти в неизменном виде. Одним из не менее
интересных моментов является та сила, с которой китайское письмо
исстари воздействовало на воображение жителей Западной Европы. Оно
вдохновляло многих философов и поэтов, и этот факт свидетельствует
о том, что человек — хозяин и раб своего слова одновременно — с
регулярной повторяемостью испытывает искушение вырваться за пределы
словесного круга. В данном же случае полагали, что именно письмо, как
нечто противоположное речи, поможет проложить новые пути.
В XVIII в. нашлись великие умы, увлекшиеся поисками
мифического письма — пазиграфии, универсальной системы письма, доступной
каждому, независимо от того, где он живет и на каком языке он
говорит. Лейбниц хотел взять за образец китайскую письменность,
внеся в нее некоторые усовершенствования; он искренне восхищался ею,
ибо считал, что она более философична, чем египетская. Это должно
было быть «нечто вроде универсального письма, которое обладало бы
преимуществами китайского, поскольку каждый человек понимал бы
его в своем собственном языке, и вместе с тем бесконечно
превзошла бы китайский, потому что ему можно было бы научиться всего лишь
за несколько недель, соотнося между собою знаки сообразно порядку
и связям вещей»20). В действительности же сведения о китайской
письменности, добытые миссионерами-иезуитами, не во всем были верны.
Лишь в 1836 г. П. С.Дю Понсо, китаевед и американист21), в
своем «Рассуждении о природе и характере китайской системы письма»
[Du Ponceau 1836] показал, что эта письменность отражает китайский
язык, а не универсальную систему понятий. Но, до того как были сделаны
эти разъяснения, неведение продолжало питать разного рода спекуляции.
2Q) Письмо к П. Буве, 1703 г. См. Leibniz G. W. Philosophische Schriften. Hrsg. von Gerhardt.
Bd. VII, S.25. (Цит. по: [Деррида 2000, 212]. - Прим. перев.)
2|) В главе III, с. 65, мы отметили его вклад в типологию, заключающийся в том, что,
благодаря своему знанию индейских языков, он смог выделить полисинтетический тип.

Глава IV. Письмо и речь
79
За 60 лет до Лейбница иероглифами был зачарован А. Кирхер22);
правда, он исключал всякую возможность их дешифровки и довольствовался
тем, что усматривал в них «гораздо более совершенное письмо, более
возвышенное, более абстрактное, это письмо, которое — посредством
искусного нанизывания символов или чего-то подобного — разом (ипо
intuitu) предлагает уму мудреца некое сложное рассуждение, высокие
понятия или же величайшую тайну, скрытую в лоне природы или Божества»
[Kirche* 1636,260]23).
Китайская письменность, которая может поведать нечто помимо
материальной оболочки слов, захватила умы и многих поэтов24). В
идеографических мечтаниях25) разрываются узы языка, и поэт устремляется
на поиски гармонии миров, заключенной в иероглифическом рисунке,
в него же вписана вся история и предыстория человечества. Ибо, как бы
мы ни старались вообразить себе артикуляции далеких предков человека,
когда язык еще только зарождался, все, что у нас есть от той поры — это
рисунки на стенах пещер, прообразы будущих пиктограмм, названные
антропологами мифограммами. Человеческий же голос не оставил нам
никаких окаменелостей.
Если неалфавитное письмо, не способное отразить звуковую плоть
слова, сакрализуется, то от этого терпит ущерб устная речь.
Знаменательно, что рефлексия по поводу звучащей речи, становление которой
растянулось на многие века, в конце концов оказалась в центре
современного языкознания, причем эта рефлексия характерна именно для
западноевропейского человека, привыкшего к чтению такого письма,
которое копирует звуки:
«В Китае письмо так и не стало стимулом фонетического анализа
речи, оно никогда не ощущалось как более или менее верный отпечаток
устного слова, по этой причине графический знак, символ такой же
уникальной и неповторимой реальности, как и он сам, в
значительной мере сохранил свой первоначальный престиж. Конечно, не следует
думать, что в древнем Китае устная речь не была столь же
действенной, что и письменная, но ее сила могла быть частично подавлена
силой письма. Напротив, в тех цивилизациях, где письмо довольно
рано превратилось в слоговое или буквенное, именно звучащее
слово в конечном счете сконцентрировало в себе всю мощь религиозного
22) Кирхер Атаназиус (1601-1680) — немецкий языковед, естествоиспытатель, теоретик
музыки. — Прим. перев.
23) Цитируется в книге [Derrida 1967, 120, сноска 20]. (Рус. пер.: Деррида 2000, 214. —
Прим, перев.)
24) В качестве примера можно привести В. Сегалена или А. Мишо, не говоря уже об Эзре
Паунде (который произвел явно ошибочную редукцию, поскольку усматривал в китайских
иероглифах одни лишь пиктограммы, а их структуру считал чем-то вроде поэтического
медиума).
^См. [Formentelli 1982]. В згой статье упоминается также увлечение иероглифами
Малларме, оно нашло проявление в его переписке с египтологом Э. Лефебюром.

80 Часть первая. 0 некоторых достижениях лингвистики
и магического творения. Примечательно, что в Китае мы не находим
столь высокой оценки устной речи, слова, слога или гласного звука,
какая характерна для всех великих древних цивилизаций, от
Средиземноморья до Индии» [Gernet 1963, 38]. И все же, хотя алфавитное
письмо может показаться ближе к устной речи, к реальному
произнесению, тем не менее мы скоро убедимся в том, что между такими
видами деятельности, как письмо и говорение, расстояние
значительное, и столь же велико расстояние между культурными и
лингвистическими концепциями, которые лежат в основе каждого из этих видов
деятельности.
Уроки устной традиции
Как утверждает Платон в диалоге «Федр» (275е-276а), письменное
высказывание, оторванное от естественных условий устного
произнесения, «само <...> не способно ни защититься, ни помочь себе», поскольку
оно лишено «помощи своего отца» и представляет собой всего лишь
ненадежное «отображение» «живой и одушевленной речи» [Платон 1993,187].
А в своем седьмом письме Платон заявляет, что надо быть совсем
несерьезным человеком, чтобы трактовать серьезные проблемы в письменном
виде [Baratin, Desbordes 1981, 18, 90-93]. По-настоящему естественным
является устное сообщение, и только оно может полностью сохранить
исходный смысл. Оно многопланово, о чем свидетельствует одно явление
первостепенной важности, хотя ни одна из известных систем письма
не способна запечатлеть даже след этого явления. Речь идет об
интонации. В Античности грамматисты и некоторые философы прекрасно
поняли, что, например, латинские тексты, не отражающие
интонационных контуров, могут быть восприняты в обратном смысле (когда,
скажем, вопрос принимается за утверждение) или показаться
совершенно абсурдными. У Квинтилиана и бл. Августина можно найти по этому
поводу поучительные примеры [Desbordes 1983]. Интонация часто
позволяет стратифицировать устный дискурс в виде иерархической структуры,
когда основное сообщение произносится в ином регистре по сравнению
с вводными предложениями, которые к тому же могут быть вложены
друг в друга. Графическое воспроизведение, точное во всем остальном,
не отражает интонацию, а потому рискует оказаться почти полностью
непонятным, даже если соответствующие устные высказывания
совершенно ясны как для отправителя, так и для получателя. Например, если
мы запишем начало университетской лекции, то получим следующее:
«Итак, сегодня, если позволите, да, я, э-э, эт, это если угодно, немного
похоже на самообслуживание, я хочу предложить вам несколько вещей,
э-э, с одной стороны, я хотел бы немного вернуться к тем спорам, что
были у нас в прошлом го... в прошлый раз...»26).
Этот пример приведен в работе [Fdnagy, Fönagy 1983, 189].

Глава IV. Письмо и речь
81
Таким образом, изобретение письма, сколь бы важную роль оно
ни сыграло в истории человечества или той его части, которой оно
касается непосредственно, все же способствовало сокрытию живого слова.
С помощью пиктограмм, идеограмм, фонограмм, силлабариев и
алфавитов можно лишь очень приблизительно передавать артикуляционную
жестовость и различные экспрессивные семиотики, вроде семиотики
лица. Однако во многих цивилизациях, основанных на устной речи,
движения мускулов рта и гортани, поддержанные ритмом дыхания,
накрепко запечатлеваются в жестовой памяти и становятся необходимыми
компонентами устного стиля. Книга М. Жусса, так и озаглавленная —
«Устный стиль» [Jousse 1981], после своего первого выхода в свет в 1925 г.
произвела эффект разорвавшейся бомбы. Сотня статей в газетах и
журналах и разнообразные публикации в университетских изданиях явились
откликом на открытие законов, управляющих ритуалом устного
произнесения в некоторых обществах, мало известных в то время. Понятие
устного стиля следует отличать от понятия разговорного стиля;
последнее отражает повседневное использование устной речи в диалогических
ситуациях, узус, более или менее далекий от письменной речи. Устный
стиль — настоящий литературный жанр. Речь идет о культурной
традиции, которая оправдывает создание нового термина orature 'устность',
симметричного термину écriture 'письменность', если под письменностью
подразумевать литературу (часто устная традиция исключается из
литературы, хотя она, конечно, не менее литературна в том смысле, что
хранит в себе памятники культуры, но не оставляет никаких
материальных следов).
Цивилизации, в которых культивировался или продолжает
культивироваться устный стиль, не обязательно ограничены одной только устной
речью. Вопреки западноевропейским представлениям, графика может
использоваться в целях, отличных от литературных. Ранее мы
убедились, что письменность, появившаяся в Месопотамии и Египте, не была
ограничена одной лишь литературой. Будучи связана с определенным
типом социальной структуры, она была орудием практической
деятельности (составление кодексов, законов, договоров частного и
публичного характера), экономической жизни (ведение счетов), политической
и религиозной власти: «По всей видимости, шумеры долгое время
отказывались использовать письмо в чисто интеллектуальных целях; лишь
несколько веков спустя после его изобретения появляется небольшое
число глиняных табличек с литературными текстами»27). Устный же
стиль прибегает ко всевозможным приемам жестовой и артикуляторной
символики, которые обеспечивают удивительную эффективность
мнемотехники; это рефрены, зачины, обращения, связующие слова, вводные
выражения, обилие квазисинонимов, ассонансы, рифмы, аллитерации
27) См. доклад Д. Арно в [Naissance de l'écriture 1982, 235].

82 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
и иные звуковые и смысловые повторы, лексические и грамматические
параллелизмы, двусмысленности, ритмизация речи посредством
жестикуляции и движений рта. Все эти явления охватываются общим приемом —
повторением. Не исключено, что оно каким-то образом связано с
асимметрией мозга; как известно, эта особенность является определяющей
для человека как вида, благодаря ей каждое из двух полушарий головного
мозга ответственно за ту или иную функцию определенных органов тела.
Во всех языках мира есть поговорки с повтором симметричных формул
(типа франц. Tel père tel fils 'Каков отец, таков и сын'), то, что называется
«структурой-эхом». Повтор — более эффективный инструмент создания
иконической связности, чем письменные формулы типа «и т.д.», «и др.»;
поэтому его можно считать основным способом построения устной речи.
Ведь устный дискурс не то же самое, что написанное, которое можно
пробежать глазами в обратном порядке; это звуковая волна, без особых
приемов она не способна удержаться в памяти и быстро улетучивается
по мере продвижения устной речи вперед.
Благодаря технике повторения, в живом слове увековечиваются
этнографические, легендарные, исторические повествования африканских
гриотов, библейских пророков, берберских, мальгашских, сенегальских
и новогебридских народных поэтов и всех рассказчиков мира,
хранителей памяти человечества. Часто цитируют слова, приписываемые
малийцу X. Хампате Ба: «В Африке, если умирает старик, это все равно,
что сгорает библиотека». Рассказывают даже [Rattray 1916], что у народа
ашанти (Гана) любой человек, допущенный благодаря своему таланту
в касту сказителей — историков на службе монарха, приговаривался
к смерти за мельчайшую ошибку, если она искажала официальную
версию. Разумеется, не везде обычаи столь суровы, и в той же Африке
самыми одаренными рассказчиками, наоборот, считаются те, кто умеет
импровизировать, исходя из традиционной схемы. Однако обычай народа
ашанти — яркое свидетельство высокой оценки «устности». К тому же
в обществах устной традиции письмо, если оно и использовалось в
литературных целях, служило прежде всего подсказкой, памяткой. Но когда
письменная форма поэзии превратилась в особый жанр, в ней
продолжались использоваться некоторые приемы устного стиля, в частности,
ритм, а также и рифма, если она была; их мнемотехническая и
дидактическая функция становилась уже несущественной. Эта функция обычна
в устных цивилизациях, но и в других типах цивилизаций она
присутствует в той или иной мере. Одно из наиболее ярких ее проявлений —
обучение детей грамматике28) с помощью литаний, загадок, считалок
и небольших стихотворений, в которых максимально используются
различного рода вставки и перестановки слогов, то есть скороговорки. Мы
предлагаем использовать в этом случае слово fourchelangue, образованное
О соответствующих обычаях народа пёль (Северный Камерун) см. [Noyé 1971].

Глава IV. Письмо и речь
83
нами на основе французского выражения La langue m'a fourché, букв.
'У меня язык раздвоился', то есть 'я оговорился', чтобы обозначать им
всякие звуковые головоломки, вроде Un chasseur sachant chasser sait chasser
sans son chien, букв. 'Охотник, умеющий охотиться, умеет охотиться без
своей собаки'29).
Самоценность письма
Достоинства устной речи оказались недостаточны для того, чтобы
отказаться от давнего искушения — использовать изобретение письма для
осуществления лелеемой многими мечты — освободиться от природы,
от материальности, от существования, переживаемого как принуждение.
Противопоставление устного и письменного языка может зайти весьма
далеко. Так, у китайцев еще в древние времена оно привело к
возникновению эллиптического языка, в котором большинство слов могут,
в зависимости от контекста, выполнять самые разные функции; это язык
вэньянь, который, по-видимому, никогда не соответствовал реальному
устному узусу [Hagège 1975b, 21-22], не говоря уже о том, что примерно
в течение тысячи лет китайское письмо использовалось
исключительно в ритуальной и магической функции. Вместе с тем, сопротивление
китайского письма латинизации объясняется не только традицией, ведь
иероглифы помогают различать омофоны, число которых в китайском
языке на редкость велико. Как бы то ни было, китайский язык — это
особый случай, поскольку вэньянь представляет собой нечто вроде третьего
регистра, дополнительного по отношению к паре противопоставленных
членов «письменная речь/устная речь», которая присуща китайскому, как
и большинству языков, обладающих письменностью.
В этих языках данное противопоставление — не просто различие
двух систем, служащих выражению одного и того же содержания. В
действительности между двумя регистрами наблюдаются существенные
расхождения: устному регистру присуща большая спонтанность и меньшая
упорядоченность, письменный же регистр обладает большим престижем
и облечен большей властью. Ибо, как только мы садимся писать, даже
если мы обращаемся к одному-единственному адресату, с которым мы
находимся в близких отношениях, мы придаем своему посланию большую
торжественность и больше заботимся о его внешней форме. Часто
отмечается, что в письменном и устном стиле одного и того же языка
используются разные средства; например, в письменных текстах на английском
больше номинализаций, причастий, качественных прилагательных, чем
в устных текстах [Chafe 1982]. В некоторых случаях престиж письменного
29) В отличие от других языков, во французском нет специального слова для обозначения
такого рода словесной игры; ср. исп. trabalengua, нем. Zungenbrecher, англ. tongue-twister
'скороговорка' [Caivet 1984, 10, сноска 1].

84 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
языка связан с тем, что он отражает древний период в истории языка,
значительно отличающийся от современного; в таком случае старый язык
служит сокровищницей фразеологии и источником книжных слов, кроме
того, он продолжает использоваться в богослужении. Такова роль латыни,
санскрита, старославянского, пали, арабского языка Корана, языка геэз,
классического монгольского по отношению к романским, индоарийским,
болгарскому, бирманскому, современному арабскому, амхарскому,
современному монгольскому, соответственно. Однако использование древнего
языка в сфере религии известно и в обществах устной традиции.
Примером, хотя и с оговорками, могут служить Гаваи.
Автономией письменного языка обусловлена его самоценность.
В письменных цивилизациях удовольствие от литературы связано прежде
всего со стилем. Все направлено на создание особой письменной речи.
Прежде всего она позволяет упразднить линейность, это неустранимое
неудобство устной речи, издревле находившееся в центре
лингвистической рефлексии. Располагаясь на плоскости, письмо предоставляет
возможность как угодно комбинировать различные его направления:
вертикальное, горизонтальное, слева направо, справа налево (в бустро-
федоне сочетаются оба последних направления письма). Иероглифы дают
возможность контрапунктирования. Но стремление освободиться от
ограничений, накладываемых линейностью, характерно не только для Египта
эпохи фараонов, его можно обнаружить в любой стране и в любую эпоху.
Палиндром мыслим лишь в письменной форме, ибо этим термином
обозначаются слова или фразы, читаемые одинаково слева направо и справа
налево. Поэзия, именуемая конкретной, современная
пространственная поэзия — свободны, в отличие от устной поэзии, от ограничений,
накладываемых однонаправленностью; каллиграммы, иконический и
топографический синтаксис и все прочие приемы, восходящие к «Броску
игральных костей» («Coup de dés») Малларме30), придают тексту налет
изобразительности, призванный отразить его содержание.
Есть и другие приемы, позволяющие придать письму внутреннюю
целесообразность. Это прежде всего типографская техника: красная строка,
пробелы, деление на главы, заглавные буквы, заголовки и подзаголовки.
Вырывая слово из темпоральности и наделяя его пространственностью,
они превращают его в предмет, дв.ухмерный на плоскости страницы
и трехмерный в объеме книги [Butor 1954]. Эти приемы позволяют
транспонировать на страницу ритм дыхания, пусть и не совершенным
образом, но зато с добавлением новых компонентов. Толкование (чтение)
алфавитного письма предполагает работу сложнейших механизмов мозга
[Husson 1967, 23-28], оно не обязательно происходит на уровне фонем,
представленных графемами, хотя такое письмо, будучи по-настоящему
' В рус. пер. это произведение вышло под названием «Бросок костей»; см.: Малларме
Стефан. Сочинения в стихах и прозе. М.: Радуга, 1995. С. 245-293. — Прим. ред.

Глава IV. Письмо и речь
85
аналитическим, представляет их сравнительно точно. В противном случае
глухонемые, прошедшие переобучение, могли бы читать только те слова,
которые они научились артикулировать. На самом деле они могут читать
и писать гораздо большее количество слов по сравнению с теми, что
могут произнести. А если их знания и ограничиваются последними, то
это — результат плохо проведенного обучения, основанного на
иллюзии скриптофобов, которые считают, что непосредственная связь между
написанным словом и референтом невозможна. Подобная иллюзия
возникает из-за игнорирования сравнительной автономии письменного кода
по отношению к языку.
Однако нельзя говорить об автономии письма по отношению к
культуре. Японская письменность представляет собой сложное сочетание двух
слоговых алфавитов с китайской иероглификой; иероглифов
насчитывается не менее 850, кроме того, один и тот же иероглиф может иметь
не только собственно японское чтение, но и китайско-японское, причем
последних может быть и два. Японская письменность плохо
приспособлена к типологическим особенностям японского языка. И тем не менее
идеограммы, заимствованные у китайцев в IV в. н. э., позволили писать
тексты на языке, до этого не знавшем письменности; они глубоко
укоренились в японской культуре. К тому же они служат художественным ее
воплощением, а попытки распространить использование слоговых
алфавитов кончились официальным признанием ограниченного числа знаков.
Мустафа Кемаль Ататюрк, проводя политику деисламизации Турции,
в 1928 г. заставил принять латинский алфавит именно потому, что
арабское письмо было тесно связано с Исламом; с его помощью записывались
арабские слова, относящиеся к словарю философии, религии и политики,
а таких слов в турецком языке было огромное количество. В понимании
Ататюрка то была не просто реформа графики, а настоящая культурная
революция.
Однако, если письменность лишь в слабой степени независима
от культуры, то по отношению к устной речи она более автономна.
У письменности есть удивительная способность — опредмечивать смысл.
Поэтому она стремится стать тем, чем является уже в самом своем
зародыше — эстетическим объектом. Египетские иероглифы очень рано
стали частью декора, и их пластическая упорядоченность может быть
истолкована не иначе, как любовь к написанному знаку. Китайская
каллиграфия тесно связана как с поэзией, так и с живописью, которую она
всегда сопровождает и частью которой, надо сказать, является. Некоторые
сложные иероглифы китайской письменности представляют собой
сочетания нескольких простых знаков, а потому позволяют играть графемами:
сополагая сложный знак и несколько простых, можно иногда получать
осмысленные фразы [Alleton 1970, 63-66]. Высеченные на камне арабески
одновременно представляют собой поэтические послания и суры Корана.
Письмо деванагари, как и его многочисленные варианты и ответвления

86 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
в странах Юго-Восточной Азии, многое говорят взгляду благодаря
разнообразию дуктусов, выполняющих декоративную функцию.
Но, наряду с изобразительностью, в использовании письменности
можно обнаружить и магические цели. Какова бы ни была степень ее
стилизации, находящей свое крайнее проявление в абстрактной форме
букв алфавита (латинского, еврейского или арабского)31), она
сохраняет исторические связи с тем образом или начертанием, что когда-
то отражали обозначаемый предмет, или, по крайней мере, она
допускает возможность такого толкования. Этим, возможно, и обусловлено
отсутствие у многих лингвистов интереса к письму, никогда до
конца не произвольному, в отличие от языковых знаков, которые
записываются с его помощью. Эта почти магическая связь письма-образа
с вещами находит свое подтверждение в том, что археологи
обнаруживают в некоторых древнеегипетских захоронениях: «знаки, обозначающие
животных или потенциально враждебные существа, видоизменены,
исковерканы, проткнуты кинжалами, чтобы те, чьими образами они являются,
не навредили покойному» [Vernus 1982, 102]. Таким образом, иероглиф
и изображаемое с его помощью существо связаны связью единосущно-
сти. Ради идеологической нагруженности письма могут даже нарушаться
правила египетского синтаксиса. Например, в этом языке определяемое
имя предшествовало определяющему, поэтому словосочетание «писец
царя» записывалось как s£ nsw, то есть порядок слов был тот же, что
во франц. scribe (du) roi. Но иногда писали наоборот: nsw sS9 вынося
вперед, в знак уважения, обозначение лица, занимавшего высшее
положение в социальной иерархии [Vernus 1982, 106]. Таким образом, даже
в случае довольно строгой кодификации письменности (а это как раз
и наблюдается в Египте, сколь древнюю эпоху мы бы ни брали), когда
речь идет именно о записи речи, а не просто об изображении, стремление
вновь придать мотивированность графике повсюду изыскивает для этого
благоприятные поводы.
Результат сходен с тем, что наблюдается в устной речи, когда
используется интонация, жестикуляция и мимика лица: пишущий
создает в качестве контрапункта некое вторичное сообщение, дополняющее
первичное, он может даже полностью разрушить его, добавив к
графической репрезентации смысла некий добавочный графический смысл.
Иллюстрацией могут служить атэдзи японской письменности. Используя
случайное совпадение японских слов с китайско-японским
произношением некоторых китайских иероглифов, можно добавить к первичному
смыслу второй, подсказываемый этими иероглифами. Например, в
японских городах на многих ящиках для мусора можно увидеть название
'Несмотря на такую стилизацию, находятся поэты, способные в особых случаях
разглядеть в начертании слова образ обозначенной вещи. Известны мысли П. Клоделя
по поводу графического символизма; см. [Claudel 1926]; рассуждения по поводу знака toit
'крыша' см. в книге [Claudel s. d., 10].

Глава IV. Письмо и речь
87
этого предмета, которое по-японски звучит как гоми-бако, буквально
'мусор-ящик'; оно написано не слоговым алфавитом (хираганой), а двумя
китайскими иероглифами, имеющими чтение го и ми. Эти иероглифы
в китайско-японской огласовке действительно читаются го-ми, но в
китайском они соответствуют двум словам, первое из которых означает
'защищать', а второе — 'красота'. Получается, что ящик для мусора —
это 'ящик для защиты красоты'!
В древнейшую эпоху в Египте часто происходило замещение
обычного фонетического написания (которое, как мы уже сказали, само
происходит от ребуса, превратившегося в особый прием письма) каким-
нибудь иероглифом, соответствующим тому же звучанию, но при этом он
одновременно отсылал к божеству, к чьему покровительству желал
прибегнуть пишущий. Иногда особенности письма позволяли даже составить
секретное сообщение, которое могли расшифровать лишь его получатели.
В «Книге о страстном желании правоверного разгадать тайны древних
письмен» набатейца Абу Бакра Ахмеда бен Али бен Вашийя ан-Набати
(VIII в.) приводятся формулы составления и истолкования загадочных
алфавитов, которые использовались в практике магии, а также в
секретной переписке между верховными правителями и послами или между
военачальниками. В данном случае мы имеем дело с кодами для частного
пользования, разработанными с определенной целью в конкретных
исторических условиях. В случае же эзотерических посланий, составлявшихся
с помощью иероглифов, речь идет о государственном письме, хотя его
знание и не было широко распространено среди населения. Подобное
письмо можно считать уникальным, если учесть взаимосвязанность его
свойств, его судьбу, а также его полифоничность. В иероглифическом
тексте могут одновременно содержаться и тексты заклинаний; этот текст
представляет собой сообщение, на которое накладываются или в ткань
которого вводятся, образуя цепочку ребусов, апотропеические формулы,
то есть заговоры против порчи, а также обращения к богам. Таковы
особенности египетского письма, оно в самом себе несет собственную
историю, вписанную во множество его функций. Сразу возникнув в
совершенной форме письма, способного передавать множество сообщений
одновременно, оно оказалось не в состоянии совершенствоваться и далее.
В отличие от алфавитного письма, оно не было безличным копированием
звуков голоса, в него контрапунктом вписывал себя сам пишущий вместе
со всеми своими желаниями.
Устность, письменность и общество
Многие страны, в частности, африканские, обращаются ныне к
алфавитному письму, чтобы иметь возможность записывать речь на
родном языке, до этого лишенном всякой письменности. Можно ли этот

88 Часть первая. О некоторых достижениях лингвистики
факт объяснить их стремлением встроиться в экономические
структуры современного мира, или же это одно из последствий колониализма?
А может быть, это результат воздействия средств массовой информации,
в которых полная неграмотность выставляется в отрицательном свете?
Конечно, теперь не те времена, чтобы вновь восхвалять неграмотность
в тоне неоруссоистской элегии. Разумеется, неверно было бы видеть
в письме орудие угнетения по той причине, что оно позволяет отдавать
точные приказы и оставляет после себя следы, посредством которых
контролируется их исполнение; закон не есть угнетение, и мы не
уверены, действительно ли вождь племени намбиквара был покинут своими
подданными из-за того, что захотел подкрепить свой авторитет подобием
письменности32). Как бы то ни было, введение письменности в
обществе, основанном на устной традиции, требует особой осторожности.
Ведь речь идет о заранее оговоренной акции переноса, а не о спонтанной
эволюции. Между культурой письменного и бесписьменного общества
различие действительно большое. В обществах второго типа на
основе практики устной речи давно были выработаны собственные модели
выражения, собственные системы обмена и поддержания равновесия;
коллективная память также опирается на устную речь. Если мы хотим
избежать риска, связанного с непредвиденными последствиями вторжения
письма в устную цивилизацию, нужно, чтобы общество само
наметило пути перехода к устойчивым способам записи, само воспользовалось
его преимуществами, которые никто не отрицает33). Однако понятие
неграмотности, как и понятие «бесписьменных» языков в обществах,
основанных на «устности», не может содержать в себе того оттенка
снисходительности, неполноценности и европоцентризма, которые присущи
ему в тех частях мира, где языки издревле располагают письменностью
[Hagège 1975a, 251-266]. История бесписьменных обществ хранится в
памяти их мудрецов и поэтов.
Вторжение письма несет опасность не только тому обществу,
которое решает воспользоваться им, но и самому языку. Примером может
служить недавняя история некоторых креольских языков. Так, разработка
письменности для креольского языка Гаити, лексическая основа
которого французская, уже давно беспокоит образованных носителей этого
языка и тех, кто избрал письмо и преподавание своей профессией. Ведь
в случае, когда дотоле исключительно устный язык получает вдруг
письменную репрезентацию, дело не ограничивается обыкновенной
транскрипцией. Одной только транскрипции недостаточно, чтобы получить
письменный язык в полном смысле этого слова. Письменный язык —
'Его история рассказана в знаменитой главе «Урок письма», которую К.Леви-Строс
поместил в конце своей книги «Печальные тропики» [Lévi-Strauss 1955, 337-349; (рус. пер.:
Леви-Строс 1984, 160-166. — Прим. перев)]. См. также \Derrida 1967, 191 и след.; Caivet
1984, 105-111].
' Мы также не собираемся отрицать их в нашей книге, ведь и она есть нечто написанное.

Глава IV. Письмо и речь
89
это не транскрибированный устный язык, перед нами совершенно новый
языковой феномен, новое явление культуры. Пишущие на креольском
языке постоянно испытывают искушение вводить в письменный
дискурс подчинительные союзы; их нет в креольском языке, а потому их
приходится заимствовать из письменного французского языка: que 'что',
lorsque 'когда', parce que 'потому что', si 'если', bien que 'хотя', de sorte que
'так что' и др. Именно из письменного языка, ибо в некоторых устных
регистрах французского языка, как и в устных регистрах многих других
языков, синтаксические связи между предложениями выражаются с
помощью разнообразных интонационных контуров, представляющих собой
настоящие просодические морфемы (см. главу III, с. 57). То же самое
наблюдается и в креольском языке Гаити. Если же мы не хотим коверкать
язык, офранцуживать его, заменяя интонационные показатели иными,
не просодическими, тогда единственным выходом из положения является
тщательная нотация интонации с помощью системы точных и
разнообразных знаков пунктуации. В письме латинскими буквами знаки пунктуации
как раз и маркируют, весьма несовершенным и неопределенным
образом, модуляции голоса, паузы, интонационные контуры. Не утопично ли
наше желание обогатить эти средства, добавив к ним иные графические
знаки, точнее отражающие мелодику фразы? Да, утопично, ибо ни одна
современная письменность не позволяет точно копировать интонацию;
точки и запятые, знаки вопроса и восклицания и т. д. — все это лишь
слабые отблески звучащей речи. Нет, не утопично, если учесть, что
одной из главных причин подобной недостаточности было плохое знание
в прошлом интонационных явлений. Но теперь мы знаем о них гораздо
больше, и устные языки, обретающие письменность, первыми должны
извлечь выгоды из нового положения дел.
Наличие связи между пунктуацией и интонацией, которую еще
только предстоит использовать как следует, косвенно подтверждается
анализом некоторых литературных текстов. Литературные произведения,
в которых менее всего используются или даже вовсе отсутствуют знаки
пунктуации, это как раз те тексты, в которых максимально
используются лексические и грамматические средства связи между словами,
словосочетаниями, предложениями и частями сложного предложения.
В устном дискурсе этим способам соответствуют интонационные
контуры. Они характерны для определенной разновидности
герметической поэзии и художественной прозы, бросающей вызов графическим
условностям. Однако и обычное расположение стихов в
классической, традиционной поэзии позволяет отказаться от пунктуации, если
каждый стих соответствует синтаксической группе или даже целому
предложению; если нет переносов и длинных периодов, охватывающих
сразу несколько стихов, членение смысла следует метрическому
членению. В креольской поэзии также можно найти подобные примеры
[Hazaël-Massieux 1984].

90 Часть первая. 0 некоторых достижениях лингвистики
*
**
«Письмо скрывает язык от взоров: оно его не одевает, а рядит», —
писал Ф.деСоссюр [Saussure 1972, 51-52] 34>. А Руссо задолго до него
писал: «Языки созданы для того, чтобы говорить на них, письмо лишь
дополняет речь» [Rousseau 1826, глава VIII]. Один современный мыслитель
[Derrida 1967, часть 2, главы 1 и 2], восхваляя письмо, упрекает двух
прославленных скриптофобов в фоно-, или логоцентризме: помещая в центр
анализа произносимый дискурс, они игнорируют письменный след,
который не нуждается в собственном присутствии, ибо призван обеспечивать
присутствие чего-то иного. И все же — неужели письменности,
изобретенной людьми, чтобы добиться еще большей власти, обеспечено столь
блестящее будущее, что те, кто ее «лишены», с полным правом стремятся
обрести ее? Технические новшества, появившиеся в последние
десятилетия, серьезно подорвали силу письма, его владычество оказалось под
угрозой. Растет число профессий, в которых всякое эффективное
воздействие, оказываемое с целью информировать, убедить или понравиться,
не может опираться на одни лишь письменные тексты. Политики и
специалисты по рекламе, поэты и журналисты — все вынуждены прибегать
к устной речи. Магнитофон, видеомагнитофон, компьютер — этот писец
XXI в. — могут полностью изменить (или уже изменяют) соотношение
между звучащим словом и его графическим изображением. Не
замечено, чтобы перечисленные средства оказали существенное воздействие
на глубинную сущность языка, но их косвенное влияние на письменную
речь значительно. Разве этого не достаточно, чтобы понять, что письмо,
несмотря на сохранение им существенной роли в современном
обществе, несмотря на весь его престиж, неизбежно стало чем-то внешним
по отношению к языку?
Изобретение и чрезвычайно широкое распространение в
современном мире способов консервации живой речи, вполне возможно, не
останется без последствий и для лингвистической мысли. Очевидно, что
в далекие времена именно изобретение алфавитного письма дало толчок
грамматическим исследованиям. Ибо, когда один и тот же знак стал
использоваться для записи бесчисленных вариантов, региональных или
индивидуальных, звука р, а или z9 тут же было осознано удивительное
явление: огромное число различий не мешает членам одной и той же
языковой общности понимать друг друга. Значит, должны существовать
некие инварианты, и в таком случае лингвистика есть не что иное, как
поиск этих инвариантов как в сфере звуков, так и в сфере лексики и
синтаксиса. Так вот, если в будущем возможен настоящий переворот в этом
деле, то по той причине, что аппарат, регистрирующий устную речь,
делает прямо обратное тому, чем занимается лингвист: он фиксирует одни
м) Рус. пер.: [Соссюр 1977, 68). — Прим. перев.

Глава IV. Письмо и речь
91
только варианты. Языкознание не может остаться безразличным к
развитию технических средств, напротив, именно благодаря им становится
возможным его обновление. Конечно, и до того, как аппаратура стала
точно воспроизводить варианты, лингвисты занимались их изучением.
Однако технические достижения ускорили уже начавшееся движение
к новым рубежам. Если лингвистика родилась в результате осознания
существования инвариантов, то теперь она в значительной мере становится
наукой, изучающей варьирование на фоне инвариантов. Это такая наука,
которая отныне изучает «тождественное» не просто «в себе», а в образе
тысячи лиц «другого»; имя этой науки — социолингвистика.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПОЛЕЗНОСТЬ ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ,
ИЛИ МИР, ДИСКУРС И ОБЩЕСТВО

Глава V
Территория знака
Смысл звуков, или Нераздельная двойственность
Слово — настоящее социальное установление. В большинстве
языков мира есть термин для обозначения «слова» или чего-либо подобного.
Однако есть другая единица, способная помочь нам немного рассеять
мрак, которым окутан язык; имя этой единицы — знак. Знак —
мельчайшая единица, получаемая нами в результате анализа, конечный этап
любого членения. Часто знак и слово совпадают: французское слово jardin
'сад', состоящее из двух слогов, как знак далее не разлагается, таково
и слово élégant 'элегантный', в котором целых три слога. Все это знаки.
Пока вроде бы все очень просто. Однако по поводу даже самых обычных
слов постоянно возникает множество сомнений, язык отчаянно
сопротивляется нашим попыткам превратить его в объект познания. Например,
слово est 'есть' и а 'имеет' в предложениях II est élégant 'Он элегантен',
77 a un jardin 'У него есть сад' состоят всего лишь из одного слога, даже
из одного гласного; эти гласные в фонетической транскрипции
записываются как [е] и [а], и тем не менее их никоим образом нельзя считать
одним знаком. Возьмем, например, форму est; если мы начнем
последовательно изменять какой-либо один смысл в первом предложении, то
получим столько же знаков, сколько совершим операций. Если мы станем
варьировать время, не затрагивая ничего иного, то получим, например,
предложение 77 était élégant 'Он был элегантен'. Если мы заменим сам
глагол, то получим предложение 77 devient élégant 'Он становится
элегантным'. Не изменяя ни время, ни глагол, а только лицо, а затем изменяя
только число, оставляя неизменными время, глагол и лицо, мы получим
два другие предложения: Tu es élégant 'Ты элегантен' и Ils sont élégants
'Они элегантны'. Таким образом, контекст, образуемый первым и третьим
словом, остался одним и тем же, вплоть до фонетического связывания,
которое, правда, не обязательно реализуется во всех произносительных
стилях современного французского языка1). И тогда приходится сделать
' Имеется в виду произнесение конечного -Г в формах est, était перед гласным
следующего слова, называемое по-французски liaison 'связывание'; перед согласным -/ не
произносится. — Прим. перев.

Глава V. Территория знака
95
обескураживающий, но неизбежный вывод, впрочем, отнюдь не новый
для профессиональных лингвистов: такое обычное, такое затертое
французское слово, как est, скрывает в своей неразложимой форме, к тому же
сведенной к одному-единственному гласному, не более и не менее как
четыре разных знака.
Продемонстрированный нами метод не есть лишь выдумка
лингвистов. Он основан на непосредственно наблюдаемых фактах. Общение
посредством языка предполагает производство и восприятие смыслов.
Конкретный смысл слова возникает в результате устранения всех тех,
которые могли бы иметь на его месте все другие слова, допустимые в
данном контексте. Следовательно, для любого единичного смысла, какой
только можно выделить, следует постулировать отдельный знак, даже
если соответствующие ему звуки сливаются, словно в тигеле алхимика,
с другими звуками, принадлежащими другим знакам. Отсюда следует
исходное определение знака: знак — это минимальная ассоциация смысла,
традиционно именуемого, будь то бл. Августин или Соссюр, означаемым
знака, со звуковым отрезком, который называется означающим знака.
Последнее чаще всего выражено явно, как, например, в слове élégant;
оно само выделяется в результате разложения вышеприведенного
предложения на знаки и представляет собой звуковой отрезок, в свою очередь
разлагаемый на пять фонем, то есть на звуки, способные различать
знаки: /е/ + /I/ + /е/ + /g/ + /а/ (/а/ — носовая гласная, в данном
случае передаваемая на письме как ant). Однако в более сложных
случаях, наподобие того, что мы только что проиллюстрировали на примере
слияния означающих в слове est, означающее может не иметь
непосредственного выражения, тогда приходится проделать ряд операций, чтобы
обнаружить его.
В основополагающем свойстве знака заключена вся тайна языков
как организмов, наделяющих звуковую субстанцию интенцией
означивания или порождающих смысл из самой материальности звуков. Это
свойство заключается в следующем: означающее и означаемое абсолютно
нерасторжимы и ни в коей мере не могут мыслиться по отдельности.
Игнорирование этого обстоятельства порождало в далекой и не в такой
уж далекой древности множество апорий, а ведь речь идет о столь же
элементарном факте, что и правило в школьном учебнике. Ради
краткости мы упомянем здесь лишь одно из практических следствий такого
игнорирования. Существуют определенные вербальные стратегии, с
конца XVIII в. именуемые табу; этот термин был заимствован из языка
одного из полинезийских племен, в которых институт табу до сих пор
жив (в разные времена он был известен в самых разных частях мира).
Цель этих стратегий — избежать не самого табулированного
предмета, а означаемого, которое автоматически возникает в сознании при
произнесении соответствующего означающего. Когда налагается запрет
на звуки табуированного слова, одновременно отвергается и его смысл,

96 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
2l также все прочие представления, сопровождающие его возникновение
в сознании. Таким образом, в знаке, определяемом структурой
соответствующего языка, означающее, независимо от его формы, и означаемое,
независимо от его экстенсии, оказываются двумя неразрывными
сторонами одной и той же реальности: «[Конкретная] языковая сущность
реально возможна лишь в силу ассоциации означающего с означаемым
<...> если упустить из виду один из этих компонентов сущности, она
исчезнет <...> Звуковая цепочка только в том случае является
языковым фактом, если она служит опорой понятия; взятая сама по себе, она
представляет собою лишь материал для физиологического исследования.
То же верно и относительно означаемого, как только мы изолируем его
от означающего. Такие понятия, как „дом", „белый", „видеть" и т.д.,
рассматриваемые сами по себе, относятся к психологии; они
становятся [конкретными] языковыми сущностями лишь благодаря ассоциации
с акустическим образами» [Saussure 1972, 144]2).
Хотя эти строки давно уже стали (чересчур?) хрестоматийными, они
до сих пор не потеряли своей значимости благодаря абсолютной
прозрачности соссюровского дискурса, который одни покорно пережевывают,
а другие используют в качестве предлога для состязаний в красноречии,
не открывающих никакой новой перспективы. Нам же достаточно
подчеркнуть отсутствие равенства между означающим и словом, с одной
стороны, и между означаемым и предметом, с другой. К предметам и
понятиям, к тому, что лингвисты называют миром, отсылает знак в целом,
в единстве двух своих сторон. Язык сам по себе не имеет места, он
атопичен. Высказывания, производимые с его помощью, говорят о мире,
но сами миром не являются, они лишь проявление способности человека
к означиванию.
Знак и различие
Человек способен означивать, а не просто символизировать. Другие
виды человеческой деятельности, особенно художественные, относятся
к сфере символического. Языковое же поведение буквально о-значива-
ющее, то есть производящее знаки. Обо всем этом говорится в любом
учебнике. В отличие от символа, знак связан с референтом (с миром
предметов и понятий) такой связью, которой невозможно найти хоть
какое-то рациональное оправдание. Знак основан на обычном
соглашении и усваивается как некая конвенция. Усвоение знаков происходит
быстро, а их знание остается прочным; ничего подобного мы не находим
в истории символических систем. У человеческого дитяти усвоение знаков
и развитие умственных способностей, равно как и освоение мира,
взаимно обусловлены. Речь, выступая в посредствующей роли репрезентации,
позволяет ребенку овладеть миром вещей.
2) Рус пер.: [Соссюр 1977, 135]. — Прим. перев.

Глава V. Территория знака
97
Языковой знак принадлежит сфере понятийного мышления. Ему
предшествуют две фазы развития, свойственные не только человеческому
виду. У шимпанзе есть сенсорно-моторное мышление, позволяющее им
узнавать предметы внешнего мира и приспосабливать к ним свое
поведение. Посредством обучения они могут овладеть и образным мышлением,
то есть они могут оперировать символами как отсроченными во
времени обозначениями предметов in absentia3). Понятийное же мышление,
оперирующее произвольными знаками, а не символами, по-видимому,
свойственно лишь человеку.
Если знак произволен, то единственно необходимая связь — это его
связь с другими знаками, принадлежащими тому же языку. Кроме того,
у языкового знака есть примечательное свойство — автореферентность.
Именно благодаря этому свойству возможен дискурс по поводу
самого языка, в нем же кроется и величайшая опасность. Знаки, входящие
в одну и ту же систему, связаны между собой отношением различия,
и гарантом его выступает нерасторжимость двух сторон знака. Понятие
различия приобретает содержательность при его применении к языковым
фактам, поскольку фонемы, комбинации которых образуют означающее
любого знака, не смешиваются между собой по причине качественного
различия. Эта элементарная истина следует из любой таблицы фонем,
которую можно найти во всяком хорошем описании языка. В таблице
наглядно представлена та архитектура, которую вырабатывает каждый
язык, исходя из непрерывного ряда звуков, чтобы иметь возможность
упорядочить свой универсум знаков. Конечно, бывает и так, что у двух
знаков оказывается одинаковое означающее. Это может быть
полисемия, как в случае с французским словом chemise, y которого несколько
смыслов4), или омонимия, как в случае с глаголом louer; два смысла слова
louer совершенно не связаны друг с другом, ибо восходят к двум
латинским глаголам locare и laudare, которые случайно совпали в результате
фонетической эволюции5). Но в таком случае различий между
означаемыми достаточно, чтобы говорить о разных знаках. Означаемое любого
знака определяется прежде всего тем, что оно не совпадает с означаемым
другого знака.
Однако есть одно явление, весьма странное, но первостепенной
важности, которое в одном пункте ставит под сомнение все
построение Соссюра; мы имеем в виду синонимию. Именно она обусловливает
3) Здесь и далее мы используем понятие символа прежде всего для того, чтобы отличить
от него понятие языкового знака как элемента коммуникации. В действительности в
описываемых ниже опытах при общении с обезьянами не используются символы в строгом
смысле этого слова, ибо те элементы кода, которым их обучают, в значительной мере
произвольны, в противоположность частично мотивированному символу.
4) Основные значения слова chemise — 'рубашка, сорочка', 'кожух', 'обложка'. — Прим.
перев.
5) Франц. глагол louer < лат. locare имеет конверсивные значения 'сдавать в наем' и 'брать
в наем', глагол louer < лат. laudare имеет значение 'хвалить'. — Прим. перев.
8 Зак. 26

98 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
взаимное притяжение смыслов и позволяет составлять словари, однако
ее не легко интегрировать в какую-либо теорию. Задолго до Соссюра
Аристотель {Метафизика 10006 b 5) выдвинул требование
однозначности, не допускающее совпадения смысла любых двух знаков: «не означать
что-то одно — это значит ничего не означать»6). Гораздо позже Дю Марсэ
подверг безусловному остракизму полные синонимы, ибо не может быть
«двух языков в одном и том же языке» [Du Marsais 1730; цит. по: Fuchs 1982,
53]. Лингвисты, отвергающие полную омонимию, единственно
допустимыми случаями подобия смысла считают перефразирование и толкование
текста, однако достаточно выйти за пределы близких языковедам Запада
индоевропейских языков, чтобы убедиться, что этим синонимия не
исчерпывается. Заимствование ученой или архаической лексики во многих
языках ведет к возникновению целых участков полной синонимии между
вновь введенными словами и словами исконного словарного фонда.
Таково положение в хинди-урду, где арабские и персидские слова дублируют
исконную лексику. В японском языке китайские слова, заимствовавшиеся
с конца IV в., уживаются с исконно японскими словами, причем в каждом
случае и тот и другой член возникшей таким образом синонимической
пары записывается одним и тем же иероглифом. Разумеется, всегда
можно сослаться на использование синонимичных слов в разных регистрах
речи... При всем при том, весьма вероятное существование подлинных
синонимов не препятствует тому, чтобы в любом языке, какой бы он
ни был, организация лексики основывалась на различиях в означаемом,
ибо достаточно означающему измениться, и речь пойдет уже о другом
знаке. Разумеется, эта негативность содержания не может сама по себе лечь
в основу теории смысла, хотя в результате усвоения соссюровского учения
в течение нескольких десятилетий ее внешняя парадоксальность исчезла.
Ибо означаемое знака — всего лишь один из компонентов этой теории
(см. главу X), вопреки тому, что думают представители структуралистской
традиции, в том числе и сторонники генеративной грамматики как ее
продолжения. Однако негативное определение по-прежнему сохраняет
свою эффективность, и если его недооценить, то можно упустить из
виду существенную характеристику языков как структур, продуцирующих
смысл. История создания словарей убедительно показывает, что
содержание знака, рассматриваемое в рамках всего языка, в значительной мере
обусловлено содержанием других знаков, особенно тех, что принадлежат
тому же семантическому полю. Изменение в одном лишь означаемом
может оказаться достаточным, чтобы повлечь за собой изменение в цепи
смежных означаемых. Перипетии семантики составляют достаточно
обширное поле исследования, и им посвящено множество научных работ7).
6' Цит. по: [Аристотель 1975, 127]. — Прим. перев.
7* Разнообразные примеры можно найти в ряде разделов «Истории французского языка»
Ф. Брюно [Brunot 1966-1968]; мы офаничиваемся упоминанием лишь этой работы как
одного из многих исследований на данную тему.

Глава V. Территория знака
99
Между прочим, понятие оппозиции используется не только в
лингвистике, но и в других науках. Из гуманитарных наук можно привести
в пример психологию ребенка. «Мышление возможно лишь благодаря
структурам, которые оно вводит в предметы <...> Нет точечной мысли,
с самого начала мы имеем дело с дуализмом, или раздвоением <...>
Обычно любое выражение, любое понятие, столь тесно связано со
своей противоположностью, что не может мыслиться без него <...> Самое
простое, самое всеохватывающее различие — это противопоставление.
Мысль прежде всего и легче всего определяется своей
противоположностью. Связь междуда и нет, белым и черным, отцом и матерью становится
как бы автоматической, так что иногда кажется, будто и то и другое
одновременно просится на язык, и тогда приходится делать выбор, чтобы
вытеснить тот из двух членов, который не годится» [Wallon 1945,41,44,67,
115]. Подобные взгляды можно обнаружить и в других областях знания.
По мнению Э. Шрёдингера [Schrödinger 1944, 28 ff.], в физике и биологии
«на самом деле различия между свойствами дискретны» и «их
дифференциальный характер воистину является фундаментальным понятием».
Э. Т. Белл, со своей стороны, отмечает что при типологическом подходе
в математике «важны не вещи, а их отношения» [Bell 1945, 466]. Браку8)
приписывают следующее эпатирующее высказывание: «Я не верю в вещи,
я верю только в их отношения». О том же свидетельствует и живопись,
по крайней мере в XX в....
Знаки, обезьяны и коммуникация
Всегда помня о различии между семиотикой человека и
символикой животных, мы все же можем задать вопрос: не проявляет ли себя
дифференциальная природа языкового знака также и в тех кодах,
которым обучают животных, «близких» к человеку? Известно, что в 60-х гг.
в Калифорнии проводились опыты над шимпанзе [Gardner, Gardner 1969;
Premack 1970]. Что могут дать нам захватывающие эксперименты
этологов ддя познания сути человеческого языка? Одну из самок шимпанзе
по имени Уошу ее хозяева обучали American Sign Language — языку
американских глухонемых. А обезьяна Сара обучалась коду, составленному
с помощью металлических брусочков, расположенных на намагниченной
панели. Так вот, оказалось, что она усваивала значение единиц этого кода
лишь в их противопоставлении друг другу. Следовательно, то, что можно
назвать границей между знаками человеческого языка и элементами кода,
с помощью дрессировки усваиваемого близкими к человеку животными,
проходит где-то в ином месте (мы говорим о границе исключительно
в синхронии, ибо в истории видов мы имеем дело с постепенными
переходами). Может показаться тривиальным следующее утверждение, хотя
8) Брак Жорж (1882-1963) — французский художник-кубист. — Прим. перев.
8*

100 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
в нем и заключен глубокий смысл: человеческие языки одновременно
являются системами знаков и средствами коммуникации9). Каждое из этих
двух свойств находит свое полное проявление, и в то же время они тесно
связаны друг с другом.
Стало быть, мы не можем представить себе эти свойства по
отдельности. Ведь пользуясь языком каждый день, мы считаем его чем-то
таким близким и знакомым, лишенным всякой таинственности, что
совершенно не замечаем различия между двумя его свойствами. В языке
они объединены в одном феномене, который не позволяет нам
разглядеть его истинную двойственность. Здесь, как и во многих иных областях
знания, неоценимую помощь изучению «нормы» может оказать анализ
отклонений. Глоссолалия как маргинальный пример изобретения языка
в состоянии медиумического или религиозного транса обычно
помещается на расплывчатой периферии нормы10). При глоссолалии наблюдается
странный симбиоз: коммуникативность уживается в ней с несемиотично-
стью. Это одновременно и коммуникация, и отсутствие или почти полное
отсутствие знаков. Коммуникация в данном случае заключается в
передаче экспрессивного или метафизического сообщения, подобного игровым
или эстетическим сообщениям заумной (transmentale) поэзии (от
русского слова заумь) Хлебникова, исследованной Р.Якобсоном [Jakobson
1966, 640]. Она напоминает также придуманные жаргоны, которые мы
находим в произведениях Рабле, Джойса, Мишо; и уже в наши дни У. Эко
в своем романе «Имя розы»1 !> подобную мешанину слов вкладывает в уста
грубого монаха Сальваторе. И в то же время в такого рода коммуникации
отсутствуют подлинные языковые знаки как некие сущности, которые
легко можно выделить благодаря стабильности лежащей в их основе
связи между означающим и означаемым и благодаря наличию согласия
между членами общества, которые подтверждают законность этих знаков
посредством использования их в общении. Таким образом, мы с тревогой
обнаруживаем, что данное языковое поведение представляет собой явное
отклонение от нормы, извращение конститутивной связи между двумя
свойствами, которые в норме должны быть неразрывно связаны друг
с другом. На окраинных участках территории знака происходит
своеобразная коммуникация, которая обходится без посредничества знаков.
Если получатель сообщения, читатель или дешифровщик в состоянии
понять эти «патологические» продукты, которые нечто сообщают, ничего
' Когда мы говорим о языке как о средстве коммуникации, мы имеем в виду лишь
одну из его функций; это не означает, что к ней можно свести все остальные (см. главу X,
с. 247-250).
,0) См. книгу Т. Флурнуа «Из Индии на планету Марс» (1899); книга переиздана с вводной
статьей и комментариями М.Ягелло и М.Сифали [Flournoy 1983].
м) [Eco 1982, 65-68] (французский перевод итальянского оригинала Eco U. Il nome délia
rosa. Milano: Fabbri-Bompiani, 1980). Благодарю Б. Нидерера, который обратил мое внимание
на это место в романе.

Глава V. Территория знака
101
не означая, то лишь потому, что они обращены только к одному из «двух
свойств разума», которые Бенвенист считал различными; это способность
к узнаванию и способность к пониманию, способность «воспринимать
тождество предыдущего и настоящего, с одной стороны», и способность
«воспринимать значение какого-либо нового высказывания, с другой»12).
Из двух названных свойств язык обезьян, как и язык людей с
психическими отклонениями, обладает только одним, причем в довольно
рудиментарной форме. Способ, каким Уошу и Сара овладевали кодом
в процессе дрессировки, свидетельствует о том, что они наделены
способностью к символизации, что они могут пользоваться символами даже
тогда, когда обозначаемых ими предметов нет в наличии. Более того,
они умеют анализировать и выделять отдельные их признаки. Они могут
использовать код (состоящий, не будем забывать, из символов, а не
произвольных знаков) даже для абстрагирования, то есть для классификации
различных предметов по какому-либо общему для них признаку;
например, они объединяют яблоко и банан, и, исходя из этого ряда,
абстрагируют символ со значением «фрукт», или наоборот, объединяя
красное и круглое, они могут создать символ со значением «яблоко». И,
наконец, самое главное, эти обезьяны способны усваивать абстрактные
структуры, соответствующие простейшим предложениям в человеческих
языках, причем их элементы, расположенные не в случайном порядке,
могут, каждый на своем месте, заменяться другими, принадлежащими
тому же множеству. Так, Сара способна комбинировать единицы, образуя
из них одинаковые структуры; в результате получаются высказывания
типа Мери + дать + яблоко. Сара даже умеет обучать коду других
обезьян. Однако, несмотря на столь впечатляющие успехи, всего этого явно
недостаточно, чтобы можно было говорить о языке и даже о языковой
способности. Мало одного только одностороннего восприятия
сообщений, как это наблюдается у обезьян, которых экспериментаторы вначале
научили истолковывать символы по отдельности, а затем научили
правильно реагировать на высказывания, состоящие из этих символов. Во-
первых, необходимо наличие понятийного мышления, оперирующего
чистыми знаками; во-вторых, необходимо, чтобы каждый индивид,
входящий в пару «отправитель — получатель», систематически брал на себя
инициативу по инвертированию отношений между ними, когда
получатель в свою очередь выступает в роли отправителя, беря на себя всю
полноту его функций.
Для функционирования языка в человеческом обществе, наряду
с утвердительной, характерно наличие двух других важных
коммуникативных модальностей, которые почти никогда не наблюдаются при
использовании обезьянами кода, усвоенного в процессе дрессировки. Это
12) См. [Benveniste 1969]; перепечатано в [Benveniste 1974a, 65]. (Цит. по рус. пер.:
[Бенвенист 2002, 88]. — Прим. перев.)

102 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
вопрос и побуждение. Гарднер, правда, упоминает единственный случай,
когда Уошу адресовала сообщение своему приятелю, не заметившему
грозившей ему опасности. Сообщение состояло из последовательности
символов «иди сюда» + «поторопись». Однако этот факт, оставаясь
случайным, находится на грани кодифицируемого. Разумеется, это не повод
для его замалчивания. Один этот факт показывает, что между
человеческими языками и кодами, которым человек обучает наиболее
высокоразвитых обезьян, существует промежуток в «каких-то» два миллиона
лет, на протяжении которых общественная жизнь человека все более
усложнялась и создавались все более совершенные орудия труда. Этот
факт напоминает нам также и о том, что, несмотря на трудности,
связанные с разработкой экспериментального метода, который не казался бы
авантюрой или иллюзией, ни в коей мере нельзя отрицать непрерывность
перехода от коммуникации в мире животных к коммуникации людей.
Опыт дрессировки обезьян, поражающий своей смелостью и
ожидаемыми результатами, все же целиком остается рациональным предприятием.
Тем не менее, исключительность зафиксированного случая
побудительной модальности и полное отсутствие модальности вопроса (по крайней
мере, она пока не засвидетельствована у обезьян, прошедших обучение)
достаточно убедительно показывают необходимость выделения различных
типов коммуникации. Понятия языковой способности и коммуникации
неразрывно связаны между собой лишь при более узком, более
содержательном понимании коммуникации, когда два индивида, связанные
между собой многообразными социальными связями, вступают в
диалогические отношения, используя один и тот же канал. Социальные же связи
при всем их нынешнем многообразии являются результатом
длительного периода совместного проживания людей в сплоченных коллективах,
которые идентифицируют себя как таковые благодаря удовлетворению
разнообразных потребностей, порождаемых совместной жизнью. Такая
история есть только у человечества и только у него.
Следовательно, суть проблемы вовсе не там, где ее ищет Премак. -
Речь идет не о том, подтверждает или нет поведение Сары универсалии
Хомского, касающиеся вопросительной трансформации утвердительного
предложения, наличия глагола «быть» в эквативном смысле или способов
использования средств сочинительной связи, вроде союза «и». Такой
подход означает бесконечное движение по кругу, ибо экспериментаторы
пытаются обнаружить существование у шимпанзе определенных языковых
универсалий, схемы которых заранее предопределены языковой
способностью, якобы закрепленной в биологии обезьян. Гораздо плодотворнее
было бы такое исследование, которое, оставаясь по эту сторону
проблематики человеческих языков, ставило бы целью ответ на следующий вопрос:
как и в какой мере шимпанзе способны общаться между собой? Ответ
заранее ясен: в противоположность тому, на что способны люди, шимпанзе
обнаруживают лишь способность (вероятно, наследуемую генетически)

Глава V. Территория знака
103
к весьма рудиментарной общественной жизни в ограниченных по
размеру группах; такое существование не предполагает никакой эволюции,
сравнимой с той, что восстанавливается благодаря археологическим
находкам, относимым к периоду, протекавшему между Homo habilis и Homo
erectus, не говоря уже о следующих этапах развития человека. Если
шимпанзе не «разговаривают», то лишь потому, что их «общественная жизнь»
не требует этого; им, собственно говоря, и нечего сказать друг другу.
А если они и научаются «говорить» после длительной дрессировки,
когда экспериментатор, движимый любопытством, проявляет величайшее
терпение и преодолевает неимоверные трудности, то лишь потому, что
предвкушение награды (бананы, шоколад, конфеты), получаемой в конце
каждого занятия, порождает у них потребности, которые они стремятся
удовлетворить.
Однако то, что они на самом деле могут «сказать», является
свидетельством их неспособности преодолеть некий порог, определяемый
их генетической эволюцией; его эквивалент у человеческого вида можно
обнаружить, лишь углубившись в предысторию человечества. О том же
свидетельствует и скудость «социальных» связей, искусственно
устанавливаемых между отдельным животным или небольшой их группой и
экспериментатором, прибегающим к вознаграждению за правильные ответы.
Сомнительно, чтобы всего этого оказалось достаточно для заполнения
временной пропасти между обезьяной и человеком. Если животное всегда
ожидает вознаграждения, то, может быть, мы имеем дело с дрессировкой
в самом строгом смысле слова? Конечно, это очень сложная дрессировка,
но она не имеет никакого отношения к усвоению языка; у
исследователя возникает всего лишь иллюзия такого усвоения, ибо он прибегает
к опасному приему перефразирования на человеческом языке
сообщений, составленных из условных знаков, подыскивает для них английские
эквиваленты.
Как бы то ни было, отсутствует и другая сущностная характеристика
речевых произведений человека: он может говорить о том, чего не
существует, используя слова, лишенные достоверно засвидетельствованных
референтов и произнося предложения, противоречащие реальности,
данной в опыте. Человек-адресат может не придать особого значения
подобного рода лживой коммуникации, но никто не остается равнодушной
к ней; реакции могут быть самыми различными, диалогическими или
иными. Так вот, у животных, научившихся «говорить», ни разу не было
отмечено высказываний, соотносящихся с чем-то несуществующим, хотя
хитрые шимпанзе могут и «соврать».
Таким образом, проведенные опыты доказывают от противного, что
человек — единственное существо в мире живого, которое способно
и означивать, и сообщать в полном смысле обоих этих слов, то есть
он может пользоваться знаками, строя из них внутренне связные
структуры, число которых постоянно растет; благодаря этой способности он

104 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
отправляет и понимает сообщения, предполагающие наличие
чрезвычайно сложных социальных связей, отношений взаимодействия и диалога.
С помощью своих высказываний человек может что-то утверждать, о чем-
то спрашивать, отдавать приказы, излагать положение дел. И все это
потому, что человеческие языки — единственные системы, одновременно
наделенные двумя свойствами, выступающими в их единстве. Этому
единству, единству в двойственности, соответствует одна лингвистика,
а не две, как полагают некоторые лингвисты, которые лучше других
поняли двойственную природу языков, но решили, что единая модель
не в состоянии ее отразить 13>.
Одушевление знаков
Почему знаки наделяются душой? Может быть, потому, что
возрастание мощи средств массовой информации в конце XX в. ведет
к увеличению аудитории, внимающей искателям мифов? Или потому,
что медленная и упорная работа разума постоянно наталкивается на
искушение предаться мечтаниям, погрузиться в иррациональность? Как бы
то ни было, в любой науке есть истины, которые лишь с трудом пробит-
вают себе дорогу. Одна из таких истин касается языка. Нелегко заставить
принять ее тех, для кого язык не составляет предмет
профессиональных занятий, и даже те, кто сделали изучение языка своей профессией,
долгое время ее игнорировали. Истина эта заключается в следующем:
хотя любому знаку языка присуща неразрывная связь между тем, что он
значит, и звуками, из которых он состоит, — иными словами, несмотря
на то, что две стороны знака усваиваются в их неразрывном единстве
еще в детстве, — тем не менее эта связь лишена мотивации и не носит
обязательного характера. В качестве доказательства такого положения
дел часто приводят факт существования огромного числа языков, в
каждом из которых разные означающие ассоциируются с одним и тем же
означаемым, более или менее удачно передаваемым при переводе. И тем
не менее, если покинуть мир ученых трактатов, то окажется, что рядовой
носитель языка полагает: то, что говорит его язык, и есть то самое, что
надо сказать.
Еще труднее понять, что нет никакой связи мотивации между
звуками слова и теми предметами внешнего мира, к которым отсылают эти
слова, то есть между означающим и референтом. Означающее не
подражает референту, даже если предположить, что любой предмет во вселенной
(об абстрактных понятиях мы не говорим) производит некий звук или
вызывает представление о звуке, который можно имитировать с помощью
1 ' См. [Benveniste 1974b, 64-65, 235]. Мнение автора данной книги относительно
целесообразности создания двух лингвистик см. в работах [Hagége 1984a; 1984с).

Глава V. Территория знака
105
звуков человеческого языка. Иначе говоря, означающее знака не
мотивировано, оно не имеет никакого формального подобия с реальностью,
которую переводит в язык14). Этот факт, излагаемый в начальном курсе
языкознания, очевиден далеко не для всех. Видимо, стремление к
универсальной гармонии отвечает некоей глубинной потребности, заложенной
в каждой душе. Однако многим мудрецам известно, что речь идет лишь
о потребности души. В своем знаменитом письме отцу Мерсенну (1629)
Декарт отмечает, что теоретически возможно создать истинно
философский язык, в котором слова будут непосредственными символами
вещей. Однако он очень сомневается, что такой язык когда-нибудь будет
принят всеми. Что же касается его корреспондента [Mersenne 1636], то,
несмотря на страстное желание последнего воплотить в жизнь подобного
рода язык, не нуждающийся даже в изучении, настолько тот должен
быть «естественным», он все же вынужден признать, что произвольность
как основа всякого реального человеческого языка делает проект весьма
утопичным.
И все же, несмотря на то, что в подтверждение теорий о
символическом или подражательном характере звуков языка ни разу не было
приведено неопровержимого доказательства, несмотря на то, что
бесчисленные контрпримеры, опровергающие их, может подобрать любой
билингв и даже монолингв, будь он хотя бы немного внимателен, с давних
времен число подобных теорий только множилось. Эти теории
разрабатывали не только средневековые ученые, которые нередко усматривали
в грамматике ключ ко всем наукам, ибо считали, что если нам станут
известны слова и их законы, то мы сможем познать и вселенную, голоса
которой они воспроизводят. Подобные же теории процветали и в
период господства так называемого рационализма, не лишенного, впрочем,
мечтательности; при этом не проводилось различия между условностью
знака и его способностью к обозначению, то есть между условной
природой знака, который, по молчаливому соглашению, выступает вместо
обозначаемой вещи, и самой его способностью к обозначению,
обусловленной той связью, которую он поддерживает с тем, что именует. Этот
второй аспект привлек внимание, например, Кура де Жеблена15), который
поражался связи между словами и предметами:
«Как могло возникнуть убеждение, что слова не обладают никакой
энергией сами по себе? Что они не имеют никакой иной ценности, кроме
как установленной по соглашению, которая всегда может быть и иной?
Что имя ягненка может быть именем волка, а имя порока — именем
14) Этот пункт оказался предметом нескончаемых споров, причем наблюдается двоякого
рода смешение: с одной стороны, между означающим и знаком, с другой — между
произвольностью (если только она существует) связи означающее/означаемое и произвольностью
связи означающее/референт. См. по этому вопросу [Engler 1962; 1964].
,5) Кур де Жеблен Антуан (1725-1784) -- французский писатель и грамматист. — Прим.
перев.
7 Зак. 26

106 Часть вторая« Полезность лингвистического знания
добродетели? Что в течение долгих веков человек был нем и способен был
издавать лишь простые крики? Что лишь после множества бесплодных
и мучительных попыток он смог пробормотать несколько слов, а спустя
много времени заметил, что эти слова можно связывать между собой?»
[Court de Gébelin 1773-1774, 66].
Был один язык, а именно древнееврейский, который, начиная с
позднего Средневековья, завораживающе действовал на тех, кто видел в притче
о вавилонском столпотворении божью кару. Человеческая дерзость
понесла примерное наказание 16> в виде демотивации знака, когда последний
свелся к продукту простой договоренности, и в результате на земле
возникло огромное количество языков. И лишь древнееврейский, подобно
эрратическим валунам, казалось, хранил следы первоначального
родства. Именно древнееврейскому посвятил свою книгу «Восстановление
древнееврейского языка», опубликованную в Париже в 1816-1817 гг.,
знаменитый в свое время эзотерик Фабр д'Оливе [Fahre dVlivet 1960]. В этой
книге он попытался доказать, что в древнееврейском, благодаря
«удивительному изобилию производных», «нет ни единого слова, состоящего
более, чем из одного слога, которое не было бы сложным,
производным от первоначального корня» (Часть первая, «Корни древнееврейского
языка», с. 1). Имеется в виду развитая система словопроизводства как
отличительная особенность морфологиии семитских языков.
Фабр д'Оливе считал, что подобная система не может быть
произвольной. Очевидным образом смешивая фонетическую мотивацию (когда
звуки вызывают представление об обозначенном предмете или подражают
ему) с мотивацией морфологической (когда форма и смысл
производных слов регулярны и предсказуемы), он с полным правом ссылается
на Кура де Жеблена. И, разумеется, он противопоставляет его известному
защитнику произвольности знака Гоббсу: «Надо быть одержимым духом
системы <...> и, главное, коснеть в полном неведении относительно
первичных элементов языка, чтобы полагать вместе с Гоббсом — ибо вслед
за ним все наши современные ученые тоже так полагают, — что в
институте слова нет ничего, кроме произвольности; весьма необычный парадокс,
конечно; впрочем, он достоин того, кто <...> учил, что на основе опыта
совершенно невозможно заключить, что та или иная вещь называется
верно или неверно <...> уверяя, что истинность и ложность присущи <...>
лишь применению терминов». Тот же дух царит и в посмертно изданной
книге Ж. де Местра,7) «Санкт-Петербургские вечера» (1821), где можно
прочитать следующее: «Никогда не следует говорить о случайности или
'Следует, однако, отметить, что при ином истолковании, отступающем от
традиционного прочтения, вавилонское столпотворение (Бытие 11, 1-9) рассматривается как
исполнение некоего завета, а не как наказание. См. [Hagége 1978]
,7' Местр Жозеф де (1753-1821) — французский политический деятель, писатель и
философ, в 1802-1817 гг. был посланником королевства Сардиния в Санкт-Петербурге. — Прим.
перев.

Глава V. Территория знака
107
о произвольности знака»,8) (тот же автор, не моргнув глазом, приводит
ремотивирующие «этимологии» Исидора Севильского, например,
этимологию слова cadaver 'труп', якобы произошедшего от саго data vermibus
'плоть, отданная червям'). Для ученых с подобным умонастроением
мотивированность знаков связана с этикой, а на противоположном фланге
произвольность связывается с номиналистическим пониманием слов как
простых орудий именования, не имеющих никакого оправдания. Этот
номинализм, граничащий с безбожием, характерен для английской
философии, когда-то его исповедывал Гоббс, а ныне — Рассел и Остин... Однако
какими критериями могут руководствоваться антиноминалисты,
обосновывая свою позицию? Они поступают очень просто: с помощью хорошо
подобранных примеров они демонстрируют наличие якобы
естественной связи между звуками, из которых состоят слова, и вещами. Тот же
Кур де Жеблен заявляет, что «губное касание, самое доступное, самое
сладостное, самое грациозное, служило для обозначения самых первых
известных человеку существ, которые окружают его и которым он обязан
всем», в то время как «зубы столь же тверды, сколь подвижны и гибки
губы; поэтому происходящие от зубов интонации — тверды, звучны,
раскатисты»19). На эти спекулятивные построения откликнулся Руссо.
В грубости согласных и мягкости гласных он усматривал наиболее
древние следы того, что они совершенно «естественным образом» выражали
вначале, на заре человечества20).
Литература подобного рода необозрима, поэтому можно
ограничиться приведенными примерами. Подобрать контрпримеры совсем не
сложно. Все эти измышления, хотя и ставят себе целью обнаружение
мотивированности в реальных языках, по сути своей ничем не отличаются
от тех фантазий, что характеризуют историю поисков идеального языка.
Будь то Уилкинс или Бриссо, Сирано де Бержерак, Верас или Фуаньи21),
все приходят к необходимости изобретения таких языков, которые
находились бы в гармонии с природой. «Преимущество данного способа
говорения, — пишет Фуаньи22) по поводу своего „австрального"
языка, — заключается в том, что человек становится философом, как только
знакомится с первыми произнесенными словами, и в этой стране
невозможно назвать ни одну вещь так, чтобы одновременно не изъяснить ее
18) [Maistre I960]; цитируется А. Мешонником в статье «Природа в голосе»,
предпосланной переизданию «Толкового словаря ономатопей французского языка» Ш. Нодье (1828)
[Meschonnic 1984, 92]. Там же, с. 81, упоминается «этимология» слова cadaver 'труп', данная
Исидором Севильским.
19) Histoire naturelle de la parole, ou grammaire universelle et comparative. Paris, 1778 (Monde
primitif, analysé et comparé avec le monde moderne, t. II; переиздание [Court de Gibelin 1816,
98-104]. Цит. по: [Foucault 1966,118]. (Рус. пер.: [Фуко 1994, 136]. — Прим. перев.)
"> [Rousseau 1826, t. XIII, 188, 192]. Цит. по: [Foucault 1966, 118].
2|) Полезные сведения об этих авторах и их трудах содержатся в книге [Yaguello 1984].
22) фуаньи Габриэль де (1630-1692) — французский писатель. — Прим. перев.
7*

108 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
природу; это может показаться чудом, если не знать секрет их алфавита
и состава их слов» [Foigny 1676, ch. DC, p. 130].
Более серьезны исследования, посвященные ономатопеям, с
незапамятных времен привлекающие к себе внимание. На пороге нашей эпохи,
современник Кура де Жеблена Президент де Бросс23), исходя из
этимологии термина, определял ономатопею как такое образование, которое
позволяет «произвести своим голосом тот же самый шум, который
производит объект, подлежащий именованию» [Brosses 1765, 9] 24\ Однако те,
кто хоть немного знаком с лингвистическими работами, равно как и те,
кто незнаком с ними, прекрасно знают и не будут отрицать, что даже в
самых благоприятных случаях сходство не может быть достаточно полным,
ибо артикуляторные навыки и фонологические системы, свойственные
каждому языку, обусловливают разный облик слов, которые по идее
должны быть подобными друг другу, раз процесс подражания везде одинаков.
Избитым примером является пение петуха; несмотря на то, что речь идет
об одной и той же птице (этот факт сомнений не вызывает) и можно
говорить (с большой долей вероятности) об идентичности физиологии
слуха у разных людей, в различных языках ономатопеи, передающие
пение петуха, оказываются разными; ср. франц. cocorico, нидерл. kukeleku,
япон. kokekokkoo 'кукареку'.
В таком случае, не следует ли искать магическую силу языка, если
только она вообще существует, в чем-то ином, а не в элементарном и
обманчивом воспроизведении шумов окружающего мира? Ясность мог бы
внести М. Мерло-Понти25) с его феноменологическим подходом;
необходимо только подправить его несколько необычную формулировку:
«Сколько фонем, столько и способов воспевания мира <...> они
предназначены для представления предметов, но не в силу объективного
подобия, как в наивной теории ономатопеи, а потому что извлекают
из предметов их эмоциональную суть и в буквальном смысле слова
выражают ее» [Merleau-Ponty 1945, 218]. Столь суггестивной мысли следует,
однако, придать необходимую строгость, чтобы она согласовалась с
фактами. Эмоциональные категории находят отражение не в самих фонемах,
а скорее в энергичности артикуляции, в степени ясности или хриплости
голоса, в медленном или быстром темпе произнесения. Все это возможно
благодаря общему свойству человеческого вида, а именно, наличию связи
между мускульным напряжением и психическим состоянием. Поэтому
чувства отвращения, тревоги, гадливости, презрения, ненависти всегда
могут быть маркированы посредством сокращения мышц гортани.
Однако эта связь вовсе не является обязательной. Даже самое иконическое
из артикуляторных явлений — интонация, то есть мелодическая кривая,
' Бросс Шарль де (1709-1777) — французский политический деятель и писатель,
президент Дижонского парламента. — Прим. перев.
24) Цит. по рус. пер.: [Фуко 1994, 141]. — Прим. перев.
25) Мерло-Понти Морис (1908-1961) — французский философ. — Прим. перев.

Глава V. Территория знака
109
сопровождающая произнесение слова, группы слов или предложения,
отнюдь не дает нам примера совпадения во всех языках. Если бы такое
совпадение действительно имело место, то его одного было бы
достаточно, чтобы говорить о наличии подлинной связи мотивации между языком
и внеязыковой действительностью. В некоторых теориях интонации
отводится лишь побочная роль при определении сущности языка. Причина
этого ясна. Подобно энергичности артикуляции и удлинению согласных
и гласных, интонационная мелодика обязательно присутствует в любых
актах устной коммуникации, а потому считается менее интересной,
характеризующей скорее всякую языковую деятельность, чем те или иные языки.
Однако в наиболее известных опытах по выявлению схождений в
интерпретации интонационной мелодики результаты оказались
неопределенными. С одной стороны, в таких довольно далеких друг от друга
генетически, типологически и географически языках, как хуастекский
(Мексика), японский, шведский, кунимаипа (Новая Гвинея),
мелодические кривые, более или менее сходные в физическом плане, наделяются
определенными смыслами, также более или менее сходными между собой
и связанными со сходными внешними ситуациями; это удивление,
решительное неприятие, вежливая просьба, вопрос, равнозначный отрицанию
или утверждению очевидности или абсурдности (последний случай
иллюстрируется французским предложением Est-ce que les animaux possèdent
des langues? 'Разве у животных есть языки?* [Bolinger 1972]). С другой
стороны, в пределах одного и того же языка не всегда удается установить
для данной интонации некое содержание, иконическая природа которого
проявлялась бы столь очевидным образом, что одна и та же мелодическая
кривая интерпретировалась бы всеми носителями языка одинаково. Если
группе лиц, говорящих по-французски, и обладающих одинаковой
языковой компетенцией, предъявить одну только интонационную линию,
изолированную от остальной части высказывания с помощью детектора
мелодии, то обнаружится, что 80 %, 70 %, 50 % и 30 % лиц истолкуют
ее соответственно как отражение печали, страха, восхищения и радости
[Léon 1976]. Следовательно, печаль и страх хорошо идентифицируются
испытуемыми, однако цифры, соответствующие удивлению и радости,
довольно невелики и наводят на мысль о том, что интонация — отнюдь
не неопровержимое свидетельство того содержания, носителем которого
она считается. Будучи пространственной проекцией гортанной мимики,
интонация, несомненно, представляет собой мелодический жест,
частично обусловленный субстанцией, то есть физиологией мышц. Однако,
став неотъемлемой частью речи, она поступает в распоряжение языка
и становится всего лишь одним из элементов, которые сообща участвуют
в производстве смысла; следовательно, она также подвергается
кодированию и вместе с другими элементами используется для достижения
указанной цели.

110 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
Так же обстоит дело и с другими явлениями просодии, например,
с экспрессивным удлинением гласных. Во многих языках с его помощью
выражается значение превосходной степени или происходит
эмфатическое выделение. Но оно может также выражать различные эмоции,
например, нежность при обращении к детям или в разговоре
влюбленных. Также и удлинение согласных выражает не только агрессивность,
но иногда и изумление или удивление. В общем плане можно сказать, что
основной значимостью, частично иконической, экспрессивных средств
является интенсификация, независимо от того, какова действительная
природа явления, сила которого изображается языковыми средствами.
Кроме того, во многих языках есть удвоенные согласные или гласные;
в большинстве случаев это обычные фонемы в ряду других, и им не
соответствует никакое особое означаемое, которое было бы закреплено
за фонетическим признаком количества. В то же время в других языках,
например, карок, вийот, юрок (алгонкинская семья, Северная
Америка), некоторые удвоенные согласные, независимо от той роли, которую
они играют в структуре означающего знака, наделяются
окказиональной функцией отсылки к физическим особенностям собеседника [Hagège
1976, 146]. Все же этот случай звукосимволизма остается изолированным
в кругу известных нам языков.
В многочисленных языках Африки, Юго-Восточной Азии, Океании
фонемы обладают признаком, который более всего сближает их с
просодическими явлениями; это тон, то есть вокальная мелодия, которая
иногда звучит ровно, иногда повышается или понижается, а иногда
изменяется в обоих направлениях и сама по себе различает гласные или слоги,
тождественные в иных отношениях. Разумеется, в этих языках можно
обнаружить случаи корреляций между тоном и содержанием. Например,
в некоторых африканских языках самый высокий тон, то есть тот тон,
который, выражаясь в терминах акустики, соответствует самой высокой
частоте колебаний, используется вместо лексического, или исходного,
тона (который сам может быть высоким), когда хотят маркировать
усиление утверждения, в частности, чтобы выделить (поместить в фокус)
важную информацию. Напротив, самым низким тоном, также в порядке
субституции, произносится один из гласных слова, которое в
составе высказывания несет менее важную или менее новую информацию.
Так обстоит дело в языках тура, вобе (Кот д'Ивуар) и эфик (Нигерия)
[Bearth 1980]. Но, за исключением этих языков и некоторых других,
в которых наблюдается сходное явление, наделение тона информативной
ролью происходит редко. Причину этого понять нетрудно. В тех языках,
где тоны входят в число различительных средств, они кодифицированы
и образуют систему. В лексике, а иногда и в грамматике этих языков
они имеют статус релевантных признаков, свойственных сегментам —
носителям тона. Подобно месту артикуляции (имеются в виду гласные,
артикулируемые в передней или задней части ротовой полости), степени

Глава V. Территория знака
111
раствора (имеются в виду открытые гласные, вроде а, или закрытые
гласные, вроде /), огубленности (имеются в виду огубленные гласные,
вроде и, или неогубленные гласные, вроде /), тоны также способствуют
идентификации этих сегментов, каковыми чаще всего являются гласные.
Таким образом, мы убедились, что нелегко подтвердить вескими
доказательствами предположительную символическую значимость
речевой мелодики. И поскольку решение этой задачи, логически рассуждая,
должно представлять еще большие трудности в случае отдельных
звуков, которые не связаны непосредственно с мелодическими жестами,
а именно в случае согласных и гласных, то можно было бы подумать,
что по крайней мере последние не должны давать поводов для
подобных предположений. Но и здесь многие не в состоянии столь быстро
смириться и оставить древнюю веру в магическую силу языка, который
представляется им огромной пещерой, куда доносятся отзвуки голосов
вселенной. Эта вера идет из глубины веков и очень живуча. Приходится
признать, что сама форма органов речи и совершаемые ими движения
придают этой вере видимость обоснованности. Уже цитированный
нами де Бросс подчеркивал возможность сходства: «Звук, проистекающий
из формы и естественных движений органа <...> становится
наименованием предмета» [Brosses 1765, 9]. А его современник, аббат Копино
полагал, что «впечатление от красного цвета (rouge), который является
ярким, быстрым, резким для взгляда, будет очень хорошо передано
звуком Л, производящим аналогичное впечатление на слух» [Copineau 1774,
34-35; цит. по: Foucault 1966, 123] 2б>. Более того, поскольку раскатистое
произношение звука г предполагает напряжение и вибрацию языка, то г
воспринимается как эректильный звук [Hollös 1922], ибо, как нас уверяют,
«язык и пенис — единственные мышечные структуры, прикрепленные
только к одной кости. Форма и цвет языка усиливают аналогию» [Fönagy
1983, 97]. Этот внутренне переживаемый символизм, якобы,
подтверждается разнообразными фактами: звук г часто встречается в поэтических
текстах, темой которых является мужественность в ее повелевающей
форме или пульсация мужских гениталий [Fönagy 1983, 96-97]. Рассказывают
о чувстве смущения и стыда, которое испытала чукотская девушка, когда,
читая некий текст на уроке родного языка, она натолкнулась на слова,
содержавшие раскатистое г, ибо этот согласный звук в чукотском языке
встречается только в мужской речи, а в женской он заменяется на препа-
латальный шипящий S (ch во французской графике) [Bogoraz 1922, 665].
Движение языка по направлению к центральной части твердого нёба
будто бы изображает близость, а значит, и все, что с ней
ассоциируется в воображении: интимность, мягкость, нежность, малая величина.
В частности, не раз утверждалось, что самый палатальный из всех
палатальных гласных, то есть звук /, почти повсеместно встречается в словах,
2б) Цит. по рус. пер.: [Фуко 1994, 142]. — Прим. перев.

112 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
означающих «маленький» или какое-либо другое понятие того же
семантического поля. Также было замечено, что и другие звуки, артикулируемые
в палатальной и препалатальной зоне: шипящий согласный /, гласный
и (и во французской графике), характерны для аффективной или
слащавой речи, с которой взрослые обращаются, например, к домашним
животным. Чувство щекотки, возникающее при касании передней части
твердого нёба языком во время произнесения некоторых палатальных
согласных, заставляет усматривать в последних свойства, намекающие
на эротическую жестовость. Полость рта в целом полуосознанно
сближается с женскими половыми органами; лексика многих языков открыто
побуждает к этому, как, например, слово lèvres 'губы* во французском.
К. Абрахам говорит даже об «оральной мастурбации» по поводу одного
из своих пациентов, который испытывал сладострастное чувство, лаская
языком свое нёбо27). Стало общим местом подчеркивать связь между мю-
тацизмом (склонностью к частому произнесению звука т) и ностальгией
по материнской груди, к которой приникают губы, по поцелуям, ибо
в них также участвуют губы; связь усматривается и с половым актом.
Все эти положения, ставшие классическими в литературе,
посвященной мотивированности звуков языка, не то чтобы совершенно неверны —
они заключают в себе только часть истины. Субстанциальные
«универсалии», которые можно вроде бы вывести, опираясь на ряд ярких примеров,
теряют всякую ценность, стоит только расширить поле исследования. Так,
можно найти многочисленные контрпримеры, опровергающие наличие
связи между звуком / и понятием малой величины; из 750 обследованных
языков в 58 % из них эта связь подтверждается, а в 42 % опровергается 28>.
Некоторые из контрпримеров хорошо известны: англ. big, араб, kabïr
'большой*, венг. klcsi 'маленький', но арго 'мелкий*. Образность языка
в действительности не обязательно совпадает с воображением его
носителей. В одном любопытном эксперименте [Ют 1977] с предъявлением
испытуемым списка выдуманных слов было установлено, что носители
корейского языка, который, как известно, богат именно
контрпримерами (в нем много слов с открытым а, означающих малую величину), '
все же, как и большинство других людей, ассоциируют малую величину
со звуком /, а большую — со звуком о. Перед нами один из тех случаев
(их число меньше числа противоположных случаев), когда представления
носителей языка питаются не тем, что говорит их собственный язык,
а сенсорными реакциями, не имеющими отношения к языку.
Как бы то ни было, опровержений тезиса о мотивированности звуков
языка накопилось слишком много, поэтому стоит серьезно задаться
вопросом о его обоснованности. Разумеется, на самом первом этапе нашей
' Пива «Догенитальный этап» из книги «Развитие либидо» (1916) {Abraham 1966, 246].
28' См. [Hagêge 1982, 25]. В подсчетах учтены также языки, где встречаются примеры того
и другого типа.

Глава V. Территория знака
113
предыстории могла существовать естественная связь между некоторыми
смыслами и некоторыми звуками. Она продолжает жить в той
способности стимулировать ассоциации, которую приписывают звукам, часто
преувеличивая ее, некоторые современные схоласты с их
самодовольными гиперинтерпретациями, паразитирующие на психоанализе. Однако
любое соответствие между звуком и смыслом можно отбросить заранее,
если принять во внимание один непреложный факт: существует
глубокая пропасть между бесконечностью смыслов, подлежащих выражению,
и весьма ограниченным количеством звуков, которые может произнести
человек. Поэтому ни один из этих звуков не может специализироваться
регулярным и общепринятым способом в функции перевода в язык
только какой-либо одной части универсума. Вопреки тому, что писал Руссо
в процитированном выше отрывке из «Очерка о происхождении языков»,
противопоставление между согласными и гласными, одно из немногих
средств различения, широко представленных во всех языках, не может
и в наше время по-прежнему отражать некое конкретное
противопоставление (грубость/нежность) между предметами чувственного мира, даже
если допустить, что оно было наделено этой ролью на заре
человеческой истории (неясно, правда, в «единственном» языке, предполагаемом
такой концепцией, или одновременно в нескольких языках, возникших
в разных местах планеты). Означающее знаков действительно разлагается
на фонемы — звуковые единицы, различающие слова; им, однако, не
соответствует никакое собственное означаемое. Если бы у фонем было свое
означаемое, тогда как могли бы они одновременно справляться с
задачей его выражения, и с той задачей, которую они обязаны выполнять
в любом языке — различать слова? Как это возможно, если учесть, что
одной из причин широкого распространения омонимии является
небольшое число фонем и скромность формальных средств, которыми языки
располагают в целом, по сравнению с безграничностью того, что может
быть помыслено?
Из сказанного выше можно вывести одно следствие, не
обладающее непосредственной очевидностью: условность и мотивированность,
вопреки распространенному убеждению, вовсе не исключают друг друга.
Можно сколько угодно заниматься выявлением соответствий,
подсказываемых анатомией органов речи и физиологией речепроизводства.
Однако, поступая так, не следует упускать из виду, что языкам приходится
до предела эксплуатировать те скудные средства различения, что
предоставлены им природой. Стало быть, условность предначертана языкам
изначально. По этой причине, исключая из рассмотрения некоторые
конкретные артикуляции, можно утверждать, что общие суждения по поводу
характера разнообразных звуков, производимых человеком и
рассматриваемых в их сравнении, извечно тяготеют к спекулятивности, если только
не оценивать их в контексте их высказывания. В своей лекции 1893 г.,

114 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
озаглавленной «Человечение языка»29), И. Бодуэн де Куртенэ упоминает
два противопоставления, «между гортанью и полостью рта в целом» и «то,
которое наблюдается в полости рта между передними частями и органами
и задними частями и органами». И далее он продолжает: «повсюду
наблюдается упадок активности гортани в пользу активности полости рта,
независимо от того, просто ли исчезает первая или же она частично
заменяется второй. Так, древние аспираты индоевропейского языка ph9 th> kh9
bh, dh, gh, которые произносились с придыханием, шедшим из гортани,
в более молодых языках этой семьи претерпели значительную редукцию;
в одних — славянских, балтийских (литовский, латышский), кельтских,
иранских — придыхание бесследно исчезло, в других языках, где оно
играет роль важного различительного признака, оно сохраняется, но
перемещается из гортани в полость рта — в германских языках, греческом
и т. д. В этом переносе речевой активности из глубинных и потаенных
областей в верхние и более передние области, которые более на виду,
в этом Excelsior!, которое, словно приговор, определяет жизнь языка,
все историческое развитие его звуковой стороны, я вижу проявление его
последовательного человечения через ряд непрерывных этапов. Это
восхождение речевой деятельности из глубин на поверхность, ближе к лицу,
прекрасно гармонирует с положением тела двуногого существа, кото-,
рое занимает возвышенное положение и бестрепетно взирает с высоты
на окружающий мир»30).
Конечно, прямохождение, освобождение передних конечностей и
посадка головы сыграли существенную роль в судьбах человеческого вида,
с ними тесно связано и развитие головного мозга. Однако Бодуэн де
Куртенэ несколько смещает временной порядок, ибо речь идет об эволюции
языков в историческую, а не доисторическую эпоху. Если следовать
положениям Бодуэна де Куртенэ буквально, то получится, что такой язык, как
арабский, богатый гортанными артикуляциями, окажется языком
первобытного общества! Бодуэн де Куртенэ представляет в качестве общей
особенности человеческого вида такой тип эволюции, который, по его
мнению, является линейным, в то время как в тех же индоевропейских
языках, о которых говорится в лекции, эта эволюция вовсе не линейна,
а составляет лишь часть цикла (см. главу II, с. 39, главу X, с. 236).
Таким образом, гортанные артикуляции не следует обязательно связывать
с меньшей степенью человечения. И в этом случае поиски звукосимво-
лизма могут ввести в заблуждение, даже если отправной точкой служат
вполне очевидные факты.
29) [Bodouin de Courtenay 1893]. Текст представлен и переведен на французский (К. Ажежем)
в книге [Jacob 1973, 162-164].
^ Цитата дается в переводе с французского. Отрывки из этой работы в переводе
на русский язык см. в кн.: Бодуэн де Куртенэ И. А. Избранные труды по общему языкознанию.
Т. I. М.: Изд-во АН СССР, 1963, с. 258-264. - Прим. перев.

Глава V. Территория знака
115
Можно ли говорить о правильности наименований, верно
отражающих природу вещей, или же в любом обществе они результат чистой
условности? Этот извечный вопрос, мучивший Кратила, почти в ту же
платоновскую эпоху, но совсем в ином месте, далеком от Греции,
занимал философов-конфуцианцев. На самом общем уровне рассуждения
этот спор может иметь отношение к языковой способности, но не к
отдельным языкам. Как утверждает Гермоген в споре с Кратилом, личные
имена в разных языках соответствуют одному и тому же естественному
референту. Даже в одном и том же языке системы звуков постоянно
претерпевают изменения, поэтому имя данного предмета также изменяется,
хотя и не перестает обозначать тот же самый предмет (который не
изменяется с той же быстротой, что и имя). К тому же звуки, ассоциируемые
на каком-либо основании с данным предметом, обнаруживаются в
означающих и других знаков, которые с этим предметом никак не связаны.
Но и это еще не все. Мир референтов, о котором говорит язык,
не может непосредственно контролировать использование фонем, ибо их
определяющим свойством является прежде всего их внутренняя
солидарность: каждая фонема, выступающая в том или ином слове, связана
с каждым появлением той же фонемы в другом слове. К этим связям,
лежащим в основе тождественности фонемы, добавляется сеть отношений,
в которые она вступает с другими фонемами в рамках той системы, что
характеризует фонологию каждого языка. Независимость представляющего
звука от представляемого предмета четко проявляется в том направлении
изменений, которые претерпевают фонологические системы языков, хотя
верно и то, что причины эволюции в значительной мере случайны. Эти
системы, а также и язык в целом как структура репрезентации, строятся
как нечто внешнее по отношению к референту. Означающее связано
неразрывной связью не прямо с референтом, а со своего рода отсроченным
референтом, то есть с означаемым. Природа этого
отличения-отсрочивания (dif-férence) совершенно ясна: означаемые также образуют свои
сети взаимозависимостей, определяющие лексическую структуру каждого
языка. Разумеется, референт не исключается из числа элементов,
служащих конструированию и толкованию смысла, однако неразрывность
связи двух сторон знака одновременно гарантирует их лингвистический
статус и их автономность.
Все, что удается объяснить сторонникам тезиса о мотивированности
связи двух сторон знака, это способность некоторых звуков или их
комбинаций вызывать определенные представления в конкретных ситуациях.
Однако, хотя эта способность и отводит определенное место
экспрессивности, она, подчеркнем еще раз, совместима с условной природой звуков.
Лучше говорить об условности, а не произвольности (термин Соссюра),
ибо произвольность подразумевает как чистую случайность, так и свободу
выбора, спорадические же мотивации ставят под сомнение случайность,
а наше неведение относительно далекой эпохи детства языка делает

116 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
проблематичной свободу выбора. Способность звуков вызывать
образы иллюстрируется одним типом ономатопей, широко представленных
в языках Африки и Азии; мы имеем в виду идеофоны. В них используются
такие артикуляции или сочетания звуков, которые в силу своей
относительной редкости приобретают особую экспрессивность; с их помощью
в язык переводятся особые чувственные или умственные впечатления,
связанные с определенными предметами, движениями или ситуациями.
Однако, вопреки ожиданиям и несмотря на всю ту экспрессивность и
силу фантазии, что находят свое проявление в речи наиболее одаренных
рассказчиков, прибегающих к идеофонам, последние представляют собой
строго кодированные компоненты лексики как совокупности условных
ассоциаций между звуками и смыслами, признаваемых всеми членами
одной и той же языковой общности. Среди прочих, корейский язык
выделяется регулярностью параллелизма между чередованием начальных
согласных в идеофонах с редупликацией и совершенно конкретными
вариациями соответствующих смыслов, входящих в определенным
образом организованную семантическую структуру. Например, идеофон golong
golong (с начальной звонкой g) произносят, когда говорят о звуке
плещущейся жидкости в неполном сосуде или о колеблющемся человеке;
идеофон kolongkolong (с начальной глухой к) — когда говорят о более сильном
шуме в тесном пространстве; идеофон kholong kholong (с начальной
придыхательной kh) — когда говорят о плескании жидкости в почти пустом
сосуде. Мало того, что идеофоны строго кодированы, многие звуки,
фигурирующие в их составе, присутствуют и в других словах соответствующих
языков; причина тому все та же: из-за ограниченности фонологических
средств различения возрастает степень использования каждого из них.
Следовательно, в случае идеофонов, как и в случае ономатопей иных
типов, нельзя говорить о звукосимволизме в строгом смысле слова. Символ
не столь условен, как языковой знак, в нем легче обнаружить связь, пусть
и рудиментарную, с символизируемой вещью. Условная же природа
языковых знаков отводит символической деятельности, даже в случае явной
подражательности, сравнительно незначительную роль.
Грамматика и иконичность
Если в языках отсутствует звукосымволызм в строгом смысле слова,
может быть, в них имеется по крайней мере морфосимволызм (то есть
символизм, присущий структуре слов, состоящих из нескольких слогов)?
Иными словами, можно ли сказать, что структура слов, групп слов и
предложений иногда представляет собой изображение означенных предметов?
На это, вроде бы, указывает одно универсальное явление, впрочем,
широко представленное и в упомянутых выше идеофонах. Речь идет о повторе
элементов, чаще всего в виде их удвоения. Его можно квалифицировать
как иконическое в случае, если повтор одного, двух или более слогов

Глава V. Территория знака
117
слова или слова в целом является своего рода фотографией того, о чем
говорится, а именно, множественности, длительности, интенсивности,
нарастания, значительного усилия. Этот прием используется в лексике
и даже грамматике огромного числа языков; это могут быть формы
множественного числа или интенсивности имен, итеративные, дуративные,
прогрессивные и т. п. формы глаголов. Но и в этом случае изменения,
внутренне присущие природе языка, затемняют изначально ясную связь,
и в конце концов структуры демотивируются. Примером могут служить
формы перфекта в древнегреческом и латинском: презенсу tango *я трогаю'
соответствует перфект tetigi 'я дотронулся* — исключительно
грамматическая форма выражения аспекта или времени, в которой стерты всякие
следы значения экспрессивности. Подобных примеров множество.
Можно ли найти в морфосинтаксисе более убедительные примеры
иконичности, кроме удвоения? Часто наблюдается параллелизм между
реальностью и языком при выражении отношений более или менее
неотторжимой принадлежности, более или менее непосредственной
каузальности, более или менее значительного следствия некоего действия, более
или менее непосредственного следования. Этим отношениям, которые,
несмотря на их разнообразие, можно распределить по двум
понятийным группам «непрерывность/прерывистость», во многих языках
соответствуют две различные структуры: в той, что выражает прерывистое
отношение, наблюдается нечто вроде имитации фактической ситуации,
поскольку вводится дополнительный языковой элемент в виде
грамматического слова, которое отражает опосредованность, в то время как
в другой структуре связываемые элементы оказываются в
непосредственном соседстве.
Так, в современном иврите, в языке палау (Микронезия) [Hagège
1985], в языках манде (Западная Африка) неотторжимая принадлежность
(когда имеются в виду части тела или близкие родственники) маркируется
аффиксом или просто соположением слов, а отторжимая принадлежность
(когда имеются в виду предметы или понятия, которые не являются
составной частью посессора) маркируется независимой морфемой. В ам-
харском (Эфиопия), миштекском (Мексика), японском языках морфема,
маркирующая косвенную причинность, длиннее и сложнее, чем та,
которая используется в случае непосредственной каузальности [Haiman 1983].
Во французском наблюдается сходная ситуация, если считать, что во
фразе Je lui ai fait apprendre sa récitation 'Я попросил его выучить наизусть
текст урока* с косвенным падежом местоимения lui 'ему', иногда
называемым «непрямым», подразумевается меньшая степень инициативы
со стороны je 'я', чем во фразе Je l'ai fait apprendre sa récitation 'Я
заставил его выучить текст урока', где Г 'его' — форма прямого падежа.
В языке тонга (Полинезия), в кабардинском (Кавказ), в языке палау
противопоставлены две структуры высказывания с переходным глаголом;
в одной отсутствует, а в другой присутствует морфема, символизирующая

118 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
разрыв между глагольным действием и его результатом в зависимости
от того, является ли это действие более или менее завершенным,
затрагивает ли оно объект в большей или меньшей степени [Hagège 1982,
50-51]. Во французском подобное противопоставление обнаруживается
в выражениях fouiller ses poches 'обшаривать свои карманы' — fouiller dans
ses poches 'рыться в своих карманах', pénétrer un objet 'пронизывать
предмет' — pénétrer dans un objet 'проникать в предмет', toucher quelque chose
'трогать что-либо' — toucher à quelque chose 'дотрагиваться до чего-либо'
[Hagège 1983a]. Наконец, в языке фефе (Камерун), море (Верхняя
Вольта, Буркина-Фассо) и во многих других языках Африки, а также Азии
существуют структуры, именуемые структурами с глагольными рядами,
в которых два глагола непосредственно соседствуют друг с другом или же
разделены сочинительным элементом в зависимости от того, являются ли
соответствующие внедискурсные события одновременными или
последовательными, либо же в зависимости от того, образуют ли события
обычную хронологическую последовательность или же связаны между
собой отношением финальное™. Так, в языке фефе противопоставлены
следующие две структуры: à kà sd' n-zfl wuzâ (букв, 'он прошедшее время
прийти и-съесть пищу') 'он пришел и поел' — à kà sd'zfl wdzä 'он пришел,
чтобы поесть'.
Можно подыскать и другие примеры живописания событий
средствами языка. Любопытное явление наблюдается в языке хуа (Новая Гвинея).
В этом языке взаимность обозначается парадоксальным способом: к
глаголу, стоящему в конце высказывания, добавляется суффикс, функцией
которого является указание на то, что на самом деле глагол не
заканчивает предложение и за ним должен следовать другой глагол, то есть он
заставляет вернуться к началу высказывания. Подобную языковую
структуру можно интерпретировать только как обращение действия на себя,
которое в реальной действительности как раз и осуществляется взаимным
действием [Haiman 1980]. Можно считать, что в последнем примере, как
и в предыдущих, грамматическими средствами изображается некий
признак явлений внешнего мира. Однако все это лишь часто встречающиеся
случаи, но отнюдь не универсальный закон. К тому же,
проиллюстрированные нами иконические свойства — это свойства не конкретных
звуков, а гораздо более абстрактных сущностей — фразовых структур.
Мечта о магическом языке
После того, как мы рассмотрели структуру знаков — многие часто
наделяют их душой — а также иконические грамматические структуры,
можем ли мы говорить о магии языка в связи с мотивированностью
языковых явлений, то есть в случае наличия прозрачной связи, иногда
наблюдаемой между смыслом и звуком? Магические действия
заменяют практические путем их имитации. Считается, что эта игра способна

Глава V. Территория знака
119
инициировать, вызвать к жизни само реальное действие. В истории
языков предпринимались более или менее осознанные инициативы с целью
сокращения сферы условного; такие инициативы предстают как
перенесение магических практик на звуки языка. Но, рано или поздно, эти
практики разбиваются о скалу конвенциональности, хотя, надо сказать,
и оставляют на ней выбоины. Это весьма слабое утешение оказывается
достаточным, чтобы подвигнуть на новые предприятия. Мы
постоянно наблюдаем стремление к ремотивации, периодически разрушающей
окостенелость произвольных знаков. Таким образом, те, кто
пользуется языками в актах диалогического общения, оставляют свой автограф
в истории языков. Жизнь была бы проще, если бы не было постоянного
напряжения между двумя полюсами: мотивированный знак — знак
условный! Ремотивация — это продукт как регрессивной тенденции в речи, так
и потребности в выразительности, в обновлении форм, когда последним
стремятся придать большую согласованность с представляемыми с их
помощью вещами, вместить в них сам мир со всеми его звуками. Таким
образом, двигаясь от условности к мотивированности, а от нее снова
к условности, человеческие языки проходят бесконечный ряд циклов.
И если мы все же говорим о преобладании условности, то только
потому, что циклическим превращениям подвержена лишь часть лексики
и грамматики. В большинстве же случаев языковой знак, в результате
неизбежной эволюции, изничтожает телесную субстанцию, из которой
он родился и благодаря которой был укоренен в мире. Акт самоубийства
оказывается неизбежным.
Да, неизбежным, ведь если бы все было по-иному, если бы знак
безмятежно хранил свою связь с внешним миром, коммуникация вскоре
стала бы невозможной, или же превратилась в еле слышный голос
совершенно рудиментарного общения. В таком случае не смог бы возникнуть
семиотический объект в чистом виде, способный означивать,
продуцируя смысл посредством звуков. Языки возможны лишь при условии, что
семиотический объект обрубает свои внешние связи, становится
условным способом представления, отрывается от того, что он представляет.
Языки делают возможным дискурсное овладение миром, лишь изгоняя
мир из своей субстанции. Если бы в них было столько же различных
форм, сколько во внешнем по отношению к языку мире имеется понятий,
предметов и связей между ними, они оказались бы непригодными для
использования, поскольку накладывали бы неимоверную нагрузку на
память. В действительности нигде подобного языка не обнаружено. Таким
образом, в людских сообществах, в силу особенностей человеческого
вида, языки предстают как нечто парадоксальное. Хотя языки есть везде
и на всем протяжении человеческой истории не переставали изменяться,
они представляют собой системы без места и возраста, и в то же время их
последовательные манифестации могут быть локализованы в
пространстве и во времени. Эта двойственная природа языков, противоречивость

120 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
которой они нейтрализуют самим своим существованием, превратила их
в важнейший инструмент абстрагирования.
Судьба языков весьма поучительна. Ибо, если они устроены
подобным образом и сами по себе не являются знанием, как можно тогда
поддержать тот взгляд, который ныне активно распространяется в
средствах массовой информации и согласно которому в конце XX в. в сфере
научных исследований наметилось примирение рационального с
символическим? Будь то в физике или в биологии, ученые, якобы, все чаще
используют процедуры и понятия (генетическое поле, взаимодействие,
нераздельность и т.п.), которые не чужды мифологическому и
магическому мышлению. Действительно, некоторые метафорические
формулировки ученых, и в прошлом и в настоящем, могут показаться похожими
на заклинания, однако науки ни в коей мере не отказываются от того,
что является их определяющей особенностью — от рационального
познания вселенной и ее законов. История человеческих языков наглядно
показывает, как разум человека то хватается за мифы, то порывает с ними.
Это колебательное движение не имеет конца. Человек диалогический
испытывает ностальгию по вселенной. Не в том смысле, что он
настолько глуп, что желает, вопреки очевидности, пробивающей себе дорогу
по крайней мере со времен Аристотеля, с помощью конечного числа слов
представить бесконечное число вещей, а в том смысле, что он не может
смириться с полным стиранием следов материального мира в языке. Вот
почему диалектика условности и мотивированности позволяет нам узнать
кое-что о человеке говорящем, который постоянно приводит нас в
замешательство. Периодически испытывая желание теснее прильнуть к миру
вещей, он все же от него отворачивается. Фонологические системы,
которые человек бессознательно строит для своего языка и внутренняя
связность которых позволяет реагировать на многочисленные внешние
факторы, нарушающие равновесие, не теряют своей устойчивости из-за
того, что он время от времени наделяет их новым зарядом
экспрессивности. В основной своей части они достаточно защищены от шумов
вселенной. Таким образом, в человеческом мышлении преобладает
уровень абстракции, позволяющий строить таксономии, и в то же время
оставляющий возможность вести речь о природе. Практика человека
рациональна, но инстинкт толкает его иногда к магии.

Глава VI
Язык, реальность, логика
Язык и мир
Если для людей мир реально существует, то лишь потому, что в их
языках есть имена того, что они могут воспринимать благодаря своим
органам чувств или приборам. Самим вещам мало дела до того, есть ли
у них имя или нет, однако для человека как вида, который живет
среди вещей, чрезвычайно важно иметь для них имена. Эта истина,
характеризующая языковую способность человека, излагается, правда,
в ином контексте, но столь же отчетливо, что и в теоретическом трактате,
в самом лингвистическом из художественных произведений — в книге
Л. Кэрролла «Алиса в стране чудес». «Насекомые откликаются на свои
имена?» — спрашивает слепень, на что Алиса отвечает: «Кажется, нет». —
«Тогда зачем же им имена, — возражает слепень, — если они на них
не откликаются?». На это Алиса метко возражает: «Им имена вовсе
ни к чему, но мне кажется, что это нужно людям, которые дают им
имена. Иначе, зачем бы вещи имели имена?» [Carroll 1960, 225] 1К
Тем не менее дать имя вещи значит классифицировать ее, а не
воспроизвести. Когда мы наделяем вещи именами, мы не просто приклеиваем
к ним этикетки. Строить или истолковывать предложения — это не то же
самое, что фотографировать предметы или рассматривать их
изображения. Если бы слова в языках были только образами вещей, никакое
мышление не было бы возможным. Мир не источает никакой мысли,
но он является объектом мышления человека, ведущего о нем речь. Стало
быть, слова, точнее, то, что в языкознании именуется знаками (см.
главу V), — не просто этикетки, множество которых составляет язык в виде
обычного инвентарного списка. Слова не пункты некоей таксономии,
перечисляемые один за другим, а источники понятий; благодаря им мир
распределяется по понятийным категориям. Следовательно, это такие
категории, которые ни в коей мере не присущи самой природе вещей. Язык
перевоссоздает для собственного пользования, присваивает себе предметы
') В оригинале неточность: цитируемое место относится к сказке «Алиса в Зазеркалье».
Текст дается по французскому переводу, чтобы сохранить важные для К. Ажежа оттенки
смысла. См. в рус. пер.: Кэрролл Л. Приключения Алисы в стране чудес. Сквозь зеркало
и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье. М.: Наука, 1990. С. 144. — Прим. перев.

122 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
и понятия внешнего мира (которые образуют то, что лингвисты называют
референтом; см. выше). Это конструирование подвержено постоянным
изменениям, поскольку употребление знаков варьирует в зависимости
от различных дискурсных ситуаций; различны и идеологические модели,
отражающие эти ситуации.
Таким образом, языки, говоря о мире, перевоссоздают его. Они
упорядочивают предметы и понятия в соответствии с тем, что можно
назвать принципом двойного структурирования.
Структурирование первого рода заключается в образовании
категорий посредством абстрагирования и установления иерархии между ними.
В мире нет таких предметов, как множественность, единственность,
двойственность, одушевленность, личность, качество, количество, посес-
сивность, детерминация, агенс, пациенс, переходность, цвет, родство.
Однако все эти категории наличествуют в языках в качестве
универсалий; они, конечно, не присутствуют в каждом языке одновременно
и не выражаются одинаковыми формальными структурами, но они
образуют множество возможных элементов, внутри которого каждый элемент
занимает свое место.
Структурирование второго рода носит внутренний характер.
Благодаря ему языки предстают в виде многоуровневых сетей
взаимозависимостей. Означаемое знака как составной части словаря и, в частности, как
элемента той или иной семантической зоны определяется своим отличием
от других означаемых (см. главу V, с. 96-97). Фонологическая и
грамматическая системы каждого языка связаны между собой (как в истории, так
и в синхронии) связями взаимодействия, которые ничему не
соответствуют во внеязыковой действительности; противопоставляясь последней,
они обусловливают автономию языков как моделей производства
смысла. По этой причине языки функционируют как хранилища понятий
или как классификационные принципы. Характер функционирования
языков и определяет эпистемологическую границу между лингвистикой
и естественными науками, хотя языки иногда рассматриваются как
естественные сущности.
В отличие от физики или биологии, лингвист избирает объектом
исследования отнюдь не элементы чувственно воспринимаемого мира.
Конечно, в современной физике и биологии в основу объяснительных
теорий кладутся такие упорядочивающие понятия, которым ничего не
соответствует среди реально существующих предметов. Однако эти понятия
выводятся непосредственно из наблюдений над явлениями, объяснить
которые они и призваны в качестве основополагающих принципов.
Причем они тут же отбрасываются, как только изобретается новая понятийная
сетка, то есть новая теоретическая модель, позволяющая отразить большее
количество наблюдаемых явлений.
Напротив, понятия, создаваемые посредством знаков человеческих
языков, никоим образом не являются сиюминутными моделями знания,

Глава VI. Язык, реальность, логика
123
от которых в один прекрасный день постараются избавиться ради иных,
более адекватных, понятий; все же следует признать, что в определенном
смысле языковые понятия образуют интерпретационную сеть. Именно
из них ткется ткань языка. Интерпретационная сеть может измениться
лишь в результате эволюции языковых понятий, которая столь же
естественна, как и эволюция его структур, и с таким же трудом поддается
контролю. Таким образом, если естественные науки сами создают свои
понятия и категории, которые им нужны для описания и объяснения
явлений чувственно воспринимаемого мира, то лингвистика, подобная в этом
отношении другим наукам о человеке, находит свои категории и понятия
уже полностью готовыми в самих языках. В качестве иллюстрации может
послужить различие, проводимое лингвистами-структуралистами между
фонетикой и фонологией. Фонетика подобна наукам о природе, ибо ее
целью является установление, на артикуляционной и акустической
основе, категорий звуков, которые способен производить аппарат фонации
(от губ до гортани) и которые могут восприниматься органом слуха.
Фонология же изучает фонемы конкретного языка, то есть классы звуков,
уже сформировавшиеся в этом языке и используемые для различения
знаков. Конечно, буквенное письмо, отражая произношение той эпохи,
когда оно возникло, по прошествии некоторого времени уже не в
состоянии точно передавать все имеющиеся в языке фонемы как продукт
непрерывной эволюции. Но иногда и сами говорящие в какой-то
степени осознают фонемы. Фонолог может опереться на их представления,
чтобы выделить фонемы в качестве функциональных единиц, не всегда
находящих непосредственное выражение.
Все, что дозволяется грамматикой того или иного языка, можно
высказать независимо от того, готов ли адресат понять и принять сказанное.
Банальным примером является противопоставление между
одушевленностью и неодушевленностью в том виде, как оно представлено в языке.
Если по-французски высказывание Une maison de retraite héberge du vieillard
букв. 'Дом престарелых приютил часть старика' 2> звучит нелепо, то лишь
потому, что мы не привыкли рассматривать человека как неисчисляемую
массу и соответствующим образом представлять его в языке. Но сам
язык никоим образом не запрещает нам этого делать. Приведенное
высказывание кажется спорным по той причине, что язык обеспечивает
возможность употребления партитива при обозначении «части» человека,
хотя такая возможность используется не часто. Подобным же образом
обстоит дело и с любой другой комбинацией слов, в которой
сознательно нарушается обычная совместимость, называемая семантической
(о семантической совместимости можно говорить лишь в том случае,
если смыслы являются отражением вещей): Paul se répand partout букв.
2) В данном примере существительное vieillard 'старик' употреблено с партитивным
артиклем du, обычным при неисчисляемых существительных. — Прим. перев.

124 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
'Поль распространяется повсюду', Jeanne a encore mis bas 'Жанна снова
отелилась* и т. п. «Этикет не разрешает резать того, кому вас только что
представили», — восклицает королева, после того как Алиса отрезала
для нее кусок бараньего бока, которому ее сначала представили со всеми
церемониями [Yaguelio 1981, 159] 3>; тем самым бараний бок оказался
приобщенным к сфере человеческого, поскольку язык позволяет
говорить о представлении друг другу в данном смысле, лишь когда речь идет
о человеческих существах.
Об относительной независимости языка от внешнего мира
свидетельствуют и личные местоимения. Как мы сказали выше, имена не просто
этикетки. Они отфильтровывают реальность, превращают ее в предмет,
годный для обдумывания и высказывания. Однако благодаря этому
фильтрованию, они удерживают в себе некое содержание. Напротив, личные
местоимения удивительны тем, что у них нет никакого устойчивого
референта вне конкретной ситуации диалога. В тех языках, где глагол не может
употребляться без показателей лица, «я» и «ты» получают определенный
смысл лишь тогда, когда звучат в устах участников процесса общения.
Тогда каждый из них имеет референтом, соответственно, лицо,
произносящее «я», и лицо, произносящее «ты». Однако, поскольку эти лица
разнообразятся до бесконечности в зависимости от временнйх и
пространственных ситуаций, личные указатели не могут иметь в качестве
содержания нечто, относимое к разряду инвариантов. Сами по себе это
знаки, не соотносящиеся ни с какими предметами.
Полярность глагола и существительного
В соотношении между глаголом и существительным ярче всего
проявляется тот способ, каким языки осваивают мир. Полемика между теми,
кто первое место отводит глаголу, и теми, кто предпочитает видеть на этом
месте существительное, имеет давнюю историю. Приверженцы глагола
и приверженцы существительного постоянно враждуют между собой!
В течение целых тысячелетий грамматисты и лингвисты разных стран
участвуют в этой полемике. Поэтому напрашивается мысль о том, что
она, по-видимому, касается самой сути языков и языковой способности.
Полемика развертывается в двух направлениях. Первое направление
логическое. Логики, исходя из собственных разнообразных наблюдений,
отдают приоритет существительному. Во-первых, они отмечают, что,
когда мы приводим в пример некое слово, иначе говоря, когда мы
занимаемся деятельностью, именуемой металингвистической, то употребляем
это слово в качестве автонима, то есть как термин, обозначающий
самого себя. Тогда, если мы говорим по-английски, по-французски или
' Соответствующий эпизод из сказки «Алиса в Зазеркалье» см. в указанном русском
переводе, с. 218. — Прим. перее.

Глава VI. Язык, реальность, логика
125
на каком-либо ином языке, известном философам Запада, мы
обязаны использовать этот термин в функции существительного независимо
от того, к какой грамматической категории принадлежит слово, когда
оно используется не как автоним. Так, во французском языке в данном
контексте употребления даже наречие или предлог должны быть номина-
лизованы. Например, говорят так: Le "fort" de "fort loin"prend un "t'\ alors
que le "for" de fort intérieur" n'en prend pas «Слово fort в выражении fort loin
'очень далеко* пишется с /, a слово for в выражении for intérieur 'совесть'
пишется без /», или же: "Avec" du français a produit en japonais un mot,
"abekku", signifiant Tamoureux, ou couple d'amoureux* «Французское слово
avec 'с* дало в японском слово abekku, которое значит 'влюбленный' или
'парочка влюбленных'». Во-вторых, можно заметить, что у
существительного есть внутренние семантические признаки, являющиеся результатом
просеивания означиваемой реальности сквозь языковое сито; например,
предметность, одушевленность, возможное наличие пола, конкретно —
мужского или женского, человеческая особь — взрослая и т. д.
Признаки же глагола не присущи ему внутренне, они зависят от контекста его
употребления. И, как следствие этого, отмечается, что в морфосинтак-
сическом отношении в языках с согласованием именно существительное
определяет согласование глагола; этот факт традиционная грамматика
французского языка закрепляет в виде следующего предписания: «глагол-
сказуемое согласуется с подлежащим в роде и числе»4).
Если от логического аспекта полемики перейти к хронологическому,
то проблему приоритета глагола или существительного придется
формулировать в терминах истории языков и даже истории языковой способности.
Спор начался еще в древности. Глагол предшествует существительному,
считали арабские и древнеиндийские грамматисты; такого же мнения
придерживались греки и большинство латинян, за редкими
исключениями. Это убеждение господствовало в различные периоды истории
грамматической мысли, а в начале XX в. оно стало звучать еще
настойчивее. Немецкий языковед X. Шухардт [Shuchardt 1928, 231] без обиняков
заявил, что единственным членом элементарного предложения вначале
был глагол. Противоположную точку зрения, согласно которой
хронологическое первенство отводится существительному, отстаивали
некоторые латинские грамматисты, в частности, Варрон; позже ее поддержали
бл. Августин и средневековые номиналисты в целом. В классическую
эпоху ее вновь высказал Лейбниц [Leibniz 1717], в новое время — Ф. Мюллер
[Müller 1876], а затем, уже в эпоху, близкую к нам, — В. Вундт [Wundt
1911-1914].
Нетрудно убедиться в безосновательности подобных споров.
Термины «существительное» и «глагол» обозначают части речи, то есть элементы
4) При чтении данного раздела следует учесть, что французское слово verbe значит
не только 'глагол', но и 'сказуемое'. См. также примечание 5 на с. 126. — Прим. перев.

126 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
структуры высказывания, которые по определению не могут мыслиться
сами по себе, а только в их взаимосоотнесении. Не может не вызвать
удивления заявление М. Бреаля [Bre'al 1897,192] о том, что первоначально
речь состояла из одних только местоимений — универсальной категории,
присутствующей во всех языках; по его мнению, важность этой
категории столь велика, что невозможно себе представить существование такой
стадии языка, когда местоимений еще не было. Конечно, мы можем
вообразить, что на самой древней стадии развития языковой способности
имелись какие-то дейктические элементы, то есть термины указания,
которые сопровождали указание жестом на самого себя и на других; они
должны были составлять существенную часть первоначального жестово-
го языка (см. главу I, с. 21-22). Однако совершенно непонятно, каким
образом этот факт может послужить основанием для постулирования
части речи, именуемой местоимением, которая, якобы, предшествовала
всем остальным. Наше удивление становится еще большим, когда мы
видим, что споры ведутся также по поводу предшествования во
времени существительного или глагола, которые на самом деле представляют
собой пару взаимозависимых категорий. Из этого круга невозможно
выйти! Почему одни упорно полагают, что существительное предшествовало
глаголу, а другие — что глагол предшествовал имени, если они
получают свое определение лишь во взаимной связи? Наша аргументация
предельно проста: о существительном можно говорить лишь тогда, когда
существует такая категория, как глагол, и наоборот. В начале был вовсе
не глагол (verbe)5) ; если применить к синтаксису теорию относительности,
то сторонники относительного предшествования глагола или
существительного предстанут в образе милых дилетантов. Однако на самом деле
большинство из них — солидные ученые мужи. Поэтому следует
предположить, что действительная причина столь бесперспективных споров
кроется не в заблуждениях некомпетентных людей, а в определенного
рода путанице, глубоко в нас укорененной.
Мы привыкли полагать, что различие между глаголами и
существительными отражает различие в самом порядке вещей, ведь издревле этим
двум понятиям приписывается противоположное содержание. По
поводу значимости этого противопоставления было множество спекуляций.
Поначалу кажется, что некоторые факты оправдывают традиционные
взгляды. Можно выделить два рода этих фактов и в каждом случае
показать, какая путаница лежит в основе их интерпретации. Одни факты
касаются овладения языка ребенком, вторые — известной проблемы так
называемого именного предложения.
В жизни каждого ребенка происходит важное событие,
знаменующее собой границу между этапом гуления, а затем лепета и этапом,
' Здесь содержится намек на еще одно значение слова verbe — 'Слово* в библейском
смысле. — Прим. перев.

Глава VI. Язык, реальность, логика
127
на котором начинается освоение языка в полном смысле слова. Ребенок
начинает произносить минимальные высказывания, взрослые
усматривают в них наличие существительного, за которым следует глагол, или
наличие глагола, за которым следует существительное (порядок слов
не всегда релевантен); подобное толкование частично следует отнести
за счет издержек «перевода» на язык взрослых. Известно, однако, что
этот решающий этап, охватывающий, в зависимости от конкретного
ребенка, возраст от полутора до двух лет, обычно совпадает с появлением
первых перцептивных дихотомий. В тот момент, когда ребенок начинает
воспринимать противопоставление событий и предметов, он также
начинает различать два рода слов, которые по видимости соответствуют
двум категориям его восприятия. Поэтому велико искушение сделать
на этой основе вывод, что противопоставление «глагол —
существительное» просто-напросто отражает опыт восприятия внешнего мира. Тогда
процесс усвоения языка ребенком приобретает для нас большую ясность,
и соответствие двух типов слов устройству вселенной лишь облегчает его.
Однако при подобном осмыслении процесс усвоения языка лишается
одного из своих основных компонентов — той роли, которую играет
подражание ребенка окружающим его взрослым. И главное, становится
невозможным объяснить первичный порядок возникновения
потребностей, ведь для того, чтобы построить языковое высказывание, необходимо
располагать средствами его построения — разнообразными частями речи.
Несмотря на эти затруднения, до сих пор сохраняется твердая
убежденность в том, что противопоставление глагола и существительного
соответствует дихотомии, характерной для явлений внешнего мира. Это
убеждение подкрепляется также теми представлениями, которые уже
давно сформировались по поводу так называемого именного предложения.
Полагают, что как раз в структуре данного типа лучше всего проявляется
особенность имени — его способность выражать субстанцию,
индивидуальную сущность, понятие, предмет или некую вневременную константу
в противоположность глаголу, который выражает событие, представляя
его как действие, состояние, поведение, обстоятельство или
изменение. Именное предложение, то есть предложение, в котором предикат
выражен существительным или прилагательным, а не глаголом,
рассматривается как «истина, изреченная как таковая, вне связи с временем,
лицом и обстоятельствами» [Benveniste 1966b, 165]6). Тем самым именные
предложения противопоставляются глагольным, включая те, что содержат
связку «быть». Однако в языках, чаще всего приводимых в пример, таких,
как древнегреческий, и особенно в языке Гомера и Пиндара, нередко
встречаются случаи, противоречащие тому, что ожидается в соответствии
с традиционными взглядами; мы находим там глагольные предложения,
6) Статья «Именное предложение» получила широкую известность; это одна из тех работ,
которые за последние пятьдесят лет более всего способствовали укреплению традиционного
взгляда на обсуждаемую проблему. (Рус. пер.: [Бенвенист, 2002, 181]. — Прим. перев)

128 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
выражающие общие истины, а также именные предложения,
соотнесенные с конкретными ситуациями, и даже с результатом действия [Hagège
1984b, 19].
Нельзя заранее утверждать, что именные предикаты не выражают
время, лицо и обстоятельство, если только предварительно не
условиться, что именными будут называться только такие предложения, предикат
которых обладает перечисленными отрицательными характеристиками,
но тогда мы не сможем выйти из замкнутого круга. На самом деле
категория времени вполне совместима с именными предикатами, и
свидетельством тому является ряд языков Северной и Южной Америки.
В языке комокс и в других языках Британской Колумбии, а также
в наречиях, относимых к юто-ацтекской семье (Южная Калифорния)
выражаются примерно так: «это вождь-прошедшее» в смысле «этот был
вождем» [Hagège 1984b, 20]. Что же касается лица, то во многих языках
обычным является присоединение показателя лица к именному
предикату. Такое положение наблюдалось в аккадском, то же самое имеет место
ныне в самоедском7) (Центральная Сибирь), в бугийском (о. Сулавеси),
в аймара (Боливия). И наконец, что касается обстоятельства: в некоторых
языках дополнение места и другие дополнения «спрягаются»; в
бугийском говорят так: «мой отец он-в доме»; здесь обстоятельство места ведет
себя как глагол «вдомствовать» = «быть в доме», который изменяется
по лицам: ri-baniga-i padaworoané-ku = в-доме (собраний)-он отец-мой =
'мой отец в доме (собраний)' [Hagège 1984b, 20].
Вывод напрашивается сам собой. Имя, функционирующее в качестве
предиката в именном предложении, не получает того статуса, которым
обычно обладают имена, когда они выражают субстанцию, понятие,
предмет, а не действие или изменение. В этом случае имя может вести
себя совершенно так же, как глагол, и проявлять те же комбинаторные
свойства. Можно сделать и другой вывод: за тем, что мы привыкли
называть противопоставлением глагола и существительного, на самом деле
кроется целое множество разнообразных явлений. В языках некоторых
типов разница между глаголом и именем выражена очень четко: глагол
утверждает, а имя имплицирует; в других же языках этой разницы почти
нет; известным примером является язык нутка (Британская Колумбия).
Тогда получается, что, хотя различие между сущностью и ее
свойствами интересно само по себе и может иметь определенное значение для
философии, проявление этого различия в языках в форме
противопоставления между существительным и глаголом оказывается недостаточно
регулярным и не может найти решающего подтверждения на языковом
материале.
' К самоедским языкам (устар. название) относятся самодийские языки: ненецкий (юра-
ко-самоедский), энецкий (енисейско-самоедский), селькупский (осгяко-самоедский). —
Прим. ред.

Глава VI. Язык, реальность, логика
129
Та путаница, которая издавна царит в дискуссиях по поводу
соотношения глагола и существительного, отражается в самой терминологии.
1лагол и существительное оказываются обозначениями частей речи,
категориальными терминами, которые призваны определенным образом
отражать категории внешнего мира, а не понятия, соотносимые с
функциями слов. Однако структура высказывания определяется не
категориями, таксономия которых разнится от языка к языку, а функциями, или
отношениями между элементами. Основное отношение, без которого
ни одно высказывание ни на одном языке не может быть
проговорено, — это отношение между определяемым элементом — предикатом
(см. главу III, с. 54) и остальной частью высказывания, то есть
определяющим. Данное отношение лежит в основе любого высказывания, ибо
для того, чтобы высказывание считалось полным, необходимо наличие
резко выраженной иерархии, противопоставления центра (определяемого
элемента, предиката) и периферии (определяющих элементов, не-пре-
диката). Причем формальное выражение предиката может быть самым
разным: сегментным (согласные и гласные), интонационным, а в
высказываниях, построенных с помощью не только языковых средств, это
могут быть жесты или сама ситуация. Таким образом, связь должна быть
обязательно установлена между предикатом и не-предикатом, а не между
глаголом и существительным. Прежде всего надо вести речь о функциях,
а не о частях речи.
Теперь мы можем лучше уяснить себе, каким образом возникло
противопоставление глагола и существительного. Некоторые элементы
речи постепенно специализировались в функции не-предиката,
поскольку во внешнем мире им соответствовали референты-участники процесса.
Сам же процесс стал выражаться элементом, выступающим в функции
предиката, который связывает между собой партиципанты. Однако число
упоминаний партиципантов естественным образом оказывается выше
числа упоминаний связей между ними, причем это соотношение
наблюдается как в рамках отдельного высказывания, если только оно не
минимальное в строгом смысле слова, так и в рамках текста, представляющего собой
обычную последовательность высказываний. Как и следовало ожидать,
число связующих слов меньше числа наименований связуемых
элементов. По этой причине элементы, выступающие в функции не-предиката,
прежде всего наделяются маркерами, отличающими их друг от друга. Эти
маркеры позволяют избежать той путаницы, которая может возникнуть
в результате семантического разнообразия этих элементов, равно как
и в результате их полифункциональности. Ведь в число не-предикатов
входят разнородные элементы, которые обязательно должны отличаться
друг от друга своей позицией или специальными морфемами, такими, как
окончания в языках, где есть склонение; эти морфемы выступают в
комбинации с реляционными словами, вроде предлогов или послелогов.
Примером могут служить такие языки, как латынь, немецкий, русский, клас-
10 3ак.26

130 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
сический арабский, хинди; во всех этих языках четко различаются
подлежащее в именительном падеже и дополнение в косвенном падеже, которое
может иметь функцию пациенса, цели, орудия, бенефицианта и т.д.
Только по окончании данного процесса дифференциации категория,
специализирующаяся на предикативной функции, в свою очередь
приобретает собственные маркеры; по крайней мере это характерно для тех
языков, где формальное различие между двумя категориями проводится
достаточно четко. Формальные отличия у предиката возникают позже,
ибо предикат является центром детерминации; поэтому он не может вести
себя так же, как периферия. Именно периферия должна в первую
очередь отличать себя от центра, который окружен ею. Но, когда приходит
черед предиката обзавестись собственными маркерами, где он может их
взять? Разумеется, из имеющегося материала — из тех маркеров, которые
с течением времени приобрели непредикативные элементы. Таким
способом, по крайней мере во многих языках, формируется специфическая
категория, которой суждено стать глаголом, причем никакой
формальной революции при этом не происходит. Однако, если имени присуща
полифункциональность, то глаголу (мы ведем речь только о нем,
оставляя в стороне именные формы, такие, как инфинитив) известна лишь
одна функция — функция предиката. Конечно же, мы не претендуем
на универсальность нашей схемы морфогенеза. Но в отношении
языков, чья история нам не так уж плохо известна, эта схема позволяет
наглядно представить себе направление эволюции. Тогда находят
объяснение поразительные формальные аналогии между детерминантами
имени и детерминантами глагола в некоторых семьях языков: уральской,
австронезийской и др.
Также становится очевидным, что основной фактор формальной
дивергенции — не грамматический класс сам по себе, а синтаксическая
роль слова, связанная тончайшими связями со смыслом. Глагол и
существительное — словно два полюса магнитного поля, в котором совершают
колебания другие категории, тяготея то к одному, то к другому полюсу.
Поэтому термин «полярность» лучше отражает суть явления, чем
термин «противопоставление». Морфемы, зависимые от существительного,
мы предлагаем назвать номинантами (nommants), a те, которые
находятся в поле притяжения глагола, будем называть вербантами (verbants);
номинанты и вербанты связаны между собой отношением, названным
нами штеркуррентностъю (intercurrence)*). Наиболее известная форма
этого отношения — грамматическое согласование, которое, например,
во французском связывает между собой морфемы -$ и -ment в
высказывании Les enfants dorment 'Дети спят'9). «Прилагательные» и «наречия»
' Термин образован от французского слова intercurrent в значении 'привходящий'. —
Прим. перев.
' Номинанты специфицируют существительное как таковое, придают ему
«номинальность», отсюда и новый термин. О нем и других терминах см. [Hagêge 1982, ch. III).

Глава VI. Язык, реальность, логика
131
там, где их существование надежно подтверждается наличием
различительных признаков, образуют два множества классов, которые по своим
свойствам тяготеют или к глаголу, или к существительному, а во многих
языках к тому и другому одновременно. Наконец, отглагольные имена
(инфинитивы, имеющиеся во многих языках) сохраняют то или иное
число признаков, свойственных глаголу; прежде всего это такие признаки,
как широкая сочетаемость с другими разрядами слов и способность
управлять дополнениями, в иных терминах, доминировать над ними (говорят
об элементах, управляющих глаголом) [Hagège 1982, 73-74].
Противопоставление «глагол — существительное» предстает в образе
континуума, в котором имплицитно содержится следующая
рекомендация: следует отказаться от оперирования дискретными категориями
(разделенными непереходимыми границами) и бинарными признаками
(« - X или + X», дизъюнкциями типа «или А, или В»); это традиционное
представление следует заменить скалярной моделью, то есть моделью,
в основе которой лежит шкала с плавными переходами между
величинами. Тогда переход от глагола к существительному будет происходить
постепенно, через этапы, соответствующие словам всех других типов.
Можно высказать и более смелое предположение: поскольку языки
изменяются циклически, нельзя отвергать возможность того, что в один
прекрасный день (время и степень изменения зависят от типа и
генетической принадлежности языка) мы вернемся к исходному неразличению
глагола и существительного, которое вновь будет устранено по
прошествии нескольких тысячелетий.
Как бы то ни было, поляризация глагола и существительного,
наблюдаемая в современных языках, — это не просто отражение сути явлений
внешнего мира, подлежащего репрезентации, а продукт собственно
языковой его обработки. Эта полярность показывает нам, каким образом
языки овладевают миром вещей, подготавливая их к проговариванию.
Более того, вовсе не подражая явлениям внешнего мира, языки скорее
упорядочивают их в соответствии со своей собственной классификацией,
они перевоссоздают, порождают их in absentia и тем самым оказывают
значительное влияние на те представления о мире, которые имеются у
каждой языковой общности. Мы говорим о «влиянии», поскольку доказать
наличие непосредственной причинной связи непросто. Однако именно
такая связь положена в основу гипотезы Сепира—Уорфа, названной так
по именам двух языковедов первой трети XX в. «Совершенно
невозможно представить себе, — пишет Сепир, — что приспособление индивидов
к реальности может происходить без языка и что язык — лишь побочное
средство решения специфических проблем коммуникации и мышления.
В действительности „реальный мир" в значительной мере строится в
соответствии с языковым habitus'oM различных культурных групп» [Sapir
1951]. Б. Л. Уорф, ученик Э.Сепира, отмечает: «Мы членим природу
в соответствии с линиями, проводимыми нашим языком <...> Ни один
10*

132 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
человек не свободен описывать природу с абсолютной
беспристрастностью, напротив, он вынужден подчиняться определенным способам
интерпретации, даже когда он полностью уверен в своей свободе» [Whorf
1956]. И далее он добавляет, что хопи — индейское племя, обитающее
на пустынных плато северной Аризоны, — совершенно не способно
вообразить себе такие места, как небесный рай или ад, о которых им
рассказывают миссионеры.
С трудностями того же порядка сталкивались отцы-иезуиты, когда
они осуществляли свою евангельскую миссию в другом ареале, весьма
удаленном от Аризоны, а именно в Китае. В заключительной части
книги, посвященной разбору рассматриваемой нами апории \Gernet 1982],
ее автор вспоминает об одной статье, хорошо известной языковедам;
в ней делается предположение, что десять категорий Аристотеля тесно
связаны с выделением соответствующих частей речи в древнегреческом
языке; в основе этой классификации лежит явно выраженное
противопоставление между глаголом и существительным. «Отсюда следует, что
под видом таблицы всеобщих и постоянных свойств Аристотель дает
нам лишь понятийное отражение одного определенного состояния языка
<...> За приведенной категоризацией, за аристотелевскими терминами
проступает всеобъемлющее понятие „бытия" <...> В греческом языке
не только имеется глагол „быть" (отнюдь не являющийся обязательной
принадлежностью всякого языка), но он и употребляется в этом языке
в высшей степени своеобразно <...> язык позволил возвести „быть"
в объективируемое понятие, которым философская мысль могла
оперировать, которое она могла анализировать и с которым могла обращаться,
как с любым другим понятием» [Benveniste 1966d, 70-7],0).
То место, которое занимает в западной философской мысли
философия эссенциализма, вероятно, как-то связано с ролью глагола «быть»,
поэтому интересно исследовать, каким образом в разных языках
осмысляется понятие «бытия» при наличии соответствующих форм и). Однако
предметом дискуссии могут стать и многие другие понятия. Самый
знаменитый из миссионеров-иезуитов, работавших в Китае, отец Маттео Рич-
чи, приложил немало усилий, чтобы донести до китайцев аргументацию
схоластов, лежащую в основе учения о «Господине неба»; так было
переведено понятие «Бог», чтобы сделать его доступным для китайцев. Объясняя
суть испытываемых трудностей, Ж. Жерне подчеркивает наличие связей
между языком и мышлением также и в Китае: «Поскольку китайский
язык совершенно лишен флексии, то пониманию высказывания, наряду
с очень ограниченным количеством частиц, помогает также сближение
элементов со сходными смыслами, противопоставление элементов с
противоположными смыслами, ритмика и параллелизмы, позиция „слов",
,0) Рус. пер.: [Бенвенист 2002, 111-112]. — Прим. перев.
11 'Полезно ознакомиться с серией исследований под заголовком «Глагол „быть" и его
синонимы», опубликованных под редакцией Дж. M.Bepxaapa [Verhaar 1968].

Глава VI. Язык, реальность, логика
133
или семантических единиц, и тип связей между ними <...> На любом
уровне смысл возникает из комбинаций. Отсюда, несомненно,
проистекает ведущая роль пар противопоставленных и взаимодополнительных
членов, а также соответствий в китайском мышлении, этим обусловлен
прежде всего его фундаментальный релятивизм <...> Китайская мысль
<...> не оперирует да и нет, бытием и небытием, она оперирует
противоположностями, которые следуют друг за другом, комбинируются между
собой и друг друга дополняют <...> Говорение по-китайски приводит
в действие иные мыслительные механизмы и развивает иные
способности по сравнению с теми, что преобладают на Западе» [Gernet 1982,
326-327].
Влияние языковых структур на способ мышления проявляется и на
других участках языковой системы. В языках Европы, наряду с
противопоставлением глагола и существительного, имеется противопоставление
существительного и прилагательного, параллельное противопоставлению
субстанции и акциденции. «И в этом случае язык, несомненно, помог
представить себе существование постоянной и идеальной реальности,
независимой от изменчивого разнообразия чувственного мира. Однако для
китайцев, язык которых полностью лишен флексии, абстрактное понятие
субстанции не могло иметь того же характера логической необходимости,
что и для европейских миссионеров в XVII и XVIII вв.; ведь они
говорили на таких языках, в которых регулярно различаются прилагательные
и существительные, и являлись наследниками многовековой традиции
схоластики. Понятия субстанции и акциденции были важны для
доказательства истин христианского вероучения, и без них миссионеры считали
совершенно невозможным правильное мышление; поэтому, чтобы
выразить эти понятия, Маттео Риччи пришлось прибегнуть к описательным
оборотам. Слово субстанция он переводил как 'то, что установлено само
собой' (zilizhe), a слово акциденция — как 'то, что опирается на иное'
(yilaizhe). С точки зрения китайцев, это различение было совершенно
искусственным и излишним, поскольку их язык ни на что подобное
не намекал». В знаменитом парадоксе Гунсунь Луна (320-250 гг. до н. э.)
bai 'белый* имеет тот же статус, что и та 'лошадь' в выражении baima
'белая лошадь': «Лошадь, которая не связана с белизной, есть лошадь.
Белизна, не связанная с лошадью, есть белизна» [Gernet 1982, 328-329].
Однако не следует забывать, что взаимозаменимость,
иллюстрируемая этим парадоксом, свойственна вэньяню - классическому письменному
языку (см. главу IV, с. 83), от которого язык повседневного употребления
отклонялся все более; в современном китайском языке слова типа bai
подчиняются совсем иным правилам, нежели слова типа та. Кроме того, с
какими бы трудностями ни сталкивалась переводческая деятельность, как
мы убедились ранее (см. главу III), перевод всегда возможен при условии
предварительного проведения тщательного анализа того способа, каким

134 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
каждый язык организует то, что подлежит высказыванию. И наконец,
следует сказать, что наличие отношения детерминации между языковыми
структурами и системами мысли невозможно доказать, поэтому более
благоразумно использовать слово «влияние». Если же и оно покажется
слишком определенным, тогда можно прибегнуть к понятию корреляции.
В любом случае язык был и остается механизмом социализации. Ребенок
узнает о том, что он может или не может сказать, благодаря своему
языку. Открывающийся перед ним мир уже распределен по языковым
категориям, а знаки предстают в виде жестко организованной системы.
В этом смысле можно сказать, что язык формирует наши представления.
Любой человек обращает меньше внимания на то, что не поименовано
в его языке.
Однако следует проявлять осторожность по отношению к
философским системам, в которых постулируется непрерывность каузального
рада; подобного рода философия выражена в следующих строках Ницше:
«Удивительное фамильное сходство всего индийского, греческого,
германского философствования объясняется довольно просто. Именно там,
где наличествует родство языков, благодаря общей философии
грамматики <...> все неизбежно и заранее подготовлено для однородного
развития и последовательности философских систем <...> Очень
вероятно, что философы урало-алтайских наречий (в которых хуже всего
развито понятие „субъект") иначе взглянут в „глубь мира" и пойдут
иными путями, нежели индогерманцы и мусульмане»12). Однако, если
грамматика действительно влияет на философские построения, это вовсе
не значит, что наше мышление целиком ею определяется. Любому
человеку ясно, что объекты мышления воспринимаются как неделимое целое,
в то время как язык, чтобы дать возможность говорить о мире, дробит
представления о нем на дискретные единицы — категории
грамматики. Однако, несмотря на эти оговорки, параллелизм между структурами
языка и схемами мысли в самых разных культурах все же оказывается
достаточно регулярным и способен поразить воображение наблюдателя.
Освоение мира языками и преобразование его структуры в мышлении,
опирающемся на языки, несомненно, представляют собой всего лишь две
фазы одного и того же цикла явлений.
Логика языков
Можно ли интерпретировать языки в терминах логических систем,
хотя бы частично, или же языки совершенно независимы от логики?
Мнения лингвистов разделились. Одни относятся к этой возможности
с недоверием или вообще не думают о ней, другие же испытывают
,2) [Nietzsche 1971, 38; цит. по: Gernet 1982, 322]. (Цит. по рус. пер.: [Ницше 1996, 256]. -
Прим. перев.)

Глава VI. Язык, реальность, логика
135
искушение со стороны логицизма, периодически возникающего в
истории лингвистики. В XIX в. Гримм, чьи труды появились на свет почти
одновременно с термином «лингвистика», полностью отвергал логику.
В середине и в конце того же века по его стопам пошли X. Штейнталь,
а затем И. Бодуэн де Куртенэ и другие лингвисты13). У этого
направления есть противники, начиная, по крайней мере с Аристотеля и кончая
Н. Хомским, не говоря уже о грамматистах Пор-Рояля; в основе их
воззрений лежит аксиома параллелизма между грамматикой и логикой.
Более пятидесяти лет тому назад была опубликована привлекшая к себе
внимание книга, в которой было показано, какие вредные последствия
влечет за собой применение этой аксиомы при объяснении языковых
явлений; впрочем, эта аксиома оказалась вредной и для самой логики.
«С одной стороны, наука не находит для себя пользы в тех
грамматических значимостях, с которыми язык связывает выражение наших
идей. С другой стороны, язык, будучи материальным орудием, не мог
в точности следовать за прогрессом науки, ибо в противном случае
постоянно должна была бы изменяться не только лексика, но и грамматика.
Язык — это комбинаторика, манипулирование словами и отношениями
между словами; он подчиняется правилам, которые, несмотря на всю их
изощренность, не являются правилами мышления <...> Можно было бы
подумать о взаимном соответствии грамматики и логики, поскольку оно
сводилось к подчинению и тождеству <...> Не смели относиться с
недоверием к той обработке, которой дискурс подвергает мысль в момент ее
выражения <...> Мы не уставали изобличать традиционную закоренелую
ошибку — ошибку грамматического логицизма; о ней свидетельствуют
следующие слова Сикара 14> (Sicard. Grammaire générale, Paris, 1808, p. 306):
„Все в языке, до самых значительных нерегулярностей, без всяких усилий
может быть сведено к общей системе <...> Логическая грамматика —
это грамматика разума". Ряд самых общих особенностей, свойственных
всем языкам мира, зависит от умственного склада человека как вида,
и объяснить их нам должна психология <...> В силу обстоятельств язык
стал безразличен к собственной философии, и во многих случаях он
вышел за ее пределы. Подобным же образом социология рассматривает
полезность социальных институтов, не учитывая тех предрассудков,
которые их породили» [Semis 1933, 385-391]. Хотя иногда способ выражения
автора кажется устаревшим, все же за этой работой следует признать то
достоинство, что в ней ясно изложена суть полемики.
С давних пор предпринимались попытки построить язык,
достойный рационального познания, свободный от паралогизмов, в изобилии
представленных в языках, которые логики, с двусмысленной смесью
снисходительности и уважения, называют «естественными»; так же поступают
,3) Подробнее см. в [Hagège 1976, 125, сноска 1].
^Сикар Рок Амбруаз (1742-1822) — французский педагог, автор работ по обучению
глухонемых. — Прим. перев.

136 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
и создатели искусственных языков. Одна из наиболее известных попыток
была предпринята в XX в. в Польше, школой А.Тарского [Tarski 1956],
который выдвинул «семантическую теорию моделей». В ней
постулируется определенное множество правил, которые позволяют «формулировать
научные предложения и трансформировать их тавтологическим
образом в другие эквивалентные предложения, которые можно подвергнуть
проверке фактами в силу наличия правил соответствия наших систем
символов с тем переживаемым опытом, который они символизируют».
Все попытки такого рода свидетельствуют a contrario об оригинальном
характере языков, в которых к чисто когнитивным процессам добавляются
аффективные и интуитивные репрезентации. Если же их свести к одним
только процессам абстрагирования или считать их метасемиотиками,
лишенными всякого идолопоклонничества, то есть системами знаков,
позволяющими интерпретировать другие системы знаков, то
коммуникативное взаимодействие на их основе стало бы невозможным, а значит,
стала бы невозможной и всякая общественная жизнь. Ибо проявление
эмоций с использованием канала слов и предложений — это
настоящий процесс освобождения; при его отсутствии эффективность не может
найти выхода наружу и единственной отдушиной остается жестовость.
В таком случае индивид оказывается жертвой подавления собственных
аффектов, а это чревато нарушением как его внутреннего равновесия,
так и гармонии его взаимоотношений с другими людьми. Логика —
продукт разума, языки же вовсе не обязаны служить ее сознательной или
полуосознанной моделью.
Мало того, что языки перевоссоздают мир, упорядочивая его в
соответствии с собственными понятийными категориями, они даже не
требуют его присутствия одновременно с повествующим о нем дискурсом.
Языки пред-ставляют (re-présentent) его в буквальном смысле слова.
Речь, переводя вещи в слова, избавляет их от необходимости
соприсутствия; отсылая к пространству и времени, она устраняет и то и другое,
она присваивает их себе путем простого их упоминания в собственном
пространстве-времени. В отличие от высказываний обезьян, обученных
«говорить», она может сказать и то, чего нет. Единорог - это название
мифического животного издавна действовало на воображение лингвистов
и логиков, зачарованных способностью языков именовать
несуществующее. Речь открывает также свободный доступ к «невозможному». Можно
сказать «Он умер завтра», «Его вдова подала ему обильный обед» и
объяснить подобные высказывания поэтическими изысками, онирическими
или людическими фантазмами или стремлением к провоцированию. Хотя
такие высказывания могут показаться абсурдными или шокирующими,
по своей сути они ничем не отличаются от тех причуд, что допускает
грамматика при функционировании оппозиций временнйхформ.
Например, один журналист, повествуя о матери, пытающейся вывести своего
ребенка из коматозного состояния, использует нарративный футурум, хо-

Глава VI. Язык, реальность, логика
137
тя речь идет о прошлом событии: Et pour ce fils, elle se rendra en mars dernier
à New York à l'International Coma Recovering Institute букв. 'И ради сына
она отправится в прошлом месяце марте в Нью-Йорк, в Международный
институт лечения коматозных состояний' 15)>,6).
Описанные свойства языков позволяют объяснить одну их
особенность, которую часто игнорируют несмотря на ее очевидность: языки
не инструмент обнаружения истины. Для индивидов и их сообществ
язык — средство выражения, всегда находящееся под рукой. С помощью
языка можно лгать, и очень сильно. Языки лишь требуют соблюдения
определенных правил построения, которые вовсе не обязаны быть
точным отражением порядка вещей в мире, как он предстает перед нами
на каждом этапе его познания. При соблюдении этого требования они
позволяют строить любое высказывание, которое соответствует не желанию
представить истинное положение вещей, а потребности в выражении,
возникающей у данного носителя языка в конкретных обстоятельствах.
У него может, например, возникнуть желание сказать: «Эта курица лает»
или «Он чертил круглые квадраты». Некоторые из изреченных подобным
образом «неистин», благодаря новым изобретениям и открытиям, в один
прекрасный день превращаются в очевидные истины. История языков,
хотя и с неизбежным опозданием, следует за историей соответствующих
обществ. Фраза «Он улетел в Вену», нелепая до наступления эры авиации,
сегодня уже никого не удивит.
Столь же обычны и противоположные случаи. Из-за того, что в
языках последовательно запечатлеваются разные системы репрезентаций,
разные этапы познавательной деятельности, они легко впадают в
противоречия, когда системы, возникшие в разные эпохи, оказываются
несовместимыми друг с другом. Однако астрофизик нисколько не смущается
тем обстоятельством (если только он вообще это обстоятельство
осознает), что ему приходится пользоваться выражением заходящее солнце,
в котором зафиксировано архаичное знание докоперниковской эпохи.
Неужели те, кто изучает языки, хотят видеть их такими, какими они
«должны» быть? Беспочвенные мечтания логицистов! Языки в той же
степени творят мир, в какой говорят о нем.
Языки представляют собой нечто вроде музеев Гревена17), музеев
человеческого познания, и при условии, что они отвечают потребностям
своих пользователей, они не нуждаются ни в какой научной
модернизации. Если же и кажется, что последняя все же происходит, то лишь потому,
что языки по-прежнему регистрируют последовательные этапы
познания и впитывают в себя последние достижения прогресса. Но от этого
,5* Газета «Le Monde* от 8-9 июля 1984 г., с. 10, статья Н. Бо «Материнское упорство».
,6* В ряде романских языков использование нарративного футурума стало банальным
стилистическим приемом в некоторых прозаических жанрах. — Прим. перев.
,7> Гревен Альфред (1827-1892) — французский художник и карикатурист. Его имя носит
музей восковых фигур в Париже, основанный им в 1892 г. — Прим. перев.
9 Зак. 26

138 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
они не функционируют лучше. В этом проявляется их фундаментальное
свойство, которое так же часто игнорируется, как и Способность служить
средством высвобождения аффектов. Если занять вневременную
позицию, встать на уровень чистой дедукции, то ничего не стоит предать это
свойство полному забвению, ибо именно оно превращает языки в
исторические объекты. Это свойство заключается в том, что языки вписаны
в длительность, они постоянно подвержены изменениям и, не
отбрасывая архаизмы, готовы вобрать в себя все самое современное, отвечающее
насущным потребностям. В результате в языках происходит аккумуляция
разнородных знаний, что и делает их ценным свидетельством прошлых
эпох. Руссо уверял, что в языках можно прочитать историю свободы и
рабства [Rousseau 1826, 220-221], а Михаэлис18) усматривал в них историю
верований, предрассудков и суеверий [Michaelis 1762, 24, 40]. М.Фуко,
процитировав обоих, добавляет к сказанному Михаэлисом: «Известно,
что одним словом &6£<х греки обозначали славу и мнение; выражением
das liebe Gewitter германцы выражали свою веру в полезные свойства
грозы» [Foucault 1966, 102, сноска 3] 19>.
Тем не менее у языков есть своя «логика», однако эта «естественная
логика» ни в коей мере не может быть сведена к чистой логике, поскольку
не образует системы взаимосвязанных правил. «В любой грамматике есть
уклон», — говорил Э. Сепир, по свидетельству его учеников. Поэтому
можно говорить о существовании принципа языковой текучести,
конкретнее, о принципе грамматического страбизма. Примеров можно привести
множество. Один из наиболее известных — часто используемое
лингвистами всех вероисповеданий противопоставление между маркированным
и немаркированным членом. Следует полагать, что языковая система,
не подпадая под действие логико-математического принципа различения
положительного и отрицательного члена, основана на принципе
текучести и подчиняется механизму партиципации. В ее основе лежит не пара
А/не-А, а скорее оппозиция между наличием А (маркированная ситуация)
и наличием или отсутствием А (немаркированная ситуация). Некоторые
в этом явлении усматривают даже отпечаток дологического мышления,
донесенного до нас языком [Hjelmslev 1935-1937, 102].
Примеры можно позаимствовать из различных разделов грамматики
славянских языков; в большинстве из них наблюдается
противопоставление совершенного и несовершенного вида, также противопоставляются
структуры предложений с дополнением в генитиве и аккузативе после
глагола с отрицанием. Во многих языках, где есть склонение, возникает
взаимодополнительность функций падежных форм; это осложненный случай
проявления того же принципа: директив/атрибутив/цель/пациенс, агенс-
' Михаэлис Иоганн Давид (1717-1791) — немецкий протестантский теолог. — Прим.
перев.
19) См. рус. пер: [Фуко 1994, 121]. — Прим. перев.

Глава VI. Язык реальность, логика 139
инструмент/агенс-бенефициант (ср. функцию предлога par во
французских предложениях Le livre d'art a été acheté par Pierre 'Книга по искусству
была куплена Пьером' и Jean a fait acquérir le livre d'art par Pierre à un
très bon prix букв. 'Жан заставил приобрести книгу по искусству
Пьером по очень дешевой цене' [Hagège 1982, 43]. Что касается отрицания
в языке, то это не просто устранение или уничтожение того, что
отрицается. Всему тому, что произносится, соответствует нечто в представлении
в силу самой природы языка как сети того, что может быть высказано.
Поэтому при отрицании отрицается только то самое, что одновременно
высказывается. В тех предложениях, которые языки позволяют строить,
проявляется все та же независимость языков от логических постулатов.
Если бы искусство речи руководствовалось ими, то многие формулы
повседневного употребления показались бы чистыми тавтологиями с
нулевой информативной ценностью. Однако в любом диалоге их можно
встретить великое множество. Это реплики вроде Je suis comme je suis
'Какой я есть, такой и есть', а также многие пословицы: франц. Trop,
c'est trop букв. 'Чересчур, оно и есть чересчур', (77) faut ce qu'(il) faut
'Надо так надо', Les affaires sont les affaires 'Дела всегда дела', Ce qui est
dit est dit 'Что сказано, то сказано'; исп. Lo dado, dado, y lo prestado,
prestado 'Что дано, то дано, а что одолжено, то одолжено'; Lo que no debe
ser, по debe ser 'Чему не бывать, тому не бывать'; порт. О que esta feito,
esta feito 'Что сделано, то сделано', О negdcio é negdcio 'Дело есть дело'
\Schmidt-Radefeldt 1983]. Если проанализировать эти формулы в терминах
пропозициональной логики, то придется констатировать тождество их
частей, а значит, сделать вывод о бессодержательности высказывания
в целом. Однако в диалоге они вовсе не имеют вид наивных повторов,
напротив, они с особой силой выделяют один из аспектов конкретной
ситуации, с которой связаны референциальной связью (ancrage référentiel);
иначе говоря, эти формы привязаны к совершенно конкретным
обстоятельствам диалогического общения и имеют лишь видимость тавтологий,
на самом же деле с их помощью порождается совершенно конкретный
смысл. Но дело не ограничивается поговорками. Слова pas très 'не очень'
во фразе Pierre n'est pas très malin 'Пьер не очень догадлив' сообщают
вовсе не о том, что они буквально значат для логика, то есть 'не очень';
на самом деле они значат 'совсем не'. Хотя фразы Le libraire a vendu un
livre aux parents pour leur fils 'Книготорговец продал книгу родителям для
их сына' и Les parents ont acheté un livre au libraire pour leur fils 'Родители
купили книгу у книготорговца для своего сына' эквивалентны в логическом
плане, в ситуации диалогического общения вовсе не все равно, какую
из них произнести: при переходе от первой фразы ко второй меняется
исполнитель действия, совершаемого в пользу сына. Мы можем даже
сказать II fait froid, donc il ne fait pas froid 'Холодно, значит, не холодно',
если мы хотим внушить слушающему, что нам известно о его привычке
отрицать очевидные факты.
9*

140 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
Два слова или выражения, которые вне контекста, казалось бы,
находятся в отношении чистой антонимии, в некоторых случаях могут
соотноситься с одной и той же ситуацией, однако они выделяют
разные ее аспекты или разные этапы процесса. Так, по-французски можно
сказать C'est un accident dont on imagine la gravité 'Это такой несчастный
случай, всю тяжесть которого легко себе представить* или C'est un
accident dont on n'imagine pas la gravité 'Это такой несчастный случай, всю
тяжесть которого невозможно себе представить*; в обоих предложениях
речь идет об одном и том же несчастном случае, однако, рассказывая
о нем, говорящий предпочитает или внушить слушающему, что наш ум
в состоянии представить все его последствия, или же уверить его, что
они превосходят все, что мы в состоянии только вообразить.
Подобным же образом, несмотря на видимость антонимии, мы обнаруживаем
один и тот же смысл превосходной степени в выражениях un avantage
appréciable 'ценное преимущество* (букв, 'оценимое преимущество') и un
avantage inappréciable 'неоценимое преимущество', хотя, надо сказать,
в этих выражениях глагол apprécier выступает в двух различных смыслах:
'оценивать' и 'ценить высоко'. Сильная степень редукции
подразумевается как в выражении réduire au maximum 'максимально редуцировать', так
и в выражении réduire au minimum 'редуцировать до минимума', 'свести
к минимуму'; здесь слово maximum применяется к процессу редукции,
a minimum — к его результату.
Наконец, в некоторых языках существуют такие слова, которые вне
контекста имеют по видимости два противоположных смысла. Имея
дело с подобным двуликим Янусом (Janus bifrons), мы приходим в
замешательство от полной невозможности теоретически осмыслить
двузначность такого рода слов. Тогда у нас возникает вопрос: можно ли
считать, что языки способны обходиться без принципа
непротиворечивости? Как и следовало ожидать, такое положение дел побуждает
лингвистов-любителей к различным спекуляциям. Широкую известность
получила в свое время книга К.Абеля20) «О противоположном смысле
первоначальных слов» [Abel 1884]. Автор книги, вероятно, вдохновлялся
теорией А. Бейна21) [Bain 1870] об относительной сущности процесса
познания и о двойственности любого опыта, которая в языке находит
отражение в двойственности смысла любого слова. Приведя в поддержку
своего тезиса некие «доказательства», Абель заявил, что в первобытных
языках существовало много слов с двумя противоположными смыслами.
Эти не поддающиеся проверке домыслы подействовали на
воображение 3. Фрейда [Freud 1910], ведь они, по его мнению, представляют
собой ценные лингвистические наблюдения, подкрепляющие его теорию
сновидения как выражения архаического и алогичного мышления, не чув-
2°) Абель Карл (1837-1906) — немецкий филолог. — Прим. перев.
" Бейн Александр (1818-1903) — шотландский философ-позитивист. — Прим. перев.

Глава VI. Язык, реальность, логика
141
ствительного к противоречиям. Однако, уже в наше время, Э. Бенвенист
в своем точном и детальном исследовании [Benveniste 1966c] показал всю
несостоятельность доводов Абеля. Разумеется, теорию невозможно
развенчать, полностью опровергая одни только частности, однако проблема
заключается в ином. В действительности мы имеем дело не с энантиосе-
мией (одновременным присутствием двух противоположных смыслов),
а с неким единым смыслом, который покрывает собой два частных.
Языки наделены способностью вбирать множественность и двойственность
в свои нежесткие и растяжимые классификации, неопределенный
характер которых облегчает восприятие объектов внешнего мира и в то же
время придает лексике динамичность. Классический арабский язык
известен тем, что в нем имеется определенное количество слов, которые
вместо того, чтобы обозначать один из двух терминов отношения,
выражают последнее в чистом виде, даже если оно асимметрично или
предстает таковым в переводе: слово bäca когда-то значило и 'покупать*
и 'продавать'. Не следует думать, что раз в других языках ситуации
покупки и продажи представлены как противоположные друг другу, то
эти значения, находящие в них формальное выражение, универсальны;
в языке может быть обозначена сама ситуация обмена в отвлечении
от ее асимметрии. Отметим также, что в большинстве языков предлоги,
послелоги и другие реляторы22) выражают отношение само по себе, что
объясняет их употребление в контекстах, которые кажутся
противоречащими друг другу, как, например, во французском: la passion qu'elle éprouve
envers lui 'страсть, которую она испытывает к нему' и la répulsion qu'elle
éprouve envers lui 'отвращение, которое она испытывает к нему'.
В арабском языке есть и такие нейтральные слова, которые в древних
поэтических текстах имеют двойную значимость; при переводе на другие
языки это может восприниматься как противоречивость. Слово tahänafa
имеет значение 'испытывать мощное душевное потрясение'; отсюда,
в зависимости от контекста, этот глагол может означать
'разразиться рыданиями' или 'расхохотаться'. Слово tagaSmara значит 'поступать
своевольно'; в разных ситуациях оно может означать 'быть
справедливым' или 'быть несправедливым'23). В том же арабском обнаруживаются
случаи структурной энантиосемии, которые тоже характерны для
языка в его противопоставлении замкнутым логическим системам. Обилие
отыменных глаголов (как общей особенности семитских языков) вместе
с принципом языковой текучести, о котором мы говорили выше (одно
из его проявлений — voces media 'средние слова'), ведет к
возникновению таких слов, как 'asrada 'достичь цели' или 'промахнуться', 'ashana
'вынуть из ножен' или 'вложить обратно в ножны', ta'attama 'грешить'
22) Реляторы (relateurs) выражают отношение (relation) независимо от разнообразных
смыслов, добавляемых к нему.
23* См. [Cohen 1961]; следующие ниже примеры также позаимствованы из этой работы.

142 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
или 'воздерживаться от греха'. Поскольку у этих глаголов,
образованных от существительных, релевантен лишь общий смысл 'сделать нечто,
имеющее отношение к тому, что обозначено именем', то, естественным
образом, в них могут поселиться противоречивые с логической точки
зрения смыслы. Нечто подобное наблюдается в амхарском языке (Эфиопия);
в нем форма с удвоением может использоваться как для
интенсификации, так и для ослабления смысла: sababbara 'разломить на части' или
'слегка надломить' [Cohen 1961, 29, сноска 75]. Здесь релевантна лишь
идея разделения на части, которая и составляет содержание основного
минимального означаемого — семы; к последней могут быть добавлены
разнообразные контекстуальные семы.
Во всех этих и во многих других случаях нельзя сказать, что в языке
наблюдается противоречие. Когда противоположные смыслы
объединяются в один благодаря наличию у них общих признаков, то мы не
получаем никакого противоречия, напротив, процесс обобщения становится
более легким. О противоречии можно говорить лишь тогда, когда одно
и то же содержание в одном и том же высказывании одновременно
утверждается и отрицается, когда не противопоставляются «сказать да»
и «сказать нет». Подобное не встречается ни в одном известном языке.
Сделав необходимые оговорки, мы можем утверждать теперь, что.
языки разделяют с логическими системами одно и то же существенное
свойство — они выражают отношения. Разумеется, невозможно свести
к операциям формальной логики те операции, следы которых несут
на себе некоторые лингвистические средства, в разных языках
принадлежащие к различным грамматическим категориям; мы имеем в виду
универсальные и экзистенциальные квантификаторы tous 'все' {tout 'всё'
и т.д.) и quelqu'un 'кто-то' (quelque 'некоторый' и т.д.), а также
элементы со значением 'и', 'также', 'но', 'без', 'если', 'следовательно', 'или',
'однако' и т. п. В то же время средства выражения отношений играют
существенную роль. Во всех языках мира есть по крайней мере два
типа единиц, которые лингвисты называют лексемами и морфемами, они
примерно соответствуют тому, что в китайской грамматической
традиции носило наименование полных и пустых слов24). С помощью первых
предметы и понятия распределяются по категориям языка; вторые — это
служебные слова, например, предлоги и союзы французского языка. Это
различение гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.
Можно подумать, что два элемента глагольно-именной полярности —
существительное и глагол — оба представляют собой полные слова, ибо
они явно более референциальны, чем служебные слова. В
действительности же глаголы, от которых зависит вся организация предложения,
являются точкой пересечения отношений, стало быть, они не только
' О связи этих наименований, исходно не лингвистических, с классической китайской
поэзией см. [Hagêge 1975b, 23-24].

Глава VI. Язык, реальность, логика
143
лексемы, но одновременно и реляционные элементы. Поэтому их можно
отнести к служебным словам типа предлогов в тех языках, где они есть.
Б. Рассел ставил себе в заслугу то, что он наделил правом
гражданства в философии глаголы и предлоги, благодаря которым отношения
находят словесное выражение. Впрочем, связь между глаголами и
предлогами или в целом с реляторами далеко не только логическая; во многих
языках между ними прослеживается генетическая связь в полном смысле
слова, ибо предлоги ведут свое происхождение от глаголов. Так обстоит
дело в китайском и в других языках Юго-Восточной Азии, в которых
глаголы со значением 'идти', 'иметь отношение к', 'находиться' дали
соответственно слова со значением *к\ 'что касается', 'в'; то же самое
наблюдается во многих языковых семьях, разбросанных по всему миру
[Hagège 1975b, 161-174]. Субстанциалистская традиция, идущая от
Аристотеля к номиналистам, а от них к современным философам, отдавала
предпочтение существительным и прилагательным, которые выражают
субстанцию и атрибуты соответственно. Рассел отмечает, что «это
невнимание [к глаголам и предлогам] оказало большое влияние на философию;
вряд ли будет преувеличением сказать, что такое положение дел повлияло
на большую часть метафизики, начиная со Спинозы» [Russell 1965, ПО].
Гертруда Стайн25) в искусстве была сторонницей и
покровительницей аналитического кубизма. Подобным же образом она относилась
и к языку; страстно желая его переустройства, она испытывала
отвращение к существительным, которые, по ее убеждению, безнадежно увязли
в референциальности: существительные «к сожалению, совершенно
неудачно что-то именуют» [Stein 1976, 86]. Таким же было ее отношение
к прилагательным, которые выражают свойства этого «чего-то».
Напротив, глаголы и особенно союзы и предлоги приводили ее в восторг;
она пыталась извлечь поэтический эффект из этих слов — слов-связок,
терпеливых тружеников, которые совершают нечто большее, чем только
означивают. Очевидным образом, она забывала о том, что как раз по
причине референциальной «пустоты» (между прочим, весьма относительной)
они становятся бесконечно избыточными, как только контекст или
ситуация придают отношениям достаточную эксплицитность. Именно там,
где зона отношений пересекается с зоной содержаний, разворачивается
таинственная работа смысла, независимо от участия в ней внешних
элементов. Фонология по отношению к фонетике, и почти в той же мере
лексика по отношению к миру референтов — на каждом из этих уровней,
без сомнения, существует свой механизм установления сетей отношений.
Но эти сети соответствуют тому материалу, которому они придают форму.
Поэтому язык, будучи системой знаков, хотя и представляет собой
местонахождение дифференциальных связей, все же не может быть сведен
25> Стайн Гертруда (1874-1946) — американская писательница, поэтесса, теоретик
модернизма, с 190Э г. проживавшая в Париже. — Прим. перев.

144 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
к ним как продуцирующая смысл схема. Ибо язык не знание, а
практика. Впрочем, даже если в нашем знании о Вселенной «восприятие
связи как логический акт опережает познание индивидуальных объектов»
[Lévi-Strauss 1983, 163-164], первое ни в коей мере не может заменить
собой последнее. Также и в истории другого средства выражения,
гораздо более подвижного, а именно живописи, выбор соотношений между
объемами в качестве первичных объектов изображения стал возможен
в начале XX в. только как продолжение долгой традиции насыщенного
изображения, отличающегося точностью рисунка и роскошью красок 26\
Языки, помещаясь в точке пересечения связей между содержанием
и отношением, находятся в состоянии неустойчивого равновесия,
колеблясь между рациональностью и иррациональностью. С одной стороны,
они представляют собой настоящую обитель фантазий; они не очень-то
заботятся о соблюдении правил логики, по крайней мере в ее
классической форме, поэтому языковые противопоставления не всегда отличаются
четкостью, в них сохраняются следы интерференции и образуются зоны
инфильтраций, через которые проникают всякого рода «загрязнения».
С другой стороны, у языков, несомненно, существует собственная
логика, которая никоим образом не совпадает с Логикой. Языки
накладывают на звуковую материю разнообразные ограничения, соотносят ее
со смыслом, следуя сложным правилам соответствий; они устанавливают
иерархический порядок среди знаков и предложений; тем самым языки
демонстрируют способность человека упорядочивать континуум и сквозь
непрозрачность вещей угадывать контуры их классификаций.
Что же все-таки представляет собой в конечном счете эта
способность? Будучи определяющей особенностью человеческого вида,
противопоставляющей его всем другим видам животных, она может стать
самостоятельным предметом рефлексии, иными словами, ее можно
помыслить независимо от отношений диалогического общения. Однако,
находя применение во всякой ситуации диалога, она все более
совершенствуется и все лучше приспосабливается к удовлетворению тех
потребностей, которые постоянно возникают в не имеющем конца словесном
обмене. Вот почему лингвистика, показывая, какое место занимает язык
по отношению к логике, позволяет нам узнать нечто существенное о
человеке: создавая языковые системы репрезентации, он получает
возможность продуцировать смысл, превращая последний в средство обмена.
Производство смысла, даже когда оно представляется совершенно
беспричинным или преследует строго внутренние или терапевтические цели,
в силу самой своей целесообразности всегда направлено на установление
диалогических отношений, то есть ориентировано на социальность.
' Быть может, именно в этом смысле следует интерпретировать остроумное
высказывание Брака, цитированное нами в главе V, с. 99.

Глава VII
Порядок слов
и порядок вселенной
Полемика по поводу естественного порядка слов
Существует ли естественный порядок слов в предложении, порядок,
находящий универсальное обоснование? Ведь языки представляют наше
восприятие мира в расчлененном виде, в виде линейно упорядоченных
знаков. Этот элементарный факт следует рассмотреть подробнее, ибо
тогда мы сможем кое-что узнать о существенных особенностях человека
как вида; интересно также проследить его трактовку в истории
лингвистической мысли. В данном случае лингвист должен стать историком.
До рассмотрения категорий мышления в их соотнесении с порядком слов
предварительно следует проследить исторические этапы подобного рода
исследований. Если мы этого не сделаем, то порядок слов останется
для нас чисто формальным ограничением, а его социальные и даже
политические предпосылки окажутся в тени. Разумеется, изучить историю
данного вопроса еще не означает дать на него ответ, и уж вовсе не следует
ждать, что на этой основе можно построить ту или иную объяснительную
теорию. Речь идет лишь о том, чтобы нарисовать общую картину
отдельных этапов, развернуть свиток истории и разгадать, высветить все изгибы
исторического развития. Однако из всего этого можно извлечь и общий
урок. За частным случаем порядка слов можно разглядеть некую общую
истину, вероятно, применимую и к другим наукам о человеке, особенно
в наше время, когда наблюдаются методологические колебания по
поводу выбора той или иной процедуры анализа. Истина эта заключается
в следующем: языкознание неотделимо от его собственной истории.
Может показаться, что изучение порядка, в котором
выстраиваются слова в предложении, занятие для узкого специалиста, лишенное
особой значимости за пределами грамматики, проблема, не способная
заинтересовать тех, кто не причастен к сообществу лингвистов. И тем
не менее, уже в греко-латинской Античности проблема порядка слов была
поставлена одновременно в философском и в лингвистическом плане.
Дионисий Галикарнасский (I в. до н. э.) считал, что имя, поскольку оно
выражает субстанцию, должно стоять впереди глагола, ибо тот обозначает

146 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
лишь акциденцию; сам же глагол должен предшествовать наречию, ибо
действие по самой своей природе предшествует обстоятельствам места,
времени, способа действия и т.д. Кроме того, прилагательное должно
следовать за существительным, а предложение в изъявительном наклонении
должно предшествовать предложениям в других наклонениях. Сам автор
этого учения формулировал его с оговорками, Квинтилиан же отверг его
полностью, посчитав его слишком сложным, без труда показав, что оно
не подтверждается фактами. И все же в течение длительного времени это
учение сохраняло свое воздействие на умы; вернее будет сказать так:
лежащие в его основе предрассудки оказались достаточно мощными, чтобы
привлекать к нему все новых сторонников. Греческий ритор Деметрий
Иксион, живший в александрийскую эпоху, в своем главном труде,
известном под латинским названием «De elocutione» («О произнесении»),
вероятно, впервые назвал «естественным порядком» (греч. physikê taxis) ту
последовательность слов, о которой говорил Дионисий Галикарнасский.
Этот порядок Деметрий также считал достойным одобрения.
Учение о естественном порядке слов нашло себе идеальную область
применения — французский язык, когда в XVI в. стали восхвалять sermo
vulgaris, разговорную речь, противопоставлявшуюся латыни как ученому
языку. Начиная со второй трети XVII в., на заре эпохи классицизма,
это учение заручилось влиятельной поддержкой картезианского
рационализма. Последователи Декарта рассматривали языковые категории
как универсальные компоненты разума, данного человеку от рождения.
Поэтому естественный порядок слов, при котором категории
выстраиваются в соответствии с иерархией подчинительных связей, они считали
порядком самого разума. А поскольку подобный порядок был принят
за исходный, то всякое построение, которое от него отступало,
совершенно логически стало называться инверсией. Такого рода построения
объяснялись работой воображения и в более общем плане связывались
со страстями, а поскольку источник последних, как считалось, находится
в теле, то их следовало относить к разряду человеческих недостатков.
Действительно, согласно рационалистическим представлениям о
дуализме души и тела, или разума и материи, который составлял непреложные
рамки любого объяснения, совершенен только разум, страсти же — лишь
препятствия на пути к его полному господству.
Это учение лишь с виду было безобидным в политическом
отношении. На самом деле оно лежало в основе определенного идеологического
выбора. Защита французского языка в противовес латыни была не просто
предпочтением, отдаваемым одному языку перед другим, она
находилась в самом эпицентре «спора древних и новых»1). В 1669 г. была
опубликована книга Ле Лабурёра «Преимущества французского языка
' Имеется в виду полемика, вспыхнувшая в 1674 г. по поводу достоинств античных
и современных писателей. — Прим, перев.

Глава VIL Порядок слов и порядок вселенной 147
перед латинским» [Le Laboureur 1669], в которой содержались отсылки
к трудам последователей Декарта. В этой книге на основе естественного
порядка слов разработана настоящая общая теория языка. Не утруждая
себя поисками доказательств, автор без обиняков заявляет, что всем
людям были внушены одни и те же логические принципы, следовательно,
латиняне, которые часто прибегали к инверсии, говорили не так, как
думали, в то время как у французов мышление и выражение совпадают.
Разумеется, когда в 1647 г. вышла в свет книга Вожла2) «Замечания
о французском языке», были приняты во внимание оговорки автора,
который, восхваляя узус в противоположность разуму, в определенной
мере поставил под сомнение господство рационализма. Однако,
во-первых, свои сомнения Вожла выразил в весьма сдержанной и уклончивой
форме; он, как и многие другие, остерегался инверсий и предпочитал
«истинный порядок слов», в котором усматривал «одну из величайших
тайн стиля» [Vaugelas 1911, 215]. Во-вторых, отец Буур, в иных
отношениях следовавший учению Вожла, в своей книге «Беседы Ариста и Эжена»
[Bouhours 1671] защищал естественный порядок в противовес узусу; хотя
он признавал важность последнего при выборе слов и придании им того
или иного смысла, он отрицал его значимость для расположения слов
в предложении [Ricken 1978, 20].
На той же идеологической почве создавались и другие труды. В 1675 г.
была опубликована «Защита французской поэзии и французского языка»
Демарэ де Сен-Сорлена [Desmarets de Saint-Sorlin 1675], за ней последовал
в 1683 г. объемистый труд Шарпантье, одного из главных сторонников
«новых» — «О превосходстве французского языка» [Charpentier 1683].
В нем автор, говоря о свободе порядка слов в латинском предложении,
утверждает превосходство того, что он называет прямой конструкцией
{construction directe); вероятно, это выражение является переводом rectus
ordo Квинтилиана. О превосходстве прямой конструкции часто говорили
и в XVIII в. Прямой она была названа потому, что, якобы,
позволяет с помощью порядка слов непосредственно отражать порядок идей.
А в больших словарях Ришле (1680) и Фюретьера (1684),
опубликованных в конце XVII в. и представляющих собой не только сумму и итог,
но и надежное свидетельство лингвистической мысли эпохи, в статьях
arrangement 'расположение', construction 'конструкция', inversion 'инверсия',
transposition 'транспозиция' естественный порядок слов определяется как
логически обоснованное требование, как нечто само собой разумеющееся
и характерное для французского языка.
Таким образом, полемика по поводу естественного порядка слов
вовсе не была чистой схоластикой, интересной одним только грамматистам,
она была важнейшим документальным свидетельством, приложенным
к делу о защите французского языка и даже престижа государства. В кон-
2) Вожла Клод-Фавр де (1585-1650) — французский грамматист. — Прим. перев.

148 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
це XVII в. и в течение значительной части XVIII в. эта полемика лежала
в основе того, что принято называть общей грамматикой. Общая же
грамматика была не просто повседневным занятием филологов и глоссаторов,
в эпоху классицизма она представляла собой настоящую философскую
дисциплину. Ее предмет — язык как сфера действия законов
естественной логики и применения спонтанного аналитического метода. Язык —
это система, которая вовсе не является простым отражением
непосредственных чувственных данных, напротив, в языке содержится зародыш
организации, предвосхищающий науку. Однако, хотя
грамматисты-философы обычно были едины во взгляде на язык как на элементарную
форму критического мышления, все же вера в естественный порядок слов
как отражение порядка понятий испытала серьезные потрясения. Одной
из причин была полемика по поводу роли воображения. Как известно,
к нему критически относился Паскаль и особенно Мальбранш; в эстетике
сенсуализма, например, у Дюбо [Dubos 1719], которого вдохновлял
великий труд Дж. Локка [Locke 17Ö0], воображение рассматривалось как
способность, основанная на чувственном восприятии и служащая критерием
вкуса, в противоположность разуму. Однако, начиная со второй половины
XVII в., картезианцы Ж.деКордемуа [Cordemoy 1668] и Б. Лами3) [Lamy
1675], изучив все последствия рационалистического дуализма, стали все
большее место отводить психо-физиологическим основаниям речи.
Нетрудно догадаться, каким образом эти работы сказались на
учении о естественном порядке слов. Рассматривая стилистические фигуры
как особый язык страстей, Лами в переиздании своей книги 1701
года утверждал, что сила впечатления, оказываемого ими на слушающих,
пропорциональна их способности нарушать естественный порядок слов.
Их действие можно проследить на примере восклицания, повисания
(suspension), антитезы и особенно гипербатона, который, как о том
свидетельствует греческий термин4), заключается в разрыве синтаксически
связной группы слов путем вставления одного или нескольких слов. В
таком случае наиболее естественным порядком слов будет тот, который
связывает понятия в речи согласно их связям в уме. Такой взгляд уже
близок ко взглядам Кондильяка; позднее подобное мнение высказал Фе-
нелон [Fénelon 1716], который предположил, что строгость порядка слов
во французском языке и тот остракизм, которому подвергается в нем
инверсия, являются причиной сухости французской прозы, отсутствия
в ней приятного разнообразия, выразительности. Эта закрепощенная,
покорная проза не способна ни удивить, ни увлечь.
Во второй четверти XVIII в. контроверзе, связанной с порядком
слов, уделялось главное внимание в философских спорах. Впрочем,
защита того, что считалось естественным порядком слов французского
Лами Бернар — (1640-1715) — французский философ. — Прим. ne рев.
Гипербатон < греч. uuepßaxov от uitepßorcoc Переставленный'. — Прим. перев.

Глава VIL Порядок слов и порядок вселенной 149
языка, и приведение вещественных доказательств в его пользу
по-прежнему занимали центральное место в судебном процессе, на котором
рассматривался иск, вчиненный латыни как языку со свободным
порядком слов. В рамках этой полемики в 1747 г. была опубликована
книга аббата Г.Жирара5) «Истинные начала французского языка» [Girard
1983], которая приобрела большую известность благодаря
одобрительным отзывам о ней, но также и благодаря звучавшей время от времени
критике в ее адрес. Ее можно даже считать основным трудом из тех,
что дал нам XVIII век во Франции по типологии языков, хотя в этом
пункте изложение Жирара весьма лаконично. Он, несомненно, со всей
остротой ощущал смысл происходящего. Об этом свидетельствует один
эпизод из его биографии6). Выучив русский язык, он поступил на службу
переводчиком к Людовику XV и познакомился с поэтом и языковедом
В. К. Тредиаковским во время пребывания последнего в Париже. Тре-
диаковский входил в группу патриотически настроенных грамматистов
и писателей России, которые вместе с М. В. Ломоносовым выступили
против монопольного положения старославянского языка в литературе
[Hagège 1983b, 47, 54].
В знаменитом пассаже, фигурирующем на первых страницах его
книги (с. 23-25), Жирар предложил распределить все языки мира по трем
типам, не забыв при этом отметить с гордостью, что он первый положил
эту типологию в основание нового грамматического метода. К первому
типу он отнес языки, названные им «аналогическими» (то есть это языки,
в которых порядок слов аналогичен порядку следования мыслей, как он
представляется в традиционной концепции ordo naturalis). Аналогические
языки «обычно следуют в своих конструкциях естественному порядку
и градации понятий: действующий субъект выступает первым, затем
следует действие, сопровождаемое своими модификациями, после этого идет
то, что составляет предмет и цель действия». Очевидным образом,
французский (вместе с итальянским и испанским) входит в группу
аналогических языков. Напротив, в языках второго типа порядком слов командует
«госпожа заблуждений и ошибок», каковой, по Паскалю, является игра
воображения, составившая основной предмет полемики. Эти языки «при
построении предложений следуют порядку, определяемому единственно
пылким воображением, и на первое место ставят то объект, то действие,
то модификацию или обстоятельство». Поскольку естественный порядок
принят за эталон, Жирар называет языки второго типа
«транспозитивными» и в качестве примера приводит, разумеется, латынь. И наконец, он
называет «смешанным, или выражаясь по-ученому — амфилогическим»
третий тип языков, которые одновременно «походят на два другие»; при-
5) Жирар Габриэль де (1677-1748) — французский прелат, писатель, педагог. — Прим.
перев.
6) См. «Введение» П. Свиггерса к недавнему переизданию «Истинных начал» [Girard
1983, 13).

150 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
мером, по его мнению, может служить греческий. Он никак не объясняет
это явное противоречие и говорит только, что греческий одновременно
обладает артиклем, характерным для аналогических языков, и падежным
склонением — отличительным признаком транспозитивных языков.
Рационалистические устремления завели Жирара далеко за пределы
разумного. Он твердо уверен, что гений латинского языка как языка
транспозитивного, и гений французского языка, языка аналогического,
столь различны, что один из них никак не может считаться языком-
матерью другого; французский язык всего лишь позаимствовал из
латыни множество слов, но сохранил свой гений аналогического языка,
унаследованный им от дороманского населения Галлии. Тем самым
Жирар обнаружил свою приверженность мощной и достаточно древней
политико-«научной» традиции: начиная по крайней мере с эпохи
Ренессанса, кельтоманы, ненавидевшие латынь, отстаивали тезис о галльской
основе французского языка. Однако, хотя их аргументы и имели
некоторую ценность в глазах Жирара, ибо у него было явное намерение внести
свой вклад в национальное движение защиты и прославления
французского языка, его собственные взгляды были весьма далеки от историзма.
По правде говоря, они были антиисторическими, если только вовсе
не ахроническими; в этом отношении он был подобен своим
современникам, хотя его век вовсе не был равнодушен к реальному течению
времени7). Оценивая его деятельность в соответствии с современными
критериями, которые, конечно, были ему чужды, мы не можем
охарактеризовать его взгляды иначе, как вызывающие серьезные сомнения: если
на основе типологических расхождений языков делается вывод об
отсутствии между ними родства, то мы, выражаясь современными терминами,
имеем дело с методологической ошибкой, поскольку сходство структур
и историческая филиация считаются двумя независимыми друг от
друга критериями различения, хотя нередко они применяются параллельно
[Hagège 1982, 8]. Два языка одного и того же происхождения часто
бывают очень близки (например, французский и итальянский, относимые
к одной и той же романской ветви индоевропейской семьи языков),
однако это не обязательно (ср. английский и хинди, которые сильно
отличаются друг от друга, хотя оба принадлежат к индоевропейской семье
языков). Наоборот, два языка, не находящиеся в генетическом родстве,
могут обнаруживать значительное типологическое сходство,
обусловленное, например, длительными контактами, как в случае армянского и
грузинского. Тем не менее, смешение двух принципов классификации нашло
проявление в статье Langue 'Язык', написанной Бозе8) для «Энцикло-
' Дидро в «Письме о глухонемых» [Diderot 1965, 171 и след.] выступает представителем
направления, более озабоченного историей. См. также «Вступительное слово» Д'Аламбера
к «Энциклопедии» и работу [Аигоих 1979, 299-300].
' Бозе Никола (1717-1789) — французский грамматист, с 1756 г. ответственный за
грамматическую часть «Энциклопедии». — Прим. перев.

Глава VII. Порядок слов и порядок вселенной 151
педии» (1765). Намерения философов совершенно очевидны: они хотят
заменить филологию общей грамматикой, этимологию — типологией,
а семантику — синтаксисом. Поэтому величайшая заслуга аббата Жирара
в истории французской грамматики как раз и заключается в том, что он
отвел должное место синтаксису и типологии, взяв за основу порядок
слов в предложении.
Среди защитников естественного порядка слов, чьи труды
наверняка были знакомы Жирару, одной из самых влиятельных фигур был
Дю Марсэ9). В начале XVIII в. он стал известен своими работами [Du
Marsais 1722; 1729], в которых обосновывал необходимость в
процессе преподавания латыни «восстановления» логического порядка слов
(разумеется, порядка французского языка) в латинских предложениях,
которые отступают от него, поскольку в них царствуют воображение
и страсти, приводящие к полному беспорядку! Однако, в
противоположном лагере естественный порядок слов был подвергнут сомнению прежде
всего Кондильяком в русле философии сенсуализма. Согласно этой
философской системе, мысль есть не что иное, как трансформированное
ощущение. В своем «Очерке происхождения человеческих знаний» (1746)
Кондильяк подчеркивал, что порядок, в котором располагаются слова,
например, место прилагательного по отношению к существительному,
зависит от впечатлений, получаемых говорящим; произносят grand
arbre или arbre grand 'большое дерево* в зависимости от того, насколько
сильно впечатление от величины дерева. Отсюда следует, что порядок
слов в латыни и порядок слов во французском одинаково естественны,
и об инверсии как таковой можно говорить лишь в том случае, если
порядок слов во французском a priori принимается за образцовый.
Построения, которые кажутся «перевернутыми», столь же естественны, что
и построения французского языка; между прочим, в нем оказывается
столько же «перевернутых», сколько и «естественных» конструкций, если
только взглянуть на дело без всяких предрассудков и провести
тщательный анализ. Кондильяк приводит в пример одну из фраз, произнесенных
проповедником Флешье; она свидетельствует о том, что и во французском
так называемый естественный порядок может «нарушаться», а
расстановка слов приспосабливается к наиболее верному выражению душевных
порывов: Déjà prenait l'essor, pour se sauver vers les montagnes, cet aigle dont
le vol hardi avait d'abord effrayé nos provinces букв. 'Уже взлетал, чтобы
спастись в горах, этот орел, чей смелый полет поначалу внушал страх
нашим провинциям* [Condillac 1947, 576; цит. по: Ricken 1978].
Баттё10), следуя философии Кондильяка, занят еще более
радикальную позицию и в своих «Письмах о французском предложении,
^ Дю Марсэ Сезар Шено (1676-1756) — французский аббат, историк, литературный
критик и дипломат. — Прим. перев.
,0) Баттё Шарль (1713-1780) — французский аббат, эрудит. — Прим. перев.

152 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
рассматриваемом в сравнении с латинским предложением» [Batteux 1748]
заявил, что вопреки тому, что твердят сторонники прямого порядка слов,
во французском полно инверсий. Баттё попытался избежать порочного
круга, в который можно попасть, если определять инверсию по
отношению к тому же естественному порядку. Он считает, что термин «инверсия»
обозначает отклонение от порядка понятий, а не от того обычного
порядка, к которому привыкли носители того или иного языка и возвели его
в образец, повинуясь обыденному чутью. По его мнению,
последовательность слов определяется выбором того, что хотят поименовать прежде
остального, а это может привести к отклонению от порядка следования
понятий. Конечно, Баттё не располагал теорией, объясняющей наличие
информационной иерархии в сообщении и не размежевывал четко
различные точки зрения (см. главу IX), однако его аргументы против догмы
естественного порядка убедительны. Столь же верны и аргументы Дидро
в «Письме о глухонемых» (1751); он доказывает, что нет никаких
очевидных оснований для того, чтобы выражение субстанции естественным
образом предшествовало выражению акциденций, или качества.
Однако спор несколько обострился, когда, отвечая Баттё, а заодно
и Кондильяку и Дидро, Дю Марсэ в статье Construction 'Конструкция',
написанной им для «Энциклопедии» (он вел грамматическую часть
«Энциклопедии» вплоть до своей смерти в 1756 г.), и особенно Бозе в статье
Inversion 'Инверсия' (1765) и в одной из глав, объемом более ста страниц,
своей «Общей грамматики» [Beauzée 1767] снова поспешили на помощь
естественному порядку: логически правильным будет назвать сначала то,
что существует, а затем уже поименовать действие {prius esse quam operari
'прежде существовать, потом действовать') и модусы бытия, или
модификации {prius esse quam sic esse 'прежде существовать, потом существовать
так-то и так-то'). Весьма странное впечатление производит приведенная
латинская формула; получается, что в самой латыни не соблюдается
естественный порядок, поскольку sic предшествует essel Как бы то ни было,
Бозе лишь подогревает спор: «Г-н Баттё смешивает страсти с истиной,
заинтересованность с ясностью, риторику с грамматикой и случайную
картину сердечных порывов с ясным и точным изложением интуитивных
восприятий разума <...> Скажем раз и навсегда: то, что естественно для
Грамматики, случайно для Риторики или чуждо ей; то, что естественно
для Риторики, случайно для Грамматики или чуждо ей» [Beauzée 1767,
II, 526 SS.]. Позиции противников оказались непримиримыми. Для Бозе
не может быть иного порядка в грамматике, кроме естественного, и любое
его нарушение, поскольку оно вызвано страстями, не может в силу этого
обстоятельства быть отнесено к грамматике; его место в риторике,
предметом которой как раз и являются фигуры, нарушающие естественный
порядок.
Полемика так и не получила завершения. Баттё множил свои
нападки на рационалистов. В конце концов, в книге «Повторное рассмотрение,

Глава VII. Порядок слов и порядок вселенной 153
в качестве ответа г-ну Бозе, предрассудка, касающегося инверсии» [Bat-
teux 1767] он объявил своих противников самыми обычными пуристами,
которые принимают ими же сформулированные правила за отражение
реальности: «Скоро грамматисты, которые устанавливали свои правила,
опираясь лишь на готовый язык, упорядоченный еще до них, пришли
к убеждению, что их правила — сама Природа, направлявшая
образование языков» [Batteux 1767, 29]. Таким образом, он изобличил рационализм
с его врожденными идеями и антиисторизмом, который игнорирует
поэтапную эволюцию порядка слов и выдвигает априорные принципы
словорасположения вместо того, чтобы рассматривать их в качестве
продукта динамического процесса. Баттё использовал также один важный
довод, к которому уже давно прибегали противники догмы ordo naturalis
и действенность которого не отрицали даже приверженцы естественного
порядка. Начиная с Лами и кончая Бозе, в том числе Жирар, Кондильяк,
Дидро и Дю Марсэ, — все отмечали, что именные флексии латинского
языка сами по себе были достаточны для указания на функцию слова,
стало быть, они играли ту же роль, которой во французском языке наделена
позиция слова; в нем субъект и «объект» обозначаются не номинативом
и аккузативом, которые исчезли, как и все остальные флексии, а позицией
слова соответственно перед переходным глаголом или после него.
Однако давно уже известно, что в ученых спорах одни и те же факты
без труда приводятся в подтверждение противоположных теоретических
построений. Одни считают, что латинские окончания «компенсируют
нарушение» естественного порядка слов во всех случаях «инверсии»; для
других же превознесение достоинств («естественного») порядка
«подлежащее — сказуемое — дополнение» означает выдавать необходимость за
добродетель: французский язык, будучи не в состоянии выражать функции
формальным способом (падежными окончаниями), вынужден выражать
их с помощью порядка слов; следовательно, он не может позволить себе
синтетические формулы вроде лат. Hominem fecit Deus 'Человека сотворил
Бог', которые поражают взор постановкой дополнения перед сказуемым;
пословный перевод этой фразы на французский имеет вид L'homme, (celui
qui Г) a fait (est) Dieu букв. 'Человек, (тот, кто его) сотворил (есть) Бог'.
Этот аргумент и этот пример имели широкое хождение и впервые были
использованы в 1676 г. Лами — картезианцем, хорошо осознававшим
ограниченность рационализма. Следует отметить, что никого, ни в том
ни в другом лагере спорящих, не смущал почти что антропоморфный
финализм, когда самому языку приписывается «решение»
компенсировать отсутствие форм твердостью порядка слов. Бессознательная же
деятельность говорящего (см. главу X) в расчет вовсе не принимается.
В середине XVIII в. полемика продолжилась в том же русле. В
числе прочих примеров приводилась первая строка из «Энеиды»: Arma
virumque сапо, в буквальном французском переводе Armes et héros je
chante Юружие и героев я воспеваю', то есть Je chante les combats et

154 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
les héros (qui)... 'Я воспеваю битвы и героев (которые)...' По мнению
Дю Марсэ, Вергилий мог позволить себе такое вступление, поскольку,
благодаря окончанию аккузатива -um, можно легко восстановить
естественный порядок, с которого он и начал строить в уме свой стих; это
обстоятельство в какой-то мере извиняет постоянные нарушения порядка
слов, наблюдаемые в латыни. Однако Баттё перевертывает аргументацию:
переходный глагол, поставленный перед дополнением в соответствии
с порядком слов, который Дю Марсэ считает естественным, предполагает
наличие этого дополнения точно так же, как дополнение в аккузативе,
помещенное перед глаголом, предполагает наличие следующего далее
глагола. Другой пример впервые привел Кондильяк, затем он был
повторен в десятках книг и воодушевляюще подействовал на Бозе: Darium vicit
Alexander 'Дария победил Александр', в буквальном французском
переводе Darius, (celui qui le) vainquit (fut) Alexandre 'Дарий, (тот, кто его) победил
(был) Александр'. Баттё считал, что ни порядок слов в данном
предложении, ни обратный порядок, то есть Alexander vicit Darium 'Александр
победил Дария', не являются естественными. Нельзя сказать, что один
из них лучше отражает ход мысли, чем другой. Кроме того, Баттё, приводя
фрагмент французского предложения Darius, que vainquit Alexandre...
'Дарий, которого победил Александр...', отмечает наличие в относительном
придаточном предложении относительного местоимения que; выполняя
функцию прямого дополнения, оно так же стоит в препозиции к глаголу,
как и прямое дополнение в первой из двух приведенных латинских фраз.
Это «нарушение» невозможно объяснить только тем, что относительное
местоимение стоит в косвенном падеже, который во французском языке
сохранился у местоимений, в то время как существительные его утратили.
Грамматика и политика, Старый режим и Революция,
или 0 ясности французского языка
В обрисованном выше полемическом контексте нужно
рассматривать и следующее произведение, которое хорошо известно хотя бы по
названию. Своей славой оно обязано скорее писательскому дару автора,
чем глубине или новизне своего содержания. Речь идет о «Рассуждении
об универсальности французского языка» Ривароля, за которое, как
известно, ему была присуждена в 1783 г. премия Берлинской академии
наук и словесности. Менее известен тот факт, что присуждению премии
предшествовали длительные дебаты среди членов жюри. Автор хорошо
знал труды каждого участника полемики по поводу порядка слов и лишь
изложил в общем виде теорию прямого, или естественного, порядка слов.
Честно говоря, эта теория, взятая на вооружение целым рядом авторов
еще почти за полтора века до Ривароля, в конце концов свелась к
некоторому числу общих мест. Книга Ривароля оказала длительное воздействие,
в результате чего нередко забывались намного более серьезные (и, без

Глава VIL Порядок слов и порядок вселенной 155
сомнения, менее увлекательные) труды, благодаря которым и стало
возможным сочинение Ривароля; сила его воздействия была обусловлена
прежде всего неумеренным, иногда карикатурным, тоном автора,
хотя встречаются и весьма удачные и просто блестящие формулировки.
Например, вот эта, взятая нами из самого знаменитого пассажа:
«Французский язык вначале именует субъект предложения, затем следует глагол,
выражающий действие, и наконец, объект этого действия — вот логика,
от природы присущая всем людям <...> Однако такой порядок, столь
благоприятствующий рассуждению, столь необходимый для него, почти
всегда противоречит чувствам, ибо они побуждают первым именовать тот
предмет, который первым на них воздействует; вот почему все народы,
оставив прямой порядок, прибегали к более или менее смелым оборотам
в зависимости от того, что требовали от них чувства или словесная
гармония, и инверсия возобладала на всей земле <... > Лишь французский язык,
наделенный особой привилегией, остался верен прямому порядку, словно
им руководит один только разум; <...> напрасно страсти <...> побуждают
нас следовать порядку ощущений, французский синтаксис неподкупен.
Именно из этого проистекает удивительная ясность, неизменная основа
нашего языка. Все, что неясно, то не по-французски» [Rivarol 1964,89-90].
Если в сочинении Ривароля по сути дела не было ничего нового, то
и вызванная им критика лишь повторяла положения сенсуалистской
школы Кондильяка. Однако в конце XVIII в. споры приняли явно
политический характер. Ведь лингвистические теории редко бывают безобидными
в этом отношении, а в данном случае вообще не приходится говорить
о невинности. В 1785 г. появились две рецензии на «Рассуждение»
Ривароля. Одна принадлежит перу Ф.Ю.Домерга11); он опубликовал ее в своей
знаменитой «Газете французского языка», настоящем кладезе ценных
сведений о французском языке революционной эпохи, «когда стиль
приобретает такую энергичность, какую может дать только свобода» {Journal
de la langue française, 1791). Другую рецензию написал Д. Ж. Гара12),
поместивший ее в журнале «Французский Меркурий» {Mercure de France)13).
Первый рецензент во времена Революции заслужил титул «грамматиста-
патриота», второй же был министром юстиции при Робеспьере; в период
правления Директории он начал преподавать философию Кондильяк^
в Высшей Нормальной школе; выступив в качестве специалиста по
анализу мыслительной способности, он стал соратником других известных
и^Домерг Франуса Юрбен (1745-1810) — французский грамматист. — Прим. перев.
,2) Гара Доминик Жозеф (1749-1833) — французский политический деятель и писатель. —
Прим. перев.
13) Mercure de France (Mercure Français> Mercure Galant, Nouveau Mercure, Mercure) - первый
французский ежегодный журнал, который выходил под различными названиями с 1611 года.
С 1889 г. стал литературным органом символистов и до 1965 г. выходил под названием
«Mercure de France». — Прим. ред.

156 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
Идеологов14). Название первой секции второго класса Института15), где
преподавали Кабанис и Вольней, а именно «Анализ ощущений и идей»,
достаточно красноречиво свидетельствует о том, сколь многим идеологи
были обязаны философии Кондильяка. Не случайно идеалы свободы,
исповедуемые ими в политике совпадали с их теорией свободного
порядка слов в предложении. Об этом свидетельствует аргументация обоих
рецензентов труда Ривароля. Метафизическим спекуляциям они
противопоставляют наблюдение, религии — науку: «В глазах философов, — пишет
Гара в своей рецензии (с. 26), — совершенным безумием было желание
создавать какие-то грамматики, логики, метафизики, ведь они
содержались уже совершенно готовыми в языках. Стоило как следует понаблюдать
за языками, и они были бы найдены, однако они не ощущали потребности
в наблюдении, хотелось творить, а когда хотят творить без
предварительных наблюдений, получаются одни лишь фантазии и нелепости. Именно
в процессе размышления над языками Локку впервые пришла в голову
мысль написать „Опыт о человеческом разуме", который столь
значительно расширил его возможности, но поставил пределы его карьере».
Знаменитая фраза Ривароля о французской ясности — всего лишь
категоричный способ выражения, льстящий национальной гордости; он
способствовал поддержанию мифа, который, как и предвзятые идеи о
воображении и инверсии, уже в течение более века находился в центре
дискуссий по поводу порядка слов. Даже если считать, что эту
формулировку невозможно полностью опровергнуть простейшими фактами,
все же остается верным, что понятие ясности может быть определено
лишь относительно. Ясность никоим образом не есть всеобщее мерило
языковых достоинств, вопреки распространенному убеждению.
Перифразируя Ривароля, Т. Судзуки написал: «То, что ясно, то не по-японски»16).
Автор, правда, говорит не о порядке слов в японском предложении,
который Ривароль назвал бы «запутанным» {confus), поскольку в нем
дополнение предшествует глаголу вместо того, чтобы следовать за ним;
он имеет в виду обилие полных синонимов в японском языке, поскольку
в нем существует огромное количество пар слов, которым соответствует
только одна идеограмма; при этом один член пары принадлежит к
исконному фонду, а другой представляет собой заимствование из китайского
языка; отсюда проистекает гомосемичность и неоднозначность японской
лексики. Однако и в отношении знака, и в отношении порядка слов
предполагаемое отсутствие ясности никоим образом не ощущается как
'Идеологи — группа влиятельных французских философов и интеллектуалов конца
XVIII - начала XIX в., поддерживавших Французскую революцию и враждебно настроенных
по отношению к Наполеону. — Прим. перев.
' Имеется в виду Институт Франции, в котором объединены пять академий. — Прим.
перев.
|б) Suzuki T. La langue close; l'univers du japonais. Tokyo, Shinchô-sha, chap. 2. Цит. по:
[Tamba-Mecz 1983, 78].

Глава VII. Порядок слов и порядок вселенной 157
некий изъян. Тем не менее во Франции миф о ясности, обусловленной,
по мнению Ривароля, прямым порядком слов, по-прежнему живуч.
Никому и в голову не приходит проверить его. Принимается любой аргумент
в его поддержку. Однако, сразу после выхода в свет «Рассуждения», Гара
в своей рецензии возразил, что истинными факторами ясности являются
уместность слов и такой их порядок, который более всего соответствует
порядку мысли, независимо от ограничений, накладываемых так
называемым естественным порядком. «Прямой порядок не единственный
источник ясности. Надлежащим образом определенные, расположенные
в четком порядке понятия, выраженные подходящим словом или словом,
вызывающим нужный образ, будут ясными во всех языках» (с. 31).
Домерг, опровергая Ривароля, с еще большей решительностью, чем
Гара, выступил в защиту сенсуализма Кондильяка. Ясность вовсе не
связана с неизменным порядком слов, она достижима лишь тогда, когда
чувства находят свободное выражение с помощью индивидуального
порядка слов, а это предполагает вариативность их порядка. «Как видно,
для автора ясность нашего языка заключена в прямом порядке, а
незыблемость власти языка — в его ясности. Но, во-первых, что такое
прямой порядок? Конечно, это не последовательное расположение
субъекта предложения, глагола и дополнения, а расположение идей в том
порядке, в каком их представляет разум. Когда я вижу змею <...> она
первое, что мой разум воспринимает благодаря зрению, и, на каком бы
языке я ни говорил, я следую прямому порядку, если начинаю свое
предложение со слова змея. Кричу ли я по-латыни Serpentent fuge 'Беги
от змеи' или по-французски Un serpent/ Fuyez! 'Змея! бегите!', я одинаково
придерживаюсь прямого порядка, и горе тому холодному и нелепому
языку, который <...> требует, чтобы говорили так: Monsieur, prenez garde,
voilà un serpent qui s'approchel 'Месье, берегитесь, змея ползет!' <...>
Но именно так наш автор заставляет говорить французов, именно это
он называет прямым порядком» (с. 886). Если естественным считают
порядок слов, подчиняющийся разуму, но противоречащий чувствам, тогда
следует предположить, что последние не естественны!
И в этом отношении спор отнюдь не нейтрален в политическом
отношении. Выстраивать слова в соответствии с последовательностью
понятий значит предоставлять выражению ту свободу, в которой ему
отказывают стражи прямого порядка. Парадоксальным образом его
нарушение с рационалистической точки зрения укладывается в рамки нормы.
Чтобы избежать этого противоречия, следует отказаться называть нормой
чрезвычайное разнообразие конструкций предложения во французском
языке, как, впрочем, и во многих других языках, в которых прямой
порядок — лишь одна из возможных структур, и даже вовсе не самая
частая. Именно это и показал Домерг, а до него, в 1778 г., Кур де Жеблен
[Court de Gébelin 1816] и Ж.-К. Лаво, чей «Теоретический и практический
курс французского языка и литературы» вышел в 1784 г. [Laveaux 1784]

158 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
и, по всей видимости, был нацелен против Ривароля. В годы Революции
Лаво стал главным редактором «Газеты Горы» {Journal de la Montagne)17),
поэтому вряд ли случайно следующее его высказывание, которое в его
книге [Laveaux 1784, 15] следует за пассажем, порицающим
рационалистические предписания по поводу порядка слов: «Язык любой нации
обогащается пропорционально распространению ее идей, а идеи
распространяются лишь при наличии свободы. Религиозный деспотизм,
поддерживаемый политическим деспотизмом, более способствует отупению
человечества, чем суровый климат и бедность».
Идеологическое противостояние проявляется и в дискуссиях по
проблеме, смежной с проблемой порядка слов. Уже в конце XVIII в. началась
бурная полемика между противниками и сторонниками неологизмов.
Как и следует ожидать, первые были одновременно приверженцами
рациональной грамматики и прямого порядка слов. Таковым был аббат
Дефонтен, автор «Словаря неологизмов для пользования образованных
людей нынешнего века» [Desfontaines 1726]. Соответственно, защитники
свободы в построении фраз в то же время поощряли создание новых слов
и метафор, «инвертирование» порядка слов, называемого естественным,
и всех тех способов выражения, под которые в философии Кондильяка
было подведено теоретическое обоснование в противовес
картезианскому рационализму. Мнения членов Французской академии разделились.
Через два десятка лет после того, как Дефонтен произнес вступительную
речь на церемонии его приема в Академию, со всей силой обрушившись
на неологизмы, в 1742 г. (по выражению одного историка идей, это
год, когда «неологическая революция взяла академическую Бастилию»
[Armogathe 1973, 22]) Монкриф заявил, что «невозможно и не нужно
обездвиживать живой язык». А спустя сорок три года Мармонтель18) в своем
трактате «Власть обычая» [Marmontel 1785] писал следующее: «Ежедневно
он [язык] вынужден приспосабливаться к чужестранным обычаям <...>
ежедневно историк, поэт, философ переносится в дальние страны <...>
что произойдет, если его язык не станет столь же космополитичным, что
и он, если в нем не будет аналогов и эквивалентов тому, что имеется
в языке тех стран и времен, с которым ему приходится соприкасаться?»
[цит. по: Armogathe 1973, 22, сноска 3].
Сказанного достаточно, чтобы показать, насколько древен спор
по поводу космополитизма языка. Однако, в отличие от прямых
заимствований из англо-американского, которые в наши дни стали основным
предметом полемики, связанной с защитой французского языка,
эквиваленты, рекомендуемые Мармонтелем, являются продуктом внутренних
процессов производства неологизмов. С самого начала Французской рево-
' Газета монтаньяров — представителей левой фракции Законодательного собрания,
а затем Конвента в период Великой французской революции. — Прим. перев.
,8* Мармонтель Жан Франсуа (1723-1799) — французский грамматист, писатель. — Прим.
перев.

Глава VIL Порядок слов и порядок вселенной 159
люции такого рода неологизмы были довольно многочисленны, и новые
власти относились к ним благожелательно. Уже в 1791 г. Общество
любителей французского языка, пришедшее на смену Французской академии,
поставило перед собой задачу «представить список слов, которыми мы
обязаны Революции». Особенности революционной прозы, в которой,
надо сказать, классицизм отнюдь не ослабил своих позиций,
вдохновил Л.-С. Мерсье19) (последователя сенсуалистского направления, хотя
он не был учеником Кондильяка) на написание следующего пассажа,
который мы извлекли из предисловия к его сочинению, написанному
в 1801 г. и не случайно озаглавленному «Неология, или Словарь новых
слов» [Mercier 1801]. В этом сочинении Мерсье объявляет о своем
намерении подготовить дополнение в виде «Трактата об инверсиях». Мерсье
пишет: «Проза целиком в нашей власти, ее течение свободно; мы сами
в состоянии придать ей более живой характер <...> Разве слова и
даже слоги не могут быть расположены таким образом, что их сочетание
произведет самый неожиданный эффект? Наши построения не настолько
жесткие, как нас хотели убедить».
Исторические события свидетельствуют о политическом
характере полемики. Когда Конвент, после обнаружения переписки, которую
Ривароль вел с королем, вынес постановление об аресте Ривароля, он
отправился в эмиграцию, равно как и большая часть монархически
настроенной знати. Выходец из семьи пьемонтского трактирщика,
проживавшей в Баньоль-сюр-Сезе, что в окрестностях Юзеса, Ривароль
получил сначала дворянский титул шевалье, а затем и графа, причем
обстоятельства его возвышения остались неизвестными. Напротив,
хорошо известно, что в своих сочинениях, как и в своей политической
деятельности, он встал на сторону аристократии Старого режима.
Порядок слов и общественный строй 2°) обрели одних и тех же защитников.
Это совпадение нашло свое воплощение в лице мыслителей эпохи
Реставрации. «Язык более или менее аналогичен [в том смысле, какой
придавал этому слову Жирар, см. выше, с. 149] в соответствии с
большей или меньшей естественностью законов, которым следует общество.
Можно было наблюдать, как в эпоху революционных бурь французский
язык терял свою естественность, как вымученные инверсии, варварские
конструкции занимали место его прекрасной и благородной
регулярности». Это высказывание принадлежит Л. деБональду21) [Bonald 1864,
452]. А Ж.деМестр, ставший очередным лидером
католиков-монархистов после падения Империи, в одном из своих писем Бональду назвал
Кондильяка «главным виновником среди всех нынешних заговорщиков»
19) Мерсье Луи Себастьен (1740-1814) — французский писатель. — Прим, перев.
2°) К. Ажеж обыгрывает здесь два значения многозначного слова ordre: 'порядок'
и 'строй'. — Прим. перев.
21 ) Бональд Луи де (1754-1840) — французский политический деятель, писатель,
философ. — Прим. перев.

160 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
[Aarsleff 1967, 228; цит. по: Ricken 1973, 77]. И у того, и у другого
теория прямого порядка связана с политическим консерватизмом: строгая
последовательность слов отражает естественную форму государственного
устройства. Противопоставляясь динамическому сенсуализму Кондилья-
ка, эта статическая концепция усугубляла иммобилизм политического
строя: любое нарушение правил, допускаемое господствующим
«умонастроением», вдохновлено революционным отвержением монархического
строя — строя, основанного на разуме. Неологизмы, «инверсии» и все
прочие особенности, свойственные красноречию членов Конвента,
следует изгнать даже из памяти, равно как и сами события, отражением которых
являются эти особенности: «Представляется, что наиболее верное
средство изгнать из умов всякое воспоминание об этих тяжелых временах —
удалить из наших словарей этот дикий язык» [Bonald 1819, 295]. Поэтому
с полным правом можно утверждать, что события и повествующие о них
формы дискурса связаны настоящими узами солидарности.
Порядок слов, язык глухонемых
и относительность естественного
Нет такой лингвистической теории, в которой не уделялось бы
внимания проблеме порядка слов в предложении. Спор по поводу прямого
порядка показал важность этой проблемы и выявил идеологические
предпосылки ее решения. Многочисленные наблюдения внушают мысль о
необходимости релятивизировать понятие естественного; имплицитно эта
мысль присутствует у критиков Ривароля, последователей Кондильяка,
которые, не обладая достаточно разнообразной информацией и
адекватными инструментами анализа, остановились у входа в новую область
исследований, плодотворность которых они предчувствовали. Будем
обозначать буквами S, V и О соответственно субъект, глагол и дополнение,
называемое «объектным», в простом предложении с переходным
глаголом; тогда структуру таких французских предложений, как L'enfant a cassé
le bâton 'Ребенок сломал палку' или Un chat aperçoit une souris 'Кошка
видит мышь', можно записать как SVO. Однако эти примеры ближе
к письменной речи, чем к устной, и фигурирующий в них порядок слов
далеко не единственно возможный. Можно сказать и так: Le bâton, l'enfant
l'a cassé, букв. 'Палку, ребенок ее сломал' или Л у a une souris, il y a un
chat qui l'aperçoit букв. 'Есть мышь, есть кошка, которая ее видит'. С
другой стороны, структура SVO представляется рационалистам естественной
лишь потому, что они, находясь под влиянием письменного французского
языка, упорно считают, что мысли должны излагаться, а стало быть,
фраза должна развертываться начиная с обозначения агенса как источника
действия, затем должно называться совершаемое им действие, а после
него — цель действия. Однако, если понаблюдать за порядком жестовых
знаков, то окажется, что в большинстве языков глухонемых используется

Глава VII. Порядок слов и порядок вселенной 161
или структура SOV (в American Sign Language она самая частая), или OVS
(то есть полная противоположность SVO), или OSV, но никогда не SVO.
Предложению Le chien chasse le lèvre 'Собака преследует зайца' в этих
системах соответствует последовательность знаков «собака» + «заяц» +
«преследовать», в которой прежде обозначается агенс и пациенс, а затем
связь между ними, или же последовательность «заяц» + «собака» +
«преследовать» и «заяц» + «преследовать» -ь «собака»; получается нечто вроде
жестового изображения события, поскольку преследуемый заяц бежит
впереди и появляется в поле зрения первым.
Естественные достоинства последовательностей данного типа были
верно подмечены в одной работе, написанной около ста лет тому назад:
«Можно доказать, что именно в языке наших дней полно инверсий,
а не в языке древних, например, в латыни <...> Неверно рассматривать
как „инверсии" порядок слов в предложении в произведениях латинских
авторов. Откроем, например, Тацита. С первой же фразы „Анналов" мы
видим, что он взял на вооружение порядок, привычный для глухонемых:
Urbem Romam aprincipio reges habuerunt букв. 'Городом Римом вначале цари
владели'. На французский эту фразу мы переводим так: Des rois eurent (ou
gouvernèrent) d'abord la ville de Rome 'Цари владели (или управляли) вначале
городом Римом'. Пгухонемые выразились бы точно так же, как Тацит: Ville
Rome autrefois rois avaient 'Городом Римом когда-то цари владели' <...>
1)1ухонемой, как и народы, [сохранившие первобытную
непосредственность], выражает свою мысль в порядке порождения идей [в порядке
изображения действия жестами]»22). Еще Дидро в «Письме о
глухонемых» (1751) [Diderot 1965] советовал обратиться к изучению систем
знаков, используемых при обучении глухонемых говорению. Он считал,
что глухонемые представляют несомненный интерес для языкознания,
ибо усматривал в них путь к разрешению антиномии, составляющей суть
диалогического процесса: если опыт воспринимается в его целостности,
то его языковая репрезентация неизбежно оказывается
артикулированной. Если нам известна естественная последовательность идей, то мы
по крайней мере можем представить себе, каким образом реальность,
в начале воспринимаемая как целостность, разлагается затем на
компоненты. Дидро, вслед за Кондильяком [Condillac 1947, 577], считает, что для
того, чтобы узнать, какова эта последовательность, следует посмотреть
на тот порядок, в котором следуют жесты, если именно их избирают
в качестве средства выражения.
Согласно Кондильяку, поначалу действия представлялись
действительно посредством жестов. Исходя из положения о хронологическом
первенстве существительных (приводящего к порочному кругу, см.
главу VI, с. 126), он полагал, что вначале в языке были только они. Когда
22) [Goguillot 1889, 297-300]. Добавления в квадратных скобках принадлежат М.Жуссу,
который цитирует эту работу [Jousse 1981, 97-99].
12 Зак. 26

162 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
на следующем этапе жесты, выражающие действия, были заменены
глаголами, существительные, будучи исторически первичными элементами,
по-прежнему возглавляли предложение. Стало быть, считал Кондильяк,
порядок слов вначале был таков: «плод» + «хотеть», а когда дело
дошло до выражения субъекта, то его стали ставить на последнее место.
В современной формулировке такой порядок имеет вид OVS, то есть
он прямо противоположен канонической структуре SVO, тому порядку,
который с антиисторической точки зрения рассматривается как нечто
предустановленное.
Таким образом, несмотря на некоторые недостатки, метод Конди-
льяка оказывается полезным; если вести рассуждение с опорой на
пространственно-временной порядок внешнего мира в том виде, в каком он
предстает в языке глухонемых, тогда окажется, что порядок OVS, OSVjuih
SOV столь же естествен, что и порядок SVO; последний вовсе не является
единственно возможным типом словорасположения в тех языках, в
которых он обнаруживается. Вывод напрашивается сам собой. Существует
несколько типов естественного порядка, и за этим общим понятием
скрываются самые разнородные факты. Другой рецензент книги Ривароля,
Домерг, отмечал: «Почти все, кто писал на эту тему, ошибались в одном:
они смешивали прямой порядок с грамматическим словорасположением.
Грамматическое словорасположение заключается в том, чтобы поставить
на первое место субъект предложения и зависимые от него слова, затем
атрибут и его модификаторы и, наконец, дополнения. Прямой порядок
заключается в том, чтобы определить каждому слову место в соответствии
с тем рангом, который имеет выражаемое им понятие в уме» (с. 886). OVS
будет естественным порядком, если, выбрав в качестве критерия ясность,
считать вместе с Кондильяком, что наиболее понятный способ
выражения связи между участниками процесса — это поместить между ними
обозначающие эту связь слова. Порядки OSVh SOV столь же естественны;
первый порядок естествен, если учесть опыт глухонемых, для которых
восприятие в пространстве начинается с пациенса, результата или цели,
а затем уже воспринимается агенс, причина или образ действия; второй
порядок будет естественным, если агенс мыслится как побудительная
причина, а значит самый первый элемент; отношение же, связывающее
элементы, в обоих случаях выражается in fine. Более того, даже со строго
грамматической точки зрения OSV и SOV будут естественными
порядками, если в качестве критерия выбрать однонаправленность
последовательности: в обоих случаях глагол оказывается центральным элементом,
которому подчинены именные аргументы, и последовательность
развертывается от определяющих к определяемому: 0->S->V, S->0-»V; стало
быть, эта последовательность однонаправленная. Такой же является
последовательность и в другой структуре, о которой мы еще не говорили:
VSO, но в этом случае она развертывается в обратном направлении —
от определяемого к определяющим.

Глава VII. Порядок слов и порядок вселенной 163
Таким образом, получают объяснение факты, обнаруживаемые в
самых разных языках. Если мы не станем следовать редукционизму
рационалистов с их привязанностью к порядку SVO как единственно возможному
типу последовательности, и будем считать определенный порядок слов
характерным для данного языка только потому, что он статистически
преобладает в ситуациях, не отмеченных экспрессивностью (но при этом
не исключает любой другой порядок), тогда мы можем получить
ценные сведения, изучая распределение разных порядков слов по языкам.
Оказывается, что однонаправленный порядок VSO представлен в 15 %
известных языков (в числе прочих это семитские и кельтские языки); также
однонаправленный (но в противоположном направлении) порядок SOV
представлен в 39 % языков (в турецком, японском, хинди, в
многочисленных америндских языках и языках Океании). Что же касается порядка
OSV, то он засвидетельствован лишь в части тех языков, где
обнаруживаются также типы OVS и VOS; число этих языков составляет 10 % (тип VOS
представлен в мальгашском языке, в языках Полинезии и Меланезии).
Значительное неравенство в распределении типов SOV и OSV заставляет
предположить, что естественный порядок концептуального типа, когда
агенс как побудительная причина действия принимается во внимание
и называется первым, преобладает над естественным порядком
пространственного типа, когда пациенс, особенно если действие предполагает
движение, воспринимается прежде агенса, как это происходит в поле
зрения глухонемого. Действительно, во всех трех редко встречающихся
типах: OSV, OVS и VOS представлен порядок (непосредственного или
опосредованного) следования элементов О + S, а не S + О.
В оставшихся 36 % языков обнаруживается тип SVO (среди прочих,
это романские, славянские, мон-кхмерские языки). Столь высокий
процент явно свидетельствует о естественности такого порядка в том или
ином понимании. Однако здесь уже нет однонаправленности, ибо тип
S«-V-+0, как на это указывают стрелки, сочетает в себе два
противоположных порядка и с синтаксической точки зрения является гибридным.
В данном случае, в отличие от порядка OSV или SOV,
пространственный или концептуальный критерий определения естественности порядка
неприменим. Критерием здесь является порядок изложения с той или
иной точки зрения23): универсальная стратегия дискурса часто побуждает
ставить в начальную позицию то, о чем идет речь (тему, во многих
случаях совпадающую с субъектом), а во вторую позицию то, что говорится
о теме (то есть рему, во многих случаях совпадающую с предикатом).
Если рема не предполагает наличия другого партиципанта, то порядок
будет SV, а если предполагает, то in fine ставится дополнение, в результате
мы имеем порядок SVO. В этом и заключается единственно приемлемое
объяснение пресловутого естественного порядка слов во французском
23) См. об этом главу DC, с. 209-214.
12*

164 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
языке (как и во многих других языках). В основе понятия естественности
лежит выбор той или иной точки зрения. До сих пор мы оставались
в пределах предложения. Если же выйти за его рамки и
проанализировать последовательность высказываний в тексте, тогда тот же порядок
SVO в силу своей неизменности будет мешать логике перехода от одного
высказывания к другому.
Восходящая и нисходящая последовательность.
Генетико-социологические спекуляции
Можно ограничить рамки анализа и выбрать более короткую, чем
полное предложение, последовательность — последовательность двух
существительных. Во французском, например, твердый порядок слов
и соединительный элемент de (см. главу III, с. 55) маркирует отношение
принадлежности (le cahier du maître 'тетрадь учителя'), содержания (une
tasse de thé 'чашка чая'), происхождения (l'oncle de Russie 'дядя из России'),
материала (un immeuble de verre 'здание из стекла') и т.д. Если ограничить
себя этими рамками, тогда будет легче выявить особенности языков и тем
самым способствовать разрешению спора о порядке слов как
отражении иерархических связей подчинения. Дело в том, что перестановка
двух существительных ведет к искажению или устранению смысла, в то
время как в полном предложении замена порядка SVO порядком SOV
не обязательно приводит к такому же результату.
Важность явлений, связанных с порядком слов в группах,
состоящих из двух существительных, была замечена, если ограничиться
периодом с начала XX в. до 60-х гг., такими лингвистами, как священник
В.Шмидт24), Ш.Балли и Л.Теньер [Schmidt 1926; Bally 1932; 1965; Tes-
nière 1959; 1969]. Применяя различную терминологию, они анализировали
одни и те же факты. Независимо от многочисленных показателей,
присоединяемых к именам в тех или иных языках (различные аффиксы
и т. п.), сам порядок, в котором следуют существительные, является
наиважнейшим маркером; этот маркер универсален, ибо связан с
линейностью дискурса. Одно существительное, определяемое, играет роль
центра, с которым соотносится другое существительное, находящееся
в иерархической зависимости от первого; оно играет роль
определяющего члена и составляет периферию определяемого. Последовательность
«определяемое существительное + определяющее существительное», как
во французском примере le livre de l'écolier 'книга школьника', у Шмидта
называется «постпозицией генитива», у Балли — «прогрессивной
последовательностью» (следованием от центра к периферии), у Теньера —
«центробежным порядком». Соответственно обратный порядок получает
'Шмидт Вильгельм (1868-1954) — австрийский этнограф и лингвист, католический
священник. — Прим. перев.

Глава VIL Порядок слов и порядок вселенной 165
наименование «препозиция генитива», «антиципационная
последовательность» и «центростремительный порядок». Также говорят о нисходящем
порядке в первом случае и о восходящем порядке во втором.
В данном случае в основе грамматических теорий, с виду
безобидных, также лежит определенная идеология, хотя она и не проявляется
в них непосредственно. Шмидт прежде всего отмечает, что показатели
рода и числа, а также классификаторы (см. главу III, с. 47), стремятся
занять по отношению к определяемому существительному ту же позицию,
что и определяющее существительное, причем эта позиция идентична
позиции имени-дополнения по отношению к переходному глаголу. Это
приведение к единообразию различных последовательностей доказывает,
по его мнению, ту важность, какую приобретает в грамматике любого
языка порядок следования двух существительных, находящихся в отношении
детерминации; их порядок служит образцом для других
последовательностей. Таким образом, объяснение различия между
последовательностями «определяемое имя + определяющее имя» («постпозиция генитива»)
и «определяющее имя + определяемое имя» («препозиция генитива»)
должно стоять в центре любой теории порядка слов. Объяснение автор
надеется найти в социальной обусловленности языка.
Шмидт выделяет три культурных зоны:
а) зону земледелия с использованием топора и серпа; в
соответствующих обществах господствует матриархат;
б) зону кочевников-скотоводов, в среде которых господствует
патриархат;
в) зону охотников, сгруппированных в тотемные кланы; это также зона
патриархата.
Шмидт, обнаружив некую корреляцию, но никак ее не обосновывая,
полагает, что постпозиция генитива не могла возникнуть в двух последних
зонах, то есть в патриархальном обществе. Действительно, она не
встречается в тех ареалах, где еще господствует примитивный патриархат: в
центральной и северной Австралии, в Полинезии, у индейцев штата Сонора
(северная Мексика). Но есть и исключение, «подтверждающее правило»:
так называемые культуры бумеранга основаны на патриархате, тем не
менее в их языках наблюдается постпозиция генитива, но именно в данных
культурах (у индейцев цимшиан25) в Северной Америке, на Тасмании)
эта языковая особенность оказывается результатом заимствования. Таким
образом, препозиция генитива имеет «органико-психологический»
характер и присуща архаическим, патриархальным обществам; напротив, его
постпозиция носит «аналитико-рациональный» характер и свойственна
более развитым матриархальным обществам.
25) Цимшиан или цимчиан, чимсиан — группа индейских племен в Британской Колумбии
(Канада). — Прим. перее.

166 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
Однако, что дает нам право проводить различие между двумя
степенями рациональности или между спонтанной аффективностыо и
отстраненной рефлективностью? Дело в том, что, как считает автор,
детерминация с помощью именного дополнения («генитива») несет новую
информацию, уточняет, какой вид является воплощением того рода,
который назван определяемым существительным; следовательно,
вынос вперед этого уточнения, то есть упоминание вида прежде рода,
наивно и противоположно порядку, принятому в научных
описаниях, ибо в таксономиях живых существ род указывается прежде вида.
Получается, что постпозиция генитива отражает более высокий
уровень рационального мышления, а потому появляется позже! «В схеме
концептуального развития генитив представляет differentia specifica
'видовое отличие'; с его помощью образуется, исходя из общего характера
genus 'рода', новый species 'вид'. Например, в понятии Haus-Schlüssel
[франц. maison-clé = clé de la maison 'дом-ключ' = 'ключ от дома']
слово Schlüssel 'ключ' есть общий genus, включающий все
разновидности ключей; генитив Haus 'дом', находящийся в препозиции, есть
differentia specifica. Естественным образом genus есть нечто давнее и
хорошо известное. Differentia specifica — это то, что до сих пор не было
известно и что привлекает внимание своей новизной. Поэтому при
таком образе мышления, которое характеризуется наивностью,
естественностью, горячностью и спонтанностью, видовое отличие,
представленное генитивом, занимает первое место в словосочетании. При
более холодном, конструктивном, „логическом" образе мышления
генитив, поскольку он выражает differentia specifica как нечто более
позднее, идущее после, ставится на втором месте, как, например, при
научном обозначении зоологических и ботанических родов и видов»
[Schmidt 1926, 464].
Однако неверно, что естественное место спецификатора — после
специфицируемого. Об этом говорил Дидро при рассмотрении субстанции
и качества [Diderot 1965, 47 ss.]. Как бы то ни было, те, кто
занимаются подобными спекуляциями, не только покидают научную почву,
но погружаются в мир фантастики, не лишенной, впрочем,
поэтических достоинств. Если нужны еще доказательства шаткости подобных
построений, то можно привести в пример психолога В. Вундта; исходя
из тех же фактов, он пришел к прямо противоположному выводу, причем
столь же недоказуемому, что и вывод Шмидта. Вундт считает, что языки,
с порядком «определяемое существительное + определяющее
существительное» примитивны, ибо такой же порядок присущ и языку жестов
[Wundt 1911-1914].
Этиологии в виде психо-социо-культурных реконструкций
пользовались популярностью еще в начале XX в. До Шмидта их следы можно
обнаружить у другого служителя Церкви — у Я. ван Пшнекена [Ginneken
1907]. В XIX в. они были весьма обычны и не чужды «рационалистиче-

Глава VIL Порядок слов и порядок вселенной 167
ской» традиции. А. Вейль26) различал два типа дополнений: «Во
французском языке многие прилагательные ставятся перед существительным,
которое они определяют; этот язык позволяет наречиям и наречным
выражениям идти впереди глагола, однако он строг в отношении места
дополнений. Следовательно, мы вправе различать два вида отношений
между дополняющим понятием и понятием дополняемым. Tuer un homme
'убить человека', payer sa dette à la patrie 'отдать долг родине' — здесь
присутствует отношение между действием и предметом, на который оно
направлено, отношение, так сказать, ощутимое и материальное. Un grand
appartement 'просторная квартира', bien parier 'хорошо говорить' — здесь
представлено отношение грамматической детерминации, которое не
заимствуется из чувственного мира; оно более абстрактное и заключается
в ограничении содержания понятия посредством присоединения к ней
другого понятия. При первом типе отношений оба элемента с большей
легкостью могут быть отделены друг от друга, воображение способно
представить себе последовательное движение от предыдущего члена к
последующему. При втором типе отношений имеется одно только
разложение понятия, осуществляемое с помощью размышления, и воображение
не может более выделить две различные части, которым оно могло бы
отвести первое и второе место [Weil 1869, 53]. Далее приводится пример
из латыни, чтобы показать большую степень ясности в тех случаях, когда
дополнение следует за глаголом: „Проговорив <...> Scipio Carthaginem
'Сципион Карфаген', невозможно прервать речь; аккузатив, так сказать,
парит в воздухе, а надо, чтобы он на что-то опирался; дайте нам скорее
глагол, который поддержал бы его, добавьте expugnavit 'завоевал'. Если же
вы начнете предложение со слов Scipio expugnavit 'Сципион завоевал',
то вас попросят указать, какой город завоевал Сципион, однако с
грамматической точки зрения произносимые слова достаточны сами по себе
и не нуждаются в поддержке иных слов"» [Weil 1869, 56-57].
В этих рассуждениях за точку отсчета и образец взят порядок слов
во французском предложении, однако они лишены солидной основы.
Можно допустить, что они отражают определенные интуитивные
прозрения, которые не стоит отбрасывать целиком, в частности, это касается
места прилагательного, тем не менее они не дают нам права объявлять один
порядок слов «более предпочтительным» по сравнению с другими
типами. Даже если Вейль был прав, считая, что восходящий порядок вернее
отражает мысль в ее целостности, а нисходящий порядок более подходит
для того, чтобы четче выделить этапы мысли, этого недостаточно, чтобы
отдать преимущество одному порядку слов перед другим. Как и всякий
иной язык, французский использует то один порядок, то другой в
зависимости от вида конструкции. И нет никаких оснований отводить порядку
26) Вейль Анри (1818 — ?) — французский эллинист немецкого происхождения. — Прим.
первв.

168 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
V + О привилегированное положение, как то пыталась внушить мадам
де Сталь, которая, вслед за многими, поддалась искушению
этноцентризмом, подкрепленным обьщенными представлениями: «Немецкий язык
гораздо менее, чем французский, пригоден для оживленного разговора.
Сама природа его грамматического строения такова, что смысл
предложения обычно бывает понятен только к его концу» [Staël 1813, eh. 12].
Даже у самых осторожных лингвистов иногда можно найти некие
допущения культурного характера. Так, Ш. Балли считает, что
прогрессивная последовательность «удовлетворяет требованиям линейности» [Bally
1965, 201]27). Однако оказывается, что речь идет о группе «определяемое
существительное + определяющее существительное» во французском,
его родном языке! Обратная же последовательность, которую он
называет «антиципационной», причем в самом термине содержится некая
оценка, «является синтетической и нелинейной», поскольку «та часть
высказывания, от которой зависит понимание другой части, предшествует
последней вместо того, чтобы следовать за ней <...> При превращении
предложений в члены предложения определяющее должно быть
выражено лишь после того слова, которое оно определяет; ср. „моего отца"
и „дом моего отца"» [там же]. Даже если предположить, что у тех, кто
говорит на языке с антиципационной последовательностью, часть именной
группы, наподобие «моего отца», вызывает впечатление незаконченности,
усматриваемой в них франкоязычным лингвистом, невозможно скрыть
тот факт, что в самом французском языке есть подобные примеры; по-
сессив, эквивалентный определительному местоимению, предшествует
определяемому им имени, а не следует за ним: mon chapeau 'моя шляпа'.
Сам Балли, справедливо подчеркивая наличие существенной связи, часто
игнорируемой, между порядком слов и ударением, отмечает, что chapeau
'шляпа' несет на себе ударение, а слово топ 'моя' остается
безударным. Получается, что ритмические правила современного французского
языка, в котором ударение падает на конечный слог слова или группы
слов, противоречат смыслу, когда последовательность не прогрессивная.
Действительно, мы ожидаем, что ударение будет падать на те элементы,
которые несут новую информацию, специфицируют определяемый ими
член, как в случае с элементами le и de Jean в сочетаниях prends-le 'возьми
его' и le chapeau de Jean 'шляпа Жана'. Однако в сочетании mon chapeau
ударение падает на chapeau^ a не на топ.
Более последовательной представляется позиция Теньера, для
которого «в основании всего структурного синтаксиса лежит соотношение
между структурным порядком и порядком линейным» [Tesnière 1969,
19] 28>. Первый порядок носит иерархический характер, он организует
все предложение вокруг некоего центра, каковым для Теньера является
27) Рус. пер.: [Балли 2001, 218]. — Прим. перев.
28) Рус. пер.: [Тенъер 1988, 30]. — Прим. перев.

Глава VII. Порядок слов и порядок вселенной 169
глагол-сказуемое, а другие элементы ему подчинены. Когда мы говорим
на каком-либо языке, мы переходим от этого универсального порядка
к линейному, свойственному данному языку, а чтобы понять сказанное,
надо совершить обратную операцию. Поэтому Теньер предлагает
классифицировать языки «по линейному порядку» [Tesnière 1969, 32]29>, иначе
говоря, поступать так, как поступали в начале XIX в., когда
объединяли языки на основе типологических сходств, а не генетических связей;
в конце же XIX в. стали преобладать классификации по языковым
семьям, так что Мейе мог позднее заявить, что они являются единственно
возможными. Подобно Шмидту и Балли, Теньер избирает в качестве
критерия порядок в именной группе, а не в высказывании, хотя
некоторые из его примеров представляют собой целые предложения. Он делит
языки мира на центробежные и центростремительные в зависимости
от того, следует ли определяющий элемент за
центром-существительным (как в семитских, банту, полинезийских языках) или предшествует
ему (как в «урало-алтайских», кавказских, дравидийских языках).
Однако он предусматривает и промежуточные случаи. Так, французский —
это «умеренно центробежный» язык, поскольку во фразе Alfred frappe
Bernard 'Альфред бьет Бернара' группа Alfred frappe
центростремительная, а группа frappe Bernard — центробежная. Латынь, как греческий
и славянские языки, являет собой пример умеренно
центростремительного языка.
Это распределение по типам несколько схематично. В
действительности языки наподобие латинского допускают некоторую свободу
в расположении слов, что, однако, ни в коей мере не затрудняет
распознавание их функций, поскольку наличие согласования позволяет
выделять группы взаимосвязанных слов. Знаменитая апострофа Цицерона
начинается с самого важного слова (constrictam), и целых пять слов
отделяют его от слова conjurationem, с которым оно согласуется в падеже
(равно как в роде и числе); это обстоятельство не препятствует
установлению между ними ясной связи: Constrictam jam horum omnium conscientia
teneri conjurationem tuam non vides? (Cat., I, 1) 'Разве ты не видишь, что
твой заговор парализован, ибо все здесь в курсе дела?', франц. Elle est
paralysée, parce que tout le monde ici est au courant, ta conjuration, ne le
vois-tu pas? букв. Юн парализован, потому что все здесь в курсе
дела, твой заговор, разве ты не видишь?' С другой стороны, различение
центробежного и центростремительного порядка слов, хотя и
представляет определенный интерес, оказывается слишком элементарным, даже
если детализировать его, выделив промежуточные ступени, чтобы тем
самым отразить всю сложность фактов. И наконец, следует отметить
неясность критериев при выделении того или иного элемента в
качестве центрального, то есть занимающего высшее место в иерархии.
29) Цит. рус. пер., с. 43-44. — Прим. перев.
11 Зак. 26

170 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
Это, однако, чрезвычайно важно при определении характера
соотношения в различных языках порядка слов с порядком мысли и с порядком
вселенной30).
Вариативность порядка слов
Формулы SVO, SOV и т.д. неудобны в том отношении, что они
внушают мысль о неизменности порядка слов в каждом языке, а это,
как мы убедились, противоречит фактам. Вариативность порядка слов,
обусловленная разнообразными потребностями выражения, является
одним из условий возможности говорения. Если бы в любых ситуациях
использовался один и тот же неизменный порядок, то говорение
стало бы невозможным. Вариативность порядка слов отражает конфликт
между гармонией двух систем: при следовании одной системе
последовательности слов строятся в соответствии с прошлым состоянием языка,
при следовании другой системе — в соответствии с современным его
состоянием. Действительно, на промежуточном этапе
всеохватывающего циклического процесса, который определяет эволюцию языков, то есть
на этапе грамматикализации, служебные слова и морфемы образуются
из полнозначных слов, лексем, смысл которых специализируется, а форма
нередко редуцируется. Морфемы, которые начинают функционировать
как средство выражения связей (например, предлоги во французском
языке), в течение более или менее длительного времени сохраняют ту
позицию относительно соседних слов, которую они занимали, когда были
лексемами. В качестве примера можно привести реляторы французского
языка — бывшие причастия прошедшего или настоящего времени,
которые до сих пор выступают в виде послелогов, по крайней мере в книжном
стиле; иначе говоря, они сохраняют то место, которое занимали в
прошлом. Таковы слова excepté 'кроме* и durant 'в течение' в следующих
примерах: Que tout le monde sorte, les fillettes excepté 'Пусть все выйдут,
кроме девочек' (согласование в роде и числе на письме не отмечается, потому
что слово excepté утратило статус причастия-прилагательного); // a peiné
des années durant Он упорно трудился в течение ряда лет'. В данном
случае тип словорасположения отражает историю языка. Однако при другом
типе порядка слов, структурно-синхронном, появляется тенденция
согласовывать позицию всех реляторов с преобладающим во французском
языке порядком слов, то есть одинаково наделять их статусом предлогов
и ставить в соответствующую позицию. Поэтому несомненно чаще
говорят так: excepté les fillettes 'кроме девочек' и durant des années 'в течение ряда
лет'. Таким образом, немногочисленные послелоги французского языка
обнаруживают тенденцию употребляться и в препозиции. Подобные
стилистические вариации способствуют разрешению конфликта между двумя
типами линейной гармонии — историческим и структурным.
^ По этому вопросу см. [Hagêge 1982, 33-36].

Глава VII. Порядок слов и порядок вселенной 171
Нечто подобное можно обнаружить и в других языках. В финском
и венгерском, в соответствии с классическим синтаксисом уральских
языков, обычно используются послелоги, однако есть реляторы,
выступающие в виде предлогов, и их число, как кажется, растет. В других же
случаях эволюция щадит традиционный порядок слов, и в нем
сохраняются следы первоначального состояния. Так, в китайском языке есть
и предлоги, и послелоги, но их происхождение различно. Предлоги — это
бывшие глаголы, а потому они предшествуют управляемому им имени
подобно тому, как глаголы, из которых они развились, предшествовали
своему дополнению. Послелоги же представляют собой бывшие
существительные, поэтому они следуют за управляемым именем так же, как
когда-то бывшие существительные следовали за тем именем, которое их
определяло. В результате мы имеем следующие построения: sông
'посылать' + gëi 'давать' (соответствует французскому предлогу à) + xuésheng
'студент' = франц. envoyer à l'étudiant 'посылать студенту'; здесь gëi ведет
себя как предлог, стоящий перед управляемым существительным; zhuàzi
'стол' -f shang 'верх' (соответствует французскому предлогу sur 'на') =
франц. sur la table 'на столе', где shang ведет себя как послелог, следуя
после управляемого им существительного. Поэтому не стоит удивляться
тому, что в китайском языке определяющее существительное стоит перед
определяемым существительным, и в то же время в нем есть предлоги.
Эта ситуация вызвала удивление Дж. Гринберга, автора работы,
внесшей существенный вклад в проблематику порядка слов [Greenberg 1963],
поскольку в языках со структурой «определяющее существительное +
определяемое существительное» реляторы обычно выступают в форме
послелогов. Но именно так и обстоит дело в китайском, а если в нем
есть также и предлоги, то только потому, что они происходят от
глаголов, а не существительных. Таким образом, в этом языке наблюдается
совершенная гармония порядка слов, а система отличается полнейшей
когерентностью как с исторической, так и со структурной точки зрения.
Можно привести и другие примеры того, как языки извлекают пользу
из вариативности порядка слов. Один из самых известных примеров —
место прилагательного во французском языке. В старофранцузском
прилагательные легче оказывались в препозиции, чем в современном языке.
В многочисленных случаях, когда возможны оба порядка,
последовательность «существительное + прилагательное», то есть «определяемое +
определяющее», по-видимому, свидетельствует об аналитическом
характере добавляемого определения, а обратная конструкция (при восходящей
последовательности) предполагает большую сплоченность группы,
представляемой синтетически: lois iniques 'несправедливые законы' / iniques
lois 'безобразные законы', plaisir réel 'реальное удовольствие' / réel plaisir
'истинное удовольствие', idée bizarre 'странная мысль' / bizarre idée
'дикая мысль', obligeance extrême 'предельная любезность' / extrême obligeance
'чрезвычайная любезность'.
11*

172 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
Ряд фактов доказывает большую сплоченность структур с
прилагательным в препозиции. Так, именно они чаще всего встречаются в
идиоматических выражениях и менее всего поддаются разложению: сочетания
passé simple 'простое прошедшее время', procès-verbal 'протокол' (букв,
'процесс + словесный') могут быть разложены на компоненты, а
сочетания blanc-seing 'незаполненный бланк с подписью' (букв, 'белый +
подпись'), sage-femme 'акушерка' (букв, 'разумная + женщина'), sauf-
conduit 'пропуск' (букв, 'безопасный + ход') намного хуже поддаются
анализу. На то же указывают и другие языковые явления. Во-первых,
сочетания glorieux souvenir 'славная память' или second tome 'второй том'
произносятся явно быстрее, чем souvenir glorieux и tome second; в
последних между двумя словами появляется пауза. Во-вторых, поскольку
во французском ударение падает на конечный слог группы, то в
сочетании souvenir glorieux вроде бы больший упор делается на понятии славы.
Наконец, в сочетаниях типа profond abîme 'глубокая пропасть', excellent
homme 'прекрасный человек' обычно делается фонетическое связывание,
но оно редко встречается в сочетаниях un froid extrême 'чрезвычайный
холод', un remplaçant aimable 'любезный заместитель'31). Именно благодаря
этому формальному различию передаются различия в смысле, например,
в сочетании un savant [t] aveugle 'ученый слепец' savant —
прилагательное, a aveugle — существительное, то есть речь идет о слепом человеке,
который учен; в сочетании un savant aveugle 'слепой ученый',
произносимом без связывания, речь идет об ученом, который слеп. Разумеется,
это различение во французском языке не абсолютное, во всяком случае
фонетическое связывание, а также постановка прилагательного savant
в препозицию характеризуют речь отнюдь не всех носителей
французского языка. К тому же, кроме последнего случая, когда каждое из двух
слов в сочетании может быть существительным или прилагательным
в зависимости от позиции, в приведенных выше примерах невозможно
усмотреть глубокие семантические различия между двумя позициями.
Речь идет прежде всего о контрасте между более внутренней (восходящая
последовательность) и более внешней (нисходящая последовательность)
характеризации.
Однако в других случаях в языке проявляется тенденция к
поляризации смысла в зависимости от позиции. Un heureux poète 'удачливый
поэт' счастлив как поэт, то есть он пишет удачно (= со знанием дела),
но он не обязательно un poète heureux 'счастливый поэт'; un furieux menteur
'неистовый лжец' (несколько архаичное выражение) лжет неистово (= то
и дело), но он не обязательно un menteur furieux 'разъяренный лжец'.
Прилагательные в постпозиции чаще всего тяготеют к выражению
реляционного смысла: paternelle 'отцовский' = du père 'отца' в сочетании autorité
' Не всегда возможно точно передать по-русски семантику прилагательного в
зависимости от его позиции. В общем случае препозиция предполагает субъективную оценку
и интенсификацию признака. — Прим. перев.

Глава VII. Порядок слов и порядок вселенной 173
paternelle 'отцовская власть'. Напротив, восходящая последовательность,
которая в современном состоянии языка не является преобладающей,
тем самым предоставляет средство выражения нереляционных свойств.
Относительные прилагательные иногда также занимают позицию перед
существительным и тогда, будучи свободными от ограничений,
накладываемых нисходящей последовательностью, они могут иметь степени
сравнения; нельзя сказать l'autorité très paternelle 'очень отцовская власть'
или ces élections assez présidentielles 'эти довольно президентские выборы',
но можно сказать la très paternelle autorité du maître 'в высшей степени
отцовская власть учителя', cette fort présidentielle assurance 'эта весьма
президентская уверенность'; в этих случаях относительное прилагательное
становится качественным.
Как известно, французский язык удачно воспользовался
тенденцией к поляризации, и в нем образовалось не менее шести десятков пар
последовательностей с одним и тем же прилагательным. Их смысловые
различия не регулярны, а следовательно, если и предсказуемы, то на
основе очень общего противопоставления между более или менее внутренним
качеством, о чем мы уже упомянули. Это явление, без всякого сомнения,
одна из самых экзотических черт французского языка32). В следующих
предложениях представлены некоторые из наиболее известных пар: Се
benêt, ce pauvre enfant, n'appartient pas au milieu des enfants pauvres 'Этот
дурачок, этот несчастный ребенок не относится к числу бедных детей',
Brave homme dans le civil, serait-il un homme brave à la guerre? 'Этот
порядочный человек в штатской одежде, будет ли он храбрым человеком
на войне?', Une certaine compétence ne signifie pas une compétence certaine
'Некоторая компетентность не означает несомненной компетентности',
Napoléon apporte la preuve qu'il n'est pas besoin d'être un homme grand pour
devenir un grand homme 'Пример Наполеона показывает, что не
обязательно быть высоким мужчиной, чтобы стать великим человеком', Le sale
type était bien trop soigné pour paraître un type sale 'Этот грязный тип был
слишком холеным, чтобы выглядеть неряшливым человеком', Ce sont ses
propres termes, et ce n'étaient pas les termes propres 'Это его собственные
слова, но они не были подходящими словами', Dans la chambre, un simple
tapis, aux volutes assez compliquées (= peu simples) 'В комнате висит простой
ковер с довольно сложными (= не простыми) узорами', Voilà une vraie
phrase, mais ce n'est hélas pas une phrase vraie 'Вот настоящая фраза, но,
увы, это не истинная фраза'. Кроме того, французам известно, что chaud
lapin 'бабник' не то же самое, что lapin chaud 'горячий кролик', foutu
cochon 'проклятая свинья' нечто совсем иное по сравнению с cochon foutu
'пропавшая свинья', zfière canaille 'чертова каналья' отличается от canaille
fière 'гордая каналья'.
32) Подобное явление, хотя и в меньших масштабах, присутствует и в других романских
языках. — Прим. перев.

174 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
Закон второй позиции более тяжелого элемента
Итак, порядок слов отличается значительным разнообразием, и
критерии, регулирующие его выбор, могут вступать в конкурентные
отношения; тогда способ разрешения возникающих антиномий ярко
высвечивает глубинную природу языков. В большинстве известных нам
языков имеются выражения, состоящие из двух элементов, связанных
сочинительной связью или просто примыкающих друг к другу; будучи
самостоятельными, эти элементы относятся к одной и той же категории
и выполняют одну и ту же функцию, при идиоматическом же
употреблении их порядок необратим. Порядок следования этих двух элементов
подчиняется тенденции, которую мы предлагаем назвать законом второй
позиции более тяжелого элемента. Мы говорим о «законе», поскольку
исключения встречаются редко, а строгая его формулировка позволит легче
его опровергнуть в случае обнаружения достаточно большого количества
контрпримеров. В силу действия этого закона в биномах указанного типа
предпочитают ставить на второе место более тяжелый элемент, то есть
тот элемент, который состоит из большего числа слогов, содержит более
долгие и более задние согласные и гласные или же согласные, в
акустическом спектре которых наибольшая концентрация наблюдается в области
низких частот.
Соблюдение закона второй позиции более тяжелого элемента
оказывается важнее, чем соблюдение правил дейксиса, когда говорящий
выступает в качестве точки отсчета, по отношению к которой
оцениваются пространственные или временные дистанции, или же когда он
играет роль центра, задающего шкалу оценок. Выражаясь в более общем
смысле, говорящий есть отправная точка любого дейксиса, то есть
обозначения явлений внешнего мира как концентрирующихся вокруг ego,
словно вокруг некоего фокуса. В обычном случае соблюдение правил
дейксиса заключается в том, что более близкое в пространстве и
времени и более крупное мыслятся в качестве положительных элементов,
находящихся в сфере ego, и как таковые включаются в иерархию
ценностей и в последовательность именования; они противопоставляются
более далеким и менее крупным элементам, оцениваемым отрицательно.
Так, во французском, в соответствии с правилами дейксиса, говорят ici
et là 'здесь и там', tôt ou tard 'рано или поздно', plus ou moins 'более или
менее'; в этих сочетаниях второй член подчиняется закону отнесения
на второе место более тяжелого элемента. В других же языках бывает
так, что биномные сочетания, подчиняясь данному закону, в то же время
нарушают правила дейксиса: например, по-русски говорят там и сям,
по-испански tarde о temprano 'поздно или рано', на урду (языке,
испытавшем влияние персидского) кет о béS 'менее или более'. Во всех этих
примерах второй элемент тяжелее, но при этом отрицательный элемент
предшествует положительному, иначе на первом месте оказался бы более

Глава VIL Порядок слов и порядок вселенной 175
тяжелый элемент33). Во всех иных случаях следование данному закону
не вызывает осложнений, поскольку между двумя членами бинома
отсутствуют иерархические отношения: франц. bric-à-brac 'хлам', prendre
ses digues et ses claques 'забрать свой скарб', de bric et de broc 'отовсюду
понемножку', méli-mélo 'неразбериха', англ. flip-flop 'хлопанье', by guess
and by gosh 'черт побери' и т. п. Здесь проявляется ямбический характер
речи, отдающей предпочтение последовательностям «слабый элемент +
сильный элемент».
До сих пор никто не дал эксплицитной формулировки закона
второй позиции более тяжелого элемента. Однако его действие отмечалось
издавна. Панини, индийский грамматист V в. до н.э. [Hagège 1982, 26],
отмечал, что в санскрите более длинное слово биномного сочетания
тяготеет к его концу. Также и Граммон заметил, что «в какой бы момент мы
ни начали прислушиваться к звучанию маятника часов, мы всегда
услышим тик-так, тик-так и никогда так-тик <...> При апофонии (= мене
гласных) в ономатопеях с удвоением <...> ударными гласными всегда
будут <...>/, a, ou, располагающиеся в порядке от самого светлого к самому
темному, причем данный порядок необратим» [Grammont 1971, 379]. Если
перевести рассуждение в более общий план, то можно вспомнить слова
Ибн Халдуна34), который считал, что поэт работает со словами, а мысли
имеют меньшее значение по сравнению с ними35). Закон второй позиции
более тяжелого элемента является прекрасной иллюстрацией приоритета,
отдаваемого звучащей форме. Языки призваны продуцировать смысл,
но делать это они могут лишь с помощью звуков, поэтому
фонетические ограничения, накладываемые на смыслопроизводство, берут верх
над логикой смысла. По этой причине любой лингвист, опирающийся
исключительно на логико-семантические категории, рискует превратить
свой объект исследования в некую систему отклонений или парадоксов.
Разрушение единства мира
и его прокатка прокатным станом речи
В отличие от партитуры симфонического произведения, состоящей
из обозначений нот, одновременно извлекаемых с помощью
разнообразных инструментов, языковой дискурс представляет собой
последовательности знаков, лишенные всякого контрапунктирования. Поскольку
звуковые означающие могут артикулироваться только последовательно,
новые означаемые рождаются из соотношений позиций как
потенциальных источников смысла, которые иногда используются циклическим
33) Известное исключение являет нам современный иврит, на котором говорят pahot о
yoter 'менее или более', хотя при таком порядке слов более тяжелый элемент оказывается
на первом месте.
^ Ибн Халдун (1332-1406) — арабский историк и философ. — Прим. перев.
35) [Rosenthal 1967, 391]. Благодарю А. Мешонника за указание на эту работу.

176 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
образом как в случае с прилагательными французского языка (см. выше,
с. 171-173). В качестве иллюстрации можно привести также расстановку
обстоятельственных дополнений. Их порядок отличается
разнообразием и связан со стилистическими эффектами, но иногда его определяют
менее индивидуальные факторы. Так, во французском языке некоторые
обстоятельства времени нередко оказываются ближе к предикату, чем
обстоятельства места (в большинстве других языков действует
обратная тенденция). Изменение порядка следования обстоятельств влечет
за собой изменение способа дозирования информации; например,
предложение со структурой 77 est arrivé hier à Paris Юн приехал вчера в Париж'
сообщает информацию относительно /7 'он', в то время как во фразе II
est arrivé à Paris hier Юн приехал в Париж вчера' основную информацию,
по мнению большинства опрошенных носителей французского языка,
несет слово hier, остальная же часть предложения, если и не отходит
целиком в область пресуппозиции, в любом случае воспринимается как
менее информативная.
Тем не менее можно наметить некоторую регулярность в этом
отношении. Во многих языках прилагательные цвета, размера и качества
следуют друг за другом в названном порядке, как от существительного-
центра к периферии, расположенной до него (при восходящем
порядке слов в немецком, английском, венгерском и других языках), так
и от существительного-центра к периферии, расположенной после
него (при нисходящей последовательности слов в персидском, баскском
и других языках). По-немецки говорят, например, ein schöner kleiner roter
Ball 'красивый маленький красный мячик', а по-английски — a beautiful
small red ball (то же значение). В таком случае можно предположить, что
порядок следования определений согласуется со степенью ингерентно-
сти признаков. Цвет, признак относительно объективный, находит свое
выражение в непосредственной близости к существительному, а качество
как субъективный признак выражается прилагательным, далее всего
отстоящим от него; обозначение же размера как промежуточного признака
занимает срединное положение36). В языках со смешанным порядком
слов, как во французском, эта иерархия вроде бы тоже находит
подтверждение: une jolie petite balle rouge букв, 'красивый маленький мячик
красный', а не une rouge petite balle jolie или une jolie balle petite rouge.
Однако подобного рода гипотезы не произвольны, они зависят от
ограничений, накладываемых линейным характером речи, и представляют
собой попытки обосновать их a posteriori. Единство мышления и
глобальность репрезентаций неизбежно нарушаются, как только они получают
словесное оформление. Кроме того, какие бы объяснения мы ни давали
' Можно поспорить о степенях объективности признаков в терминах логики или
физики; например, можно считать, что размер — столь же объективная данность, что
и цвет. Очевидным образом, речь идет здесь о толковании признаков в терминах языка,
а не логики.

Глава VIL Порядок слов и порядок вселенной 177
данному порядку следования прилагательных, приходится признать, что
он соответствует не реальным отношениям между объектами и
свойствами внешнего мира, а уже имеющейся их интерпретации.
Языки устраняют симультанность внешнего мира и единство
предмета мысли. Ограничения физиологического порядка обусловливают
линейность речи и сохранение звукового равновесия, что и отражено в
законе второй позиции более тяжелого элемента. Языковая деятельность
невозможна без членения мира и мысли. В речи возникает
собственная аналитическая темпоральность, и время внешнего мира растворяется
в темпоральности знаковых последовательностей. Порядок слов
варьирует от языка к языку, он связан с ограничениями, накладываемыми
линейностью, и имеет свои особенности, отличаясь от порядка
универсума. Порядок явлений внешнего мира всегда один и тот же: причины
предшествуют следствиям, даже если становятся известными лишь после
них, а всякое движение направлено к своей цели. Порядок слов не имеет
к этому почти никакого отношения, но это не значит, что он следует
порядку мышления, разнящемуся в зависимости от типа культуры.
Порядок слов не отражение внешнего мира и не зеркало мысли. Его источник
заключен в нем самом, и как таковой он есть языковой порядок.
Языковой же порядок речи обусловлен прежде всего интерлокутив-
ными отношениями. Поэтому расположение слов как отражение
диалогического общения, в который вовлечены собеседники (передача
информации, задавание вопросов, отдавание приказов, экспрессивное выделение
и т.п.), вовсе не представляет собой некую невинную стратегию. Изучая
ее, лингвистика двояким образом способствует развитию
антропологических исследований. Во-первых, она прослеживает связь порядка слов
с теми потребностями, которые возникают в процессе словесного обмена,
свойственного человеческим сообществам. Во-вторых, как мы показали
в данной главе, лингвисты, анализируя полемику по поводу порядка слов
именно со своей точки зрения, обнаруживают взаимосвязи между
языковыми фактами и историей идей, и этот вклад лингвистики в историческую
науку свидетельствует о ее немалой полезности.

Глава VIII
Хозяева слова
Фантазм совершенного языка
Мечта об универсальном языке сливается с давним фантазмом его
адамической прозрачности. Миф о вавилонском столпотворении
заставляет западное сознание вновь и вновь переживать этот фантазм. Если
допускать существование гармоничных связей между миром и языком, то их
никак нельзя представлять себе многообразными, отсюда и образ единого
и единственного языка. Стало быть, отнюдь не новыми соками питаются
мечты о пазилалии — искусственном языке, настолько ясном и
совершенном, что на нем смогли бы говорить люди всей земли. Эсперанто доктора
Л. Заменгофа, напечатавшего первую брошюру об этом языке в 1887 г.,
лишь самый известный и наименее эфемерный результат попыток
создания международного языка, предпринятых во второй половине XIX в.
Однако эсперанто — всего лишь одна из вех на долгом пути. Призрак
совершенного языка преследовал умы начиная с прорицателя Зефании
(VII в. до н. э.) и кончая немецким священнослужителем И. М. Шлейе-
ром, изобретателем воляпюка (1879); св. Хильдегарда (XII в.), философы
языка и ученые: Лейбниц, Ампер, Р. Пуанкаре — все предавались
мечтаниям о совершенном языке. Как доктор Заменгоф, так и его соперники,
среди которых был и лингвист О. Есперсен — создатель новиаля (1928),
попытались волевым путем создать единый для всех код, чтобы избавить
людей от необходимости каждый раз изучать новый язык, когда
языковые различия препятствуют установлению диалога. Кроме того, в эпоху
распространения идеалов интернационализма, охотно верили, что
единственной «причиной» разногласий между народами является разноязычие.
Хотя разработчики искусственных языков придумывали их ради
практического применения, а не просто как некое украшение ума, их
замыслы имеют нечто общее с фантазиями романистов, которые наделяли
идеальные языки такими достоинствами, как простота, однозначность,
регулярность, логичность. Есть у них нечто общее и с музыкальным
языком Ж. Ф. Сюдра (1866), который наделял конкретным смыслом те или
иные сочетания звуков. Целью изобретателей новых языков было не
только достижение предельной ясности; они стремились также встать выше

Глава VIII. Хозяева слова
179
социальных условностей, навязываемых системой языка, которая с
детских лет тиранит человека, составляя непременное условие его вхождения
в коллектив. Так или иначе и с различной степенью осознанности и
добровольности изобретатели языков становились мятежниками, превращая
тиранию языка в мишень своих подрывных действий. Однако достаточно
одного примера, чтобы показать утопичность всех этих проектов:
придуманные Верасом 0 севарамбы [Vairasse 1677] говорят на языке, в котором,
как в латыни или немецком, есть склонение; рассуждая теоретически,
порядок слов в их языке должен быть более свободным, поскольку
функции слов обозначаются не только им, но и окончаниями, однако
экономия, достигнутая за счет снятия ограничений на расположение
слов, оказывается небольшой, поскольку память испытывает перегрузки
из-за необходимости запоминать флективные формы имени. Упрощение
в речевой цепи сопровождается усложнением в грамматической системе;
розникает ситуация, обратная той, что наблюдается в пиджинах (см.
главу II, с. 37 и след.), а ведь искусственные языки замышляются как языки
простые. Желание сделать их предельно ясными возникает, по-видимому,
где-то в предсознании, ибо подобное стремление обнаруживается и в
сомнамбулических и полубессознательных состояниях, в которые впадают
изобретатели языков при глоссолалии. Во всех этих случаях проявляется
желание сбросить с себя путы обычного языка — настоящей тюремной
камеры, где томится мечта.
Подобного рода мятежи носят маргинальный характер, ибо, если
человек диалогический и в состоянии воздействовать на собственный язык,
то сделать это он может отнюдь не путем иллюзорного освобождения
от его ограничений. Столь же неэффективно и изобретательство новых
языков, настоящее бегство в мир универсальности, равно как и упорное
проецирование собственных фантазмов на отсутствующее пространство
утопических миров. Не помогут ни построения, в состоянии,
беспамятства, некоммуникабельных кодов, ни тщеславные заявления об обретении
углоссии (первоначального языка). Воздействовать можно лишь на
незыблемую в своей реальности материю ныне здравствующих языков.
Человек — более или менее сознательный творец их истории, и по
воле собственной истории он выступает то в роли активного зрителя, то
слепого исполнителя.
Демиурги сказываемое™2)
Человек может воздействовать на судьбу языков в частном порядке
или публично, причем между двумя типами действий нет абсолютного
^ Верас д'Аме Дени (ок. 1630-ок. 1700) — французский писатель, автор утопического
романа «История севарамбов». — Прим. перее.
У В оригинале употреблено субстантивированное прилагательное te dicible,
обозначающее то, что может быть сказано средствами данного языка. — Прим. перее.

180 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
разрыва, ибо поддержка или по крайней мере благожелательный
нейтралитет государственных органов может способствовать успеху частного
предприятия, если только эти органы просто-напросто не перехватят
инициативу. Во многих странах, будь то Италия (Академия делла Круска,
1582) или Израиль (Академия еврейского языка, 1953), история
языка ознаменована возникновением институтов, создаваемых с целью его
реформирования или сохранения. В те периоды, когда национальное
самосознание находит выход прежде всего в культуре и в выражающем
ее языке, появляется искушение воздействовать на «естественное»
развитие языка. В этом деле велика роль выдающихся журналистов, авторов
учебников и крупных писателей, если они активно участвуют в
жизни общества, обладающего письменностью. Они являются образцом для
образованных людей, которые своими действиями способствуют более
спокойному историческому развитию языка, бессознательно творимого
анонимной массой говорящих. Во Франции, будь то Вожла или Гревисс,
они выступают гарантами, к которым обращаются за советом арбитры
языка. Ученые и специалисты также играют определенную роль: они,
каждый в своей области, создают то, что мы предлагаем назвать техно-
лектами, иначе говоря, словари технической лексики (лексики химии,
нефтяной промышленности, юриспруденции и т.д.).
Однако наибольший интерес представляет деятельность
«строителей языка». В коллективной памяти и в официальной истории имена
некоторых великих людей прочно ассоциируются с решающими
периодами в судьбе языков. «Первые грамматисты», как, например, св. Месроп
в Армении (V в.) или св. Кирилл и св. Мефодий, впервые записавшие
славянские тексты так называемой глаголицей (IX в.), нередко были
разработчиками орфографии; это очень важное дело, в любом случае
не такое второстепенное, как нередко думают лингвисты (см. главу IV).
Чаще они выступают в роли создателей образцовой формы родного языка
в поворотные моменты его истории; в XVI и XVII вв. это были
М.Лютер в Германии, М. Агрикола в Финляндии, Я. Сильвестер в Венгрии;
в XVIII-XX вв. это были М. В.Ломоносов в России, А. Кораис в Греции,
В. Караджич — создатель единого сербо-хорватского языка, И. Аасен —
создатель новонорвежского языка, Э. Бен Йехуда, способствовавший
возрождению иврита в Израиле, М. Кемаль (Ататюрк) в Турции, Й.Аавик
в Эстонии, принц Ван в Таиланде3).
Достаточны ли эти волевые действия для того, чтобы (вос)создать
язык в его целостности, или же они в значительной степени иллюзорны?
Проделанную работу ни в коем случае нельзя считать несущественной.
Лютер, Агрикола и все другие переводчики великих священных текстов
узаконили определенную лексику и фразеологию посредством отбора
из имевшегося у них материала. Бен Йехуда, идя навстречу пожеланиям
3) Подробнее см. {Hagêge 1983b, 43-52].

Глава VIII. Хозяева слова
181
своих сограждан, заинтересованных в возрождении древнееврейского
языка в качестве живого разговорного языка, а также заручившись
поддержкой преподавателей, отобрал из библейской и талмудической
литературы значительное количество элементов, которые составили
основной словарный фонд иврита. Ататюрк, националистически настроенный
эрудит и глава государства, обновил культурный багаж турецкого языка
посредством заимствований из других тюркских языков как «подлинного»
источника, заменившего собой арабский; это обновление он осуществил
при помощи специалистов, находившихся под жестким контролем. Такие
защитники родной культуры, как Аавик, принц Ван и другие,
создавали различные технолекты, специальную лексику и современный словарь
в целом посредством заимствований из престижных архаических языков,
которые представляют собой настоящие лексические сокровищницы,
даже если они не связаны генетически с заимствующими языками
(например, санскрит по отношению к тайскому). Во многих случаях печатание
крупных лексикографических и грамматических трудов,
кодифицирующих узус, который считается наиболее представительным, совпадает
с периодом подъема государственности. В 1492 г. в Испании власть
католических королей окрепла вследствие трех важных событий: завершилась
Реконкиста, Колумб отправился к берегам Америки, из страны были
изгнаны евреи. Именно в этом году была напечатана непревзойденная
«Грамматика кастильского языка» А. Небрихи, которую больше
прославляют, чем читают, как, впрочем, и другие труды, составившие эпоху.
Словарь английского языка Н.Уэбстера (1828) закрепил
орфографические нормы американского английского в эпоху становления молодой
нации, которая, однако, не создала нового языка, ибо, несмотря на ряд
попыток, не смогла отказаться от языка британских колонистов в пользу
языка покоренного населения, т. е. индейцев.
Все эти выдающиеся труды стали составной частью истории
соответствующих языков. Их выход в свет стал настоящим событием,
а не частным эпизодом. Однако верно и то, что они остались в
стороне от подлинного языкового переустройства и лишь способствовали
реорганизации и модернизации языка. «Сокровищницы языка»,
несмотря на свою очевидную политическую и культурную значимость, скорее
являют собой памятник утвердившейся власти, выступают надежным
гарантом сохранности уже имеющегося, но не закладывают основы
дальнейшего переустройства. Они не порывают с господствующим узусом,
но закрепляют прошлое, очерчивая контуры языковой нормы. Большой
словарь, особенно когда он носит панхронический характер (когда в нем
описан язык всех известных периодов его истории), отражает дискурсы
как давно ушедших в небытие обществ, так и ныне существующих. Эти
дискурсы непрерывно звучат в головах носителей языка и предопределяют
их будущую судьбу и судьбу языка, поэтому словарь предстает не как
новаторская работа, а скорее как некий социально-политический механизм

182 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
репрезентации истории в соответствии с теми взглядами, которые хотят
распространить в качестве официальных.
Разумеется, самые смелые из «демиургов» языка сумели включить
свои новообразования в словарные статьи, в которых закреплен
устоявшийся узус. В некоторых словарях можно найти фиктивные слова,
оригинальные творения изобретательного ума. Их успех объясняется
двумя их особенностями и измеряется двумя критериями: во-первых, они
отвечают определенной потребности, когда обозначаемое ими понятие
или предмет уже имеется в окружающем мире, но еще не получил
названия, причем они не нарушают привычных для говорящих структур; во-
вторых, их принимает публика, а также всемогущие короли
аудиовизуальных средств информации, и в большинстве случаев об их искусственном
происхождении забывают или даже не подозревают. Бен Йехуда заявлял
в свое время, что он будет счастлив, если хотя бы четверть его
лексических неологизмов настолько укоренится в современном иврите, что никто
не будет знать, что именно он их создал. На самом деле закрепились целых
две трети таких слов. То же можно сказать о некоторых словах эстонского
языка, изобретенных Аавиком, и о новообразованиях наиболее активных
участников движения nyelvujitds (языкового обновления) в Венгрии в
конце XVIII - начале XIX вв. Однако подобные примеры все-таки единичны,
а случаи неудач гораздо более многочисленны [Hagège, ibid,].
Как бы то ни было, отцы-основатели сумели удачно
использовать традиционные способы обогащения словаря, к которым относятся
книжные заимствования, как внутренние (из языка-основы), так и
внешние (из престижного древнего языка или из современных иностранных
языков); создание нового слова из автохтонных элементов посредством
словосложения или деривации (особенно аффиксации и усечения —
удаления — начальной или конечной части слова); наконец, расширение, то
есть добавление нового смысла к одному или нескольким смыслам, уже
ассоциированным с существующей формой. Вновь обращаясь к этим
приемам, целые коллективы специалистов создали и продолжают создавать
технолекты, способные удовлетворять обширные потребности в новых
словах, вызванные значительным ростом знаний и умений человека. Как
частные инициативы, так и действия государственных органов
свидетельствуют об определенной тенденции: националистическая
прозрачность мотивированных новообразований (сложные слова описательного
характера, различного рода производные) предпочитаются
космополитической непрозрачности заимствований. Заимствования из технического
эсперанто, каковым с давних пор, особенно со времени окончания
Второй мировой войны, является американский английский, закрепляют
в обращении универсальные языковые формы, но они ничего не
говорят воображению, питаемому национальной культурой. В случае же
мотивированных новообразований наблюдается прямо
противоположное положение. Именно они преобладают в многочисленных проектах

Глава VIII. Хозяева слова
183
по модернизации лексики: реформаторы вьетнамского, тамильского,
сомалийского, грузинского языков отдали предпочтение созданию новых
слов из элементов родного языка4).
Даже в тех языках, которые широко используют заимствования,
засвидетельствованы оригинальные способы создания новых слов из
собственных элементов. Один из продуктивнейших способов — образование
аббревиатур; это особый тип словосложения, когда от каждого слова
в словесной последовательности сохраняется лишь первый слог или
название первой буквы, как во французском слове cégétiste 'член Всеобщей
конфедерации труда*5) (здесь аббревиация сочетается со
словообразованием посредством суффикса -iste); такие слова представлены в изобилии
в русском и индонезийском, а также в современном иврите, на котором
армия именуется tsahal < tsava 'армия* + haganah 'защита' + leisrael
'Израиля', а радар (это английское слово само образовано от radio detecting and
ranging 'обнаружение и наведение на цель с помощью радио') называется
таккат < megalle 'обнаружитель' + kiwwun 'направление' + maqom
'положение'. Однако, наряду с заимствованием и с созданием слов из
собственных элементов существуют и промежуточные способы. Один из них —
заимствование-каламбур, наполовину игровой, наполовину
«шовинистический» способ. Счастливый случай может предоставить возможность
использовать формальное и семантическое сходство иностранного и
своего слова, однако оно должно быть достаточно неопределенным, чтобы
допускать словесную акробатику; в результате возникают слова, которые
в конце концов могут закрепиться в узусе. Таково венгерское слово elem
'элемент', образованное от корня elô 'передний'; в турецком есть слово
okul 'школа' от оки 'читать', а в современном иврите слово //// 'элита'
образовано от /У/ 'высший'. Другой путь — натурализация
заимствований; он используется как при создании новых научных терминов, так
и в спонтанном словотворчестве. Язык суахили воспринял от арабского
название «книги» — kitabu, но образовал форму множественного числа
vitabu, воспользовавшись случайной возможностью интегрировать это
слово в собственную систему именных классов, в которой префиксу vi-
множественного числа соответствует префикс ki- единственного числа.
Плановое обогащение словаря, контроль за неологизмами,
составление списка рекомендуемых или нерекомендуемых слов, создание
словарей, а также, в случае необходимости, разработка или реформа
орфографии — таковы задачи, выполнение которых во многих странах возлагается
на сообщества профессионалов. Нередко решения по разработанным ими
проектам принимают, посредством голосования, законодательные
органы, такие, как французский парламент или норвежский стортинг. Другое
поле деятельности профессионалов — нормализация языка. Последняя
4) Подробнее см. [Hagêge 1983b, 52-58].
5) По-французски С. G. Т. — Confédération générale du travail. — Прим. ред.

184 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
заключается в выборе определенных средств языкового выражения среди
других и придание им статуса национального или официального языка
или обоих статусов одновременно. Речь может идти о наддиалектной
норме, как это было в Италии в XIX в. и в народном Китае после 1955 г.
Отсутствие нормы или единого органа власти, способного поддержать ее,
является следствием крайней нестабильности, наблюдающейся в
некоторых обществах. В таком случае узус определяется межиндивидуальными
отношениями в повседневной жизни; в Европе в таком положении
находится карельский язык (СССР)6), сардинский язык, а в Новой Гвинее —
языки племен эменьо, проживающих в районах высокогорья. Бретонский,
баскский (несмотря на попытки унификации), ретороманский в
Швейцарии и кабардино-черкесский на Кавказе также не обладают единой
нормой, которая смогла бы подчинить себе существующие варианты, для
чего требуется политическая воля или авторитет художественной
литературы, а потому эти языки представляют собой скорее совокупность
диалектов, чем языки в собственном смысле слова, если под языком
понимать то пространство, в котором происходит унификация вариантов.
В ситуации национальной раздробленности в качестве ее компенсации
может быть узаконен какой-либо один из национальных языков —
например, амхарский в Эфиопии или тагалог на Филиппинах — или же
принят в качестве официального какой-либо иностранный язык. В
Индии и в большинстве освободившихся от колониальной зависимости
африканских стран английский и французский языки, конечно,
воспринимаются как языки бывших колонизаторов, однако они не возбуждают
таких страстей, как языки соседствующих и соперничающих друг с другом
этносов, которые ведут жестокую борьбу за первенство.
В отличие от нормализации, реформа лексики затрагивает отнюдь
не периферию языка в собственном смысле слова. Тем не менее, даже при
успешном ее проведении она касается лишь наименее структурированных
слоев лексики. Разумеется, морфосинтаксис также не избежал
вмешательства нормализаторов. Однако в этой сфере их усилия были направлены
скорее на сохранение, чем на преобразование структур, и в большинстве
известных случаев речь идет о восстановлении утраченного. Например,
в новонорвежском языке в морфологию имени вновь был введен
женский род, который находился на грани исчезновения, но еще сохранялся
в наиболее консервативных диалектах. В нидерландском языке желание
сформировать« письменный язык по образцу и подобию латыни
способствовало искусственному сохранению женского рода; благодаря усилиям
пуристически настроенных грамматистов он удерживал прочные
позиции до середины XIX в., однако вмешательство официальных властей как
в Бельгии, так и в Нидерландах, ослабило его позиции по сравнению с его
'О современном состоянии карельского языка см. Рягоев В.Д. Карельский язык //
Языки Российской Федерации и соседних государств. Энциклопедия. Т.Н. М.: Наука,
2001. —- Прим. перев.

Глава VIII. Хозяева слова
185
конкурентом — мужским родом. В других языках могут оживляться
вымирающие формы, например, спряжение иковых глаголов в венгерском7),
глагольные схемы pu'al и Sa fei в современном иврите; в финском были
восстановлены полные формы именных и глагольных окончаний,
которые в разговорной речи сократились из-за отпадения безударных гласных
в конце слова: metsä-s 4в лесу' (букв. 4лес-в'), tulem 'мы приходим' (букв,
'приходить-мы') вместо metsä-ssä, tule-mme. Наконец,
засвидетельствованы случаи изменения порядка слов в конкретных сочетаниях; так,
в новонорвежском последовательность «единицы + и + десятки» в
законодательном порядке была заменена на последовательность «десятки
+ единицы»; например, было рекомендовано говорить tjue-to 'двадцать
два' (как и по-французски vingt-deux) вместо to-og-tjue букв, 'два и
двадцать'. Как можно убедиться, во всех этих случаях сознательные действия
не только закрепляют традицию вместо того, чтобы обновить ее, но и
оказываются ограниченными по масштабу, принося скромные плоды.
Что касается произношения, то, как и следовало ожидать, оно
остается за пределами досягаемости или же сопротивляется попыткам
упорядочить его. В Израиле попытались было навязать в качестве фонетической
нормы иврита произношение восточных евреев, которое, отличаясь
богатством гуттуральных звуков, сходных с арабскими, считалось более
близким к произношению классического древнееврейского языка.
Однако оно было чуждо артикуляторным навыкам западных евреев, которые
основали государство Израиль и до недавнего времени удерживали в
своих руках всю полноту власти. Их превосходство и обусловило провал
данной попытки.
Язык: источник или ресурс?
Компьютер и лингвистика
Сопротивление реформам, возникающее во всех сферах языка,
кроме лексики, не обескураживает демиургов сказываемости. Их упорство
просто удивительно! Хотя по-настоящему реформировать можно только
лексику, они не останавливаются на этом. Отважные искатели верного
слова — лингвистического Грааля, они ставят под сомнение тот урок,
который имплицитно содержится в любой школьной грамматике: язык —
это «сила, сама пробивающая себе дорогу», и было бы безумием
попытаться управлять ею. Хотя язык рассматривается как некая «природная»
данность, все же возможность сознательных действий человека,
направленных на ее изменение, отнюдь не относится к области фантазии. Уже
на заре человечества стремление к господству над природой и к ее
рациональному использованию отличало людские сообщества от всех иных
7) Имеются в виду глаголы, принимающие окончание -ik в 3 л. ед. ч. настоящего времени
субъектного спряжения. — Прим. перев.

186 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
сообществ живых существ на земле8). Homo sapiens — воистину
уникальный вид. Вместо того, чтобы просто использовать природную среду
и возможности, которые предоставляют ему определенные особенности
генетического кода, он пытается еще и преобразовать их. «Другие виды
природа подчиняет установленным мною законам, — говорит Бог Адаму
у Пико делла Мирандола, — но ты, не стесненный никакими
ограничениями, определяйся сам, в соответствии со своей волей, во власть которой
я тебя отдал»9). Также и реформаторы не считают языки недоступными
для регулирующих воздействий.
Однако следует учесть некоторые предпосылки. Если язык
рассматривается как естественный ресурс, тогда, подобно нефти или железной
руде, скрытым в недрах земли, он составляет часть национального
достояния ив этом своем качестве он должен быть открыт для
регулирования и практического использования. Однако подобного рода орудийная
концепция языка предполагает, что одна из его функций, а именно
коммуникативная, признается самой важной, если только не единственно
определяющей функцией. С этой точки зрения языковое
планирование — это не просто своего рода дополнительная деятельность, некая
приписка к послужному списку языкознания; напротив, оно является
составной его частью. Есперсен утверждал, что теоретическая
лингвистика — средство, а языковое планирование — цель [цит. по: Tauli 1983,
889]. А в предисловии к одной недавно опубликованной работе можно
прочесть следующее: «Синтаксическая теория, содержащая такую
концепцию синтаксиса, которая способствует определению человеческого
языка как орудия или как поведения определенного типа,
направленного к той или иной цели, более предпочтительна, чем та, которая
не в состоянии этого сделать» [Moravcsik, Wirth 1980, 17]. Если эту
точку зрения довести до логического конца, то лингвистика превратится
в науку, непосредственно связанную с практической деятельностью, как
это нередко происходит с анатомией, физиологией и патологией,
непосредственно связанными с медициной. Более того, некоторые лингвисты
[Sauvageot 1960] предвидят тот день, когда превосходство техники
(наподобие нынешних компьютеров) над языком достигнет такой степени,
что она заменит его в качестве материального носителя мысли. Тогда тот
язык, который окажется лучше всего приспособленным к гармоничному
взаимодействию с машиной, сам собой получит признание всего
человечества. Стало быть, лингвисты должны прилагать усилия именно в этом
направлении. Выполнение подобной задачи наделит лингвистику такой
ролью в истории цивилизации, значимость которой вряд ли кто
сможет представить себе сегодня. Тогда первейшей обязанностью лингвистов
' Адекватная теоретическая разработка этого вопроса содержится в первой части книги
[Godelier 1984, 41-163], озаглавленной «Материальное и социальное освоение природы».
9* Цитируется М. Юрсенар в качестве эпиграфа к работе [Yourcenar 1968).

Глава VIII. Хозяева слова
187
станет оценка степени экономичности, мотивированности,
аналитичности и простоты языков; теоретическая важность этих понятий становится
очевидной при рассмотрении материала пиджинов (см. главу II, с. 36-39).
Типологический анализ морфологических показателей с использованием
улучшенной версии троицы флективных, агглютинирующих и
изолирующих языков (см. главу III, с. 64-65) перестанет быть исключительным
достоянием специалистов и станет основой принятия оценочных
решений, когда придется выбирать наилучший язык, превосходящий другие
своей гибкостью и «простотой».
Если убрать всякие мифологические добавления, то этот
футуристический взгляд на вещи заслужит большего, чем простое пожимание
плечами. По крайней мере стоит повнимательнее отнестись к
следующему выводу: язык изменяется не сам по себе в соответствии со своими
собственными слепыми законами, как об этом неустанно твердят
учебники; сам человек диалогический как живое существо изменяет свои языки
подобно тому, как он сознательно или бессознательно изменяет все,
начиная с техники, определяющей его отношение к природе, и кончая
своими собственными свойствами, определяющими его как вид.
Однако показателен сам способ действий языковых реформаторов. Какова
причина того, что в области лексики, наиболее доступной их
вмешательству, они предпочитают в основном не заимствования, а новые слова,
образованные из собственных элементов (ср. с. 183)? Если бы языки
были просто естественными ресурсами, используемыми по желанию, тогда
без всякого риска можно было бы предсказать торжество искусственных
языков типа эсперанто, которые призваны исправить несовершенства
существующих языков как обычных орудий, созданных исторической
случайностью и представляющих собой плод коллективного творчества
без всякого руководящего плана, когда в лексике, морфосинтаксисе,
а иногда и в орфографии аккумулируются архаические этапы и
непереваренные остатки прошлых эпох. На деле же затея с искусственными
языками потерпела неудачу, однако это не остановило рефоматоров,
которые с прежним пылом развивают свою активность, вовлекая в нее
как отдельных людей, так и целые коллективы. Стремление направить
развитие грамматики и словаря по определенному руслу, будучи далеким
от иконоборчества, предполагает полное овладение языком как
пространством символических манипуляций. Для самого же реформатора
обеспечить господство над языком означает гарантировать его собственное
существование в будущем.
Итак, можно предположить, что в течение будущих веков, а может
быть, и тысячелетий судьба наиболее распространенных языков, а стало
быть, и всех тех, которые находятся по отношению к ним в
подчиненном положении, будет колебаться между чисто практической адаптацией
к новой технике и символической репрезентацией разнообразных
культур. Может быть, в далеком будущем эти два подхода к языку совпадут

188 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
не только в масштабе отдельной нации, но даже в масштабе всего
мира. Если случится последнее, произойдет консолидация человечества
перед лицом вызова, бросаемого ему как природой, так и
собственными изобретениями. Мечтать никто не запрещает... Не запрещено также
размышлять над теми проблемами, которые возникнут у человечества
в связи с нынешними и будущими перипетиями языкового развития.
В любом случае, если сейчас мы и испытываем некоторую
растерянность, это вовсе не значит, что мы должны встать на сторону тех, кому
досаждает множественность языков и кто торопится побыстрее
сократить их число. Совсем наоборот, если нации хотят связать себя узами
подлинной солидарности, то последняя должна проявиться прежде
всего в абсолютном уважении к различиям, в том числе и к языковым
различиям, с тем чтобы создать условия для подлинного единения и
общей борьбы против любой возможной агрессии, какую только уготовит
нам будущее.
Лингвистический эколог — враг государства
Сказать, что в истории человечества всегда было мало уважения
к языковым различиям — значит не сказать почти ничего. Почти всегда
единственным путем языкового объединения было насилие или властное
подавление естественного разнообразия. Так, своим возвышением
французский язык прежде всего обязан монархии; выбор языка во времена
св. Людовика и позже, при Филиппе Красивом, был выбором власти.
Распространение языка обыденного общения (langue vernaculaire) по всей
территории королевства явилось следствием укрепления центральной
власти. Когда Франциск I издал в 1539 г. эдикт Виллер-Котрэ, которым
из сферы правосудия исключался любой иной язык, кроме французского,
он просто закрепил в законодательном порядке фактическую ситуацию,
сложившуюся в местных парламентах и провинциальных органах власти
благодаря усилиям чиновников, которые способствовали
распространению языка короля. Французская революция закрепила эту ситуацию
и превратила национальный язык в инструмент политической борьбы
не только против говоров западной Франции как оплота
контрреволюции, но и против всех языков и второстепенных диалектов независимо
от того, были ли они или нет средством выражения враждебных
Республике идей. Во всяком случае местные говоры рассматривались не просто
как отражение былой феодальной раздробленности, на них смотрели как
на основное препятствие в деле воспитания гражданственности. Ведь
чтобы быть настоящим гражданином, надо понимать тексты законов,
а как могут быть равными перед законом те, кто лишен равенства
перед языком?

Глава VIII. Хозяева слова
189
Поэтому в отчете Барера10), представленном в плювиозе11) II года
Республики, указывается, что «федерализм и суеверие говорят на
нижнебретонском», а аббат Грегуар 12) в своем отчете, представленном в
прериале13) того же года, заявляет, что необходимо рассмотреть
«целесообразность и способы уничтожения патуа и всеобщего распространения
употребления французского языка». При абсолютной власти
французского языка у патуа не может быть иной судьбы, кроме как стать музейным
экспонатом. Политика централизации продолжалась в эпоху Реставрации
и при Луи-Филиппе; отсюда бурная реакция лингвистических экологов:
«Во имя цивилизации, — писал Ш. Нодье в 1834 г. [Nodier 1834, 256,
261], — ныне настаивают на полном уничтожении патуа <...>
Уничтожить нижнебретонский, говорите вы? <...> А каким образом можно
добиться этого? Если бы только знали, что такое язык, как глубоко он
укоренен в народном гении и какая трогательная гармония заключена
в выражаемых им чувствах? <...> Раз уж дошли до подобных теорий,
то надо по крайней мере набраться смелости и бестрепетно принять
их последствия. Надо огнем испепелить селения, мечом истребить их
жителей».
Столь же шатко положение миноритарных языков в обширных
империях, в которых основной язык государства занимает
господствующее положение благодаря своей мощи. Количество заимствований
из русского языка велико почти во всех языках так называемых
национальных республик Советского Союза, будь то марийский язык
в Поволжье, коряцкий в Северной Сибири, абхазский на Кавказе или
киргизский в горах Центральной Азии. Хорошо сохраняются лишь
те языки, которые распространены в масштабе той или иной
Советской Социалистической Республики и опираются на длительную
националистическую традицию в культуре и политике; таковы
грузинский и языки прибалтийских республик. Что же касается всех других
языков, то публикация многочисленных словарей и грамматик,
последовавшая за массовым распространением грамотности среди народов
СССР, лишь еще сильнее подчеркнула шаткость их позиций по
сравнению с русским языком, который занимает главенствующее положение
и более всего выиграл в ситуации сплошного двуязычия, ибо он есть
язык власти. Его господство обеспечивается к тому же «либеральными»
10) Барер де Вьёзак Бертран (1755-1841) — французский политический деятель. — Прим.
перев.
и) Плювиоз — 5-й месяц республиканского календаря (20/21 января — 19/20 февраля). —
Прим. перев.
,2) Грегуар Анри (1750-1831) — французский аббат, политический деятель; в 1790-1791 гг.
организовал лингвистическое анкетирование в масштабах всей страны с целью замены
региональных языков и диалектов литературным французским языком. — Прим. перев.
,3) Прериаль — 9-й месяц республиканского календаря (20/21 мая — 19/20 июня). —
Прим. перев.

190 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
мерами, создающими лишь видимость языковой свободы: закон 1958 г.
предоставляет родителям право выбирать язык обучения своего ребенка!
[Hagige 1983b, 40-41].
Государства, которые при реализации проектов лингвистической
нормализации навязывают господство одного-единственного языка, при
проведении мероприятий иного рода, направленных на реформирование
и модернизацию общества, также опираются на ценности
господствующих в социальном и культурном отношении слоев. Пример французского
языка весьма поучителен в этом отношении. Его политическое и
культурное превосходство целиком обусловлено правительственными мерами,
однако, вопреки стойким предубеждениям, его лексическая и морфосин-
таксическая структура затронута ими лишь в незначительной степени.
Выражаясь точнее, можно сказать, что политическая власть действовала
эффективно лишь тогда, когда ее действия полностью совпадали с
идеологическими представлениями, ибо именно они оказывали решающее
влияние и всегда брали верх при проведении государством частных реформ,
число которых множилось, начиная с эпохи становления французского
государства в XIV в. Идеологические представления — это представления
господствующих социальных групп, которые стоят на страже языка и свое
отношение к французскому языку переживают как имущественное
отношение — как владение родовым поместьем. Конечно, выступая в роли
хранителей языка, контролирующих или инспирирующих
вмешательство официальных властей, они своими целенаправленными действиями
не смогли все же сдержать, вопреки распространенному мнению,
«спонтанную» эволюцию языка [Quemada 1984], протекающую в анонимности
повседневного употребления, когда необозримое множество обычных
носителей языка, лишенных какой бы то ни было политической власти,
определяют и незаметно трансформируют его облик. Однако тот факт,
что осознанные действия, пусть и ограниченные, все же возможны, сам
по себе достаточно ясно показывает, какой тип отношений
устанавливается посредством языка между субъектами с различным социальным
статусом, — это отношение власти.
Анонимная власть языка
Почему политики проявляют такую озабоченность по поводу
языка, поддерживая научные исследования и пользуясь их результатами?
Почему нормализация языка, реформа его словаря представляют собой
разновидность политической деятельности, а не невинную забаву людей,
увлеченных словами и фразами? Почему языки так часто становились
причиной ожесточенных столкновений как в далеком, так и недавнем
прошлом, например, в Греции, Индии или Бельгии, если ограничиться
XX веком? Профессиональные занятия языком небезопасны: иранский

Глава VIII. Хозяева слова
191
историк и филолог А. Касрави, предложивший удалить из лексики
персидского языка часть арабских слов, был убит в 1946 г. как враг Ислама,
а Сталин в 1936 г. отправил на расстрел лингвиста Е. Д. Поливанова из-за
его чрезмерного пристрастия к тюркским языкам и слишком
враждебного отношения к господствовавшим тогда догмам марризма. Тому же
Сталину принадлежат следующие слова, фигурирующие в начале
статьи, опубликованной в 1950 г. в качестве ответа на вопросы «группы
товарищей из молодежи» и способствовавшей низвержению марровского
учения (см. главу XI, с. 259): «Я не языковед и, конечно, не могу
полностью удовлетворить товарищей. Что касается марксизма в языкознании,
как и в других общественных науках, то к этому делу я имею прямое
отношение»14).
Удивительно это заявление Сталина о его личном интересе к
языкознанию. Из чего оно проистекает? Из того особого внимания, которое
повсеместно уделяется феномену языка как такового. И в этом отношении
поразительный пример дает нам советский режим, получивший даже
наименование «логократия» [Besançon 1980]. В самом деле, полезно было бы
проанализировать в лингвистических терминах знаменитый «деревянный
язык» (langue de bois), определяемый в некоторых работах как особый
стиль, с помощью которого можно контролировать все и вся, маскируя
словами действительность. Фантастический новояз Оруэлла был
придуман для того, чтобы искоренить любую неортодоксальную идею, изгнав
даже слова, которые могли бы послужить ее носителем. Слова в таком
языке становятся своими собственными референтами. В официальных
советских текстах наблюдалось существенно менее частое
употребление глаголов по сравнению с отглагольными существительными; этот
тип номинализации обильно представлен в русском языке15). Частое
использование номинализации позволяет избежать в дискурсе прямого
изображения реальности, для которого нужны глаголы. Номинализации
позволяют представить как нечто очевидное и реализованное на практике
то, что таковым вовсе не является. Приведем пример из французского
языка: при переходе от Mes thèses sont justes 'Мои тезисы справедливы'
или Les peuples luttent contre l'impérialisme 'Народы ведут борьбу с
империализмом' к la justesse de mes thèses 'справедливость моих тезисов' и la lutte
des peuples contre l'impérialisme 'борьба народов против империализма' мы
переходим от явного утверждения к подразумеваемому. Таким
способом говорящий снимает с себя всякую ответственность за свои слова
и предупреждает любые возражения. Ведь слушающий может
вмешаться, услышав полное предложение «Мои тезисы справедливы», но его
14) Цит. по: Сталин И. Марксизм и вопросы языкознания. М.: Госполитиздат, 1953.
С. 5. — Прим. перев.
15) В работе П. Серио [Sériot 1985] этот факт был установлен на основе тонкого анализа
докладов Н. Хрущева и Л. Брежнева на XXII и XXIII съездах Коммунистической партии
Советского Союза в 1961 и 1966 гг.

192 Часть вторая. Полезность лингвистического знания
вмешательство гораздо менее вероятно после того, как он услышит часть
незаконченной фразы «справедливость моих тезисов».
Диктаторским режимам, разумеется, не нравится, когда о них
говорят именно как о диктаторских режимах. Поэтому разве могут они
оставаться равнодушными к языку? У языка есть замечательная
особенность — служить потаенным источником власти, и это его скрытое
свойство не может не привлекать. Хотя об этом не говорят открыто,
но умение пользоваться языком открывает доступ к власти. Бывают такие
слова в языке, которые говорят об этом открыто. «Тот, кого мы в
Мексике называем „императором", носил титул tlatoani 'тот, кто говорит',
образованный от глагола îiaioa 'говорить'; тот же корень обнаруживается
в словах, связанных с речью, например, tlatolli 'язык', а также в тех
словах, которые имеют отношение к власти, к руководству, как, например,
tlatocayotl 'государство'; два смысла объединены в слове tlatocan, которое
обозначает верховный совет, место, где говорят и из которого исходит
власть. Не случайно верховный правитель называется tlatoani, ведь в
основе его власти лежит искусство речи, долгие выступления на заседаниях
совета, искусность и достоинство помпезных и красочных речей, столь
ценимых ацтеками» [Soustelle 1955, 114].
Даже когда языковые формы не свидетельствуют об этом столь
красноречиво, как это наблюдается в языке ацтеков, все равно тот, кто
полностью владеет языком, удерживает в своих руках большую власть,
чем тот, кто владеет языком нетвердо. Если государственному
деятелю, подобному Ататюрку в Турции, удается контролировать направление
развития языка в решающий момент, тогда к его политической власти
добавляется еще одна власть, безымянная, но эффективная. По этой
причине лингвистический дирижизм и взгляд на язык как на естественный
ресурс (см. с. 185-188) отнюдь не безобидны. Дирижизм может сослужить
хорошую службу, особенно если он направлен против пуризма и против
попыток узаконить узус консервативного меньшинства. Однако язык —
это достояние политики. Любая языковая политика проводится в
интересах власти и укрепляет ее, составляя одну из наиболее надежных
ее опор. Норма, устанавливаемая в условиях лингвистического
дирижизма, — это не просто устав, в котором всего лишь зафиксированы
способы выражения, общие наибольшему числу говорящих. Речь идет
об идеальной норме, она служит интересам государства постольку,
поскольку ее фиктивная природа скрадывает колеблющееся разнообразие
реальной речи. Власть заинтересована в единстве языка, вариативность
доставляет ей одни неудобства, ведь если варьируют способы выражения,
которые сами по себе могут затруднить денежное обращение ,6>, значит
варьируют и способы мышления. Поэтому когда лингвист узаконивает
'В «Отчете» аббата Грегуара об этом сказано со всей ясностью: «На территории
государства в целом сколько жаргонов, столько и барьеров, препятствующих товарообмену».

Глава VIIL Хозяева слова
193
преобладающий узус, то волей-неволей он рискует превратиться в гаранта
незыблемости существующей власти.
По этой причине воздействие людей на языки, чтобы стать чем-то
немного большим, чем обычные хозяйские мечтания, должно
осуществляться независимо от всякой власти. Та роль, которую играет лингвист
в языковом планировании и реформировании (в случае, если он это делает
на законном основании), наряду с обучением языкам, переводом и решением
проблем, связанных с развитием информатики, является одним из основных
видов его практической деятельности, которая может непосредственным
образом воздействовать на ход событий. Если лингвист останется в
стороне, то инициатива перейдет в руки тех, кто в любом случае не станет
ждать его благословения, чтобы изо дня в день воздействовать на
судьбу языков с помощью прессы, системы образования, аудио-визуальных
средств и законодательства. Если лингвист предоставит свободу действий
инженерам, ученым, юристам, которые не только изобретают свои тех-
нолекты, но иногда даже умудряются узаконить их, то тогда люди могут
подумать, что языки — слишком серьезное дело, чтобы доверить их
лингвистам. Речь идет не просто о технике языкового выражения. Если
верно, что языки в значительной мере определяют форму мыслительных
процессов, тогда, воздействуя на первые, мы опосредованно воздействуем
и на вторые, а значит, и на соответствующую культуру.
Конечно, языки — это не частная собственность лингвиста. Однако
он не только имеет право, но и обязан выразить свое мнение по поводу их
судьбы, и никто не может ему запретить даже иногда вмешиваться в нее.
Если в любой науке исследования, обусловленные жаждой познания,
отличны от их практического применения, то это обстоятельство
следует рассматривать как необходимое предварительное условие, а не как
стремление сохранить чистоту науки в противовес нечистому способу
действий, когда идут на унизительные контакты с реальной материей,
не боясь запачкаться. Заняв подобающее ему место в процессе
языковых реформ, лингвист сможет способствовать тому, что будущее языков,
а значит, в какой-то мере и будущее говорящих на них народов станет
менее неопределенным.
14 Зак. 26

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ,
ИЛИ ЧЕЛОВЕК ДИАЛОГИЧЕСКИЙ

Глава IX
Теория трех точек зрения
Общетеоретические рамки
Языковеды самых различных направлений почти единодушно
выделяют четыре традиционных области лингвистических исследований:
фонологию, лексику, синтаксис, морфологию (см. главу III, с. 53-54).
Однако если языки рассматриваются сквозь конкретные речевые
произведения, то факты и методы упорядочиваются иным образом,
поскольку тогда приходится иметь дело не с одними только словами как
ассоциациями звука со смыслом, а с целыми предложениями и с
совокупностями предложений, образующих тексты. Вот та явленная
материя, которую каждый из нас производит и воспринимает. В
такой ситуации лингвист скорее исходит из предложений и в конечном
счете приходит к словам. Поэтому анализ звуков не может
ограничиваться пределами слова; различного рода интонации,
характеризующие целые предложения или их части, занимают в лингвистических
исследованиях столь же важное место, что и фонемы — единицы,
различающие слова.
Исследование языков в их реальных дискурсных манифестациях мы
предлагаем проводить в рамках развиваемой нами теории трех точек
зрения1), в рамках этой теории предложение определяется на
основе двух критериев. Прежде всего оно представляет собой множество
слов (это множество может состоять и из одного единственного слова),
которое носитель языка воспринимает как полное, то есть как
самодостаточное и не нуждающееся в каких-либо дополнениях, чтобы составить
грамматически правильное предложение, поддающееся семантической
интерпретации. Второй критерий формальный: на границы предложения
указывает определенный интонационный контур, материальная форма
которого варьируется от одного языка к другому и внутри одного языка.
Определенное таким образом предложение можно рассматривать
с трех дополняющих друг друга точек зрения. С первой точки
зрения предложение рассматривается в его связи с языковой системой.
'' О различиях между теорией трех точек зрения и некоторыми иными моделями с более
или менее эксплицитным трехчастным делением см. [Hagège 1984c].

Глава IX. Теория трех точек зрения
197
В этой перспективе исследуются отношения между элементами и
выражением этих отношений. Будем называть эту точку зрения морфо-
синтаксической, или точкой зрения L Со второй точки зрения
предложения рассматриваются в их связи с внешним миром, о котором они
повествуют. В этом ракурсе предметом изучения являются не формы,
а передаваемые ими смыслы, отсюда и название этой точки зрения —
семантико-референциальнаЯу или точка зрения 2. И наконец, с точки
зрения 3 предложение рассматривается в его связях с произносящим
его субъектом, последний в свою очередь находится в определенных
отношениях со слушающим. Говорящий выбирает определенную
стратегию, или способ презентации, устанавливая некую иерархию
между тем, что он высказывает, и тем, по поводу чего он
высказывается. Поэтому данную точку зрения мы будем называть точкой зрения
иерархии высказывания.
Следует подчеркнуть, что речь идет о точках зрения, а не об уровнях;
более точное представление об этом дает схема, помещенная на с. 199,
на которой точки зрения расположены по горизонтали, а не по
вертикали. Понятие уровня и соответствующее графическое представление
потребовали бы введения иерархических связей или механизма
трансформации, посредством которого один уровень выводился бы из другого.
Однако такой механизм не имеет никакой реальности на уровне
феноменов и даже не обладает никакой операциональной полезностью. Следует
добавить, что каждая из трех точек зрения равноценна в познавательном
отношении, и ни одна из них не занимает доминирующего положения.
Все вместе они помогают дать общую характеристику каждого языка
в действии как архетипного поведения человека.
Любое исследование какой-либо одной точки зрения в отвлечении
от двух других представляет собой искусственный прием при
игнорировании неразрывной связи между всеми тремя точками зрения. С мор-
фосинтаксической точки зрения языки представляют собой
естественные объекты, исследование которых входит в обязанность различных
дисциплин: фонология занимается описанием систем звуков,
составляющих физическую сторону слов; морфология изучает структуру слов,
возможность их взаимозамены и классы, по которым они
распределяются в разных языках; синтаксис исследует связи между словами или
группами слов и показатели этих связей. Если ограничиться точкой
зрения 1, то в тени останется как произведенный смысл, так и
отношения между его производителями. Встав исключительно на семантико-
референциальную точку зрения, мы в конце концов получим некую
формализацию, возможно, опирающуюся на аксиоматику
логико-математического типа, то есть формализацию феномена смысла и
операций, обеспечивающих его построение и истолкование. Одновременно мы
упустим из виду характерные для каждого языка морфосинтаксические

198
Часть третья. Теоретические перспективы
ограничения и условия использования языка в диалогическом общении.
И наконец, если все свести к точке зрения 3, можно получить
описание дискурсов и лежащих в их основе связей взаимодействия, но при
этом мы упустим из виду важнейшие компоненты языковой
деятельности. Поскольку лингвистическая реальность развертывается
одновременно в трех аспектах, то становится очевидным, что три точки зрения
должны соответствовать трем участкам одного и того же поля зрения.
Нелегко и небезопасно восседать на вершине пирамиды, но у
лингвиста, если он хочет отразить всю сложность своего предмета, нет иного
выбора, кроме как последовательно перемещать свой взор в
метафизическом пространстве собственного вопрошания и обращаться ко всем трем
плоскостям лингвистического анализа, ограниченным тремя ребрами
пирамиды: это плоскость наук о природе, логико-математическая и
психосоциальная плоскости.
Чтобы облегчить эту задачу, полезно выбрать для анализа какое-
нибудь минимальное высказывание, самое простое и самое
показательное для большинства языков — высказывание с двумя элементами.
С морфосинтаксической точки зрения в высказывании этого типа,
например, франц. Pierre chante 'Пьер поет', устанавливается связь между
предикатом (см. с. 54) chante 'поет' (предикат следует отличать от
предикации как явления) и определяющим его субъектом; в данном случае
это Pierre 'Пьер'. С семантико-референциальной точки зрения Pierre
является партиципантом, то есть участником события, a chante — это
процесс, то есть само событие. И наконец, с точки зрения иерархии
высказывания, Pierre является темой, иначе говоря, тем, о чем нечто
говорится в высказывании, a chante — это рема, то есть то, что говорится
о Пьере.
Теория трех точек зрения не ограничивается выявлением трех типов
связи между элементами. Между точками зрения существует отношение
солидарности. Часто (но не всегда) бывает так, что слово,
выполняющее функцию субъекта с точки зрения 1, оказывается тем же словом,
которое репрезентирует партиципанта с точки зрения 2, а с точки
зрения 3 оно же представляет тему. Стало быть, совершенно симметричным
образом такое же соответствие существует и между предикатом (точка
зрения 1), процессом (2) и ремой (3). Так, в предложениях Pierre chante
'Пьер поет', // court 'Он бежит', L'enfant bavarde 'Ребенок болтает*, Les
invités sont arrivés Тости приехали' слова и группы слов Pierre 'Пьер', //
'он', Venfant 'ребенок', les invités 'гости' одновременно выступают в роли
субъекта в терминах морфосинтаксиса, партиципанта в семантико-ре-
ференциальных терминах и темы в терминах иерархии высказывания.
Подобным же образом chante 'поет', court 'бежит', bavarde 'болтает', sont
arrivés 'приехали' рассматриваются как предикаты с точки зрения 1, как
обозначения процесса (2) и как информация по поводу темы, взятой

Глава IX. Теория трех точек зрения
199
за основу сообщения, то есть как ремы (3). Это соответствие можно
изобразить с помощью следующей схемы:
точка зрения 1
морфосинтаксическая
г
субъект предикат
t
точка зрения 2
семантико-референциальная
партиципант
_j
процесс
точка зрения 3
иерархии
высказывания
тема
рема
Однако бывает и так, что теме соответствует предикат,
воспринимаемый как малоинформативный элемент, образующий нечто вроде фона,
декорации, а рема, несущая более свежую информацию, совпадает с
субъектом. Например, в высказывании II reste trois poires 'Осталось три груши*
или в высказывании Survient un homme armé 'Внезапно появляется
вооруженный человек', которое может быть произнесено при изложении
ряда событий, вторая часть предложения несет больше информации, чем
первая2). В этом легко убедиться, когда говорящий прибегает к
эллипсису и выражает лишь основную информацию. Это не значит, что другой
информации нет, просто ее восполняет ситуация; отсюда такие
высказывания, как Trois poiresl Три груши!' и Un homme armél 'Вооруженный
2' Такого рода структура еще чаще, чем во французском, используется в языках, подобных
итальянскому, в котором глагол-носитель вторичной информации обычно оказывается
в препозиции. Достигаемый в этом случае контраст хорошо иллюстрируется следующим
эпизодом из фильма Феллини «La strada» (в русском прокате фильм шел под названием
«Они бродили по дорогам». — Прим. ред.). Маленькая помощница бродячего актера должна
возвещать о его прибытии в очередной город барабанным боем и криками: Èarrivato Zampanol
'Приехал Дзампано!' Но она ошибается и выкрикивает в обратном порядке: Zampano è
arrivatol 'Дзампано приехал!', за что получает строгий выговор от хозяина: имя вновь
прибывшего составляет элемент неожиданности и должно стоять в конце высказывания;
если же высказывание начинается с имени, то это имя сразу становится темой, то есть менее
информативным элементом, а следовательно, менее интересным, в то время как в данном
случае известным предполагается прибытие, а имя прибывшего должно стать сюрпризом.
В разговорном французском языке нелегко поставить глагол перед субъектом в
утвердительном высказывании; охотнее прибегают к структуре celui qui,.., c'est 'тот, кто..., это':
Celui qui est arrivé, c'est Zampano букв. Тот, кто приехал, это Дзампано'. Напротив,
препозиция глагола, несущего менее важную информацию, обычна в определенных разновидностях
письменного французского языка; среди них можно указать на журналистский стиль,
некоторые варианты писательской риторики и «стиль гуманитарных наук». Приведем пример
из газеты «Le Monde» от 15 мая 1979 г., с. 19: L'inspirent plus particulièrement l'amour, le
sexe, les mœurs, les fantasmes, les angoisses de l'époque, le snobisme intellectuel, la psychanalyse, la
drogue, l'âge, et, accessoirement, la mort 'Его вдохновляют, в частности, любовь, секс, нравы,
фантазмы, заботы нашего времени, интеллектуальный снобизм, психоанализ, наркотики,
старость и, в дополнение ко всему, смерть'. В некоторых научных работах этот порядок
встречается постоянно: Se pose le problème de... 'Возникает проблема...', Se présente alors une
* 'Тогда возникает трудность* и т. п.

200
Часть третья. Теоретические перспективы
человек!'. Следовательно, основную информацию несут вовсе не слова
/7 reste в первой фразе и survient во второй, хотя именно они выступают
в функции предиката. Как бы то ни было, независимо от того, совпадает
или нет предикат с ремой, а субъект с темой, в любом случае наблюдается
соответствие между тремя типами структурирования предложения.
Прежде чем рассмотреть каждый тип в отдельности, следует
подчеркнуть важное обстоятельство. Принятый нами порядок перечисления
точек зрения может навести на мысль о наличии иерархических
отношений между ними или по крайней мере о предпочтении, отдаваемому
нами тому или иному порядку. На самом деле ничего подобного нет.
Следует учитывать два направления анализа. Если франкоязычный
слушающий получает сообщение J'ai acheté "L'éducation sentimentale" hier *Я
купил «Воспитание чувств» вчера', то он будет декодировать его, исходя
из данного расположения форм и в соответствии с правилами
французского языка, и придет к тому содержанию, от которого отправлялся
говорящий. Если же, наоборот, данный носитель французского языка
выступает в роли говорящего и желает сообщить информацию о покупке
им конкретной книги, то он, также следуя правилам французского языка,
закодирует соответствующее содержание и получит форму того же самого
сообщения. Другими словами, мы можем рассуждать в терминах
лингвистики слушающего и тогда будем следовать по семасиологическому пути -
от формы к смыслу или от сообщения как данности к его
содержательной интерпретации, к его декодированию. Или же мы можем избрать
лингвистику говорящего, который, отталкиваясь от интенции означивания
и упорядочивая иерархию информации, предназначенной для передачи,
кодирует содержание в соответствии с системой языка; в таком случае
мы пойдем по ономасиологическому пути - от смысла к выражающим
его формам. Во втором случае порядок следования точек зрения будет
обратным по отношению к принятому нами; тогда
информативно-иерархическая точка зрения станет первой, а морфосинтаксическая — третьей.
Однако желание заменить этим порядком предыдущий означает возврат
к концепции иерархически организованных уровней, но выше мы
отметили, что понятие точки зрения не предполагает никакой иерархии.
Если же все-таки кто-то захочет во что бы то ни стало придать некий
смысл порядку перечисления точек зрения, то ему не следует забывать
о том, что два направления анализа в действительности дополняют друг
друга в силу взаимозаменяемости говорящих.
Как бы то ни было, принятый нами порядок можно считать
динамическим отражением ситуации, в которой находится ребенок; ведь
он, в процессе овладения языком, поначалу с необходимостью выступает
в роли слушающего. Однако это вовсе не означает, что мы выступаем
в пользу лингвистики слушающего в противовес лингвистике
говорящего, характерной для различных направлений современных исследований.
Так, в генеративной грамматике, хотя и запрещено выбирать одно из двух

Глава IX. Теория трех точен зрения
201
направлений, предлагаемые правила отражают порядок следования от
глубинных схем к реализованным структурам; при этом не предусмотрено
никакого симметричного алгоритма, который позволил бы осуществить
деривацию в обратном направлении, то есть позволил бы провести
анализ готовых сообщений, подлежащих декодированию, а не только анализ
построения сообщений как процесса кодирования [Hagêge 1976, 191-192].
Стало быть, в генеративной грамматике имплицитно отдается
предпочтение одному из направлений анализа, что столь же недопустимо, как
и предпочтение обратному порядку.
Морфосинтаксическая точка зрения
Мираж автономности синтаксиса поддерживается различными
фактами. Подобно тому, как это делается в некоторых
художественных произведениях (например, в «Поминках по Финнегану» Дж. Джойса,
1939), можно до какой-то степени дезорганизовать лексическую
систему, разрушить слово, культивировать видимость смысловой бессвязности
(но при этом не прекращать передачу некоего смысла). Напротив, как бы
мы ни старались деформировать синтаксис, мы не можем нарушать его
правила по своему усмотрению. В языках некоторых типов запрещено
любое нарушение согласования между субъектом и предикатом или
предикатом и дополнениями, в других языках требуется соблюдать порядок слов,
особенно когда именно он определяет смысл высказывания. Что же
касается собственно морфологии, то у нас еще меньше возможностей изменять
форму слов — показателей функций, окончания в языках со склонением,
маркеры времени, аспекта, а также рода, числа и т. п., если они имеются
в языке. В случае афазии, именуемой семантической, у больного
сохраняются синтаксические схемы детерминации, сочинения, подчинения,
предикации, однако почти все последовательности произнесенных слов
лишены смысла. Все происходит так, будто сохранился один только
синтаксис, а смысл утрачен. К этому следует добавить тот факт, что по
сравнению с лексикой синтаксические структуры более устойчивы к явлениям
интерференции и к заимствованиям из одного языка в другой.
Коренным свойством языков — свойством, странным с точки зрения «здравого
смысла» — является обязательное надевание синтаксического корсета
на спонтанное выражение. Смысл пропускается через прокатный стан
синтаксических правил, хотя многие из плохо построенных предложений
также поддаются истолкованию. Разнообразный опыт свидетельствует
о том, что человек еще в раннем детстве начинает осознавать языковые
ограничения. Исправление ошибок, совершаемых иностранцами,
касается скорее синтаксиса, чем смысла, а действия ребенка-грамматиста,
направленные на исправление собственных ошибок, наблюдаются с четырех
с половиной лет, причем такой тип поведения выражен тем более явно,
чем в большей степени ребенок двуязычен [Galambos, Goldin-Meadow 1983].
13 Зак. 26

202
Часть третья. Теоретические перспективы
Предпочтительное внимание к синтаксису, а не к содержанию, как бы
поддерживается способностью выразить одно и то же содержание двумя
видами синтаксических средств, то есть двумя разными языками.
Однако, несмотря на эти соображения, синтаксис не является
самоцелью. Частично он представляет собой результат отвержения семантики,
происходившего в течение длительного времени, и именно поэтому он
иногда предстает в виде закрытой системы, составляющей саму суть
каждого языка. Однако мы говорим вовсе не для того, чтобы применять или
иллюстрировать правила грамматики; такое бывает только в учебниках,
впрочем их авторы (иногда сознательно) «вносят отсебятину» в
приводимые ими примеры. Говорят для того, чтобы передавать смысл. По этой
причине языки радикально отличны от логических систем, хотя и те
и другие имеют синтаксис, в обоих случаях считающийся независимым.
В предложенной нами трехчастной модели синтаксис не обладает
автономией, иллюзия которой увековечена в некоторых современных
теориях, вроде генеративной грамматики. Правила построения высказываний
не независимы ни от выражаемого смысла, ни от способа
организации передаваемой информации. В речи на любом языке синтаксические
ошибки, которые может сделать ребенок, иностранец или малограмотный
взрослый, терпимы до тех пор, пока они не искажают смысл, в то время
как в системах формальной логики любая синтаксическая ошибка, любое
нарушение порядка последовательности, любая инверсия пропозиций
разрушают все здание.
Семантико-референциальная точка зрения.
Производство — восприятие смысла
Можно предложить некую типологию минимальных высказываний
с двумя элементами. Анализ большого числа языков позволяет построить
следующую модель, в которой представлены наиболее частые случаи. Мы
придадим ей статус эмпирической гипотезы, и в дальнейшем ее следует
проверить на еще большем количестве примеров (см. главу III, с. 51-53).
Как было сказано выше (с. 196-201), в минимальном
высказывании с двумя элементами устанавливается отношение между процессом
Семантические типы
не активные <
активный
1 эквативный
2 атрибутивный
3 ситуативный
4 экзистенциальный
5 дескриптивный
6
Партиципанты
определяемый процессом
квалифицируемый процессом
идентифицируемый ситуацией
постулируемый как существующий
мыслимый как пространство
протекания процесса
способный в той или иной мере
контролировать процесс

Глава IX. Теория трех точек зрения
203
и партиципантом. Последний может мыслиться разными способами: как
определенный или определяемый (эквативное высказывание, например,
Jean [est un] menteur 'Жан лжец' (во французской фразе, где обязательно
должен присутствовать артикль и глагол «быть», более двух элементов));
как носитель признака (атрибутивное высказывание, например, Jean [est]
généreux 'Жан щедр'); как локализованный в собственном смысле слова
(«в», «на», «у» и т.д.) или в переносном смысле («с», «для»), (пример
ситуативного высказывания: Jean [est] ici 'Жан здесь'); как существующий
(пример экзистенциального высказывания из французской разговорной
речи: Уа (= // у a) [un] problème 'Есть проблема' (во многих языках,
не использующих глагол «иметь», таких, как арабский, древнееврейский,
русский, кушитские языки, в этом случае будет ситуативное высказывание
структуры «Y есть у Х-а», или экзистенциальное высказывание структуры
«существует Y» с добавлением обладателя: «у Х-а»; последняя структура
используется для выражения обладания)); как место совершения события
(дескриптивное высказывание: Jean dort 'Жан спит'); наконец, как
наделенный некоторой степенью контроля за процессом, что предполагает
наличие осознанности или воли, в противоположность пяти
предыдущим типам, в которых партиципант мыслится как неактивный (пример
активного высказывания: Jean travaille 'Жан работает').
Мы убедились, что с морфосинтаксической точки зрения
минимальное высказывание с двумя элементами представляет собой удобную
теоретическую рамку. В нем легко можно определить типы рекуррентностей
и связей, совместимость между различными классами слов, порядок
последовательности элементов, отношения детерминации, характерные для
каждого языка. Такое высказывание удобно и в практическом отношении,
поскольку позволяет выделять простейшие семантические связи и
отличать их от дискурсной ситуации, которая также участвует в выработке
смысла. Однако минимальное высказывание с двумя элементами не
является основной операциональной единицей. Место выработки смысла
находится не в минимальном изолированном высказывании. Таким местом
является текст как совокупность предложений (термин «предложение»
более подходит, чем «высказывание», когда речь идет о функционировании
детали в рамках связного целого). Текст выражает однородное сообщение,
иногда разделенное на части (абзацы в случае письменного текста),
взаимосвязь которых и образует сообщение. Очевидным образом, текст может
быть как письменным, так и устным. Во всех языках имеются связочные
слова, грамматические структуры, интонационные контуры, которые
маркируют добавление или постепенное развитие идей и выбор определенной
аргументативной или нарративной иерархии. Взаимосвязность и
аккумулирование наблюдаются не только в рамках предложений, но и в границах
абзацев устного или письменного текста как однородных целых.
Существуют показатели связности предложений текста: анафорические слова,
повторяющие предыдущую часть текста, катафорические слова, предвос-
13*

204
Часть третья. Теоретические перспективы
хищающие последующую часть текста и т. п. В некоторых языках
Южной Америки и Новой Гвинеи существует даже обыкновение скреплять
в повествовании фразы посредством итоговых предложений, в которых
повторяется, текстуально или по содержанию, часть предыдущего
контекста. В других языках, например, в языках инга и ика (Колумбия),
есть специальные морфемы, сигнализирующие о том, что при переходе
от одного предложения к другому изменяется нить рассказа, например,
происходит переход от изложения событий к описанию обстоятельств.
Итак, если считать, что исследование нужно проводить на уровне
текста, а не изолированного высказывания, то что можно в таком случае
считать конститутивными элементами смысла? Дерзкий вопрос! Речь
идет не только об означаемом каждого знака, вклад которого, в отличие
от смысла в целом, называется значением. Мы имеем дело с намного
более широким явлением, включающим в себя означаемые знаков; это
то, что означает предложение в тексте, или каждый обмен фразами
в диалоге, или устный или письменный текст в целом. Что смысл
с полным правом можно отнести к ведению лингвистики, хотя не только
она занимается его анализом, подтверждается многими фактами. Укажем
лишь на один из них — удивительное явление, наблюдаемое в процессе
онтогенеза, когда в раннем детстве последовательности звуков и смыслы
выстраиваются параллельно с нейрологической точки зрения.
В таблице на с. 205 составляющие смысла распределены по трем
зонам, а его разновидности — по двум полям.
Основной характеристикой смысла зоны А является кодирование
его составляющих. Это означает, что они соответствуют формальным
средствам, закрепленным в языке. Выражение «воссозданный референт»
напоминает о том (см. главу VI, с. 121-122), что язык — не просто
копирует мир, а организует его по-своему. Вторая составляющая, означаемое
знаков, соотносится с тем вкладом, который вносят в общий смысл
сложение и комбинирование означаемых каждого знака, то есть это значение
знака. Сами означаемые разлагаются на минимальные семантические
элементы, или семы. Семная организация любого языка отражает практику
общества, которое окультуривает референты, причем в каждом
обществе это происходит по-разному, поэтому слова можно рассматривать
как праксемы, или языковые выражения праксиса. Объект праксематики
как дисциплины, опирающейся на реальную природу словаря разных
языков, в отличие от статичности лексикологических изысканий,
характеризуется тем, что он изменяется в зависимости от практики и ее
репрезентаций, которые в современном обществе эволюционируют очень
быстро. В то же время означаемому присуща относительная автономия.
Эта сущность определяется как знанием языка, так и контекстом
употребления; данное означаемое может возникать в совершенно неожиданных
контекстах и даже вступать с ними в конфликт, но это не мешает его
опознанию.

Глава IX. Теория трех точек зрения
205
Л- воссозданный референт
- означаемое знаков
- семантика синтаксиса
зона А ^ — семейства высказываний
- порядок слов
- узкий контекст
^- широкий контекст
Г- культурные навыки,
пресуппозиции
- конкретные ситуации
- степень знакомства
зона В ^ между говорящими
- соотносительные социальные
статусы
- экономические и политические!
^ условия J
зона С бессознательные значимости
Под семантикой синтаксиса понимается роль таких факторов в
формировании смысла, как принадлежность слова к определенной языковой
категории (существительное, глагол, наречие и т.д.) и его функция
в тексте (субъект, предикат и т.д.). Например, глаголы и показатели
дополнений (предлоги, послелоги и т. д.) выражают отношение, в отличие
от имени (см. главу VI и рассуждения Б. Рассела на с. 143). Семантику
синтаксиса также составляют смыслы, которые определяются
отношениями высказываний, принадлежащих одному и тому же семейству: это
конверсия — // est venu et/en ai été heureux 'Он пришел, и я был этому
рад* / J'ai été heureux de sa venu 'Я был рад его приходу';
перефразирование — Jean a menti 'Жан солгал' / Jean n'a pas dit la vérité 'Жан не сказал
правду', антонимия — Tu leur as prêté de l'argent Ты дал им взаймы денег' /
Ils t'ont prêté de l'argent 'Они дали тебе взаймы денег'.
Значение последовательности (порядка слов) для формирования
смысла было показано выше (см. главу VII, с. 171-173) на примере
французских прилагательных; можно было бы привести много других
примеров. Роль контекста хорошо известна всем, хотя, как мы только что
сказали, означаемое знаков представляет собой сущность,
идентифицируемую как таковая. Речь может идти об узком контексте, то есть о словах,

206
Часть третья. Теоретические перспективы
находящихся в непосредственном соседстве или входящих в состав одного
и того же предложения (например, прилагательное grand имеет разный
смысл в сочетании grand garçon 'взрослый мальчик' и grand connaisseur
'великий знаток*. Можно рассматривать и более протяженную
последовательность; например, вопрос Qui as-tu rencontré! 'Кого ты встретил?' задает
элементы, необходимые для верного истолкования ответа Pierre 'Пьера',
который непонятен в отрыве от контекста. Человек усваивает в детстве
свой «естественный» язык, но он строит формализованные языки. Здесь
следует подчеркнуть кардинальное отличие естественных языков: в
противоположность словам формализованных описаний, то есть словам,
имеющим одинаковую значимость в любом контексте, слова
естественных языков чувствительны к контексту и в зависимости от него меняют
свое значение. Это одно из условий поэтического творчества. В связном
дискурсе, как и в диалоге, причем в последнем в еще большей степени,
объем информации, передаваемой на каждом этапе развертывания
данного текста и не повторяемой в каждом новом предложении (исключение
представляют патологические случаи или нарративный стиль в некоторых
языках Южной Америки и Новой Гвинеи, упомянутых выше),
образует некий смысловой запас, необходимый для взаимопонимания. Этот
запас можно охарактеризовать таким понятием, как динамизированное об-
щее знание. Его отнесение к зоне А можно обосновать тем фактом, что
предыдущие части текста представляют собой формальные феномены,
подлежащие обычному лингвистическому анализу.
В отличие от зоны А, смысловая зона В - это царство
случайности. Она не поддается кодированию, поскольку все ее составные части
каждый раз зависят от новой и непредсказуемой ситуации. Под
культурными навыками мы понимаем общие знания собеседников, относящиеся
к физической, социальной и культурной среде, характерной для
каждого языка и каждой ситуации диалогического общения. Принадлежность
к одному и тому же воспринимаемому миру может составить условие
взаимопонимания, хотя это не достаточное условие, и асимметрия
между отправлением и получением сообщения, обусловленная случайным
и преходящим состоянием каждого партнера, может стать препятствием
для общения. Как бы то ни было, члены одной и той же языковой
общности имеют одинаковые культурные навыки, поэтому всякий
чужестранец, не говорящий на их языке, исключается из их общности. Даже
если в его распоряжении имеются переводы, из-за незнания
культурных навыков подобие некоторых форм останется для него непонятным.
Например, в языке шауни, принадлежащем алгонкинской семье
языков Северной Америки, два предложения, соответствующие совершенно
различным французским предложениям: Je fait dévier la branche en tirant
dessus 'Я отвожу ветвь, оттягивая ее кверху' и J'ai un orteil supplémentaire
'У меня лишний палец на ноге' выглядят почти одинаково; первое звучит
ni-1'Oawa-ko-n-a, то есть 'я — раздвоенный — ветвь — руками — воздей-

Глава IX. Теория трех точен зрения
207
ствие агенса на пациенс', а второе звучит ni-rOawa-ko-0ite, то есть 'я —
раздвоенный — ветвь — палец ноги'3). Конечно, в этом языке нет четкого
противопоставления глагола и имени, и существительному
французского или английского языка в нем соответствует суффикс-классификатор
(в данном случае -ко, относимый к любому предмету, похожему на ветвь).
Однако подобие двух предложений на языке шауни поражает носителя
французского языка не только по причине морфосинтаксической
структуры. Это происходит также и потому, что в его собственной культуре
сходство между ветвью и пальцем ноги в лучшем случае метафорическое,
в то время как на языке шауни оно трактуется как очевидный факт.
Из сказанного следует, что общее для говорящих знание культурной
среды не существует отдельно от знания языкового кода. Опыты показали
[Hinds 1983, 1315], что в некоторых языках, допускающих значительную
эллиптичность речи, например, в японском, говорящие варьируют число
эллипсисов в зависимости от степени знакомства с партнером; их число
минимально при разговоре с иностранцем, даже если тот бегло говорит
по-японски. Культурные и языковые навыки тесно связаны друг с
другом. Структурная лингвистика делала слишком сильный упор на наличии
общего для говорящих кода и не заметила, что одного его
недостаточно. Кроме него, необходимо согласие собеседников относительно того,
что значит говорить или не говорить одно и то же, стало быть, они
должны принадлежать к одной культуре или к очень близким культурам.
Разумеется, и в таких условиях не исключается неправильное понимание
(см. главу X, с. 239-240).
Пресуппозиции входят в число культурных навыков, однако те
из них, которые обладают универсальной значимостью, являются
составной частью знаний о мире, свойственных человеку как виду. Например,
фраза Он начинает говорить «мама» предполагает пропозицию «это
ребенок» (если исключить совершенно особый случай, когда мы имеем
дело с юношей, выросшим среди дикой природы). Далее, в построении
и интерпретации смысла, помимо буквы, участвует и конкретная ситуация
словесного обмена. Так, если об умирающем человеке мы скажем Он скоро
нас покинет, это не значит, что он вот-вот отправится в путь. Для
истолкования многих сообщений в условиях обыденного общения привлекаются
элементы невербальной коммуникации: телодвижения, в частности,
движения головы и рук, другие разнообразные жестовые компоненты, позы,
действия. Смысл также связан со степенью знакомства говорящих, то
есть со всем тем, что они знают друг о друге; сюда входят поступки,
представления, обычное состояние духа, стиль жизни, габитус4) в различных
сферах. Если мы ничего не знаем о политических воззрениях
собеседника, например, в начале диалога, то мы не можем точно понять, что
3) Пример приводится в [Whorf 1956, 233].
4) Этим понятием мы обязаны П. Бурдьё; среди его последних работ см. [Bourdieux 1982,
83 SS.].

208
Часть третья. Теоретические перспективы
для него значат такие слова, как левый, правый, демократия, коммунизм,
феминизм и т. п. В силу варьирования ситуаций взаимное знакомство
партнеров так же варьирует, как и культурные навыки и конкретные
ситуации общения.
То же самое можно сказать и о двух последних компонентах зоны В:
о соотносительном социальном статусе и об экономических и
политических условиях. Итак, мы видим, что пять компонентов этой зоны,
в отличие от составляющих зоны А, не закодированы в систему (если
только они не связаны напрямую с морфосинтаксисом, как, например,
личные формы вежливости и показатели иерархических отношений в
ряде языков Восточной Азии и других регионов). В данном случае мы имеем
дело с переменными, и как таковые, несмотря на их важную роль для
построения и дешифровки смысла, они не поддаются формулированию
в виде правил истолкования систематически повторяющихся и
предсказуемых фактов, то есть в виде правил производства и восприятия смысла.
Что же касается тех факторов, которые упоминаются в трудах
современных представителей интеракционизма и которые интегрируются в виде
семантической этнографии обыденной жизни, то кодификации в
лингвистических терминах поддаются лишь некоторые из них, называемые
Э. Гофманом «словесными высказываниями»: «Конечный поведенческий
материал состоит из взглядов, жестов, поз и словесных высказываний,
беспрестанно вводимых каждым человеком, намеренно или ненамеренно,
в ситуацию, в которой он находится» [Goffman 1974, 7].
Также почти невозможно кодифицировать смысловую зону С. В
данном случае мы будем говорить о значимости (signifiance), ибо здесь не идет
речь ни о значении (signification) — о том, что свойственно знаку, ни о
смысле (sens) — о том, что свойственно тексту как комбинации знаков
в конкретной речевой ситуации. Поскольку значимости таятся в
бессознательном, они не поддаются кодированию, для которого требуется
эксплицитно выраженная договоренность. Однако, по правде говоря,
даже для компонентов смысла, поддающихся кодированию (зона А), и тем
более для компонентов зоны В, кодированию не поддающихся, консенсус
носит скорее теоретический, чем реальный характер. Как будет
показано ниже (см. главу X, с. 238-240), неопределенность смысла является
конститутивным признаком языковой коммуникации.
Что касается двух разновидностей смысла, то первая его
разновидность — смысл как репрезентация-описание — известна издавна, в то
время как вторая — смысл как конечный эффект — стала
систематически изучаться, по крайней мере в XX в., лишь когда исследователи
начали принимать во внимание конкретные инстанции диалогического
обмена. Смысл как репрезентация-описание ограничен не только зоной
А, а смысл как конечный эффект соотносится не только с зоной В.
Заштрихованная часть и направление стрелок на таблице, помещенной
на с. 205, показывают, что две разновидности смысла интерферируют,

v [лава IX. Теория трех точек зрения 209
и каждая из них одновременно соотносится с зоной А и с зоной В.
При реконструкции смысла как репрезентации-описания могут
учитываться не кодифицируемые компоненты, например, культурные навыки.
Так, в структуре с относительным придаточным антецедент не всегда
можно определить посредством применения правил, хотя в принципе он
имеет синтаксический статус, а синтаксис кодифицируем по
определению. Во французском предложении // s'agit d'un écrivain ami de Haubert,
qui est l'auteur des «Convulsions de Paris» Течь идет о писателе, друге
Флобера, который является автором «Конвульсий Парижа»' невозможно
идентифицировать антецедент, если мы не знаем, что названная книга
принадлежит перу Максима Дю Кампа, а не Флобера.
Другой пример доставляет нам императив, в большинстве языков
однозначно кодируемый морфологическими средствами, хотя он служит
не просто передаче информации — он требует от отправителя
исполнения определенного действия. Примечательно, что во многих языках
другие модальности выражаются флективными средствами, а языковое
кодирование приказа осуществляется с помощью глагольной формы,
лишенной флексии; поскольку обращение говорящего к собеседнику
очевидно из ситуации, то его обозначение отсутствует, и таким
отрицательным способом в языке находит выражение факт участия условий
диалогического общения в производстве смысла. Вопрос также
кодируется языковыми средствами — с помощью интонационного контура при
наличии или отсутствии специальных слов (ср. франц. est-ce que или
с помощью особого порядка слов (посредством инверсии, как во
французской литературной речи: Viens-tu? Ты придешь?'). Вопрос как будто
завладевает, по крайней мере символически, вопрошаемым, поскольку
от него ожидается ответ, чаще всего в словесной форме: «Вопрос, хотя
и предстает в виде запроса информации, в то же время является захватом
другого говорящего субъекта, которого он превращает в виртуального
ответчика, как бы тот ни поступил — даже если вопрос задается лишь
для того, чтобы установить нежелание отвечать. Вопрос становится
символическим подчинением тела, времени и речи Другого уже потому, что
он нарушает молчание и открывает вербальное пространство» [Encrevé,
Fornel 1983, 7-8].
Точка зрения иерархии высказывания.
Прагматика
Сосредотачивая исследование на проблематике
тема-рематического членения, то есть на проблематике выбора говорящим и восприятия
слушающим той или иной информационной иерархии, мы, конечно,
расширяем предмет лингвистики и тем самым не позволяем ей затеряться
в безбрежном океане прагматики. Этим термином обозначается
направление исследований, которое вот уже несколько десятков лет особенно

210
Часть третья. Теоретические перспективы
интенсивно развивается в Европе и в США. Основателем прагматики
считается Ч. С. Пирс, однако ее теоретическое обоснование —
заслуга ученика Пирса, семиотика Ч. У. Морриса, у которого этот термин
обозначает отношение между знаками и их пользователями. В
действительности Моррис разработал некую модель научного дискурса, в которой
язык рассматривается как система знаков [Morris 1938]. Однако
впоследствии развитие прагматических исследований, концентрировавшихся
вокруг проблематики взаимосвязей между языком и говорящими, привело
к значительному расширению границ прагматики, так что не всегда ясно,
где, собственно, кончается ее территория [Hagège 1984c].
В противоположность едва контролируемому расширению сферы
прагматики, в теории трех точек зрения иерархия высказывания
рассматривается исключительно в связи с контрастной полярностью темы
и ремы, как они были определены нами выше (с. 198). Отсюда
проистекает возможность проводить исследование во всех трех аспектах, опираясь
на одну и ту же реальность, и эксплицитно связывать стратегии
высказывания с синтаксисом и семантикой. Приведем еще один элементарный
пример. Французское высказывание L'enfant s'est endormi 'Ребенок уснул'
можно проанализировать тремя взаимосвязаннными способами: первая
его часть, l'enfant 'ребенок', является субъектом с точки зрения 1,
актантом с точки зрения 2 и темой с точки зрения 3; вторая часть, s'est endormi
'уснул' является, соответственно, предикатом, процессом и ремой. Тема
и рема определяются только по отношению друг к другу, а не абсолютно.
Из этого следует, что тема не обязательно является носителем старой или
уже усвоенной информации, а рема не обязательно сообщает о чем-то
новом и неизвестном. В конкретном высказывании рема просто более
информативна, чем тема, что не мешает последней в некоторых случаях
передавать новую информацию. Задать тему — в общем означает, что
мы не довольствуемся одними только данными ситуации или
предыдущим контекстом, которые мы хотим прокомментировать, а даем им
языковое выражение в качестве некой основы. Таким образом,
следует выделить по крайней мере два осмысления этого понятия: а) тема
как элемент, задающий границы дискурсного универсума, полагающий
нечто, о чем пойдет речь, иными словами, тема как основа {support)
в противоположность реме как вкладу (apport); б) тема как старая
информация, или повторение известного, в отличие от ремы как новой
информации или изложения менее известного. «Известность»
предполагает в данном случае некую степень знания или осознания говорящим
того, о чем он говорит; наличие того же самого он вправе предполагать
и у слушающего.
Высокий процент совпадения темы и субъекта (с. 198-199)
обнаруживается при любом из двух осмыслений понятия темы. Если субъект
чаще совпадает с темой, определяемой в качестве основы того, о чем
повествует остальная часть высказывания, то можно предсказать, что

Глава IX. Теория трех точек зрения
211
элементы в функции субъекта реже других будут находиться в центре
различных детерминаций, несущих разнообразную информацию. Если
субъект чаще совпадает с темой — старой информацией, то можно
предсказать, что те типы слов, которые соотносятся с известным, в частности,
местоимения, будут чаще выступать в функции субъекта, чем в других
функциях. Оба этих предсказания нашли подтверждение на
материале французского языка в недавно опубликованном исследовании [Jolivet
1982, 184, 282]. В некоторых языках используются два разных
показателя в зависимости от того, идет ли речь о субъекте или о теме, однако
в этом случае преимущественное употребление показателя темы носит
преднамеренный характер. Например, в Японии, в определенный период
времени, на всех каналах радио и телевидения отмечалось следующее
явление: в последних известиях (французское название этой передачи —
informations 'информации' — очень удачно, поскольку в ней по поводу
нового, то есть темы, высказывается нечто еще более новое, то есть
рема) в почти половине предложений первый элемент снабжался тема-
тизатором wa; на те языки, где есть противопоставление определенного
и неопределенного артикля, wa часто переводится именно определенным
артиклем (поскольку то, что предполагается известным,
одновременно считается легко отождествимым)5). Однако первый элемент должен
маркироваться показателем субъекта ga (на французский он часто
переводится неопределенным артиклем un), который представляет его как
неизвестное. Из этого можно сделать вывод, что данный прием
соответствует конкретному намерению — сократить ментальную дистанцию
между диктором и слушателями [Iyoko Hirata 1983, 1387].
Особый интонационный контур и препозиция являются
универсальными показателями темы, контрастирующей с ремой. Тем не менее
в некоторых языках к ним добавляются специальные морфемы,
наподобие wa в японском; кроме препозиции, используются и другие стратегии.
В разговорной французской речи различаются два типа тем: тема как
старая информация или повторение известного обнаруживает тенденцию
к постпозиции, в то время как тему-основу предпочитают помещать
в препозиции. Поэтому, с одной стороны, мы имеем Ça s'élève tout seul, les
enfants букв. 'Это само растет, дети', то есть 'Дети сами растут' или 77 n'est
pa là, papa 'Его там нет, папы', где enfants и papa являются
контрастными темами в постпозиции и повторяют ранее переданную информацию.
С другой стороны, мы имеем Les chiens mordent quand on les provoque
'Собаки кусаются, когда их дразнят' (в строгом стиле со слабой тематизацией
s) Но вопреки распространенным формулировкам, в этих языках неопределенный
артикль также может прекрасно сопровождать тему, при условии, что речь идет о теме как
основе (не обязательно известной), а не о теме как старой информации. Ср. франц. Une
solution politique y d'accord pour la discuter букв. 'Политическое решение, мы согласны его
обсуждать* (реплика, произнесенная в передаче радиостанции France-Inter 13 августа 1971 г.,
в 8 часов; цит. по: [Sauvageot 1972, 16]).

212
Часть третья. Теоретические перспективы
элемента chiens 'собаки') или Les chiens, ça mord quand on les provogue букв.
'Собаки, это кусается, когда их дразнят' (в разговорном стиле с сильной
тематизацией элемента chiens как субъекта, который повторяется
местоимением ça). Стратегия первого рода — постпозиция контрастной темы,
иногда выраженной другим словом, и анафорическая реприза,
соотносящаяся с тем же референтом, — является одной из особенностей стиля
Селина, которые придают ему оттенок фамильярности и вместе с тем
сообщают ему драматическую напряженность: Je venais de découvrir la
guerre tout entière.,. Faut être à peu près seul devant elle comme je l'étais à ce
moment-là pour bien la voir, la vache, en face et en profil 'Я только что вдруг
открыл войну такой, какова она есть... Нужно было в одиночку оказаться
перед ней, как я в тот момент, чтобы увидеть всю эту гадость анфас
и в профиль'6). Не всегда противопоставление двух стратегий находит
отражение в порядке слов, но оно интересно тем, что ясно показывает
различия между темами двух типов7). Среди всех известных кодов, по-
видимому, только в языковых кодах присутствует эксплицитное указание
на основу информации (на тему как нечто данное).
Языки не только инструменты логического анализа или
интерпретации, это также некие механизмы, находящиеся в распоряжении
говорящих и позволяющие им построить иерархию информации. Даже
при самом строгом употреблении языка, например, в научном стиле
и, в частности, в математических текстах, иерархия контрастирующих
между собой основ и вкладов позволяет определенным образом
организовать информацию. В еще более явном виде эта иерархия проявляется
в диалоге, где взаимодействие протагонистов еще более очевидно и
протекает в значительной мере осознанно. Это взаимодействие приводит
к усложнению стратегий. Так, обычная линейная прогрессия
информации [Hazaël-Massieux 1977] не единственно возможная стратегия дискурса.
Говорящий может менять перспективу, выдвигать на авансцену или
задвигать на задний план то один аргумент, то другой в зависимости
от своих потребностей. Это, разумеется, верно как для абзаца,
представляющего собой последовательность предложений, так и для отдельного
предложения. Если проанализировать текст большей протяженности, чем
одно изолированное высказывание, то обнаружится, что тот порядок
слов, которому отдается предпочтение в рамках отдельного
высказывания определенного типа, может помешать ясности и когерентности
текстового целого, состоящего из последовательности высказываний,
когда рамками анализа служит именно это текстовое целое. В понимаемом
таким образом тексте легче упорядочить иерархию элементов информа-
' Отрывок из романа «Путешествие на край ночи» (1932). Цитируется Ю. Кристевой
в [Kristeva 1984, 19]. (Цит. по рус. пер.: Селин Л. Ф. Путешествие на край ночи. Кишинев:
Axul-Z, 1995. С. 36. — Прим. перев.)
' Об этом различии, как и обо всей проблематике в целом, связанной с организацией
информации, см. работы Ж. Перро, в частности его статью [Perrot 1978].

Глава IX. Теория трех точен зрения
213
ции, если языку присуща определенная свобода порядка слов. В этом
отношении для французской литературной прозы (но не для разговорной
речи и даже не для менее литературной прозы) характерна
определенная жесткость. Поскольку предпочтение отдается порядку «субъект +
глагольный предикат + дополнение» (когда-то этот порядок именовался
«естественным», см. главу VII), то логические переходы могут оказаться
смазанными, ведь дополнения, которые в предыдущем высказывании
несли новую информацию, должны бы ставиться в начале следующего
высказывания, ибо в нем они выступают в качестве темы и сообщают
менее новую информацию.
Таким образом, в литературном французском языке порядок идей
приносится в жертву чисто грамматическому порядку. Иллюстрацией
может послужить следующий отрывок из Вольтера («Век Людовика XIV»,
глава 30): Ce n'est point en effet Га/gent et l'or qui procurent une vie commode;
c'est le génie. Un peuple qui n'aurait que ces métaux serait très misérable; un
peuple qui, sans ces métaux, mettrait heureusement en œuvre toutes les productions
de la terre, serait véritablement le peuple riche. La France a cet avantage avec
beaucoup plus d'espèces qu'il n'en faut pour la circulation 'В
действительности вовсе не серебро и не золото делают жизнь удобной, а гений. Если
у народа есть только эти металлы, то он пребывает в самом жалком
состоянии; народ же, обходящийся без этих металлов, но удачным образом
использующий все плоды земли, воистину богатый народ. У Франции
есть это преимущество, вместе с гораздо большим количеством денег,
чем нужно для обращения' [цит. по: Weil 1869, 34]. Уровни
информации обозначались бы четче, если бы можно было нарушать ограничения
в порядке слов. Достаточно в каждом предложении поместить в
препозиции в роли темы элемент, несущий старую информацию (выводимую
из предыдущего предложения), иными словами достаточно обеспечить
тематические переходы, и мы получим текст, более удовлетворительный
с точки зрения иерархии информации; в то же время он окажется
менее приемлемым для французской литературной речи, например: Ce n'est
point en effet l'argent et l'or qui procurent une vie commode: c'est le génie. Ces
métaux, un peuple qui n'aurait qu'eux, serait très misérable; (ces métaux), un
peuple qui, sans eux, mettrait heureusement en œuvre toutes les productions de
la terre serait véritablement le peuple riche. Cet avantage, la France Га avec
beaucoup plus d'espèces qu'il n'en faut pour la circulation букв. 'В
действительности вовсе не серебро и не золото делают жизнь удобной, а гений.
Эти металлы, если у народа есть только они, то он пребывает в самом
жалком состоянии; (эти металлы) народ, обходящийся без них и удачным
образом использующий все плоды земли, воистину богатый народ. Это
преимущество у Франции есть вместе с гораздо большим количеством
денег, чем нужно для обращения'. Именно такой порядок слов, которого
даже сегодня нередко избегают на письме, присущ французской
разговорной речи. Когда различные темы уже были упомянуты в диалоге или

214
Часть третья. Теоретические перспективы
когда они входят в дискурсный универсум, их можно нанизывать одну
за другой, пока не будут покинуты пределы вразумительности: Moi, mon
copain, son père, il est pilote букв. 'Я, мой приятель, его отец, он летчик',
то есть 'У моего приятеля отец летчик'; здесь moi 'я* — тема по
отношению ко всему остальному, а внутри этого остального, составляющего
рему, выделяется другая тема, наложенная на первую, — mon copain 'мой
приятель', затем добавляется, на другом уровне, третья тема — son père
'его отец'.
Подобный прогрессивный порядок, отражающий взаимосвязи
вкладов и основ, часто встречается в греческих и латинских текстах. Так,
у Гомера переходы звучат вполне естественно, в то время как во
французском переводе они смазаны: Ton d'apomeibômenos proséphê pôdas ôkùs
Achilléus (Илиада I, 84), дословно Lui alors répondant déclara pieds légers
Achille 'Ему тогда отвечая заявил быстрые ноги Ахилл', а в единственном
французском переводе, имеющем у нас хождение, это звучит так: Achille
aux pieds légers lui répondit 'Быстроногий Ахилл ему ответил'. В
предыдущем стихе об Ахилле ничего не говорилось, в данном же стихе он
представляет собой новый элемент, и его внезапное появление в начале
предложения нарушает связность; в греческом тексте, наоборот, вначале
упоминается оратор, о котором говорилось выше {ton 'ему'), стало быть,
он уже известное лицо, которому отвечает Ахилл.
Итак, в теории трех точек зрения с точки зрения 3 рассматривается
важный аспект анализа языков, который не учитывается в морфосинтак-
сическом описании (с точки зрения 1). Здесь возникает вопрос, в какой
мере анализ соотношения между языком и его пользователями независим
от анализа смысла как конечной цели и вечной загадки для
языкознания. Можно ли считать, что с точки зрения 3, с точки зрения иерархии
высказывания, исследуется некая область, автономная по отношению
к точке зрения 2, то есть к семантико-референциальной точке зрения?
Чтобы ответить на этот вопрос, сначала следует определить свою позицию
по отношению к одному различению, которое в разных формулировках
присутствует почти во всех современных теориях; это различение языка
как системы и речи как деятельности.
Это различение, полезное с методологической точки зрения, было
доведено до крайности и сыграло важную, но отрицательную роль в
судьбах языкознания XX в. Ф. де Соссюр, давший наиболее отточенную его
формулировку, считал, что «лингвистика языка» и «лингвистика речи» —
разные пути и «следовать двумя путями одновременно нельзя» [Saussure
1972, 38]8). Завершая обсуждение этого вопроса, он заявляет, что
будет иметь дело исключительно «с лингвистикой в собственном смысле,
с той лингвистикой, единственным объектом которой является язык»
8) Рус. пер.: [Соссюр 1977, 58]. — Прим. перее.

Глава IX. Теория трех точек зрения
215
[/Mt/., 38—39]9>. Позже, обратившись к проблеме статуса предложения,
он продолжает размышлять в том же духе и отмечает, что
предложение «принадлежит речи, а не языку» [/Ш., 172] 10>. Этого достаточно,
чтобы подвергнуть его проскрипции, ибо ранее по поводу предложения
было сказано следующее: «Если оно принадлежит к сфере речи, то оно
не может служить единицей языка» [ibid., 148] п).
Этот проскрипционный акт и взаимосвязанность двух способов
действия, когда одновременно отодвигается на неопределенное будущее
лингвистика речи и элиминируется предложение, приводили в
сильное замешательство эпигонов Соссюра. После него история лингвистики
в значительной мере заключалась в восстановлении синтаксиса, для
которого основным объектом является как раз предложение; это также
история восстановления в своих правах говорящего как субъекта
речевой деятельности, строящего предложения. Синтаксис занимал
почетное место в определенной лингвистической традиции, представленной
в классическую эпоху грамматикой Пор-Рояля, а затем философскими
грамматиками12); эта традиция не прерывалась до первых десятилетий
XIX в., и одно из ее проявлений — полемика по поводу порядка слов
(см. главу VII). Во второй половине XX в. синтаксис был восстановлен
в своих правах в генеративной грамматике [Chomsky 1957; 1965], вернее,
благодаря ей восстановлению синтаксиса был придан новый импульс13).
Однако сторонники генеративной грамматики, проявив слишком
большое внимание к синтаксису, забыли, что он не существует сам по себе
и что языки предназначены для передачи смысла.
За генеративной грамматикой, иногда в качестве реакции на нее,
последовал ряд начинаний, которые ныне нередко скопом помещают под
знамена получившей развитие после Морриса прагматики (см. выше),
а также лингвистики высказывания. Для различных теорий
высказывания, для прагматики и для точки зрения 3, то есть точки зрения иерархии
высказывания, несмотря на очевидные различия между ними, общим
является внимание к деятельности говорящего субъекта, то есть ко всему
тому, что игнорировалось при построении моделей языка как системы
и только. Однако в теории трех точек зрения язык тесно связан (см.
схему на с. 199) со сферой семантики и сферой высказывания. Поэтому
в разрабатываемой нами теории нет места двум различным лингвисти-
9) Цит. рус. пер.: [Соссюр 1977, 58]. — Прим. перев.
,0) Цит. рус. пер.: [там же, 156]. — Прим. перев.
п) Цит. рус. пер.: [там же, 138]. — Прим. перев.
12) См. вышедшие в русском переводе: АрноА., Лансло Кл. Грамматика общая и
рациональная Пор-Рояля. М.: Прогресс, 1990; 1998; Французские общие, или философские грамматики
XVIII - начала XIX века. Старинные тексты. М.: ИГ «Прогресс», 2001. — Прим. ред.
13* О работах Балли, Якобсона, Фрея, Теньера, которые уделяли значительное внимание
синтаксису еще до появления первой книги Хомского в 1957 г., см. [Hagège 1976, 101 ss.;
1981с, 168-169].

216
Часть третья. Теоретические перспективы
ком наподобие тех, что сначала строил Соссюр, а затем Бенвенист14).
Конечно, методологически целесообразно не смешивать язык как
систему и речь как деятельность, однако первый можно выделить только
на фоне второй, ведь именно речь лежит в основе языка. В большинстве
современных теорий речевой деятельности за разнообразной
терминологией и оговорками просматривается недооценка их единства.
В первой версии генеративной грамматики, которая подвергалась
постоянным переделкам, хотя многие до сих пор сохраняют к ней
приверженность, к исполнению (performance), то есть к акту использования
языка, относятся разнообразные отклонения и ошибки и вообще
любые индивидуальные нарушения установленного порядка, выводимые
за пределы компетенции (compétence)', последним понятием
определяется знание системы языка, имеющееся у говорящего (см. также главу I,
с. 23). Вне компетенции помещаются также все явления, связанные с
конечным объемом памяти, с ограничениями на вложение придаточных
и на рекурсивность. Так, теоретически не запрещено нанизывать
именные определения типа l'ami du frère du directeur de l'école de...'друг брата
директора школы...' или придаточные относительные: voici le chat qui
a attrapé le rat qui a rongé le fromage qui... 'вот кошка, которая
поймала мышь, которая изгрызла сыр, который...' Если подобные скопления
обычно не наблюдаются, то это объясняется ограничениями,
накладываемыми на исполнение. Тем самым не признается, что организующий
принцип, лежащий в основе таких структур, есть факт компетенции.
Язык как система должен в самом себе содержать механизмы,
которые позволяют применять правила или нарушать их в актах речи, ибо
до тех пор, пока такие нарушения не препятствуют построению и
восприятию смысла, никто не станет отрицать, что собеседники говорят
на одном и том же языке. Стало быть, речь и язык не образуют двух
автономных сфер.
Таким образом, парадокс Хомского лишь кажется отрицанием
парадокса Соссюра [Chomsky г965, 4], на самом же деле он повторяет
его в иной форме. И тот и другой абсолютно антисоциологичны.
Цена, заплаченная за конституирование гомогенного объекта науки
оказалась слишком высокой: после устранения индивидуальных вариантов
остается один лишь код, общий всем членам одной и той же
языковой общности. Однако вариативность — это и есть сама реальность,
и всякие попытки редуцировать или игнорировать ее приводят к
построению лингвистики, лишенной социального содержания. Верно, что
каждая теория творит свой предмет. Соссюр, для которого
«единственным и истинным объектом лингвистики является язык,
рассматриваемый в самом себе и для себя» (этой фразой, часто цитируемой, но,
J У Соссюра речь идет о лингвистике языка и лингвистике речи, у Бенвениста —
о семантике и семиотике; два противопоставления не совпадают между собой, однако они
ближе друг к другу, чем обычно думают; см. главу V, с. 99-104 и сноску 13.

Глава IX. Теория трех точек зрения
217
по-видимому, апокрифичной, завершается «Курс общей лингвистики»),
исключил из рассмотрения говорящего индивида, а значит, и
взаимодействие между собеседниками. Язык у Соссюра таков, что
кажется, будто никто на нем не говорит. Живые люди — носители языка
и отношения, устанавливаемые между ними в процессе словообмена,
подлежат ведению лингвистики речи, занятие которой откладывается
sine diel5K
Однако, как это часто происходит в истории науки, маятник качнулся
в другую сторону, причем реакция оказалась чрезмерной. Под влиянием
идей Остина [Austin 1962] и Сёрла [Searle 1962] началось исследование
речевых актов, и успехи, достигнутые в этом деле, нередко, особенно
у прагматистов, приводили к забвению того факта, что речь не мыслима
вне языковой системы, которая именно в речи находит свое
применение. Тексты — это конечные результаты, и их нельзя отделить от того,
результатом чего они являются, — от кода. И наоборот, код находит свое
проявление в оперативной деятельности человека диалогического.
Именно в ней код конституируется как таковой в ходе истории, и причина его
периодических изменений кроется в самом его использовании.
Единство области, определяемой противопоставлением язык/речь,
проявляется во всем, в том числе и в лексике. Большинство полно-
значных слов (отличных от служебных, таких, как артикли или союзы),
употребляясь в речи, могут приобретать новые значимости, связанные
с данным контекстом употребления. Среди прочего, эволюция словаря
определяется тем, что к денотативному значению, то есть к первичному
смыслу, приводимому в словаре, добавляется коннотативное значение, то
есть некий смысл, связанный с конкретной ситуацией. В самой ситуации
возникает то или иное отношение языка к означаемому, и когда какая-
либо ситуация становится достаточно частой, язык вбирает в себя новые
означаемые. Среди бесчисленных примеров можно привести
классическую группу глаголов французского языка: pondre 'класть яйца', couver
'сидеть на яйцах', muer 'линять', traire 'доить'. В конкретных условиях
сельского образа жизни, сформировавшегося в далекие времена во
Франции, эти слова приобрели нынешний специализированный смысл, в то
время как в старофранцузском эти глаголы чаще всего сохраняли тот
смысл, который был присущ их латинским предкам ропеге 'класть', cubare
'лежать', mutare 'меняться', trahere 'тянуть'. Благодаря развиваемому нами
положению о единстве языка и речи, становится возможным истолковать
одно пограничное между синтаксисом и семантикой явление, которое
издавна причиняло беспокойство и служило предметом теоретических
разногласий. Мы имеем в виду эллипсис; его можно рассматривать как
незаполнение некой позиции в речевой цепи, обусловленное
конститутивными свойствами кода, а не фантазией или стилистическим выбором
,5) Sine die *на неопределенный срок' (лат.) — Прим. перев.

218
Часть третья. Теоретические перспективы
говорящего, и в то же время сам говорящий прибегает к
эллипсису в процессе диалогического общения. Следовательно, эллипсис есть
часть кода и в то же время используется по усмотрению говорящего
субъекта, и в этом он подобен другим языковым фактам, в которых
проявляется диалектика ограничений и свободы (см. главу X). Тем самым
эллипсис попадает в одну группу с другим явлением, бросающим вызов
исследователю — неоднозначностью. И то и другое составляют
важнейший предмет любой лингвистической теории, они предстают в облике
эпистемологических проводников, указывающих путь к единству; в
главе X это единство предстанет в виде диалогической модели говорящего
субъекта.
Есть и другое важное явление, которое красноречиво свидетельствует
о единстве фактов языка и речи — интонация. Ее обычно игнорируют,
имея дело с одним лишь письменным языком в отвлечении от
реальных условий произнесения текстов. Ныне специалисты все успешнее
анализируют интонационные контуры и выделяют различные
голосовые регистры, от самого низкого до самого высокого; учитываются и все
промежуточные ступени, независимо от того, идет ли речь о ровной
интонации или о восходящей, нисходящей и восходяще-нисходящей мелодии.
Однако совсем непросто разглядеть за всеми этими многочисленными
интонационными контурами некий код. В самом деле, смыслы
интонационных контуров, каждый раз разные и трудно предсказуемые, зависят
от ситуации, за исключением совершенно конкретных случаев, как,
например, противопоставление темы и ремы16) или вопрос (этим сферам
также присуща случайная вариативность). Не всегда говорящие
одинаково истолковывают смысл интонационных контуров (см. с. 108-109).
Однако в тех случаях, к счастью, довольно многочисленных, когда
достигается согласие, наблюдение за языковым поведением говорящих весьма
поучительно.
' Интонационные контуры, с помощью которых достигается контраст темы и ремы,
почти кодированы. Высказывание Л mourrait sans eile Юн бы умер без нее', произнесенное
с контуром 1, когда вначале идет ровная интонация в среднем регистре, а затем слова sans
elle произносятся высоким голосом с нисходящей интонацией, имеет тот же смысл, что
и высказывание Sans elle, il mourrait 'Без нее он бы умер', произнесенное с контуром 2,
когда начальные слова произносятся в высоком регистре с нисходящей интонацией, а слова
il mourrait — с ровной низкой интонацией. В обоих случаях фраза имеет смысл 'Он умер бы
в разлуке с ней, в ее отсутствие*. Симметричным образом высказывание Sans elle, il mourrait,
произнесенное с контуром 1, имеет тот же смысл, что и высказывание 11 mourrait, sans
elle, произнесенное с контуром 2. На этот раз обе фразы имеют смысл Юн умер бы,
если бы ее не было рядом (чтобы ухаживать за ним, помогать ему и т.д.)*. За исключением
контраста между темой и ремой, другие случаи сочетания того или иного порядка слов
с той или иной интонацией менее ясны. Оба высказывания moi, le ski... 'я, лыжи...1
и le ski, moi... 'лыжи, я...' опрошенные носители французского языка истолковывают как
в пейоративном, так и в мелиоративном смысле в зависимости от интонации; смотря с какой
интонацией они были произнесены, они добавляют je n'aime pas ça 'они мне не нравятся*
или j'aime ça 'они мне нравятся*.

Глава IX. Теория трех точек зрения
219
Такое контрастное явление речевой цепи, как интонация, может
все же интегрироваться в языковую систему. Доказательством может
служить такой простой пример, как заданный по-французски вопрос
Vous avez l'heure? 'Который час?', букв. 'У вас есть час?' 17> Специалисты
по прагматике усмотрели бы здесь противоречие между синтаксической
структурой вопроса о наличии или отсутствии часа и семантикой,
требующей от слушателя, если он не хочет ответить «нет», сказать, который час;
сказать же «да» он не может. При таком подходе противоречие снимается
путем привлечения прагматического параметра, в соответствии с которым
вопрос задается исключительно в таких ситуациях, когда желают узнать,
который час. В действительности же все зависит от интонации, обычно
оставляемой без внимания, поскольку рассуждения строятся на основе
искусственно изолированных высказываний, распластанных на плоской
поверхности классной доски или бумажного листа. Если данный вопрос
произносится с повышающейся интонацией, то используется контур,
закодированный в системе, о чем свидетельствует неизменный ответ
слушающего, заключающийся в указании на время, если оно ему известно.
Напротив, если второй слог слова avez 'имеете' произносится на высокой
ноте с последующим резким понижением мелодической линии, а слово
heure 'час' произносится в низком или самом низком регистре, тогда
любой носитель французского языка воспримет этот вопрос как вопрос
о наличии часов (но такой случай редок), и ответом тогда может быть
и «да», и «нет». Например, вопрошающий, не имеющий часов, ожидает
ответа «да», если он хочет удостовериться, что слушающий, имеющий
при себе часы, в случае необходимости сможет ему ответить, который час
(когда ожидается чье-либо прибытие или некое событие, которое должно
произойти в определенный час).
Однако бывает и так, что одной интонации оказывается
недостаточно, если импликации данного высказывания зависят от ситуации и от тех
отношений, которые устанавливаются в ней между говорящими. Здесь
вновь возникает проблематика, сформулированная нами выше по поводу
учета этих факторов при исследовании смысла в целом. Прагматисты же,
по крайней мере, многие из них, наоборот, требуют включения
семантики в прагматику. Так, когда высказывание II fait froid ici 'Здесь холодно*
произносится в комнате с распахнутыми окнами, именно ситуация
позволяет истолковать его как просьба закрыть окна. Если допускается, что
слушающий, не выполнивший просьбы, не понял сказанного, это не
значит, что в основе подобной позиции лежит теория, согласно которой
реконструкция смысла связана прежде всего с особенностями ситуации.
Но соответствующая зона В, как мы уже знаем (см. с. 206-208 и схему
зон на с. 205), есть сфера некодифицируемого, в то время как смысл
,7) Ср. довольно часто встречающееся русское: У вас есть время? в смысле: У вас есть
часы? (то есть, Вы можете сказать, который нас?). — Прим. ред.

220 Часть третья. Теоретические перспективы
соотносится также и с компонентами зоны А, то есть с
кодифицируемыми компонентами. Следовательно, можно говорить об автономности
семантики, а стало быть, об автономности уровня установления иерархии
высказывания. Если последний расширить до некой прагматики с
обширной территорией без четких границ, то в него вошла бы и зона В, в то
время как в теории трех точек зрения этот уровень ограничен
противопоставлением темы и ремы, поддающимся четкому кодированию. Таким
образом, у нас отсутствуют решающие критерии для верной оценки
ситуационного смысла, поэтому не может быть и единственного решения,
которое могло бы привести к согласию несмотря на различия в исходных
допущениях.
Более того, не всегда говорят то, что хотят сказать, и не всегда
хотят сказать то, что действительно говорят. Льюис Кэрролл напоминает,
что даже так называемые косвенные речевые акты как
привилегированный объект исследования прагматистов могут быть двусмысленными
или воспринятыми неадекватно. Вышеприведенный пример служит
иллюстрацией тех случаев, когда замечания по поводу положения вещей
толкуются как просьбы. Они не всегда верно понимаются, как и другие
виды речевых актов: вопросы, имеющие значимость смягченных или,
наоборот, категорических приказов, извинения, замаскированные под
объяснения и т.д. Правда, некоторые косвенные формулировки кажутся
недвусмысленными; так обстоит дело в случае замены личных
местоимений, когда, например, воспитатель говорит: Maintenant nous allons nous
laver les mains 'A теперь мы вымоем руки', относя nous 'мы' к детям.
В высказывании On en vient à la conclusion qu'il y a là une erreur букв.
'Приходят к выводу, что здесь есть ошибка* неопределенно-личное
местоимение on на самом деле представляет,/* 'я', а оборот Ну а 'имеется' —
vous avez fait 'вы сделали5; в обоих случаях травестирование ослабляет
резкость высказывания. Кроме того, в общем случае верно, что при
произнесении высказываний, именуемых вслед за Остином перформа-
тивными, сама речевая ситуация свидетельствует о том, что исполняется
то самое действие, об исполнении которого говорится: J'ordonne qu'il s'en
aille 'Я приказываю ему уйти', Nous te permettons de revenir 'Мы позволяем
тебе вернуться', La séance est ouverte 'Объявляю заседание открытым'.
Однако во всех этих случаях, как и в случае косвенной речи, которую
изучала предшественница нынешней прагматики — риторика с ее
тропами и фигурами как с окольными способами передачи смысла, убеждения
собеседника, воздействия на него18), исходной базой толкования
являются языковые факты, то есть тот смысл, который вписан в материю
дискурса.
щ Из всего множества трудов по риторике, изданных во Франции, назовем лишь один
из наиболее известных; это «Фигуры дискурса» П. Фонтанье (1821), переиэд. [Fontanier
1968]. См. также работу [Porcher 1975], выполненную на материале совсем иной культуры.

Глава IX. Теория трех точек зрения
221
Мы вступаем на весьма нетвердую почву, как только начинаем
постулировать существование понятийных категорий, не заботясь о том,
чтобы обнаружить в материальности речевой ткани хоть какие-то
следы, способные послужить их ориентирами и гарантами. Желая учесть
все факторы формирования смысла, как кодируемые, так и некодиру-
емые, мы наталкиваемся на апорию универсального знания,
поддержанного безграничной способностью к прорицанию; об этом говорил
еще Л. Блумфилд [Bioomfield 1933, 74], а через тридцать пять лет
после него об этом вновь сказал У.Эко [Eco 1968]. Познать можно лишь
конечное, и нельзя допустить, чтобы территория лингвистики была
затоплена океаном домыслов, не опирающихся на формы. Единственный
мостик между семантикой и прагматикой в ее широком понимании,
которой стоит заняться и лингвистам, это сам говорящий субъект,
производящий и толкующий смыслы в конкретном социальном
окружении, образующем его естественную среду. В этой среде его и следует
рассматривать.

Глава X
Социо-оперативная лингвистика,
или К построению теории коммуникации
Отношение интерлокуции
Когда язык чрезмерно отрывают от речи, как это делают,
помещаясь на разных полюсах, представители классического структурализма,
отдающие приоритет языку, и прагматисты, превозносящие речь, то
недооцениваются как ограничения, налагаемые языком, так и диалогические
отношения, устанавливаемые в речи. Последние почти полностью
игнорируются в структуралистской традиции, озабоченной языком,
рассматриваемым в самом себе и для себя, словно никто ничего не утверждает,
ничего не отрицает, ни о чем не вопрошает, ни к чему не приглашает
и не восклицает; получается, что некому воспринимать речь, а значит,
и отвечать, исполнять, реагировать. Когда в речевой деятельности
вступает в действие языковой механизм, составляющий с ней единое целое, то
языковая система приспосабливается к интерлокутивным отношениям.
Речь идет о регулирующем типе поведения, а не о чисто операциональной
или логической деятельности. Особенности языка, связанные с
диалогическими инстанциями, не могут не входить в само его определение, ведь
человек диалогичен от природы.
Диалог следует понимать в данном случае широко, то есть не только
как пару вопрос/ответ, хотя и эта его составляющая важна, а как общение
в целом, как всякое языковое взаимодействие, осуществляемое лицом
к лицу и составляющее глубинную характеристику человеческого вида,
хотя, вопреки этимологии данного термина, диалогические инстанции
не обязательно ограничены двумя партнерами1). Обмен словами между
более, чем двумя собеседниками («полилог»), также включается в понятие
диалога в нашем понимании. Как бы то ни было, деятельность партнеров
заключается в совместном построении смысла, и вопросы, просьбы,
отрицания занимают в ней важное место.
*'Этимология слова диалог (< греч. oiaXoyoc) также не предполагает ограничения
двумя собеседниками, поскольку приставка oui- означает взаимность действия (екхХеуоцоа
'переговариваться'), а не число участников беседы. — Прим. перев.

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
223
Вопрос ведет к возникновению тесной связи между партнерами,
если он требует ответа (см. главу IX, с. 209). Но он представляет
собой стратегию избегания ответа или перехвата инициативы, когда сам
используется в качестве ответа; так советует поступать иудею на
допросе древняя мудрость раввинов, передаваемая через устную традицию.
Словесный приказ часто вызывает невербальную реакцию. Отрицание
опровергает утвердительное высказывание, потенциально
приписываемое партнеру, или же оно является ответом на вопрос. Отрицание
наделено особой важностью в интерлокутивном плане, поскольку оно
должно быть обязательно понято, чтобы избежать недоразумений, а
стало быть, должно хорошо восприниматься на слух; поэтому нередко его
звуковой облик отличается особой весомостью. Отрицание может
повторяться после отрицаемого элемента (прерывистое отрицание ne ... pas
во французском), а также в языке море (Верхняя Вольта, Буркина-
Фасо), в африкаансе, гуарани (Парагвай), бирманском и др.; языки
этого типа составляют 17 % от общего числа языков [Hagège 1982, 86];
оно также может усиливаться посредством дополнительных элементов.
Морфосинтаксис отрицания более маркирован, ибо обычно
требуется больше языковых признаков, чтобы сообщить, чем данная вещь
не является, по сравнению с сообщением о том, чем она является;
в то же время отрицание более нагружено пресуппозициями и более
сложно устроено в психологическом плане. Таким образом, оно
является прекрасной иллюстрацией влияния диалогической ситуации на саму
структуру языка.
Однако в диалоге используются и иные стратегии. Усиление
утверждения нередко принимает вид вопроса, именуемого риторическим,
и требующего во французском ответа oui *да\ поп 'нет' или si 'да'2):
N'est-ce pas en France qu'on trouve les meilleurs fromages? — 5ï! 'Разве
не во Франции лучшие сорта сыра? — Да!'. Продвижение диалога
обеспечивается своего рода сотрудничеством между его участниками. Однако
оно осуществляется вовсе не на основе морализирующих предписаний
Грайса [Grice 1968; 1975], согласно которым следует доносить до
слушателя всю информацию, но только ту, что требуется в данной
ситуации, не лгать, быть уместным, выражаться ясно; на самом же деле
мы сталкиваемся с бравадой, юмором, обманом, корыстной
заинтересованностью, которые заставляют сильно усомниться в обязательности
мифической гармонии, достигаемой с помощью максим Грайса.
Сотрудничество возможно лишь потому, что участники диалога вместе
заняты построением смысла3), который составляет основу и
оправдание их взаимоотношений. Это верно даже в тех случаях, когда
говорящие прибегают к словам-оттяжкам {mots suspensifs; франц. ben или
2) 5Ï употребляется в ответе на вопрос с отрицанием. — Прим. перев.
3) Сходные взгляды содержатся в работах Ф. Жака, в частности, в его книге [Jacques
1982].

224
Часть третья. Теоретические перспективы
eh bien 'ну ладно', alors 'ну так', c'est-à-dire 'то есть' и т. п.), заполняя
ими паузы; тем самым они поддерживают контакт с помощью
словесных последовательностей, смысл которых сам по себе безразличен.
Во многих случаях мы имеем дело с настоящим диалогическим
синтаксисом, когда взаимодействие этих последовательностей проявляется
в виде повторов-эхо или подключений к неполным фразам, которые
собеседник не успел выговорить до конца: A: Ce type-là... — В: ...c'est
un voleur... — A: ...peut-être pas un méchant homme... — B: ...mais
dangereux tout de même 'A: Этот тип... — Б: ...просто вор... — А:
...может быть и неплохой человек... — Б: ...но все же лучше его
остерегаться*. Проницательность в интерпретации намерений собеседника
может обусловить предвосхищение вопроса с помощью утверждений,
соответствующих его ожиданиям; ответ на вопрос может быть таков,
что, несмотря на видимость уклонения от прямого ответа, в нем
угадываются импликации, содержащиеся в вопросе. И наоборот, бывает
так, что собеседник стремится уклониться от ответа, чтобы избежать
настоящего допроса, и дает обтекаемые ответы, однако это никак не
препятствует последовательному построению смысла, но оно приобретает
определенную направленность сообразно качеству информации,
сообщаемой каждым говорящим, и типу тех связей, которые он стремится
установить в диалоге.
Во всех случаях имеет место дискурсное взаимодействие; в нем
используется определенное число языковых средств, на существование
которых академические грамматики лишь намекают. Некоторые из наиболее
примечательных средств объединяются под единой этикеткой,
снисходительно именуясь частицами. Здесь проявляется старое и неискоренимое
недоверие к самым ходовым словам устного регистра, которые редко
используются в письменном стиле. Действительно, именно в языках
преимущественно устной традиции обнаруживается множество
коротких словечек, наделенных регулирующей способностью; в языках же,
подобных французскому, можно подыскать лишь весьма неуклюжие
их эквиваленты: quant à moi 'что касается меня', vois-tu 'видишь ли',
en quelque sorte 'некоторым образом', si on veut 'если угодно', tout
bonnement 'попросту', c'est à peu près sûr 'почти наверняка', c'est bien connu
'известно же'. В таких языках, как саамский, финский, шведский4),
чешский им соответствуют легкопроизносимые односложные слова. Эти
модализаторы высказывания (по своей функции отличные от
вышеупомянутых слов, задерживающих диалог) вовлекают слушателя в активное
участие в диалоге.
'Точное и детальное исследование подобного рода «частиц» — модализаторов
высказывания в перечисленных языках Северной Европы, сопровождаемое интересными
теоретическими соображениями по поводу их связи с ситуацией многоязычия в этом
ареале, содержится в диссертации М. Ж. Фернандеса [Fernandez 1984].

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
225
Психо-социальный субъект высказывания
Каким же должно быть понятие человека диалогического, чтобы
лингвистика смогла внести реальный вклад в науки о человеке? В
последней четверти XX в. постепенно стало очевидным, что интерес к языку
есть в то же время интерес к самому человеку, ибо важной
характеристикой человека является то, как он использует язык. Различные теории
высказывания и прагматика, хотя и привлекают к рассмотрению речевую
деятельность, до сих пор не уделяли должного внимания ее
социальному, культурному и историческому параметрам. Анализ речевых актов
позволил в недавнем прошлом произвести настоящий прорыв и
выйти за пределы структурализма, поэтому возникает вопрос: возможно ли
на этой основе построить теорию личности? Хотя лингвисты
действительно должны и далее прислушиваться к мнению психологов и при
этом сохранять интерес к исследованиям социологов, имеющим
фундаментальное значение и для лингвистики, все же они не могут бездумно
расширять поле своих исследований, обширность которого и без того
становится достаточно очевидной, когда они обнаруживают намерение
продолжать исследования, но не считают, что нужно постоянно
«выходить за пределы». Говорящий субъект должен постоянно находиться
в центре их внимания, но именно как субъект высказывания, а не как
некая абстрактная субъективность, наделенная к тому же способностью
говорить. Поэтому мы предлагаем ввести понятие психо-социапьного
субъекта высказывания {énonceur psychosocial).
Наше понятие психо-социального не имеет ничего общего с
априорными положениями Völkerpsychologie 'психологии народов', озабоченной
менталитетом различных народов, якобы, находящим отражение в их
языках. Мы просто хотим подчеркнуть тот факт, что в ситуации диалога
человек вступает с себе подобным в некое отношение, и в этом акте
совместно принимают участие все компоненты его психологии и его
общественной природы, какие только могут найти выражение в данной
ситуации. Термин «субъект высказывания» следует понимать в смысле
«говорящий + слушающий», а не в смысле «говорящий — слушающий»,
как если бы речь шла о двух взаимозаменимых сущностях. Пора
отказаться от этой утешительной формулы-миража. Психолингвисты
начинают понимать, что ментальные процессы кодирования и декодирования
не конвертируемы; социолингвисты же выделяют различные статусы,
которые совпадают или не совпадают с социальными различиями между
отправителем и получателем в зависимости от диалогической ситуации.
Надо учесть эти уточнения. Психо-социальный субъект высказывания
не есть идеальный субъект, это не мифическое пространство пермутации
между говорящим и слушающим, наделенными одинаковыми
достоинствами и способностями. Следует отбросить постоянное искушение
сокрытия начал, из-за которого мы забываем, что ребенок, усваивая
язык, вначале с необходимостью выступает в роли слушающего. Что же
16 Зак. 26

226
Часть третья. Теоретические перспективы
касается взрослых людей, то и они по большей части выступают в той же
роли. Любой слушающий знает больше регистров, чем использует, он
по крайней мере «двуязычен», поскольку кроме своего домашнего или
местного говора, понимает нормированный язык, на котором говорят
господствующие классы и который преподается в школе, если речь идет
об обществе письменной культуры; это может быть и государственный
или официальный язык, который приходится выучивать национальным
меньшинствам, хотя для них он чужой язык. Язык в понимании Соссюра
и есть, по-видимому, такой нормированный язык. Как бы то ни было,
понятие психосоциального субъекта высказывания заставляет учитывать
асимметрию между слушающим и говорящим; при этом мы все же не
считаем, что лингвистика слушающего должна иметь преимущество перед
лингвистикой говорящего, или наоборот. Важно уточнить, что понятие
психо-социального субъекта высказывания никоим образом не должно
привести к растворению лингвистики в психологии или социологии.
Совсем напротив, поскольку ни та ни другая дисциплина не
способна породить специфически лингвистические утверждения и не может
диктовать лингвистике, какими методами ей следует пользоваться при
анализе своего объекта, признание психо-социальной природы субъекта
высказывания не ведет к размыванию его основного свойства —
способности высказываться. То же самое можно сказать и о биологической
закрепленности языковой способности в качестве части генетического
кода. Биология, хотя и имеет непосредственное отношение к
обсуждаемой проблеме, не более, чем гуманитарные науки, способна послужить
основой чисто лингвистических утверждений относительно языка.
Поэтому автономия лингвистики, как, очевидно, и автономия всякой иной
науки, оказалась в центре любопытной полемики эпистемологического
характера: хотя определенная часть собственного объекта исследования
лингвиста и ускользает от него, те науки, которые законным образом
привлекаются для полного его исследования, все же не в состоянии
надлежащим образом обосновать высказывания, которые должна делать
лингвистика как таковая.
Психо-социальный субъект высказывания объединяет в себе все
типы использования языка в зависимости от ситуации. По этой причине
различения, проводимые в логико-семантическом духе, не всегда для нас
пригодны, если мы хотим ухватить субъект высказывания во всей его
реальности, иначе говоря, в перспективе дискурса и текста. В
зависимости от обстоятельств, он одновременно говорящий, который что-то
произносит, и высказывающийся субъект, который действует;
подобным же образом, когда говорит не он, а кто-то другой, он одновременно
выступает в роли слушающего, к которому обращены слова, и в
роли адресата, на который направлены речевые акты5); если продолжить
''Логические различения этого типа можно найти в ряде работ, вдохновляемых
англо-американской философией языка, как, например, \Ducrot et ai, 1980]. В той мере,

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
227
операции производства
} и интерпретации смысла
I Области ограничений
1. Система языка
— фонология
— морфология
— синтаксис
— организация лексики
2. Условия диалогического общения
3. Биологические факторы
(индикаторы — биолектальные
признаки (см. главу XI))
4. Представления говорящих о языке и статус
(индикаторы — симво-, социо-,
политолектальные признаки (см. там же))
Я. Области инициатив
1. Построение системы языка:
а) коллективным субъектом высказывания — бессознательным агенсом
изменений, происходящих в течение длительных периодов времени;
б) группами субъектов высказывания, образующих специфические
общности: генезис креольских языков, образование специальных языков;
в) отдельными субъектами высказывания, совершающими сознательные
действия: создание неологизмов, поэтическое творчество, плановое
воздействие на языки.
2. Участие в формировании ситуаций:
а) вариативность (см. главу XI);
б) пользование словом как орудием власти (см. главу VIII).
подобного рода категоризацию, то можно сказать, что он
выступает и в роли адресата рассказа, к которому обращен рассказчик. Здесь
существенно важно понятие разноречия, языка в действии, если
воспользоваться формулировкой Бахтина [Bakhtine 1978, 39-40]; имеется
в виду произнесение контрапунктом собственных слов и цитируемых
высказываний, переплетение прямой речи и множества непрямых
высказываний. Во многих языках это разноречие кодируется специальным
маркером (ср. с. 231); он указывает на пересказываемую речь, за которую
в какой эти различения привязаны к теории речевых актов Остина и Сёрла, они рискуют
растворить автономию лингвистики в юридико-психологической концепции субъекта как
«ответственного за речевой акт» [ibid., 44].
16*

228
Часть третья. Теоретические перспективы
ego не несет ответственности. Стиль, называемый свободной косвенной
речью, заслуживает детального исследования в его соотношении с
косвенной речью в собственном смысле слова и с прямой речью; то же
можно сказать и о таких особых случаях, как, например,
использование в немецком языке сослагательного наклонения, а во
французском его эквивалента — кондиционала дистанцирования для
передачи чужих слов: Un type révolutionnaire d'ordinateur serait bientôt lancé sur
le marché 'Как утверждают, скоро на рынке появится революционный тип
компьютера'.
После того, как мы определили понятие психо-социального субъекта
высказывания, предлагаемую нами модель социо-оперативной
лингвистики можно охарактеризовать как отражение диалектики ограничения
и свободы, которая связывает язык с субъектом высказывания. В таблице
на с. 227 эта модель представлена в своих основных чертах.
Понятие социо-оперативной лингвистики предполагает, что
невозможно учитывать одни только действия субъекта высказывания в данной
речевой ситуации или одну только социальность, представленную как
системой языка, которую субъект наследует от своего окружения, так
и постоянно изменяющимися условиями диалогического общения. Все
эти данности взаимосвязаны. Субъект высказывания есть мера их
взаимосвязности, как и степени проявления ограничений и инициатив.
Очевидным образом, эти две области, выделенные нами для удобства
изложения, на самом деле постоянно интерферируют в реальном дис-
курсном процессе. Никогда не бывает полной свободы или абсолютных
ограничений, они всегда уравновешивают друг друга.
Области ограничений
Грамматику можно определить как то, что является обязательным.
Если и возможен выбор в пределах парадигм, скажем, выбор аккузатива,
генитива и т.д. в языках, обладающих склонением, то он происходит,
в зависимости от намерения говорящего, из числа навязанных
возможностей. Стало быть, речь идет о выборе, границы которого определяются
областью невозможного. Субъект высказывания не может по своей
воле отказаться от присоединения к существительному классификатора
в таком языке, в котором нельзя обозначить какой-либо предмет без
отнесения его к определенному классу (глава III, с. 47), не может он
отказаться и от согласования глагола с существительным, если в данном
языке такое согласование является правилом. Правила могут оказаться
весьма сложными для постороннего наблюдателя. Так, в венгерском
языке формы спряжения различаются в зависимости от того, согласуется ли
глагол в числе и лице с субъектом (субъектное спряжение, используемое

Глава X. Социо-оперативная лингвистика 229
в случае, когда прямое дополнение отсутствует или оно неопределенное),
или же, сохраняя это согласование, он согласуется еще и с определенным
прямым дополнением (объектное спряжение). Кроме того, существует
специальная форма глагола для случая, когда субъект — местоимение
1-го лица единственного числа, а прямое дополнение — местоимение
2-го лица; если же субъект выражен местоимением не 1-го лица, то
показатель прямого дополнения во 2-м лице отсутствует (форма
глагола в этом случае снова относится к субъектному спряжению). Речь
носителей венгерского языка лавирует, словно корабль среди айсбергов,
но, надо полагать, венгры прекрасно научились избегать столкновений
с препятствиями.
Таким образом, субъект высказывания действует в некоем
пространстве, полном стесняющих ограничений, которые и определяют облик
грамматики. Конечно, избыточность, к которой нередко приводят
грамматические ограничения, подобные согласованию, нельзя считать
совершенно бесполезной, хотя из-за нее субъект высказывания вынужден
сообщать больше информации, чем необходимо «логически» (впрочем,
в иных случаях система вынуждает его сообщать меньше информации,
чем он сам того желает). В действительности избыточность как бы
дает дискурсу свободу дыхания, усиливает его связность. Однако усилия,
прилагаемые при овладении языком, вероятно, связаны со степенью
сложности его грамматики, сколь бы неопределенным ни было это
понятие, когда степень сложности оценивается не только с точки зрения
носителей этого языка как родного6). Даже лексическая зона полна
ограничений, не говоря уже о фонологической сетке, которая, несмотря
на значительную индивидуальную и коллективную вариативность (см.
ниже, а также главу XI), заставляет любого субъекта высказывания разлагать
звуковую сторону слов на фонемы, число которых, равно как и число
связей между ними, образует некий обязательный минимум. Конечно,
каждый «свободен» в своих представлениях. Однако языкам свойственно
конвенциональное насилие, и индивид не может сделать так, чтобы
слова имели иной смысл (иные смыслы), помимо того (тех), которым(и)
слова обладают, или чтобы они имели иную фонологическую структуру.
В лексике образы, аналогии между обозначаемыми объектами,
смешения и контаминации форм образуют многочисленные поля. Субъект
высказывания, имея перед собой подобный материал, не может не
пользоваться им на протяжении своей жизни; тем самым он становиться
бессознательным агенсом бесконечных изменений этого материала.
Некоторые тенденции развития связаны со степенью употребительности:
одни слова встречаются чаще других, поэтому число их контекстных
смыслов оказывается выше.
6* См. также главу II, где оценка степени простоты производится с учетом доминантных
признаков (с. 40).

230
Часть третья. Теоретические перспективы
Также субъект высказывания не в состоянии избежать и тех
ограничений, которые накладываются особого рода застывшими конструкциями,
характерными для всех языков; речь идет об идиоматических оборотах,
возникающих в результате языковой амортизации. Говорящему
приходится заучивать и держать в памяти более или менее демотивированные
образования. Невозможно непосредственно подвергнуть анализу такое
французское выражение, как casser sa pipe 'умереть, дать дуба' (букв,
'разбить свою трубку'), смысл которого не является суммой смыслов
составляющих его элементов, или выражение из языка йоруба (Нигерия)
kpä-rf 'закончить' (букв, 'отрезать-голову'). Конечно, не все
идиоматические выражения столь непрозрачны. Французские выражения passer
l'éponge 'предать забвению' (букв, 'стереть губкой'), jeter de la poudre
aux yeux 'пустить пыль в глаза' покажутся разложимыми для тех, кто
незнаком с этими образованиями. Однако их форму изменить нельзя.
Субъект высказывания не может повлиять ни на их форму, ни на их
образность, когда, например, выражение Va voir à côté si j'y suisl
'Валяй отсюда!' (букв, 'посмотри, нет ли меня там рядом') вовсе не
передает приказ, подлежащий буквальному исполнению, а представляет
собой способ избавиться от назойливого собеседника, взвалив на
него выполнение абсурдной задачи. Совершенно аналогично и японское
выражение Ototoi koi букв. 'Приходи позавчера!', локализующее
абсурдную задачу во времени, в то время как по-французски она локализуется
в пространстве. Идиоматичность подобных выражений
подтверждается и малой приемлемостью тех или иных синтаксических операций,
которые можно попытаться применить к ним. Мнения носителей
французского языка окажутся весьма различными по поводу приемлемости
полученных таким образом высказываний. Фраза On coupera, s'il le faut,
la poire en deux 'Если надо, придется пойти на компромисс', букв.
'Разрежут, если надо, грушу пополам' (операция введения вводных слов),
быть может, и будет одобрена, но высказывание La hache de guerre
sera difficilement enterrée 'Война будет закончена с трудом', букв.
'Топор войны будет закопан с трудом' (операция пассивизации) вызовет
некоторые сомнения; еще большее сомнение, особенно при отсутствии
контекста, который позволил бы придать высказыванию контрастность
и иронию, вызовет выражение C'est dans le plat qu'il a mis les pieds
букв. 'Именно в тарелку он поставил ноги', то есть 'Он совершил
оплошность' (операция фокализации), как и выражение (по крайней
мере, на севере Франции) Des vessies il ne faut pas les prendre pour des
lanternes букв. 'Мочевые пузыри не надо принимать их за фонари', то
есть 'Не надо принимать одно за другое' (тематизация). Как только
опыт и восприятие интегрируются в языковые категории, они становятся
объектом произвола и искажения, ведь языки, посредством которых
производятся смыслы и формы, позволяют последним эволюционировать
медленнее, чем первым.

Глава X. Социо-оперативная лингвистика 231
Таким образом, субъект высказывания ничего не может поделать
с внешним обликом языковой системы. Ему остается только усвоить ее.
Область 1.1, представленная в таблице на с. 227, — единственная «строго
лингвистическая» область в минималистской концепции структурализма,
и она ускользает от контроля со стороны говорящего, по крайней мере
в чистой синхронии. Компонент «социо-» в понятии социо-оперативного
все предваряет и все завершает: система как конвенция, характерная для
любого человеческого сообщества, существует до субъекта высказывания,
каков бы он ни был, и до того как он воспользуется ею; с другой
стороны, эта система приводится в действие в социальной среде диалоговых
инстанций, что и является причиной ее изменения в ходе
диалектического развития. Здесь проявляется компонент «оперативность», однако
его проявление обставлено многочисленными ограничениями: это
законы сочетаемости фонем, парадигмами которых субъект высказывания
овладел еще в детстве; особенности словосложения, деривации и
законы формального варьирования слов, или нерегулярности альтернаций,
в языках, где они существуют (ср. четыре корня глагола aller 'идти*: v-,
a//-, ö/tf-, /г- во французском); правила построения высказываний;
соотношения между высказываниями, принадлежащими к одному семейству
и связанными отношением конверсии.
Области инициатив
Несмотря на все эти ограничения, инициатива субъекта
высказывания отнюдь не сводится к нулю. Она находит свое проявление в
многочисленных зонах, где с виду господствуют жесткие правила; субъект
высказывания может обыгрывать сами ограничения, накладываемые уже
имеющимися в языке формами. Так, в начале речевого акта он может
указать, берет ли он на себя ответственность за сказанное или нет. В
многочисленных языках (турецком, болгарском, в языке кечуа Перу и
Боливии, в языке квакиутль Британской Колумбии, в языке оксапмин Новой
Гвинеи) используются разные аффиксы или формы глагола в зависимости
от того, отвечает ли субъект высказывания или нет за сообщаемую им
информацию или за рассказ о чем-либо, а также в зависимости от того,
соотносит ли он их с непосредственным участником событий или с
простым свидетелем. Даже столь интегрированная в глагольную флексию
категория, как вид в славянских языках, оказывается довольно гибким
инструментом; широта его использования, в зависимости от
потребностей выражения в устных и письменных диалогических текстах, такова,
что его узус не всегда предсказуем, а это означает, что он не кодирован
строго. Анализ текстов и прослушивание диалогов показывает, сколь
гибким образом используются даже сами показатели функций. Поскольку
они являются составной частью морфосинтаксиса, можно было бы
подумать, что их употребление происходит автоматически, однако, например,

232
Часть третья. Теоретические перспективы
присутствие показателя ко в бирманском и особенно га в персидском,
который оформляет дополнение, соответствующее пациенсу («объектное
дополнение») в значительной мере зависит от воли субъекта
высказывания. То же можно сказать и о показателе а в испанском, который
вводит то, что странным и противоречивым образом именуется
«предложным прямым дополнением». Формулировки в учебниках были бы менее
путаными, а недоумение, возможно, было бы не столь сильным при
обнаружении в одной и той же газетной статье таких вариантов, как defender la
sociedad и defender a la sociedad 'защищать общество', если предположить,
что субъект высказывания, желая придать разный смысл своим словам,
а иногда даже при сохранении одного и того же общего смысла, может
выбирать между максимумом (наличие а) и минимумом (отсутствие а)
индивидуализации пациенса и эффективности глагольного действия7).
Однако если мы смягчим слишком резкое противопоставление между
историческим развитием языков и наблюдаемым синхронным
состоянием (такое противопоставление есть результат ужесточения соссюровской
позиции) и ограничим его значимость, то сможем повсюду обнаружить
человека — субъекта высказывания. Конечно, его нельзя
рассматривать как сознательного изобретателя взятой им на вооружение системы,
но он по крайней мере выступает в роли временного и более или менее
осознанно действующего агенса последовательных языковых изменений,
которые он инициирует через речевые инстанции. С течением времени
они вписываются в морфологическую ткань языка. Среди
многочисленных примеров достаточно привести четыре. В качестве первого примера
возьмем квантификаторы, как универсальные (например, tout 'все'), так
и экзистенциальные (например, quelqu'un 'некто'): в 76% языков они
производны от вопросительных слов8), то есть от показателей
вопроса, которые используются в процессе диалогического общения. Вторым
примером может послужить стихийная антропология', так мы предлагаем
назвать почти универсальный и более или менее легко анализируемый,
в зависимости от языка, способ обозначения
пространственно-временных отношений с помощью названий частей человеческого тела — всегда
присутствующего в диалоге тела психо-социального субъекта
высказывания, который говорит об окружающем его мире, являясь его мерой
(см. главу III, с. 62). Аксиологическая шкала оязыковленных сущностей
дает нам третий пример; так мы будем называть представление, лежащее
в основе употребления артиклей, например, восьми артиклей языка ка-
ви — древнего языка о. Ява; они использовались в роли детерминантов
имен, распределенных по восьми классам. На вершине иерархии, как
и следовало ожидать, помещались названия существ, почитаемых
говорящим человеком: богов, святых, героев, царей, а на самых нижних
См. [Pöttier 1968]; приведенный нами пример позаимствован из этой работы.
См. [Hagège 1982, 77]. Следующие далее положения взяты также из этой работы.

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
233
ступенях располагались названия не-людей, а именно, существительные-
наименования неодушевленных предметов.
Последним примером являются операции кодирования, с помощью
которых субъект высказывания вписывает в языковую ткань
собственную речевую деятельность. В некоторых языках Новой Гвинеи [Lawrence
1972], Калифорнии, а также в английском используется
вспомогательный глагол «делать», чтобы подчеркнуть реальность (утверждение) или
нереальность (отрицание) высказываемого, которое таким образом
представляется как нечто относящееся к сфере делания или неделания.
Уяснение особенностей операций кодирования позволяет понять и другие
явления, вызывающие недоумение. Так, в языке науатль (Мексика) слово
tla маркирует как предположение, так и, казалось бы, его
противоположность, то есть усиленное утверждение; на самом деле в обоих случаях
субъект высказывания становится на точку зрения своего
собеседника, или предвидя возможный протест с его стороны (предположение),
или же пытаясь этот протест редуцировать (категорическое
утверждение) [Pury-Toumi 1981]. Во многих языках: русском, грузинском, науатль,
чаморро (о. Гуам), айнском (Япония), чукотском, мохаве (Южная
Калифорния) и др. — наблюдается подобие структур, выражающих два
или более из следующих содержаний: пассив, возвратный залог,
взаимный залог, множественное число, потенциалис, вежливое обращение.
Если посмотреть на конкретные операции, совершаемые в акте
говорения, то это подобие уже не покажется таким странным: когда при
употреблении пассива избегается упоминание внешнего агенса как
побудительной причины события, то такое действие можно сравнить с
деликатным затушевыванием (вежливое обращение) его единственности
(использование формы множественного числа). Подобным же образом
неупоминание агенса внушает мысль о спонтанности, а стало быть,
о тенденции к осуществлению действия (потенциалис), которое пациенс
производит над самим собой (возвратность) или в ответ на такое же
действие, направленное на него (взаимность) [Shibatani 1984]. Наконец,
можно назвать системой эгофоры (système de Végophore) разнообразные
конструкции, столь характерные для языков, в которых наречия места
и времени, демонстративы, артикли (в ряде случаев) и элементы,
отсылающие к другой части текста9), все организуются вокруг некоего центра
десигнации, образуемого участниками диалога, которые неразрывно
связаны инверсивным отношением, когда каждый из них называет себя «я»,
а другого — «ты». Эколингвистике будущего предстоит изучить, каким
образом интегрируются в язык окультуренные «естественные»
ориентиры: стороны света, особенности ландшафта и жилища, космические
феномены.
9) Среди них фигурируют и логофоринеские элементы, отсылающие к словам или мыслям
ego; см. [Hagége 1974).
15 Зак. 26

234
Часть третья. Теоретические перспективы
Еще более четко действия говорящего субъекта проявляются в
синтаксисе. Поучительный пример дают нам полуаккузативные, полуэрга-
тивные языки, в которых одновременно используются два из основных
типов структур высказываний с переходным глаголом,
засвидетельствованных в языках. В языках аккузативного строя, если в высказывании
имеются два воздействующих друг на друга партиципанта, то маркируется
только дополнение, соответствующее пациенсу. В языках же эргативного
строя маркируется, наоборот, агенс. Однако использование любых
маркеров (предлогов, послелогов, падежных окончаний или тех и других
вместе, акцентуации, тонов и т. д.) имеет под собой информационную
основу: вначале маркируется наименее ожидаемое, чтобы привлечь к нему
внимание, а информация, которую легче всего предугадать, остается
немаркированной. С другой стороны, если допустить, что ego как источник
любого дискурса10) стихийно помещается на вершине иерархии всего
того, что может быть проговорено в языке, а также на вершине иерархии
власти, то совершенно естественно, что вероятность стать
(определенным) агенсом, а не объектом действия оказывается очень высокой для ego,
она менее высока для «ты» и постепенно уменьшается по мере того, как
мы продвигаемся от различного рода «он» к одушевленным существам,
но не людям, и затем к неодушевленным предметам. Следовательно,
в случае языка со смешанным синтаксисом следует ожидать, что ego будет
трактоваться как в аккузативных языках, то есть оно не будет
маркироваться в роли агенса, но будет маркироваться в роли пациенса. Переходя
от ego к другим лицам, мы отмечаем колебания вокруг оси персональности:
«ты» может помещаться, в зависимости от языка, до или после этой
оси, то есть трактоваться как в аккузативных языках или иначе; то же
верно в отношении «он», соотносящегося с человеком, то есть такого
«он», которое более всего родственно ego. Как бы то ни было,
неодушевленные предметы и одушевленные предметы — не-люди обычно
трактуются как в эргативных языках, то есть они маркируются в
функции агенса и не маркируются в функции пациенса: трансисторический
субъект высказывания, чья вездесущность определяет характер
синтаксических построений, «считает» нормальным такое положение дел, когда
неодушевленные предметы и одушевленные предметы не-люди являются
объектами действия, а не его инициаторами; последнее составляет
прерогативу человеческих существ. Такое положение наблюдается во многих
языках Северной Америки и Австралии.
В других языках наблюдается если не приоритет ego, то, по крайней
мере, близость категории лица к категории агенса, статус которого
считается привилегией человека. Во французском языке в сложных формах
глагола вспомогательный глагол, который только и изменяется по лицам,
' Очевидным образом, речь идет об ego, которое всегда может быть конвертировано
в «ты», а не о «я» как о единственном и всемогущем субъекте.

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
235
согласуется в основном с агенсом, а причастие согласуется с пациенсом,
подобно глаголу в эргативных языках. Поэтому говорят je l'ai prise 'я взял
ее* илиу'е t'ai prise 'я взял тебя (ж. р.)' (связи согласования
перекрещиваются: je/ai и /' или t'/prise) 9 и это звучит более естественно, чем tu as
été prise par moi 'ты была взята мною' или elle a été prise par moi 'она
была взята мною9; подобные высказывания возможны лишь тогда, когда
в центре внимания оказывается пациенс, рассматриваемый в качестве
темы. Подобные явления обнаруживаются и в других индоевропейских
языках, как, например, в языке марвари (Индия).
Во всех этих случаях ясно, что выбор, производимый субъектом
высказывания, в конце концов приводит к возникновению
ограничений, поэтому отнесение его к области инициатив может показаться
парадоксальным. Однако языки постоянно изменяются, следовательно,
мотивированный выбор в конце концов уступает место фиксированным
конструкциям, ожидающим очередной ремотивации. Конечно, трактовка
агенса в полуэргативных языках — явление синтаксическое, то есть
представляет собой обязательное правило. Однако она несет на себе печать
речевой деятельности, с помощью которой человек диалогический
означивает свое присутствие и заявляет о своем главенствующем положении
в универсуме, и с этой точки зрения ее можно отнести за счет его
инициативы. То же самое можно сказать и о порядке слов, в котором отражается
расположение по рангу участников действия. В различных американских
(алгонкинские языки, навахо и др.) и австралийских языках порядок слов
может быть тем же, что и во французском высказывании je le bats 'я его
бью', однако порядок слов // те bat 'он меня бьет* в них невозможен,
ибо тогда ego оказывается не на первом месте, а ведь оно всегда должно
помещаться на вершине иерархии того, что подлежит проговариванию.
Поэтому и во втором случае используется такой же порядок, как в первом
высказывании, но при этом добавляется маркер пассива или йнверсива,
который показывает, что на этот раз «я» является пациенсом. Паралеллизм
трех точек зрения (см. главу IX) выступает здесь со всей очевидностью:
действующее лицо, занимающее наивысшее место в иерархии, с
необходимостью выбирается в качестве темы (точка зрения 3) и соответствует
субъекту (точка зрения 1), будучи агенсом или пациенсом (точка зрения 2).
Наконец, инициатива субъекта высказывания очевидным образом
является одной из побудительных причин эволюции языков. Его
влияние может растягиваться на весьма длительные периоды, как в тех
языках, морфология которых полностью преобразилась по причине
быстрого темпа произнесения; поразительный пример дает нам язык палау
(Микронезия), в котором смещения места ударения, обусловленные
быстрым темпом, привели к настоящей типологической мутации [Hagège
1985]. Инициатива говорящего может проявиться и в течение более
короткого периода (когда происходит изменение, сравнимое с катастрофой
в том смысле, в каком употребляет этот термин Р.Том [Thorn 1972].
15*

236
Часть третья. Теоретические перспективы
Примером может служить современный иврит; в нем, при выражении
отношений обладания, когда обладателем является человек, произошел
переход от структуры с глаголом «быть» к структуре с глаголом «иметь»,
в связи с чем образовался глагол обладания. Например, от классической
формулы библейского иврита lo haya /-/ ha-kesefha-daru$b букв,
'отрицание были у-меня артикль-деньги артикль-требуемые* произошел переход
к структуре lo haya И et ha-kesefha-daru8*!), к странному построению, в
котором появляется показатель дополнения е/, обычно ставящийся после
переходного глагола и перед именем, обозначающим пациенса этого
глагола. Тогда приходится считать, что lo-haya-li осмысляется как настоящий
переходный глагол «иметь», хотя, поскольку формы изменяются
медленнее, чем смысл, его структура по-прежнему остается структурой глагола
«быть» (haya 'был') с дополнением, выраженным бенефактивной формой
личного местоимения (// 'мне, у меня'). Однако присутствие et
однозначно свидетельствует о переосмыслении структуры; это же дополнительно
подтверждается возможностью постановки ani 'я' в начале
высказывания; в результате возникает структура с глаголом «иметь» и субъектом-
обладателем, точно так, как это наблюдается в ее французском
эквиваленте Je n'avais pas l'argent nécessaire букв. 'Я не имел необходимых денег'.
В посессивной структуре с глаголом «иметь», в противоположность
структуре с глаголом «быть», за точку отсчета берется не предмет обладания,
а обладатель, чаще всего человек.
Везде, где сохранились письменные свидетельства или где можно
восстановить факты прошлого с достаточной степенью вероятности,
анализ языковой эволюции на протяжении длительных исторических эпох
свидетельствует о наличии морфоносемантаксинеского цикла: развитие
идет постепенно от семантики к синтаксису, а затем — от синтаксиса
к морфологии и фонологии; когда этот отрезок пути пройден, начинается
медленное движение в обратном направлении, и цикл завершается перед
тем, как начнется новый цикл. Превосходной иллюстрацией
продвижения по одному из участков каждого отрезка цикла является эволюция
пиджинов в креольские языки (см. главу II, с. 39).
И в данном случае языковые факты несут на себе автограф субъекта
высказывания, «очеловечивающего» структуры языка. Однако не стоит
прославлять его как всевластного повелителя. «Эгология», традиционное
учение об ego, покоящееся на понятии трансцендентального субъекта,
оказалось в значительной мере преодоленным, с тех пор как
фрейдовский психоанализ позволил увидеть в неосознанных побуждениях орудие
децентрации, а социо-генетические исследования растворили в
социальной динамике внутреннее содержание «я». Психо-социальный субъект
высказывания по самой своей природе диалогичен, даже когда дискурс-
ная ситуация не диалогична.
п) Пример заимствован из работы [Rosén 1964, 83].

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
237
Хитросплетения речи: прерывания речевой цепи,
двусмысленности, перифрастические вольности,
коннотативные изломы
Если простереть взгляд за пределы наиболее структурированных
частей языка, то возможности для инициативы психо-социального
субъекта высказывания окажутся еще более широкими. Прежде всего он волен
по своему усмотрению обращаться с различными регистрами языка; его
стиль и словарь будут различными в зависимости от того, произносит ли
он публичную речь, признается в нежных чувствах или просит соседа
по столу протянуть ему соль. С другой стороны, он постоянно
обнаруживает свое присутствие в «нарушениях» линейной непрерывности
дискурса, используя элементы, которые ставят под сомнение
канонические структуры, иллюстрируемые примерами, специально придуманными
для учебников грамматики; эти элементы можно назвать
прерывателями речевой цепи. Они нарушают смежность элементов, отрывая, скажем,
релятор от управляемого им слова, например, sur, mettons, tel ou tel plan
букв, 'в, скажем, таком-то и таком-то плане'; sans, bien sûr, intervenir
букв, 'не, разумеется, вмешиваясь'); вставляясь между глаголом и
связанным с ним дополнением, они нарушают их единство (например,
Л avait peut-être soif букв. 'У него была, наверное, жажда'), или же с их
помощью подчеркивается предыдущий элемент, который затем
повторяется (например, // a peur, entends-tu, peurl Юн боится, понимаешь
ты, боится!', Ils ont disparu, je dis bien, disparu 'Они исчезли, говорю я,
исчезли').
Прерыватели речевой цепи играют важную роль, ибо смягчают
последствия одного из основных ограничений, затрудняющих диалогическое
взаимодействие, а именно неизбежной одновременности произнесения слов
и планирования дискурса в виде предложений и совокупности
предложений. Они облегчают это планирование, выступая в качестве элементов
стратегии, направленной на нарушение смежного расположения слов
в дискурсе, что позволяет освободиться от власти времени, которое
не дает передышки, выстраивая слова друг за другом. Не всегда фраза или
текст оказываются целиком построенными к тому моменту, когда человек
торопится их произнести. Осечки, повторения, проведение параллелей
с тем, что уже было сказано, способствуют построению высказывания,
совершенствованию его репрезентации, уточнению замысла по мере
продвижения дискурса вперед. «Идея приходит во время разговора». Эта
формула, применимая во многих случаях, хотя и не во всех,
принадлежит Г. фон Клейсту, который рассуждает далее так: «К концу периода
я, к своему изумлению, знаю то, что хотел узнать. Я произношу
нечленораздельные звуки, растягиваю соединительные слова, употребляю
без нужды синонимы и прибегаю к другим удлиняющим речь уловкам,

238
Часть третья. Теоретические перспективы
чтобы выиграть время, нужное для выделки моей идеи в мастерской
разума» п\
Таким образом, прерыватели речевой цепи — одно из немногих
средств не упразднения темпоральности (ее упразднить невозможно),
а введения в нее промежуточных ступеней. Они не только позволяют
ввести модальность в процесс высказывания, предоставляя слово
субъективности говорящего, который дистанцируется от того, что он
произносит; они предоставляют ему также краткое время для передышки. Эта
приостановка позволяет ему лучше услышать самого себя, ведь ему надо
постоянно вслушиваться в собственную речь по мере ее продвижения
вперед, чтобы удостовериться, что то, что он сейчас скажет, соответствует
тому, что он хочет сказать. Слова князя Генриха в пьесе В. Гомбровича13)
«Женитьба» не столь абсурдны, как это может показаться: «Не знаю,
что сказать, но когда скажу, узнаю». Кроме того, прерыватели
речевой цепи предоставляют необходимое время для.верного применения
правил морфосинтаксиса, по поводу которых даже взрослый человек
может испытывать колебания. Но, разумеется, их не достаточно, чтобы
предотвратить ошибки, и, несмотря на их поддержку, субъекты
высказывания могут произнести неправильные, но понятные фразы, и тем самым
заставить язык измениться.
Есть еще одно внутреннее свойство языков — неоднозначность,
которая является гарантом свободы высказывающегося субъекта. Лексическая
неоднозначность связана с диспропорцией между ограниченным
лексическим инвентарем языков и безграничной массой предметов внешнего
мира. В синтаксисе наблюдается не просто омонимичность конструкций,
а настоящая референциальная непрозрачность. В выражении la maison
de Socrate 'дом Сократа' Сократ может быть владельцем дома, но также
и его строителем, лицом, упомянувшим некий дом в своей речи, или же
человеком, чье имя как-то с этим домом ассоциируется. В сочетании
la crainte de l'ennemi 'страх врага', 'страх перед врагом' l'ennemi 'враг' —
тот, кто боится, или тот, кого боятся. Слово anglais 'английский' в
выражении le marchand de drap anglais 'английский торговец сукном', 'торговец
английским сукном' может относиться или к торговцу, или к сукну.
Повсюду мы наталкиваемся на неоднозначность, и субъект высказывания,
каким бы уровнем знания языка он ни обладал и как бы ни была велика
его способность дистанцироваться от языка, не упустит случая обыграть
неоднозначность; металингвистические розыгрыши отмечаются во всех
языках и всех стилях.
,2) {Kleist 1878, 222 ff.; цит. по: Fdnagy /., Fdnagy J. 1983, 189] (цит. по рус. пер.: Клейст Г.
фон. Избранное. М.: ХЛ, 1977, с. 504. — Прим. перее.); см. выше с. 80-81. В своей статье,
в числе прочих, Клейст приводит в пример знаменитый ответ Мирабо маркизу де Дрё-Брезе
от 23 июня 1789 г. О современных методах анализа текста, с помощью которых исследуются
людические стратегии дискурса, можно узнать из работы [Laroche-Bouvy, s. d.J.
13) Гомбровин Витольд (1904-1969) — польский писатель. — Прим. перев.

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
239
Отдав предпочтение «лингвистике языка» перед лингвистикой речи,
Соссюр не только разделил два взаимосвязанных аспекта, которые
достаточно было просто различить; он посчитал достойными внимания лишь
системные языковые значимости, и тем самым на долгие времена
обеспечил структуралистов аргументом в поддержку тезиса об однозначности
языковых единиц, дал повод изгнать неоднозначность из сферы
познаваемого; он надолго внушил им недоверие к смыслу в том виде, как он
реально производится в процессе речевой деятельности. Если объектом
анализа выбрать именно такую реальность, то омонимичность фразовых
структур и неоднозначность слов нельзя будет считать чем-то случайным,
напротив, они предстанут как проявления глубинной полисемичности
языка (тогда омонимия сведется к тем процессам исторической
эволюции, в результате которых первоначально разные означающие совпали,
или же к случаям столь сильных расхождений между означаемыми, что
их общие семы можно установить лишь с помощью этимологического
анализа). С одной стороны, случайный характер омонимии, с другой —
поддающийся строгому анализу процесс возникновения полисемии; вот
две картины, которые невозможно совместить. История
лингвистических исследований — это последовательность контрастирующих подходов.
До Соссюра грамматика, наследница классической эпохи, не различала
дискурсные эффекты смысла и языковой код; об этом свидетельствует как
манера составления списка тропов14), так и тот факт, что изучение
языка называлось риторикой; этим же словом когда-то именовался первый
класс лицея. Социо-оперативная лингвистика, как и некоторые
другие современные направления, стремится вновь обрести единство языка
и дискурса, и место их объединения она усматривает в психо-социаль-
ном субъекте высказывания. Это ее намерение совпадает с критическими
замыслами, проистекающими из совсем иного источника. «Литература
и язык находятся в процессе обретения друг друга <...> по крайней мере
в лице писателя, деятельность которого все с большим основанием можно
определить как критику языка». Эти слова Р. Барта следуют за пассажем,
в котором он замечает, что риторика, процарствовав почти два века,
в конце XIX в. обратилась в руины 15>.
Если психо-социальный субъект высказывания, невольно или
намеренно, способен кодировать неоднозначность, то как слушающий он
пытается понять сказанное, равно как и переводчик, который должен
принять какое-то решение. Конечно, не все так просто. Можно ли считать
словесный обмен, лишенный всякой неоднозначности, такую «успешную
коммуникацию» нормой или же это всего лишь просвет в облаках посто-
14> См. [Fuchs, Le Goffic 1983, 134]. Следует также напомнить о том, что с 1675 г., когда
вышло в свет первое издание великой книги ритора Б.Лами «Риторика, или Искусство
речи» [Lamy 1675] (см. главу VII, с. 148), риторику стали относить к грамматике.
15* Слова из доклада Р. Барта, упоминаемые Ф. Валем в его предисловии к книге [Barthes
1984, 21-22] (помещенные под заголовком «Писать — глагол непереходный?»).

240
Часть третья. Теоретические перспективы
янных недоразумений? Впрочем, неправильное понимание проистекает
как из того, что не было сказано, так и из того, что было сказано,
но может иметь более одного смысла одновременно. Пора бы покончить
с представлением, унаследованным от структурализма в его наиболее
ограниченной версии и кое-где еще весьма укорененным, согласно
которому в сообщении должно быть сказано все, а если сказано не все, то
оно неполное, лишь часть сообщения. Сообщения могут переноситься
из одного контекста в другой, и их странствия оказывают влияние на их
смысл; они отсылают друг к другу, друг друга освещают, иногда
совершенно неожиданным образом и вопреки временной, пространственной
и культурной дистанции между ними. В зависимости от контекста
идентичные сообщения могут нести различный, если не противоположный,
смысл. И в обычном диалоге, и в литературном произведении
находит свое проявление интертекстуальность; благодаря ей обнаруживаются
скрытые смыслы, фразы отсыпают друг к другу, а в определенный
момент она доставляет средство «снятия» неоднозначности эллиптического
выражения, которое встретилось намного раньше или появится после.
Распоряжается этими темноватыми текстами, кодируя и декодируя их,
психо-социальный субъект высказывания, прилежный криптолог, но
также и манипулятор, не только орудующий теми неоднозначностями, что
навязываются ему языком или диктуются его бессознательным, но и
сознательно их создающий.
Однако, если в центре всего исследования поставить одну только
проблематику неоднозначности, можно упустить из виду роль ситуации
в установлении однозначности смысла. «Способность одновременно
улавливать различные смыслы одного и того же слова и, a fortiori, способность
практически ими пользоваться <...> является истинной мерой типично
ученой способности отвлекаться от ситуации» [Bourdieux 1977, 19]. Также
слишком часто забывают о том, что нередко различные интонационные
контуры соответствуют разным синтаксическим структурам,
представленным в виде «одного и того же» высказывания, которое предстает
неоднозначным лишь в своей письменной форме. Так, высказывание
C'est le français qu'il parle в зависимости от интонации может иметь два
совершенно различных смысла: 'Вот тот тип или стиль французского
языка, на котором он говорит* или Юн говорит по-французски, а не по-
английски, по-русски и т.д.'. Наконец, важно отметить, что главное
намерение слушающего, даже если сущностная неоднозначность языка
как системы и деятельности подрывает его усилия, заключается в
деконструкции смысла, который он получает уже сконструированным. И ему
в значительной мере удается это сделать, поскольку неоднозначность,
будучи обязательной составляющей языка, все же не является в нем
полновластной хозяйкой.
Языки также позволяют придать одинаковый смысл двум различным
по форме высказываниям; при заданном смысле может быть произведено

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
241
несколько высказываний, являющихся перифразами друг друга, а значит,
входящих в одно семейство. Наличие разнообразных способов сказать
одно и то же обусловлено двумя обстоятельствами; это обилие
лексических синонимов (которые не исключают наличия омонимов, ибо языки —
сущности исторические, а следовательно, в значительной степени
случайные) и обилие различных, но семантически сходных синтаксических
структур. Действительно, разнообразие классов слов и функций позволяет
по-разному трактовать языковыми средствами сходные ситуации. Знание
языка, в числе прочего, предполагает умение строить и отождествлять
формально различные предложения, которым» однако, приписывается
одинаковый или почти одинаковый смысл. Поэтому в любой теории
языка должна учитываться способность субъекта высказывания к
перифразированию. Возможность перифразирования как глубинное свойство
языковой деятельности проявляется в самом обычном диалоге, например,
в вопросно-ответных единствах: Est-ce qu'il est bien 9 A 50? — Oui, il est dix
heures moins dix 'Действительно ли уже 9 часов 50 минут? — Да, уже без
десяти десять* или Est-il célibataire? — Oui, il n'est pas marié Юн холост? —
Да, он не женат'. Намеренное использование субъектом высказывания
возможностей перифразирования свидетельствует о существовании
области относительной свободы. В этом можно даже усмотреть одну из задач
информационных исследований в ближайшем и далеком будущем.
Неоднозначность — одно из тех явлений, языковое кодирование которых
оставляет место для свободного выбора субъекта высказывания. Другим
таким явлением оказывается повторение анафорическим местоимением
элемента предшествующего контекста; референция может
осуществляться как к самому этому формальному элементу, так и к соотнесенной
с ним экстралингвистической реальности (здесь возникает
лингвистическая проблема критериев кореферентности). Третьим явлением подобного
типа является эллипсис. Успех компьютеров как говорящих усфойств
будет в значительной мере зависеть от их способности справляться с этими
явлениями, а также с явлением перифразирования, иначе говоря, от их
способности естественным образом манипулировать этими сущностными
свойствами языков. Пока же, после разочарований, вызванных в
недавнем прошлом перспективами машинного перевода, технологам предстоит
столкнуться с четырехкратно возросшими трудностями.
Смежными с понятиями неоднозначности и неправильного
понимания являются понятия коннотации и множественности прочтений. Бывает,
что одновременно со смыслом, обозначенным словами и их сочетаниями
в виде предложений, образующих текст, субъект высказывания, помимо
своей воли, коннотирует, то есть передает параллельно ряд смыслов,
говорящих о нем самом, его биографии, его фантазмах, его социальной
принадлежности. Требуется приложить немалые аналитические усилия,
чтобы в словах повседневного употребления уловить затаившуюся в них
идеологию, например, в таком «обычном» выражения, как mère de famille

242
Часть третья. Теоретические перспективы
'мать семейства', услышав которое, не одна феминистка начнет
скрежетать зубами. Но субъект высказывания может сознательно вводить в свою
речь коннотации, уплотнять ее, заставлять звучать контрапунктом. Такая
фраза, как C'est un socialiste Юн социалист' имеет разную коннотацию
в зависимости от электоральных предпочтений произносящего ее лица.
Инициатива субъекта высказывания может затронуть даже не совсем
закрытую систему лексики; коннотируемые смыслы, связанные с
мимолетными особенностями ситуации, могут внедриться в основной смысл
и застыть там в виде денотативного смысла. Таков один из путей
эволюции лексики. Например, слово bureau 'письменный стол, бюро', обозначая
один и тот же предмет, в конце концов стало применяться к различным
видам, связанным с ним в представлении — к помещению, в котором
находится бюро, и к людям, которые сидят за ним, занимаясь
административной работой. В очень литературной французской речи используется
выражение tel qu'en lui-même букв, 'таков, каков он в себе', взятое из
знаменитого стихотворения Малларме об Эдгаре По16), которого вечность
смерти наконец превратила в самого себя; оно применяется к тому
человеку, о котором мы хотим сказать, что его личность остается неизменной.
Индивидуальный выбор или выбор, осуществляемый анонимными
коллективами, проявляется также в эвфемистическом преуменьшении,
когда прибегают к разнообразным языковым средствам, чтобы вытеснить
ассоциируемые с прямыми коннотациями смыслы и образы и
закамуфлировать их с помощью искупительной магии окольных номинаций.
Теперь по-французски часто говорят longue et pénible maladie 'тяжелая и
продолжительная болезнь' вместо cancer 'рак', demandeur d'emploi
'ищущий работу' вместо chômeur 'безработный', или же troisième âge букв,
'третий возраст' вместо vieillesse 'старость', pays en voie de développement
'развивающаяся страна' вместо pays sous-developpé 'слаборазвитая страна',
non-voyant 'невидящий' вместо aveugle 'слепой'... 17> Уже давно в
армейском языке предпочитают использовать repli 'отход' или redéploiement
'передислокация' вместо fuite 'бегство' или déroute 'беспорядочное
отступление'. Слово mort 'смерть' всегда стремились заменить на какие-нибудь
смягченные обозначения, вроде départ 'уход', disparition 'кончина' (букв,
'исчезновение'). Издавна некое животное, наводящее страх на сельских
жителей, именуется belette 'ласка' (то есть petite belle 'маленькая
красавица'), чтобы задобрить его; в других романских языках также имеются
косвенные наименования этого животного. В других культурах используется
' Речь идет о первой строке стихотворения С. Малларме «Le tombeau d'Edgar Poe»
(«Надгробье Эдгара По») из цикла «Hommages et tombeaux» («Посвящения и надгробья»):
Tel qu'en Lui-même enfin Vëternité le change. (Рус. пер.: Малларме Стефан. Сочинения в стихах
и прозе. М.: Радуга, 1995.) — Прим. ред.
,7' Известным примером в немецком является слово Entsorgungspark букв, 'парк для
освобождения от забот', на самом деле речь идет о 'заводе по переработке ядерных
отходов'...

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
243
тот же способ заклинания темных сил, когда вместо табуированных слов
используются их декоративные замены, в которых проявляется
склонность субъекта высказывания использовать примирительный антифразис
(иносказание). Внушительный список таких слов имеется в классическом
арабском языке; например, слова salïm 'здоровый', caqûq 'жеребая кобыла'
и haß 'верблюдица с набухшим выменем' используются соответственно
для обозначения человека, которого укусила змея, бесплодной кобылы
и верблюдицы с пустым выменем [Cohen 1961, 15].
Нередко после того, как в результате культурных контактов в
обиход входит новый предмет и становится обычным для говорящих, они
начинают использовать для его обозначения старый термин, которым
назывался некий местный предмет; последний же начинает обозначаться
новым термином или старым с добавлением уточняющего определения.
Таким образом субъект высказывания придает новый смысл
немаркированному термину (то есть термину с высокой частотой употребления,
обусловленной употребительностью обозначаемого предмета в данной
культуре). Тем самым этот термин становится маркированным, но затем,
по причине употребительности обозначаемой им новой вещи, он
приобретает статус немаркированного термина (в противоположность тому
термину, который избирается для обозначения старого предмета,
отошедшего на второй план). Случаи подобной инверсии маркированности
многочисленны. В хуастекском, языке индейцев майя (Северная
Мексика) [Witkowski, Brown 1983, 572], немаркированный термин biéim 'лань'
стал обозначать неизвестную ранее индейцам лошадь, которую привезли
с собой испанцы. Лань же ныне обозначается маркированным
термином ic'aimal букв, 'снабженный рогами'. Подобные явления обнаружены
в языке навахо (Аризона), киова (Оклахома), в эскимосском, а в прошлые
века и во многих языках Европы.
Индивидуальное творчество, поэтический язык
На уровень индивидуальной инициативы, где отсутствует
какой-либо консенсус, следует поместить глоссолалии, то есть изобретение языков
в состоянии бреда (см. главу V, с. 100-101). Это явление в принципе
отлично от случаев ксеноглоссии, или «чудесного обретения» уже
существующих языков, которыми данный субъект не владеет. Однако Чудо
Троицына дня дало повод по крайней мере еще для двух толкований
данного явления [Yaguello 1984, 31]: арамейский язык, язык Апостолов,
понимается всеми верующими вопреки национальным различиям между
ними; или же следует предположить, что Апостолы говорят на некоем
универсальном языке, прозрачном для каждого. Вдохновение,
испытываемое в этих разных случаях ксеноглоссии, близко к побудительным
мотивам глоссолалии. Все мечтают об адамическом языке, на котором
говорили до Вавилонского столпотворения, все испытывают ностальгию

244
Часть третья. Теоретические перспективы
по потерянному раю. Тогда понятно, что, хотя глоссолалия —
индивидуальное проявление скоротечной патологии, она громко напоминает
нам об одной древней мечте человечества (см. выше, с. 118-120):
разрушить языковые перегородки и попасть в иной мир, привлекающий
своей иллюзией невыразимого. Эта мечта — лишь крайнее
проявление порыва к выразимости, который пробивает себе дорогу различными
способами. Ибо монологи шизофреника, самые безудержные
спекуляции, самые лирические излияния в той же мере принадлежат к сфере
сказываемости, что и самые рационалистические дискурсы или самые
доступные для анализа тексты. Психо-социальный субъект высказывания
может не только запинаться, прибегать к прерывателям речевой цепи,
повторяться, беспрестанно делать скачки и оговорки, он также может
нарушать правила синтаксиса, по крайней мере в некоторых пунктах, если
только это нарушение не затрагивает смысл.
Перед субъектом высказывания открываются и другие возможности,
если он желает освободиться от стесняющих его оков неумолимой
линейности знака и высказывания. Творения, порождаемые этим желанием,
литературные выдумки одаренных индивидов принимаются языковым
коллективом отнюдь не с большим одобрением, чем глоссолалии. Их
называют словами-чемоданами, переводя таким способом выражение
Л. Кэрролла portmanteau-word,8). Другие, делая упор на их роскошном
отшельничестве, называют их дикими словами (mots sauvages) [Rheims 1969].
Большей частью это слова, придуманные писателями, которые нарушают
привычные последовательности звуков путем наложения друг на друга
или конденсации в одном слове двух слов, имеющих один или более
общих слогов: bourreaucratie, canaillarchie, coïtération, délivicieuse, étudiamante,
hérésistance, mécontemporain, mélancomique, mélomaniaque, prévoiricateur, ro-
mansonge, cosmopolisson (Моран), éléphantaisiste и ennuiversel (Лафорг),
nauséabondance (Одиберти), nostalgérie (Монтерлан), patrouillotisme
(Рембо), ridicoculiser (Э. Ростан)19). В немецком, например, было образова-
щ Из последних работ, посвященных этому типу словотворчества, ставшему довольно
модным, в числе прочего, среди некоторых учеников Лакана, см. [Grésillon 1983]. Ряд
приводимых ниже примеров взят из этой статьи.
l9' Bourreaucratie < bourreau 'палач* + bureaucratie 'бюрократия'; canaillarchie < canaille
'каналья', 'сброд* + anarchie 'анархия'; coïtération < coït 'коитус* + itération
'повторение*; délivicieuse < délicieuse 'восхитительная* + vicieuse 'развратная*, étudiamante < étudiante
'студентка* + diamant 'алмаз*; hérésistance < hérésie 'ересь* + résistance 'сопротивление*;
mécontemporain < mécontent 'недовольный* + contemporain 'современный*; mélancomique <
mélancolique 'меланхолический* + comique 'комический*; mélomaniaque < mélomanie
'меломания* + maniaque 'маньяк*; prévoiricateur < prévoir 'предвидеть* + prévaricateur
'недобросовестный*; romansonge < roman 'роман* + mensonge 'ложь'; cosmopolisson < cosmopolite 'космополит*
+ polisson 'проказник*, 'распутник*; éléphantésiste < éléphant 'слон* + fantaisiste 'фантазер*; en-
nuiversel < ennui 'скука' + universel 'всемирный*; nauséabondance < nauséabond 'тошнотворный*
+ abondance 'изобилие*; nostalgérie < nostalgie 'ностальгия* + Algérie 'Алжир*; patrouillotisme
< patrouille 'патруль* + patriotisme 'патриотизм*; ridicoculiser < ridiculiser 'высмеивать* + соси
'рогоносец'. — Прим. перев.

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
245
но слово Hakenkreuzotter из Hakenkreuz 'свастика* и Kreuzotter 'гадюка'.
Все приведенные примеры свидетельствуют о богатстве идеологических
и личных коннотаций этих порождений фантазии; такие слова буквально
насыщены информацией и эквивалентны целым высказываниям.
Некоторые из этих новообразований представляют собой чисто графические
трюки, но в них также заключено подрывное содержание: constipassion,
ensaignement, sangsuel, fainéhantîse, Alb 'atroce, seinphonie20). Однако даже
самые необычные из диких слов не могут нарушать систему каким
угодно образом. Существует особый код нарушений. По крайней мере один
из компонентов должен подчиняться правилу непрерывности, а слово-
чемодан в целом обязательно входит в один из тех классов слов, которые
имеются в данном языке.
В любой культуре распространены игры, заключающиеся в
перестановке слогов (или тонов, ударений при наличии соответствующей
возможности), во вставлении ничего не значащих сегментов, в
повторении элементов; есть много других способов игрового манипулирования
языком. В некоторых регионах (Турция, Сардиния, Гренландия)
проводятся словесные дуэли, и победителем выходит самый виртуозный
участник языковых игр. Всякого рода словесные фантазии, каламбуры,
придумывание неологизмов, когда не преследуется иной цели, кроме
игровой, не только доставляют удовольствие игроку, наслаждающемуся
собственным остроумием и расчитывающему на успех у окружающих;
они свидетельствуют о том, какое обширное поле для языкотворчества
отводят себе отдельные субъекты высказывания в сфере, где, казалось
бы, господствуют одни языковые конвенции.
Банального стремления отойти от ограничений, навязываемых
языком, не достаточно для объяснения другого важнейшего рода
деятельности, сопровождающей жизнь человека диалогического. Речь идет о
поэтическом творчестве. Разумеется, оно связано с желанием обеспечить себе
господство над языком через ниспровержение его законов, но рамки этой
деятельности значительно шире. Один из поэтических приемов
заключается в установлении соответствий между звуками посредством рифмы,
ассонансов, метрического подобия и т. д. В результате смысл, вместо того,
чтобы концентрироваться в отдельных словах, становится диффузным.
Параллелизмы и парные сочетания внушают мысль, что за сходством
звуковых оболочек скрывается сходство смыслов. Однако параллелизм,
вопреки тому, что часто и с удовольствием о нем говорят, еще не вся
поэзия, и языки во всем их разнообразии доставляют культуре также
и иные средства. Все они участвуют в построении смысла поэтического
м) Constipassion < constipation 'запор' + passion 'страсть'; ensaignement < enseignement
'обучение' + saignement 'кровотечение'; sangsuel < sang 'кровь' + sensuel 'чувственный'; effervessence
< effervescence 'вскипание', 'возбуждение' + essence 'сущность';fainéhantise < fainéant 'лентяй'
+ hantise 'навязчивая идея'; Alb'atroce < albatros 'альбатрос' + atroce 'свирепый'; seinphonie <
sein 'грудь', 'лоно' + symphonie 'симфония'. — Прим. перев.

246
Часть третья. Теоретические перспективы
произведения путем установления аналогий между формами и путем
преодоления механизма ассоциаций между звуком и смыслом, навязываемых
языком. В предельном случае звук рассматривается как самоцель, и самые
отважные поэты направляют свою поэзию по тому пути, который указал
ей А.Арто21>: «Всякий истинный язык непонятен». Однако эта мысль
граничит с умопомешательством. Даже если говорящий захочет нарушить
единство знака, покинуть зону коммуницируемого и попытаться
проникнуть в ту область, которая его так влечет, а именно, в область чистой
игры звуков, все равно он не сможет полностью освободиться от тирании
семантического. Поэзия — не музыка, несмотря на всю их близость.
В произведениях Л. Бериб22), К. Пендерецкого, Дж. Крама23) в партитуру
введены слоги и целые слова, взятые из тех или иных языков, однако
они используются лишь как чисто звуковой материал, и как таковые
взаимодействуют со звучанием традиционных музыкальных инструментов,
к которым добавляются разнообразные изыски: трение смычков о
стеклянные стаканы, ударные инструменты, гонги и т. п. Однако музыку
нельзя считать абстрактной схемой коммуникации. Психо-социальный
субъект высказывания характеризуется тем, что со смирением или с
готовностью соглашается нести на себе печать общества, а семиотическая
конвенция является самым первым и самым неумолимым проявлением
социальности, с которым он сталкивается в начале своей жизни.
Однако приходится с сожалением констатировать, что один из
величайших теоретиков языка XX в. — Соссюр вел свои исследования сразу
в двух противоположных направлениях, уделяя внимание как
социально обусловленной произвольности знака, так и ее нарушению. Ученый,
теоретически обосновавший неразрывность связи между означающим
и означаемым, последние годы жизни посвятил упорному исследованию
звуковых соответствий в латинской и греческой поэзии (в
действительности это исследование началось уже давно и проводилось им
одновременно с чтением «Курса»). Охваченный теми же сомнениями, которые
удерживали его от публикации «Курса», Соссюр посчитал эти
неопубликованные исследования, именуемые ныне «Анаграммами», предметом
которых послужили также и параграммы, как недостаточные, поскольку
ему не удалось добиться того, что по его мнению, могло бы служить
полным доказательством. Однако в этом исследовании достаточно ясно
установлена роль звуков как автономной составляющей поэзии; она
доказывается наличием соответствий между одинаковыми гласными и
одинаковыми согласными в сатурнийском стихе, для которого характерны
' Арто Антонен (1896-1948) — французский режиссер, актер, поэт, эссеист; страдал
тяжелым психическим расстройством. — Прим. перев.
22* Берио Лучано (р. 1925) — итальянский композитор, экспериментатор в области
электронной музыки. — Прим. ред.
23* Крам Джорж (р. 1929) — американский композитор, педагог, автор цикла «Голоса
детей древности» — Прим. ред.

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
247
бинарность повторов и анаграммы названий народов, упрятанные в ткань
стиха. Таким образом строится настоящий паратекст, совершенно
независимый от ограничений, накладываемых линейностью, неизбежность
которой в учении Соссюра была представлена для будущих поколений
в качестве аксиомы!
Субъект высказывания и «функции» языка
Для тех, кто довольствуется определением языка как некой
человеческой способности, постановка вопроса о его функциях означает, что язык
низводится до роли обыкновенного орудия. Но даже если мы не смотрим
на язык как на «орудие, предназначенное для чего-либо», мы не можем
обойти вниманием те способы, какими используется язык, и ту выгоду,
которую из этого извлекает человек. Вопрос о функциях вовсе не
бессмыслен при условии, что мы устанавливаем определенную иерархию
и выявляем между ними импликативные связи.
Что язык служит коммуникации, ясно каждому; знаки одного и
того же языка общие для всех его носителей. Эвристические и
методологические преимущества взгляда на языковую способность и на
манифестирующие ее языки как на орудия коммуникации, проявились
со всей очевидностью начиная с 30-х гг. XX в., когда структуралисты
занялись исследованием эволюции языка в диахронии и его
неустойчивого равновесия в синхронии [Hagège, Haudricourt 1978]. Однако следует
остерегаться редукционистского подхода. Диалогическое взаимодействие
не означает простого переноса информации. Прежде всего, дискурс как
реальное воплощение языка служит для установления некоего обмена,
который требует иерархизации информации в соответствии с ее
важностью и представляет собой нечто гораздо большее, чем обычная передача
сообщений. Далее, если последние о чем-то говорят, то это означает, что
их авторы хотят сказать что-то, что не является результатом обычного
отражения мира и события. Языки — это выработанные обществом модели
членения предмета мысли; благодаря им возможно мышление,
способное упорядочивать мир. Реальность, данная в опыте, воспринимается
в ее целостности, однако протяженность дискурса требует ее линейной
иерархизации. Диалектическим образом эта операция есть одновременно
след мысли и то, что ее же питает. Представляя собой методы анализа
действительности, языки оказываются тем самым существенными
факторами формирования личности, будь то индивид с момента его рождения
или человеческий вид на протяжении его истории.
Необходимость расчленять событие на слова, которые одновременно
наделены смыслом и могут быть произнесены с помощью органов речи
человека и восприняты органом слуха, иными словами, нерасторжимая
связь между смыслом и звуками в диалогическом общении определяет

248
Часть третья. Теоретические перспективы
характер анализирующего мышления. В лингвистических целях
человек использовал те органы тела, которые способны членить материю,
и усовершенствовал их в ходе долгой эволюции (между прочим, они
предназначены для отправления жизненно важных функций, отличных
от коммуникации: прием пищи, дыхание и т.д.); поэтому он разлагает
на отдельные единицы, то есть на слова, языковую репрезентацию мира,
который воспринимается органами чувств в своем единстве, а не как
последовательность фрагментов. Однако усовершенствование речевого
аппарата и всех органов, расположенных вблизи коры головного мозга,
диалектически связано со все возрастающим приспособлением человека
к окружающей его среде, а стало быть, со становлением человеческой
личности; в контексте группового существования языковая способность
есть одновременно метод мышления и продукт мышления в самом
широком смысле слова. Зародившись, по всей вероятности, для достижения
чисто практических целей и для выражения самых обычных значений,
языковая способность помогала совершенствованию человека, а человек
в свою очередь совершенствовал ее. Есть чему удивляться, когда
наблюдаешь, каким образом язык передает мельчайшие оттенки мысли, равно
как и чувства, частично их же и формируя.
Итак, язык как способ членения, несмотря на свою очевидную
неадекватность с логической точки зрения и несмотря на то, что в нем
анахронично смешаны этапы противоречивого процесса познания, составляет
ядро когнитивной способности человека. Любой предмет, не получивший
своего наименования или не ставший частью дефиниции, выраженной
языковыми средствами, оказывается вне пределов досягаемости для
рационального познания и доступен разве что для интуиции. У языка нет
способности творить реальность, способности, приписываемой ему
вследствие давней веры в слово-демиург (языки позволяют говорить о том, чего
не существует, отчего несуществующее не становится реальностью;
языки прекрасно могут лгать), зато язык наделен способностью воссоздавать
мир, упорядочивая его в соответствии со своими категориями; и самое
главное, он позволяет осуществлять вазимодействие в процессе
диалогического общения. Психо-социальный субъект высказывания, даже когда
он не осаждает другого вопросами или требованиями, действует сам или
подвергается воздействию другого, ибо с помощью дискурса мы что-то
аргументируем, отвергаем, внушаем. Поэтому, попадая в руки тех, кто
ставит себе целью определять поведение других, язык становится орудием
власти в самом прямом смысле слова. Часто язык другого изучают для
того, чтобы вести с этим другим торговлю, но столь же часто, если не
чаще, чтобы подчинить его своей власти, политической или религиозной.
Однако этот властный узус есть всего лишь частный случай, даже некое
отклонение, от почти ритуализованной функции взаимодействия24) как
См. труды членов «Невидимой коллегии», в частности, [Bateson 1977; 1980].

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
249
основы для сближения участников диалога несмотря на неизбежные
недоразумения, которые могут вызываться и сознательно. Поэтому диалог —
это условие установления социальных связей, и в этом процессе участвует
как его формальная структура, так и все неформальные составляющие,
образующие среду, включая молчание.
Поскольку языковая деятельность — средство установления связи,
субъект высказывания, пользуясь языком, говорит что-то и о самом себе.
Стало быть, языковая деятельность — главное средство его
самовыражения, ибо языки позволяют сочетать когнитивные процессы с выражением
внутренних побуждений. В предельном случае языковое выражение
может иметь терапевтический эффект, поэтому оно используется в практике
психоанализа. Другие способы выражения, от искусства в целом до
простого взгляда, могут оказаться недостаточными и не достигают такого
согласия в их истолковании, как языковые выражения. Однако критика
языка как неадекватного инструмента и в силу своей недостаточности
далеко не достигающего точного выражения тончайших оттенков чувства
является постоянной темой в художественной литературе, в частности,
в поэзии. Языки не способны верно отразить то, что иногда именуют
«состоянием души». Однако следует различать уровни этой неспособности.
Если этот уровень действительно высок, когда речь идет о выражении
чувств, то язык науки, в частности, тех наук, которые принято называть
точными, необходимым образом полностью адекватен своему предмету,
определяемому всегда с величайшей точностью. Научный дискурс
стремится избавиться от коннотаций, по крайней мере, коннотаций в нем
немного (но они никогда не отсутствуют полностью \Kerbrat-Orecchioni
1977]); он приспособлен для выражения того, что может быть измерено
и проверено в опыте. Поэтому речевые апории не везде столь неизбежны.
Они множатся в прямой зависимости от степени аффективности. Однако
по крайней мере часть эмоций может быть выражена, а важность той
части, которая остается невыраженной, не столь велика, чтобы усомниться
в выразительном потенциале языка.
В связи с функцией выражения находится другое свойство языка —
быть зеркалом психо-социального воображаемого. На всех своих уровнях
он отражает склонности говорящих-и-волящих субъектов. И наконец,
язык позволяет удовлетворить еще одну потребность как определяющую
для человеческого вида — потребность в игре. Наиболее сложные ее
проявления — вымысел и поэзия (см. с. 243-247). Конечно, поэзия — нечто
большее, чем невинное развлечение, потребность в ней коренится в самой
глубине человеческого существа. Тем не менее, хотя бы в некоторых
формах поэтического творчества связь между поэзией и игрой сохраняет свою
существенность. Ей посвящена целая глава в книге Й. Хёйзинги «Человек
играющий» {Homo ludens, 1938), построенная на материале самых разных
культур — от Скандинавии до Океании, от исламских стран до
Японии. Человек — животное не только играющее, но и умеющее играть.

250
Часть третья. Теоретические перспективы
Лучше сказать так: он игрок по призванию и потребности, его игровое
предназначение параллельно другим его предназначениям и независимо
от него. С инстинктом размножения, с необходимостью ежедневно
утолять голод, иметь жилище сочетаются эротизм, кулинарное искусство,
эстетика архитектуры, вещи не обязательные и все же жизненно
необходимые в соответствующих сферах. Наряду с потребностью выражения
с самого раннего детства возникает непреодолимое желание поиграть
словами. Да и как человеку не позабавиться этой своей способностью,
противопоставляющей его всему живому? Когда кого-то упрекают в том,
что он «говорит, чтобы ничего не сказать», то упускают из виду, что
иногда человеку хочется говорить вовсе не для того, чтобы что-то сказать.
Дискурс как симулякр содержания может в самом себе содержать цель,
подобно игрушке в руках ребенка. Не все писатели жалуются на
сопротивление языка их желаниям. Некоторые из них, от Рабле до Ж. Перека25),
настоящего разведчика возможностей оказывания, напротив, любят язык
за его ловушки и с радостью прокладывают в нем неожиданные пути.
Все эти устремления связаны одной руководящей нитью. Вроде бы
столь различные «функции» языка все объединены в единое целое
на основе способности языка продуцировать смысл. Он представляет
собой модель, которая порождает поддающиеся истолкованию тексты.
Тем не менее стоит остерегаться иллюзий, связанных с вневременной
и надсоциальной логикой смысла. То, что она «открывает», есть не что
иное, как логические членения, осуществляемые западным
мышлением, поскольку последнее берет свой материал лишь из языков Запада.
Анализ смысла может быть плодотворным для наук о человеке лишь
при том условии, что необходимый поиск инвариантов, который должен
лежать в основе языковой теории, будет сочетаться с антропологическим
подходом при учете следующих трех явлений: языковых репрезентаций,
всегда разных в различных культурах, разнообразных видов социальных
практик, находящих выражение в языке, и реальных дискурсов, в
которых воплощается всякий идеальный дискурс, свойственный каждому
коллективу людей. Задача исчисления смысла заключается в определении
соотношения между указанным разнообразием и инвариантами.
Исчисление смысла
Смысл — вот навязчивая идея, которая неотступно преследует
любого лингвиста или же отвергается им! Это настоящий вызов, который язык
постоянно бросает тем, кто профессионально им занимается. Это
извечная апория для авторов ученых сочинений, даже когда элементарный
опыт со всей очевидностью свидетельствует о его банальной реальности.
Перек Жорж (1936-1982) — французский писатель. — Прим. перев.

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
251
Однако, остановившись у его порога, лингвистика до сих пор не в
состоянии отвоевать для рационального знания хотя бы пядь повседневной
интуиции. Было придумано немало уловок, в частности, в американском
структурализме 50-х гг.26), чтобы как-то обойти смысл, придерживаясь
одной только формы. Жалкое лукавство! «Чего только не делалось, чтобы
не принимать во внимание значение, избежать его и отделаться от него.
Напрасные попытки — оно, как голова Медузы, всегда в центре языка,
околдовывая тех, кто его созерцает» [Benvenîste 1966e, 126] 27>. Речь не идет
о том, чтобы ускользнуть от пристального взгляда Медузы, какова бы
ни была степень дерзости этого намерения. Напротив, следует
попытаться узнать, что же лежит в основе одной из самых волнующих тайн языка:
ведь несмотря на то, что материя языка и законы его организации
навязываются психо-социальному субъекту высказывания с самого момента
его вхождения в языковую среду, он, тем не менее, может сказать почти
все, что желает сказать.
Производимые им операции производства и толкования смысла
сложны и очень плохо изучены. Если языки характеризуются
значительными типологическими различиями (см. главу III), то производство-
восприятие смысла — процесс универсальный. Конечно, часть операций,
связанных с развертыванием смысла, относится к сфере
бессознательного, а значит, недоступна непосредственному анализу. К тому же, мы пока
еще далеки от выявления нейрологических следов этих операций. Однако,
если встать на позицию слушающего, то можно предложить некое
исчисление смысла. Понять предложения некоего текста значит применить
последовательный ряд циклических операций к упорядоченному ряду
компонентов, представленных на таблице зон и разновидностей смыслов
(см. выше, с. 205). Эти операции носят циклический характер по той
причине, что после того, как истолкован смысл, порожденный одним
из компонентов, та же операция применяется к следующему
компоненту, причем остаток смысла, оставшийся неистолкованным после первого
применения операции, снова подвергается анализу; применение
операций указанным способом продолжается вплоть до последнего компонента
при сохранении того порядка компонентов, который указан в таблице.
Таким образом, операции, выполняемые в смысловой зоне А данного
текста, последовательно применяются к реконструированному
референту, к означаемому знаков, к семантике синтаксиса, к последовательности
слов, к узкому контексту, к широкому контексту. Эти операциональные
циклы осуществляются в той смысловой зоне, которой соответствуют, как
мы помним, некие формальные признаки, доступные восприятию; в
некоторых школах структурализма только они и считаются релевантными
в лингвистическом плане. То, что остается после применения последней
26* См., в числе прочих, работу [Joos 1957].
27) Цит. по рус. пер.: [Бенвенист 2002, 136]. — Прим. перев.

252
Часть третья. Теоретические перспективы
операции в зоне А, в свою очередь должно также подвергнуться
обработке, ибо редко бывает так, чтобы процесс понимания опирался только
на компоненты зоны А. Поэтому компоненты зоны В также становятся
объектом упорядоченных операций интерпретации. Эти операции, как
показывает таблица смысловых зон, применяются циклическим образом
к культурным навыкам и пресуппозициям, к конкретным
обстоятельствам, к уровню знакомства между говорящими, к их относительному
социальному статусу и, наконец, к экономическим и политическим
условиям (см. с. 205).
По нашему мнению, можно найти косвенное доказательство
реальности этих операций на уровне языковых феноменов, поскольку они
есть нечто большее, чем гипотетическое подобие естественных процессов
понимания. Повседневные наблюдения над словесным обменом
показывают, что имеется определенный порядок применения операций в случае
ошибочных толкований, неоднозначности, затруднений в передаче
сообщения. Воспринимается прежде всего буква сообщений, то есть та часть
их смысла, носителем которого являются компоненты зоны А, по
крайней мере в тех случаях, когда этих носителей оказывается достаточно для
реконструкции смысла. Хорошо известно, что при общении на
расстоянии, например, по телефону, аннулируются некоторые факторы, внешние
по отношению к ткани дискурса; эти факторы фигурируют в числе
компонентов зоны В, но не зоны А. Можно сформулировать некую гипотезу,
которую при нынешнем состоянии исследований невозможно проверить
экспериментальным путем, однако когда-нибудь это станет возможным.
Бшотеза эта заключается в следующем: нейрологические следы,
вероятно, соответствуют не только циклическим процедурам интерпретации,
но и порядку их применения; хотя их последовательность, учитывая
непосредственность понимания в большинстве случаев, не может
развертываться в механически измеримом времени, она должна отражать порядок
развертывания, свойственный деятельности, основанной на механизмах
нервной системы; мы предлагаем называть ее оперативной хромей.
Вполне возможно, что такая хрония окажется всего лишь некой
теоретической рамкой. Однако представляется вполне очевидным, что она
зависит от механизмов мозга и что операции, применяемые в разных
зонах смысла, строго детерминированы. Если эти механизмы еще
долго не удастся выявить, тогда придется на время допустить, что свобода
говорящего субъекта больше, чем мы себе это представляем. Конечно,
физическое и умственное состояние партнеров, как и разнообразие
ситуаций, не поддаются учету. Но у каждого человека своя манера восприятия
текста. Фигуры, изучаемые в классической риторике, ясно очерчивают
границы неопределенности, показывают, каким образом устанавливается
тот баланс, который лежит в основе любого словесного обмена.
Говорящий может предпочесть сказать меньше, чтобы намекнуть на большее
(литота), задать вопрос под видом утверждения, отдать приказ, восполь-

Глава X. Социо-оперативная лингвистика
253
зовавшись поводом сделать приглашение. Декодирующий же партнер
может захотеть воспринимать лишь букву его слов, а не их дух, хотя
он не менее, чем говорящий субъект, находится в плену разнообразных
смысловых смещений, оговорок, неправильного понимания и
двойственности смысла, которые являются такой же составляющей диалогического
общения, что и «четкие» формулировки.
Поэтому, когда мы рассматриваем индивидов в рамках диалоговой
ситуации, мы стараемся связывать между собой язык и речь, столь плохо
примиримые в лингвистических теориях. В таком случае мы можем
найти способ избежать апории, на которую наталкиваются науки о языке.
Становится возможным избежать как крайностей дистрибутивного
анализа — разновидности структурализма, слепо привязанного к системе
языка, так и крайностей экстенсиональной логики, которая принимает
во внимание лишь функцию обозначения. Можно также избежать
очарования случайностями речи, игнорирующей сферу языка, из которой
она черпает принципы существования. Речь идет действительно об одной
из центральных тем современного языкознания.

Глава XI
Вибрации слова
Время лингвистическое и время социальное
В предыдущих главах субъект высказывания предстал перед нами
как творец системы языка, одушевляемой его речью, и одновременно как
игрушка этой системы. Когда мы говорим об одушевлении, мы имеем
в виду побуждение к изменению. Изменчивость по определению столь же
присуща языковой сфере, что и сфере социального. Однако не следует
ставить себе целью, подобно тому, как это делал Мейе в начале XX в.,
установление систематических соответствий между языковыми и
социальными структурами, равно как и соответствий между изменениями,
происходящими в обеих сферах. Тем, кто занимается уже не новой,
но по-прежнему многообещающей проблематикой связей между языком
и обществом, следует поискать иные объекты исследования, ведь дело
не только в том, что конститутивные элементы двух сфер не имеют почти
ничего общего между собой, это и так понятно, однако и темпы эволюции
в них совершенно различные. Приведем один пример.
Уже давно отмечалось, в частности, в странах английского и
французского языка, что преимущественное положение мужчины
самодовольно отражается в языке. Воинствующие феминистки охотно ссылаются
на тексты, вроде следующего, написанного более восьмидесяти лет
тому назад, но сохранившего современное звучание: «Феминизация слов
нашего языка имеет гораздо большее значение для феминизма, чем
реформа орфографии. В настоящее время отсутствуют слова, позволяющие
выразить те качества, в которых выступает женщина после приобретения
ею некоторых прав. Неизвестно, следует ли говорить une témoin
'свидетельница', une électeur или une électrice 'избирательница', une avocat или
une avocate 'женщина-адвокат'» [Gourmont 1902, 34]. Часто приводят и
следующий отрывок из книги Дамурета и Пишона, написанной в 30-х гг.
XX в.: «Легкость, с какой французский язык, будь то с помощью
флексии или с помощью суффикса, образует дифференцированные формы
женского рода, должна бы отвратить женщин, овладевающих
профессиями, до последнего времени бывшими исключительной принадлежностью
мужчин, превращать их достойные уважения усилия в предмет
насмешек, когда они прибегают к отвратительным и гротескным обозначениям

Глава XL Вибрации слова
255
мужского рода, покушающимся как на гений языка, так и на
элементарнейшие инстинкты человечества. Разве нет таких, которые на визитных
карточках пишут „мэтр Жизель Мартэн, адвокат", а другие просят
проставлять на корреспонденции имя: Мадемуазель Доктор Луиза Ренодье?
Народный здравый смысл до сих пор сопротивлялся столь необычному
поведению; обычно говорят une avocate 'женщина-адвокат9, une doctoresse
'женщина-доктор', однако существуют опасения, что упорство
заинтересованных лиц возьмет верх <,..> Неужели они не осознают, что <.,.>
даже с социальной точки зрения, упорно ставя свой титул в форме
мужского рода после женского имени и после обращения в женском
роде Мадам или Мадемуазель, они сами себя обезображивают, и что
в обществе, в котором будут совершенно нормально относиться к
женщинам, имеющим профессию адвоката, врача, писателя, естественным
образом появятся обозначения женского рода женщин, посвятивших себя
этим профессиям, подобно нынешним brodeuses 'вышивальщицам' или
cigarières 'работницам табачной фабрики'?» [Damourette, Pichon 1911, §277,
p. 320-321].
Факты не так просты, как может показаться при чтении этих текстов.
Во-первых, неверно, что норма современного французского языка (будь
то 80-е или 30-е гг.) так легко допускает образование форм женского
рода. Разумеется, дело обстоит иначе во французском разговорном
языке, намного менее стесненном академическими запретами, а стало быть,
по-прежнему хранящем верность доклассической традиции, от которой
«иссушающая работа педантов сумела оторвать <...> письменный язык»,
затормозив «подъем литературы и, следовательно, нормальное
распространение естественных и полезных новообразований» 1\ Однако
определенная жесткость нормы официального французского языка ставит под
сомнение законность образования формы женского рода от имени агенса
с исходной формой мужского рода; не говорят écrivaine
'писательница*, témoine 'свидетельница', policière 'женщина-полицейский', menuisière
'женщина-столяр', savante 'ученая', ingénieuse 'женщина-инженер', pro-
fesseuse 'преподавательница', soldate 'женщина-солдат', metteuse en scène
'женщина-режиссер', compositrice 'женщина-композитор', autrice
'женщина-автор' [Yaguello 1978, 118-139] (те из приведенных форм, которые
существуют реально, являются не существительными, а прилагательными
женского рода).
С другой стороны, даже если бы ни одно из этих слов не вызывало
замешательства образованных людей и гнева пуристов, приобретение ими
права гражданства не стало бы предварительным условием устранения
!) Там же, с. 317. Французский разговорный язык свободен от этих оков. Среди многих
иных примеров можно упомянуть язык лицеистов, которые без всякого труда различают le
prof 'преподаватель' и la prof 'преподавательница'. В данном случае, вместо производной
формы женского рода, используется родовая форма артикля, который ставится перед
существительным, потерявшим способность изменяться в результате аббревиации.

256
Часть третья. Теоретические перспективы
неравенства полов. На этом пути и без того был достигнут
значительный прогресс, и французское общество не стало ждать, пока слово
ministresse заменит сочетание femme-ministre 'женщина-министр' или пока
не утвердится обращение Madame la Mairesse букв, 'мадам мэресса',
чтобы увеличить число бесполых профессий. «Отсутствие формы женского
рода в словаре имеет результатом отсутствие в законодательстве прав
женщин» — писал в 1902 г. Р.де 1Урмон [Gourmont 1902, 34]. Однако
французское общество уже давно встало на путь достижения равенства
полов, в то время как производные женского рода до сих пор
малоупотребительны (исключая, повторим еще раз, живой узус, то есть разговорную
речь). Их образование не было подстегнуто меняющейся социальной
действительностью или соответствующей идеологией, поэтому нельзя даже
утверждать, что «до тех пор, пока не изменится менталитет, язык будет
плестись в хвосте» [Yaguelio 1978, 136]. Ритм языковой эволюции вовсе
не совпадает с ритмом эволюции менталитета, который сам изменяется
даже медленнее законодательства. Если языки и играют роль ценных
свидетельств предыдущих периодов развития общества и его
репрезентаций, то только потому, что в нем последовательно откладываются
признаки отдельных этапов познавательных и культурных процессов.
Но каждая новая фаза развития — это преодоление существующего
положения дел, поэтому то, что язык несет в себе, свидетельствует о прошлом,
а не о настоящем. По этой причине, например, тщетно осуждать женщин,
использующих формы выражения, буквальный смысл которых
имплицирует мужскую анатомию, и считать их «мачистами»2), как это происходит
в итальянском языке при употреблении женщинами слов fottere 'трахнуть'
или se ne fottere 'плевать на что-либо' [Galli de' Paratesi 1983, 71]. Ведь для
языка характерна демотивация буквального смысла в результате
высокой частоты употребления, поэтому нет никакого повода для обвинения
кого-либо в приверженности идеологии, лежащей в основе таких слов,
когда они только появляются.
Отрицательные коннотации очевидны во многих выражениях,
относящихся к женщинам. «Une femme galante букв, 'галантная женщина' —
это женщина легкого поведения, un homme galant 'галантный мужчина' —
это хорошо воспитанный мужчина <...> Une femme savante 'ученая
женщина', то есть 'синий чулок', смешна, a un homme savant 'ученый муж'
заслуживает уважения. Une femme légère букв, 'легкая женщина', то есть
'женщина легкого поведения' легко относится к нравственности.
Мужчина, если его называют homme léger, это всего лишь 'легкомысленный
мужчина*. Говорят une fille или une femme facile букв, 'нетрудная женщина',
то есть 'доступная женщина', но не говорят un homme facil, говорят une
femme de petite vertu букв, 'женщина небольшой добродетели', то есть
'Machiste < испан. machista (< macho 'самец', 'мужчина') — сторонник идеологии
мужского превосходства. — Прим. перев.

ГлаваХ!. Вибрации слова
257
'продажная женщина', но не говорят un homme de petite vertu» [Yaguello
1978, 142]. В действительности подобные обороты отражают вчерашее
неравенство или свидетельствуют о присвоении языка, как и других
инструментов власти, мужской половиной общества прошлых эпох, но они
вовсе не отражают нынешние отношения между полами. Они, конечно,
могут шокировать чувствительных людей и даже способствовать
выработке или закреплению определенного менталитета. Но даже если это так, то
ничто в языке не препятствует проведению реформ, с помощью которых
феминистки, как это делали другие люди в другие эпохи, оставят в языке
следы своей деятельности. В ряде случаев удалось устранить
асимметрию, придав законность словам historienne 'женщина-историк', avocate
'женщина-адвокат', actrice 'актриса' (но пока еще не принято слово
/actrice 'женщина-почтальон', если только не в шутку), sculptrice 'женщина-
скульптор' (это слово по-разному воспринимается самими женщинами),
étudiante 'студентка' и т.д. Пределы этой деятельности определяются
самим языком, и носитель языка не может трансформировать его как угодно
(см. главу VIII). В его власти изменять общественные институты, законы
и даже, в случае революции, структуру отношений, лежащих в основе
общества. Но не в его власти (и у него наверняка нет даже осознанного
желания сделать это) трансформировать общественную природу связей
между индивидами — основу коллективного существования в любом
людском сообществе. Сходным образом можно воздействовать на
лексику, например, образовывать существительные женского рода от названий
имен деятеля и участников профессиональной деятельности, но
невозможно изменить морфологические и морфосинтаксические структуры,
которые составляют типологическое своеобразие языка.
Причина сопротивляемости изменениям кроется в древности
окостенения языковых структур. Так, синтаксис является частично застывшим
образованием, и увековеченные в нем репрезентации принадлежат
обществу на архаическом этапе его развития. Народы, пребывающие в
изоляции от крупных экономических и социальных процессов и ведущие образ
жизни, отличный от образа жизни индустриальных обществ, это также те
народы, в языке которых наблюдается наибольшая концентрация
архаических черт. В фонологии это кликсы (см. главу I, с. 22); в морфологии —
пятеричные (счет пятерками), двенадцатиричные (счет дюжинами),
двадцатиричные (счет двадцатками) системы счисления, многоэлементные
и сложно устроенные системы наречий времени и места, обилие точных
описаний или богатая метафорика, наличие классификаторов — морфем,
указывающих на форму предметов (правда, их разновидности
ограничены, поскольку в человеческом обществе чаще используются предметы
простой формы; поэтому ни в одном языке не найти классификатора,
который указывал бы на зигзагообразную, неправильную форму
предметов, на предметы в форме многоугольников с неравными сторонами или
на любой другой контур, исключая контуры самых элементарных гео-
18 Зак. 26

258
Часть третья. Теоретические перспективы
метрических фигур). В синтаксисе это богатство показателей
пространственно-временных и актантных связей, которые детальнейшим образом
описывают, кто что делает, для кого и посредством чего или кого (также
с кем, чем, для кого, чего, по направлению к кому, чему). Если в языках
подобного типа наблюдается высокая концентрация архаических черт, то
она намного меньше в тех ареалах, в которых сформировались
индустриальные общества или общества, подвергшиеся ассимиляции со стороны
других. Во втором случае архаические черты оказываются
распыленными по языкам, и синтаксис каждого языка в одном плане оказывается
продвинувшимся вперед, а в другом — консервативным. Так, в
современном иврите Израиля противопоставление мужского и женского рода
во втором лице единственного и множественного числа сохраняется как
в местоимениях, так и в глагольной морфологии, во всех временных
формах при том, что в языке имеется «современная» структура посессивности
с глаголом «иметь» (см. главу X, с. 236).
Различия в эволюции достаточно ясно показывают, что
лингвистическое время, несомненно, связано с социальным временем, но связь эта
весьма тонкая и характеризуется значительной асимметрией. В частности,
взаимное приспосабливание языков и обществ на протяжении сотен
тысяч лет не превратило языки в простое отражение борьбы классов или,
говоря в общем плане, в надстройку. Эта истина не всегда была
общепринятой, если судить по длительности господства бредовых идей Н. Я. Марра,
который мог заявить следующее: «Сначала, это, значит, по
возникновении коллективной собственности и в связи с нею расщепление действия
на имя действующих лиц (актива) и на имя результата действия,
продукцию (пассива), затем, в зависимости от скачка производства на новую
ступень, после скачка из синтетического строя в аналитический с техникой
формального выявления мышления, пассив расщепился на два
дифференцированных объекта, по двум противоположностям целого и части,
прямого объекта и косвенного, а актив также на два субъекта, коллективный
или соборный тотем, и частичный тотем, по возникновении групповой
собственности. С этим, в свою очередь, связано <...> расщепление целых
образов на частные, с расщеплением тотема опять-таки на две пары
противоположностей, субъекта коллективного <...> и субъекта единичного,
смену частного субъекта с возникновением частной собственности <...>».
Стало быть, существует очевидная связь «общего понятия с материальной
базой, производством и производственными отношениями,
общественностью <..♦> Женский род3) не формальная лишь подробность — она
выявила создание слова на стадии борьбы в материальной базе женского
общественного начала в схватке с наступавшим победоносно мужским
началом; она сигнализировала уже совершившийся факт, что материнский
' Имеется в виду женский род немецких существительных die Zunge 'язык (орган)' и die
Sprache 'язык, речь*. — Прим, перев.

Глава XI. Вибрации слова
259
строй (матриархат), собственно — женский, уступил место отцовскому
(патриархату), собственно — мужскому, однако отнюдь еще не полностью;
женщины все-таки отстояли себе определенное независимое положение
в производстве, где материнское право еще сохраняло свою значимость»4).
Известно, что Сталин вначале поддерживал Марра в течение
длительного времени, но в знаменитой статье, опубликованной в газете
«Правда» 20 июня 1950 г., шестнадцать лет спустя после смерти Марра,
он положил конец безраздельному господству его учения в Советском
Союзе. И все это время пришлось ждать, чтобы официальным образом
была восстановлена очевидная научная истина: языки — это не просто
надстройка над общественным базисом. Хотя стоит подчеркнуть, что
следующее заявление Сталина, несомненно, было обусловлено не
столько любовью к научной истине, сколько политическим оппортунизмом:
«Язык в этом отношении коренным образом отличается от надстройки.
Взять, например, русское общество и русский язык. На протяжении
последних 30 лет в России был ликвидирован старый, капиталистический
базис и построен новый, социалистический базис. Соответственно с этим
была ликвидирована надстройка над капиталистическим базисом и
создана новая надстройка, соответствующая социалистическому базису. Были,
следовательно, заменены старые политические, правовые и иные
учреждения новыми, социалистическими. Но, несмотря на это, русский язык
остался в основном таким же, каким он был до Октябрьского переворота
<...> Изменился в известной мере словарный состав русского языка,
изменился в том смысле, что пополнился значительным количеством
новых слов и выражений, возникших в связи с возникновением нового
социалистического производства, появлением нового государства, новой
социалистической культуры <...>; изменился смысл ряда слов и
выражений <...>; выпало из словаря некоторое количество устаревших слов.
Что же касается основного словарного фонда и грамматического строя
русского языка, составляющих основу языка, то они <...> сохранились
в целости <...> Язык порожден не тем или иным базисом, старым или
новым базисом, внутри данного общества, а всем ходом истории
общества <...> в течение веков. Он создан не одним каким-нибудь классом,
а <...> всеми классами общества <...> Ни для кого не составляет тайну
тот факт, что русский язык так же хорошо обслуживал русский
капитализм и русскую буржуазную культуру до Октябрьского переворота, как
он обслуживает ныне социалистический строй <...> То же самое нужно
сказать об украинском, белорусском, узбекском, казахском, грузинском,
армянском, эстонском, латвийском, литовском, молдавском, татарском,
азербайджанском, башкирском, туркменском и других языках советских
наций, которые так же хорошо обслуживали старый, буржуазный строй
4) Лекция Н. Я. Марра «Язык и современность», читанная им в Ленинграде, затем
в Москве и Тбилиси. (Цитируется по изданию \Mapp 1932] с сохранением всех особенностей
языка и пунктуации. — Прим. перев.)
18*

260
Часть третья. Теоретические перспективы
этих наций, как обслуживают они новый, социалистический строй. Иначе
и не может быть. Язык <...> для того и создан <...> чтобы он был <...>
равно обслуживающим членов общества независимо от их классового
положения»5). Таким образом, не может быть классового языка, хотя,
разумеется, может быть классовое использование языка.
Необходимо уточнить одну из констант, которая подчеркивается
в статье Сталина, а именно различие между лексикой и грамматикой;
последняя гораздо труднее поддается спонтанным изменениям (и тем
более изменениям, происходящим в результате координированных усилий).
Из этого не следует, что наиболее структурированные части языков не
могут в свою очередь адаптироваться к социокультурной эволюции.
Подхватывая антирасистские высказывания некоторых антропологов 20-х гг.
XX в., Э. Сепир писал: «Поскольку дело касается языковой формы,
Платон шествует с македонским свинопасом, Конфуций — с охотящимся
за черепами дикарем Ассама» [Sapir 1951,219]6>. И все же адаптация
грамматик к социокультурной среде засвидетельствована точно так же, как
адаптация живых организмов к своему окружению. Биолог С. Дж. Гоулд,
отражая нападки на неодарвиновскую теорию эволюции, возражает, что
сама структура организмов свидетельствует об их способности к
адаптации. Так, животные с постоянной температурой тела a priori устроены так,
что лучше других выживают в период, когда среда подвержена
значительным тепловым колебаниям [Gould 1977, 45]. Сходным образом, какая-
нибудь рекурсивная языковая структура вроде вложенных относительных
придаточных предложений (франц. L'enfant qui voulait acheter le jouet dont
le camarade qu'il admirait avait parlé a fini par l'obtenir букв. 'Ребенок,
который хотел купить игрушку, о которой товарищ, которого он обожал,
говорил, в конце концов получил ее'), имеет больше шансов
сохраниться в языке общества, обладающего письменностью, чем в обществе, где
господствует устная речь; эта структура требует такого усилия памяти,
какое несовместимо с условиями устной коммуникации. И действительно,
наложение придаточных гораздо чаще встречается в языках, на
которых пишут, чем в остальных языках. Следовательно, нельзя исключать
эволюцию грамматики языков согласно неодарвиновской схеме.
Как бы то ни было, лексика действительно изменяется не столь
медленно, как грамматика. Статья Сталина вновь напоминает о том,
что ее динамика и динамика более структурированных участков языка
несоизмеримы. Отсюда проистекает историческая ценность лексики как
хранилища разнообразных идеологий. Названия социальных институтов
и видов человеческой деятельности обращаются к нам с речью, которую
можно расшифровать, обратившись к истории общества. Так, в дако-
румынском имеется два глагола со значением 'работать': глагол а Шсга
'Сталин И. «Марксизм и вопросы языкознания», статья опубликованная в газете
«Правда» 20 июня 1950 г. (Цит. по: [Сталин 1953, 6-8]. — Прим. перев)
б) Цит. по рус. пер.: [Сепир 1993, 194]. — Прим. перев.

Глава XI. Вибрации слова
261
происходит от латинского lucräri 'заработать денег'; этот глагол получил
значение 'работать' на той части территории, где проживали свободные
общины валахов, не зависевшие от византийских императоров;
напротив, другой глагол a munci происходит от ст.-слав. топдШ, значившего
'мучить(ся)'; развитие значения 'работать' в этом случае было связано
с феодальными порядками, с подневольным трудом крепостных [Nicules-
си 1983]. Сходное положение наблюдается и во французском; известно,
что travailler происходит от позднелатинского tripaliare, образованного
от tripalium 'ярмо' как орудие пытки.
Однако этот дискурс слов есть дискурс исторический. Конечно,
некоторые явления, происходящие на границе между лексикой и грамматикой,
могут пролить свет на ментальные репрезентации в различных обществах,
поскольку морфологический анализ выявляет соответствия, сохраняющие
свою прозрачность и поныне. Так, в языке науатль (Мексика) глагол nemi
'перемещаться, идти' при одновременном присоединении к нему
суффикса -//Vz, ориентирующего его на партиципанта действия, и префикса ta-,
маркирующего неопределенную цель, или префикса возвратности то-,
или слога, удваивающего последующий, принимает значение 'думать (о)':
ta-nemi-lia 'он раздумывает', mo-nemi-lia (букв, 'он перемещается к самому
себе') 'он озабочен', ki-nej-nemi-lia (ki = 'ему', определенное дополнение
лица, nej = слог — редубликант первого слога корня) 'он думает о нем'7).
Однако не всегда формы столь легко поддаются дешифровке. Чаще всего,
по мере того как увеличивается разница в скорости хода
лингвистического (развитие лексики и грамматики) и социального времени, слова
демотивируются, освобождаясь от идеологического содержания, которое
когда-то в них имелось, и спекуляции по поводу исходного значения
становятся все более неэффективными.
Язык окультуривает природу, вовлекая ее в свою эволюцию. В языке
само (Верхняя Вольта, Буркина Фасо) глагол «заикаться» используется
в той же конструкции, что и глагол «убивать», а глагол «забывать» —
в той же конструкции, что и глагол «кусать». В языке семюи (cèmuhi)
(Новая Каледония) глагол «забывать» управляет дополнением того же типа,
что и глагол «бить», а глагол «радоваться» — того же типа, что и глагол
«кусать». В языке гуарани (Парагвай) глаголы «спать» и «дождить» (и тот
и другой связываются с одушевленным субъектом, поскольку в случае
второго глагола речь идет о природной силе) имеют ту же сочетаемость,
что и глагол «бежать», в то время как в грузинском глагол «спать»
уподобляется глаголу «хотеть есть» [Hagège 1982, 116]. Этого не достаточно,
чтобы приписать говорящим на языке само или семюи представление
о заикании, амнезии или радости как об активных процессах; также
мы не можем приписать говорящим на гуарани такой взгляд на мир,
при котором, в отличие от мировоззрения грузин, предпочтение отдается
7) См. [А/л-Гоши/ 1984]. Речь вдет о диалекте цинакапан языка науатль.

262
Часть третья. Теоретические перспективы
тому, что наделено душой. Интуитивная семантика, лежащая в основе
таких атрибуций, сама по себе не абсурдна, но из этих случайных фактов
невозможно извлечь никаких общих выводов; глагол «спать» по-разному
трактуется в гуарани и грузинском, хотя в древности в обоих обществах,
говорящих на этих языках, был распространен анимизм. У нас
недостает одного звена — некоего исторического события, ныне позабытого,
которое, вероятно, помогло бы «объяснить» различие.
Итак, даже те части языка, которые менее всего сопротивляются
изменениям или более всего доступны вмешательству, оказываются
сравнительно инертными. Получается, что, благодаря обеспечиваемой ими
стабильности узуса, языки как результат деятельности коллективного
бессознательного, устроены таким образом, что способны предотвратить
рискованные приключения — приключения, характерные для живых
существ. Смело идти навстречу опасностям помогают человеческие языки,
наследие, оберегающее человека как вид.
И все же языки изменяются, каким бы медленным ни казалось это
изменение, когда мы сравниваем языковую динамику с резкими
поворотами в общественном развитии. Конечно, все те удары, которые судьба
наносит по человеческим сообществам, и вызываемые ими потрясения
не всегда имеют непосредственные последствия, и кажется, что некоторые
общества буквально застыли в неподвижности, однако языки изменяются
еще медленнее. И несмотря на это, изменение присуще им по природе,
оно входит в их определение. Любая теория языковой способности,
которая игнорирует это обстоятельство, пренебрегает им, не способна верно
осветить свой предмет. Языки не просто изменяются, они, можно
сказать, единственные системы знаков, изменчивость которых несомненна,
засвидетельствована и хорошо изучена. Изменяются и звуки, и смыслы.
Нам неизвестно, всегда ли делались одни и те же жесты, чтобы выразить
одно и то же содержание. Однако мы твердо знаем, что языки постоянно
изменяются в течение длительных периодов времени и чаще всего без
ведома тех, кто на них говорит. У нас есть очень простой показатель этого
изменения, доступный для наблюдения каждому — вариативность.
Изменчивое слово
Можно заметить, что даже в самых однородных общностях людей нет
неподвижных, неизменных форм ни в произношении, ни в синтаксисе,
ни в словаре, ни даже в морфологии. Если понаблюдать внимательнее,
то окажется, что не только группа, но даже один-единственный индивид
не пользуется одним и тем же языком в любых обстоятельствах.
Когда дети овладевают основными структурами языка, они одновременно
приобретают представление о вариациях регистров. Поэтому
вариативность — это не какое-то средство украшения речи, которым овладевают
дополнительно к усвоению языка как некой однородной целостности.

Глава XL Вибрации слова
263
В действительности речь идет о центральном свойстве языка,
вариативность присуща ему внутренне.
Поэтому может вызвать удивление тот факт, что языкознание
второй половины XX в. стало уделять должное внимание вариативности
лишь с начала 70-х гг., когда лингвисты стали выступать против
крайностей узкоформальных моделей, господствовавших в 60-х гг. В этих
моделях язык представал очищенным от всяких
социально-исторических наращений; в классическом варианте генеративной грамматики язык
определялся через компетенцию «идеального говорящего-слушающего»
[Chomsky 1965, 3]. Но даже если допустить, что любая лингвистическая
теория необходимым образом основана на отборе тех или иных
фактов, все же манипулирование чистыми и предельными абстракциями
в конце концов приводит к сокрытию подлинной реальности языков
как систем, приобретающих динамичность в процессе их ежедневного
использования. Такие понятия лингвистики Хомского, как компетенция
(интёриоризированное знание языка) и исполнение (реально
наблюдаемое использование языка), равно как и соссюровские понятия языка
и речи, соответствуют двум аспектам единой реальности и вовсе не
составляют основу двух несовместимых друг с другом лингвистик, поэтому
исследование вариативности ни в коем случае не вступает в противоречие
с понятием системы. Хотя системе присуща когерентность, по крайней
мере в целом, и она организована в виде совокупности дискретных
единиц (противопоставленных друг другу по своей природе, а не по степени
признака), каковыми являются, например, фонемы, то из этого не
следует, что эти единицы неизменны. Именно потому, что они определяются
прежде всего своими различиями, их содержание может варьировать
при условии сохранения различий. Вопреки видимости, вариативность
связана с понятием системы.
Наиболее известный пример вариативности связан с
диалектными ситуациями. Если диалектами одного языка считать такие системы,
различия между которыми, даже если они прослеживаются на всех
уровнях, не препятствуют вербальному обмену, тогда придется признать,
что диалектное варьирование является правилом, а полная гомогенность
предстает как исключение. Если взять крайние точки, то есть
противоположные окраины диалектного ареала, то коммуникация между ними
может оказаться затрудненной. Диалектная вариативность затрагивает
языковые системы целиком. Но существуют еще колебания,
свойственные частям системы. Переменные, которые можно выбрать в данном
случае в качестве критериев различения, многочисленны: пол, возраст,
социальный статус, профессия, место рождения, уровень образования,
образ жизни (городской или сельский, оседлый или кочевой, более
или менее неизменный, более или менее подвижный), степень инте-
грированности в этническую или политическую общность, совокупность
представлений о мире. Языковые маркеры, отражающие эти переменные,

264
Часть третья. Теоретические перспективы
назовем индексами; мы будем определять их с помощью прилагательных
с суффиксом -лектальный/-лектальные, уточняя, какой тип переменной
кодируется с помощью данного индекса. Поэтому мы будем говорить
о биолекталъных индексах в отношении пола и возраста, переменных,
связанных с биологией человека в том виде, как она интерпретируется
языком; о социолектальных индексах в отношении социального статуса,
профессиональной принадлежности, места рождения, уровня
образования, образа жизни; все эти переменные соотносятся со способностью
человека строить отношения между индивидами, между группами, а
также между последними и средой; о символектальных индексах, отражающих
символическое отношение к языку в том виде, как оно внутренне
переживается его носителями; об этнолектальных индексах, которые маркируют
в языке интеграцию личности в этническую общность; наконец, о поли-
толектальных индексах — языковых показателях политического статуса
и выбора [Hagège 1981b].
В отличие от иных переменных, переменные, выражаемые биолек-
тальными индексами, относятся к зоне систематического кодирования.
Эти индексы фигурируют в многочисленных языках, в которых
нормально маркируется деление представителей человеческого вида по половому
признаку. В области фонетики хорошо известен случай дифтонгизации
долгих или ударенных гласных у женщин — носительниц русского и
арабского языка. Известно также, что монгольские женщины обнаруживают
склонность к произнесению звуков ииа как и и а соответственно, однако
эти два типа звуков все же не смешиваются, ибо они составляют
специфику фонологической системы монгольского языка, для которой характерна
гармония гласных (в традиционной терминологии монгольской
грамматики ü и а называются, между прочим, «женскими гласными»). Наконец,
известно, что мужчины и женщины располагают сильно различающимся
набором звуков в тех языках, для носителей которых характерна яркая
выраженность разделения труда между полами (например, в сообществах
охотников у кочевых юкагиров Восточной Сибири и др.). В морфологии
индексы довольно многочисленны. В семитских языках и в большинстве
кушитских и чадских языков различают мужскую и женскую форму
местоимений «я» и «ты» как в независимом употреблении, так и в виде
присоединенного к глаголу показателя. В японском форма многих
частиц, видоизменяющих высказывание в зависимости от степени
утвердительности, сомнения, вопросительности, варьирует соответственно полу
адресанта или адресата. Что касается лексики, то в некоторых языках
Азии и Океании, в америндских языках в зависимости от пола субъекта
речи используются разные ряды наименований родства, предметов
повседневного пользования (орудий труда, утвари, оружия, живых существ),
а также разные глаголы действия. Наконец, отзвуком возрастных
различий в языке является приписывание некоторых слов и стилей самому
старшему поколению, а других — самому младшему.

Глава XI. Вибрации слова
265
Данности, именуемые «естественными», никогда не являются
полностью таковыми, если рассматривать их сквозь призму дискурса. В речи
они окультуриваются. Артикуляции звуков, морфологический и
лексический узус, о которых говорилось выше, не являются результатом
физиологических ограничений, которые обусловили бы неспособность
представителя того или другого пола произнести звук по-иному. Любые
ограничения связаны с культурой, поэтому биолектальные показатели
неотделимы от социолектальных.
Эта связь проявляется и во всех тех случаях, когда формы
обращения (личные местоимения или показатели, звательные формы и формы
глагола) эксплицитно указывают на тип отношений между индивидами,
принадлежащими к разным поколениям и наделенными разным статусом.
Действительно, в пределах таких структур, как семья (родители и дети),
дом (хозяева и слуги), школа, администрация, армия, религиозное
объединение и т.д., формы варьируют в зависимости от степени выраженности
возрастной иерархии или иерархии, связанной с социальным,
экономическим, профессиональным, научным, политическим статусом. Однако
бинарная схема при всей ее распространенности не является единственно
возможной. Эти переменные сопровождаются иными типами
вариативности, и некоторые из них кодируются. В румынском и венгерском кроме
формы фамильярного обращения, эквивалентной франц. tu 'ты9, имеются
две, а в некоторых диалектах и три формы вежливости, используемые
в зависимости от дистанции между адресантом и адресатом. Румынская
форма максимальной дистанцированности dumneavoasträ буквально
значит 'ваше владычество', и, как и во французском (ср. vous 'вы'), здесь
использован показатель множественного числа — посессив voasträ 'ваше'.
Однако данный тип кодирования сам подвержен варьированию.
Не везде использование формы множественного числа маркирует
нарастание вежливости, почтения в речи адресата; в персидском и турецком,
наоборот, используется форма множественного числа «мы» для указания
на отправителя, чья индивидуальность растворяется (уничижительным,
а стало быть, вежливым образом) в анонимности множества индивидов.
Наконец, если «я» и «ты» действительно являются партнерами
диалогического действа, то из этого вовсе не следует, что в нем не принимают
участия другие лица, как это утверждается в определенного рода
традиции, когда постулируется наличие «корреляции личности» между «я»
и «ты», которые противопоставляются «он» как не-лицу [Benveniste 1966a].
«Он» совершенно так же, как и «ты», есть некое лицо, способное
сопровождаться языковыми маркерами уважительного отношения: в языках
тигринья и амхарском (Эфиопия), румынском, арабском Иордании
имеется две, а в некоторых румынских диалектах и три различных формы
в зависимости от степени уважительности, проявляемой по отношению
к тому лицу, о котором идет речь. В таких языках Азии, как японский
или корейский, этим маркерам соответствуют специальные глагольные
17 Зак. 26

266
Часть третья. Теоретические перспективы
формы или аффиксы, указывающие на то, что к лицу, которое является
предметом диалога, относятся уважительно или неуважительно.
Существуют и более свободные типы узуса. Формы фамильярного
обращения на «ты», диминутивы и ласкательные имена не всегда
свидетельствуют о более высоком статусе использующего их лица; совершенно
естественным образом они возникают как формы ласкового обращения
в разговоре влюбленных или при разговоре родителей с детьми. В то же
время формы вежливости часто используются партнерами с одинаковым
статусом как показатели дистанцированности или отсутствия
доверительных отношений. И наоборот, бывает так, что лицо, которому следовало бы
прибегнуть к форме вежливости, чтобы подчеркнуть свой более низкий
социальный статус, в действительности произносит «ты», потому что он
не приучен к дифференцированному использованию форм обращения.
Удивительное явление зафиксировано в арабских диалектах Ливии,
Сирии и Иордании, где часто отец называет своего сына «Отцом», уравнивая
отношения между ними путем повышения статуса лица, занимающего
более низкое положение в иерархии [Ayoub 1964]. И наконец, переменные
могут вступать в конфликт между собой, и тогда, по-видимому, возраст
начинает доминировать над статусом: по отношению к более
старшему партнеру предпочитается употребление форм вежливости, даже если
у него более низкий социальный статус.
Биолектальные показатели и те из социолекталъных показателей,
которые были рассмотрены нами выше, несмотря на свою кодированное™,
являются предметом выбора, ибо физический и социальный облик
партнера является явным критерием их употребления. Наоборот,
формальные показатели переменных, связанных с профессиональной
принадлежностью, местом рождения, образованием, образом жизни, этнической
принадлежностью и символической репрезентацией, по-видимому,
непосредственно не осознаются. Так обстоит дело с социолектальными
показателями фонетического порядка; например, во Франции это
раскатистое произнесение г, свойственное некоторым географическим зонам
и сельской местности, переход открытого è в закрытое é в слоге, не
оканчивающемся на согласный; открытое произношение всех «о» в закрытых
слогах, отсюда одинаковое произношение слов pomme 'яблоко* и раите
'ладонь' или sole 'под печи* и saule 'ива' на юге Франции и кое-где на
севере и востоке в противоположность центру, западу и парижскому региону.
Однако переменные способны интерферировать. Образ жизни индивида
может изменить усвоенные с детства навыки, если только его
профессиональная деятельность вынуждает его часто переезжать с места на место,
а значит, перенимать артикуляторные особенности тех областей, в
которых он бывает. Впрочем, и такая модель не обязательно соответствует
реальности. Многие перенимают то или иное произношение не от
определенных говорящих, а потому, что они считают его более подходящим,
чем иное, для своей функции или социальной роли. Таким образом,

Глава XI. Вибрации слова
267
в результате интерференции возникает другая переменная —
психосимволическая репрезентация, кодируемая символектальными показателями.
Эти показатели еще менее осознанные. Так, некоторые особенности
произношения получают высокую оценку и заменяют навыки, усвоенные
по месту рождения, но стихийно подвергающиеся цензуре. Подобный
процесс бессознательного усвоения артикуляторных особенностей,
ощущаемых как престижные, характерен для некоторых носителей
французского языка: стремясь говорить «элегантно», они даже заменяют
открытым è закрытое ё в причастиях прошедшего времени глаголов первой
группы и в окончании -ez формы 2-го лица множественного числа пре-
зенса глаголов, переходя на «резкое» произношение, характерное для
буржуазии больших городов на севере Франции, в частности, Парижа,
которое считается более изысканным. Тогда слова parlé (причастие or
parler 'говорить') и parlez *(вы) говорите* произносятся как parlais '(я, ты)
говорил'), то есть с конечным è, «как в Париже», в то время как на
значительной части территории Франции наблюдается обратная тенденция —
в конце слов произносить закрыто все è, включая те, что фигурируют
в 1-3-м лице единственного числа имперфекта условного наклонения
глаголов, то есть формы parlais, parlais, parlait '(я, ты, он) говорил', parlerais,
parlerais, parlerait '(я, ты, он) говорил бы' произносятся с закрытым ё.
Итак, в диалогическом общении как совместном построении смысла,
но также и как столкновении нескольких лиц, каждое из которых ищет
свой путь словесного самоутверждения, большую роль играет
субъективный выбор говорящих. Говорящий субъект — это субъект желающий,
и символектальные показатели его желаний могут подавлять другие и тем
самым обнажать скрытую сторону речи. Во многих случаях, когда
языковые показатели вариативности не зависят ни от пола, ни от возраста
и ни от каких-либо социальных переменных, следует допустить, что
решающие факторы их появления относятся к разряду символических:
субъект высказывания захвачен целой гаммой внутренних побуждений:
он стремится освободиться от эмблематических признаков своей
принадлежности к непрестижному социальному слою или же отождествить
себя с идеальной социальной общностью посредством подражания
определенным способам произнесения звуков; тогда вновь появляется уже
оставленное произношение, усваиваются новые артикуляторные
навыки, возникают гиперкоррекции, характерные для образованных людей.
Иллюстрацией последней служит связывание без сцепления8), которое
заключается, например, в том, что во фразе // avait un plan 'У него был
план' слово avait произносят как avète^ при том что оно отделено четко
паузой от последующего un, и отсутствие сцепления должно бы анну-
8) Под сцеплением (enchaînement) в данном случае понимается произнесение сочетания
слов как единого фонетического слова, разделенного на слоги независимо от границ слов-
компонентов; // avait un plan при наличии сцепления произносится как i-la-vai-tun-plan. —
Прим. перев.
17*

268
Часть третья. Теоретические перспективы
лировать связывание. Было замечено [Encrevé 1983], что во Франции,
в течение определенного периода времени, в политических выступлениях
высших должностных лиц содержалось тем больше подобных
связываний — неадекватных гиперкоррекций, чем более высокое место занимал
говорящий в политической иерархии, словно он был убежден, что ему
следует иметь вид респектабельного человека, для которого орфография —
нечто само собой разумеющееся и который делает так, чтобы все об этом
знали. Однако речь идет не только о произношении, но и о стиле вообще
как отражении индивидуальности каждого говорящего; он улавливается
при слушании или чтении благодаря особому отбору лексики, то
более современной, то более архаичной, и благодаря синтаксису, который
может быть более строгим или более свободным [Houdebine 1983].
От символектальных показателей в собственном смысле слова
целесообразно отличать сигналы, определяемые как внешние, намеренные
или ненамеренные, проявления чувств. Носителем сигналов часто
является интонационный контур, который, как известно, не всегда может
быть истолкован однозначно. Когда языковые признаки варьирования
соответствуют не «объективным» переменным, таким, как пол, возраст
или статус, а переменчивым состояниям души, то в лучшем случае можно
лишь констатировать наличие языковых признаков, обычно
просодических, но не всегда возможно приписать каждому из них определенное
содержание, которое под единой формой вбирало бы в себя
разнообразные настроения человека диалогического. Как и символектальные
показатели, сигналы, используя случайный лексический материал,
служат выражению субъективности со всеми ее изгибами. Несмотря на
непререкаемые правила грамматики, человек постоянно вписывает свою
непохожесть на других в ткань языка. Вибрации слова — еще один след,
оставляемый его индивидуальностью.
Человек вписывает в язык также и декларацию о своей этнической
принадлежности. Побуждающая его к этому потребность дает нам ключ
к пониманию некоторых особенностей эволюции, иначе никак не
объяснимых. Этнолектальные показатели наделены функцией, которую в
терминологии, отличной от нашей, было предложено назвать этнодемар-
кационной [Allières 1975]: специфическая общность людей запечатлевает
в языке свое стремление добиться признания своей инаковости. Это
желание обостряется в тех пограничных регионах, где непосредственное
соседство этносов делает более настоятельной необходимость утвердить
свою идентичность путем противопоставления. По этой причине,
например, гасконцы, проживающие в южной части Жиронды, вблизи старой
границы, отделявшей Аквитанию от кельтов и битуригов, продолжают
употреблять не сохранившиеся в других местах основы //У- и Wr- в формах
будущего времени глаголов ténguer 'держать' и vénguer 'приходить'. В
современном иврите Израиля обнаруживаются интересные пары акцентных
противопоставлений: словам xenit 'свобода', tikvd 'надежда', bimd 'сцена'

Глава XI. Вибрации слова
269
с ударением на последнем слоге противопоставлены xérut 'политическая
партия Херут', ha-tikva 'Ха-тиква' (название государственного гимна
Израиля) и ha-Ыта Табима* (государственный театр), с ударением на первом
слоге. Последнее ударение характерно для идиша, в то время как первое
свойственно классическому ивриту. А поскольку слова с ударением, как
в идише, обозначают типичные реалии именно современного Израиля,
можно предположить, что европейские евреи, носители идиша, говоря
на идише о явлениях, возникших в их среде, ставили ударение на
обозначавших их словах в соответствии с родным языком. Можно привести
много других примеров, взятых из самых различных культур,
показывающих, каким образом происходит утверждение социальной идентичности
языковыми средствами [Hagège, Haudricourî 1978].
Когда какая-либо общность людей оставляет на языке хорошо
заметный отпечаток своей идентичности, последний служит признаком ее
жизненности. И этот признак можно считать положительным.
Действительно, на другом конце шкалы мы находим такие группы людей, которые
не только не имеют права утвердить свою инаковость посредством языка
как источника вариативности или запечатлеть п нем свою идентичность,
но и пользуются словом в минимальном объеме. Впечатляющие примеры
потери языка как следствие социальной изоляции можно найти даже
в Европе: «Лишенные возможности пользоваться наречиями, которые
являются для них традиционными с этнической и социальной точки
зрения, отрезанные от пользования языками, бытующими в господствующей
среде <...> нищие крестьяне Базенто (Италия) <...> буквально не
могут больше разговаривать. Они страдают от глубокого и радикального
дефицита вербализации» [De Mauro 1974, 822]. Человек как вид
настолько диалогичен по своей природе, что, когда возможности для диалога
закрываются под давлением нищеты и изоляции, речь уступает место
бормотанию, а жизнь — социальной полусмерти.
Тем не менее, изучение вариативности как признака жизни не
должно давать повода для сокрытия рекуррентностей, из которых и состоит
язык. Выше уже было сказано, что вариативность связана с системой.
Она связана с ней и в другом смысле. Не следует доводить до крайности
мысль социолингвиста У.Лабова [Labov 1976], который не позволяет
относить за счет вариативности, чтобы отделаться от нее, структуры,
считающиеся «отклоняющимися», «разговорными» или «диалектными».
На самом деле у них есть своя грамматика. Вибрации слова, из коих
творится история языка (как мы убедились на примере местоименных
форм обращения), ни в коем случае не анархичны. Они формируются
в систему, и диалектика ограничений и свобод также играет в ней свою
роль. Вариативность как внутренне присущее норме качество не то же
самое, что произвол по отношению к обязанности. Речь идет о двух
составляющих, связанных неразрывной связью, и социо-оперативная
лингвистика изучает их в их солидарности.

Глава XII
Любовь к языкам
От языковой способности к речи
через Язык, один язык и многие языки
Все лингвисты рассуждают о языковой способности, о языке, о
дискурсе. Однако потребность в эксплицитных определениях возникает как
конечный результат, а не априорное условие. Этот результат, между
прочим, необходим; если его нет, то возникает впечатление, что лингвисты,
негласно отдавая предпочтение тому или иному аспекту, имеют дело
с разными предметами. Поэтому, после того, как мы закончили наше
путешествие по территории слова, нам следует описать особенности поля
исследования, его предмета и соответствующих дисциплин. Иначе говоря,
мы должны изложить тот способ, каким определяются исходные понятия
в результате молчаливого соглашения между современными лингвистами,
принадлежащими к разным направлениям. И первым из этих понятий
является понятие языковой способности, которая для человеческого
вида является определяющей. Исследовать язык — значит рассматривать,
как человек использует эту способность, начиная с «истоков», о
которых лингвистика говорит мало. Это также означает изучать иные формы
общения, кроме словесных (языки жестов, языки глухонемых и т.д.),
и патологические случаи (различные типы афазии).
Контрапунктом языковой способности выступает язык. Не один язык
и не многие языки, а Язык как сложное образование — средоточие тех
черт, которые помогают обрисовать облик человека в его определяющем
отношении к собственному коду и способу использования этого кода.
Можно также интересоваться не Языком вообще, а одним языком, то
есть системой систем, используемой в процессе диалогического общения,
в которой двусторонние знаки (звук и значение) распределены по
формальным и функциональным классам. Из этой характеристики можно
вывести дедуктивным путем различные признаки, а затем
верифицировать их применительно к реальным языкам.
Если отправной точкой исследования являются реальные языки, то
следует применить метод индукции и обследовать фонологию, морфо-

Глава XII. Любовь к языкам
271
синтаксис и лексику возможно большего числа языков. Речь теперь идет
не о свойствах Языка вообще, а о языках как живых объектах,
находящихся в центре коммуникативного поведения членов конкретных сообществ,
которые благодаря этим объектам характеризуются как отличные друг
от друга. Сравнение языков укажет путь, по которому должны пойти
поиски универсалий и на их фоне обозначатся составные части
языковой типологии. В нашей книге мы постарались наметить основные вехи
указанных путей исследования.
Наконец, предметом исследований можно выбрать различные
дискурсы, и сделать это можно по крайней мере двумя способами. Есть
лингвисты, не отделяющие тексты от конкретной языковой системы,
манифестацией которых эти тексты являются. Они
противопоставляют ее другой системе в процессе конвертирования одних дискурсов
в другие, тем не менее последние сквозь новую языковую
решетку повествуют о том же самом. Эта бесконечная тавтология
захватывает воображение. Переводчики упиваются ею, ибо желание
переводить лежит в самой основе понятия человеческого, определяет его,
оно находится в центре всех перипетий, в результате которых
судьбы наций, поначалу чуждых друг другу, оказываются близкими. Эта
всепожирающая страсть к выражению того же иными словами
никоим образом не беспричинна, она заполняет переводами громадные
библиотеки. Вавилонское смешение языков вызывает постоянный
интерес. Самые безрассудные рассматривают его даже как самоцель. Эта
страсть, заставляющая пребывать в постоянных поисках наилучшего
оформления сообщений с одинаковым смыслом средствами двух
гетерогенных систем, есть не что иное, как обратная сторона любви
к языкам.
Однако дискурсами можно увлекаться и по-иному. Теперь речь идет
не о том, чтобы с неиссякаемым упорством удерживать блуждания
смысла в границах Тождественного. Напротив, теперь предпочтение отдается
смутной сложности новых способов выражения, которые
беспрестанно обновляют смысл. Это могут быть и устные, и письменные тексты,
в которых взаимодействует множество факторов деконструкции и
формирования смысла.
Среди иных объектов исследования языковая способность
занимает особое место. Понятие языка как основополагающей способности
человека не таково, чтобы вызвать к себе страстное отношение. Один
язык (une langue) — такой объект, контуры которого способна
очертить эпистемология. Неопределенный артикль достаточно ясно
указывает на то, что этот объект больше говорит не страждущему
воображению, а классифицирующему разуму, и привлекает внимание к общему.
Остаются Язык и все языки. Они действительно являются местом
приложения творческих усилий и могут порождать самые разнообразные
устремления.

272
Часть третья. Теоретические перспективы
Страсть высказывать(ся)
Для говорящего на данном языке говорение и лежащее в его основе
знание системы этого языка образуют нерасторжимое целое. Ситуации,
когда они отрываются друг от друга, редки, но тем самым они еще лучше
подчеркивают важность этой неразрывной связи. Так, иностранец,
который выучил некий язык в зрелом возрасте или который с самого детства,
наряду с родным языком, часто слышал речь на этом языке, но редко
пользовался им сам, обычно лучше понимает его, чем говорит на нем.
Такого типа носитель языка легче воспринимает речь, чем производит
ее, он знает основную часть грамматики и лексики, но не может
выражаться на этом языке так же спонтанно, как на родном. Таким образом,
у него наблюдается весьма поучительный отрыв языка от речи: то, что
воспринимается, принадлежит языку; то, что (более или менее удачно)
производится, принадлежит речи.
Однако, за исключением этих периферийных ситуаций, в общем
случае язык и речь тесно связаны. Если отвлечься от элементарного
нарциссизма тех, кто «любит слушать себя» и получает от
собственных речевых произведений удовольствие, близкое к самолюбованию,
привязанность к языку выполняет важнейшую регулирующую функцию.
Язык — условие стабильности, как социальной, так и психологической.
Конечно, известны случаи равнодушия к языку, но они легко
объяснимы. Потомки эмигрантов, которые, начиная с определенного поколения,
начинают использовать в качестве единственного или основного язык
страны пребывания, поступают так по той причине, что в их
сознании вырастает символическая ценность иной системы коммуникации,
переживаемой как отражение их нового гражданства. Она может стать
столь же высокой, что и ценность родного языка для
эмигрантов-родителей, оказавшихся на стыке двух культур. Бывает и так, что некоторые
группы населения перенимают престижный язык соседей. Но в этом
случае ими движет желание выйти из политической и социальной изоляции,
в которую их заталкивает пользование миноритарным языком в
условиях в высшей степени централизованного государства. Если они не могут
найти в своей истории достаточно убедительных доводов в пользу защиты
собственного языка, особенно когда наличие письменности у соседнего
языка наделяет его престижем, столь же высоким, сколь и
необоснованным, они бросают свой национальный язык. Так случилось с бацбийцами
и андийцами на Кавказе, для которых языком престижа является
грузинский и аварский, соответственно; такова нередко ситуация, в которой
оказываются белорусы по отношению к русскому языку [Hagège 1983b,
40]. Наконец, существуют полупатологические случаи отвращения к
родному (материнскому) языку как формы замещения ненависти к матери.
Часто цитируется пример, приведенный Вольфсоном [Wolfson 1970].
Однако это все пограничные случаи, в обычных же ситуациях язык
является предметом привязанности. Язык — пространство символичес-

Глава XII. Любовь к языкам
273
кого освоения мира. Субъект высказывания через свой язык переживает
свое отношение к коллективу, пользующемуся тем же языком. Об этом
эксплицитно говорит само словоупотребление: говорящий вступает в
общение с группой. Извлекая из социальной общности свои личностные
характеристики, он вкладывает самого себя в язык, лежащий в основе
этой общности.
Металингвистический фантазм
Специалист по языку стремится говорить о нем со стороны. Ему
нужно гарантировать связность дискурса, избежать замыкания в
кругу речи-предмета-говорящего-субъекта. Поэтому ему приходится строить
некий метаязык, то есть описательную модель, которая, несмотря на
использование слов все того же языка, позволяет смягчить последствия
неизбежного замыкания в порочном кругу. Для этого метаязык должен
отрывать слова от почвы неоднозначных дискурсов, чтобы придать им
строгость, присущую научным построениям. Однако, как далеко можно
зайти в этом направлении?
Некоторые лингвисты усматривают, например, в значении слова
jument 'кобыла' два семантических инварианта, или минимальных
признака; их можно записать так: + ÉQUIDÉ "особь семейства лошадиных'
и + FEMELLE 'самка'. Эти признаки не исчерпывают референциальных
признаков, гораздо более многочисленных, которые составляют понятие
«кобыла», но они считаются достаточными для метаязыка, поскольку
позволяют противопоставить слово jument 'кобыла' как слову cheval 'конь'
(+ ÉQUIDÉ 'особь семейства лошадиных', + MÂLE 'самец'), так и слову
vache 'корова' (+ BOVIDÉ 'особь семейства полорогих', + FEMELLE
'самка'). Когда приверженцам подобного рода анализа бросают упрек
в наличии круга в толковании, они обычно возражают (см. главу III,
с. 60-61), что эти обозначения не обычные слова французского языка,
а элементы металингвистического лексикона, обладающие объективными
свойствами, помимо всякого их вхождения в реальный язык. Однако, как
доказать, что лингвист, при интерпретации этих семантических
элементов, не опирается на интуитивное восприятие лексических элементов,
которые в письменном коде тождественны условным этикеткам его
металингвистического письма?
Тогда можно предположить, что на самом деле нет иного метаязыка,
кроме того, что с давних времен и в самых разных культурах доступен
обычному школьнику, а именно, метаязык как совокупность
технических терминов грамматики, как, например, французские термины singulier
'единственное число', première personne 'первое лицо', préposition
'предлог', adjectif 'прилагательное', subordonnée 'придаточное' и т.д. Это
действительно металингвистические слова, и хотя они специализировались

274
Часть третья. Теоретические перспективы
в качестве технических терминов, тем не менее не принадлежат к
формализованному метаязыку. Поэтому они позволяют избежать той апории,
в которой замыкается последний. Эта апория обусловлена по крайней
мере двумя фактами: с одной стороны, «мы <...> вынуждены признать
множественность метаязыков, как по причине разнообразия языков, так
и по причине разнообразия лингвистических теорий»; с другой стороны,
даже если бы этой трудности не существовало, лингвистика, сама будучи
формальным языком первого порядка, в свою очередь потребовала бы
наличия «формального языка второго порядка, чтобы верифицировать
его непротиворечивость». На самом же деле ничего подобного не
наблюдается: «именно на естественный дискурс возлагается задача отражения
формализованного языка» [Rey-Debove 1978, 8]. На этот естественный
метаязык не распространяется часто упоминаемый запрет: «Метаязыка
не существует», который относится к логическому метаязыку1). Можно
понять и одобрить воодушевление Ж. Лакана, вызванное этим запретом,
когда мы читаем следующие его слова: «Никакой язык не способен
изречь истину об истинном, поскольку истина опирается на то, что она
говорит, и у нее нет другого способа сказать это». В другом месте он
говорит: «Значение всегда отсылает к значению, и ничто не может быть
показано иначе, как с помощью знака <...> В той мере, в какой аналитик
заставляет замолкнуть в себе посредствующий дискурс, чтобы открыть
себя последовательности истинных речей, он не в состоянии поставить
на его место свое релевантное истолкование» [Lacan 1966, 868, 352-353].
Почти повсеместное существование, по крайней мере в культурах
с грамматической традицией, металингвистического лексикона,
содержащего термины, подобные вышеупомянутым, свидетельствует о том, что
еще в давние времена находились индивиды, которые сознательно
осмысляли ход такого бессознательного процесса, как говорение, и превращали
его в предмет упорядоченного дискурса, иными словами, они занимали
в отношении языка научную позицию. Аналогичным образом, и другие
спонтанные проявления человеческой сущности, будь то поведение в
обществе, имущественный обмен или ментальные и аффективные действия,
послужили объектом рефлексии, легшей в основу наук о человеке.
Однако не всегда лингвист ограничивается традиционными
обозначениями языковых сущностей. Он мог бы отобрать из них лишь те,
которые ему кажутся полезными, и, добавив в случае необходимости
созданные им самим обозначения, построить некую систему для описания
и объяснения языка, которая была бы предельно ясной и обладала бы
лишь умеренной дозой техничности; при этом ни в коей мере не была бы
поставлена под сомнение глубина прозрений лингвиста. Так и поступали
некоторые из величайших лингвистов, от Соссюра и Мейе до Бенвени-
ста, если ограничиться упоминанием лишь тех, кто писал по-французски.
Он имеет отношение и к понятию lalangue Лакана; см. [Arrivé 1985].

Глава XII. Любовь к языкам 275
В их трудах формулирование исследовательских дихотомий,
сравнительные реконструкции или построение теории высказывания нашли свое
выражение средствами элегантной, но строгой прозы, легко читаемой
и богатой мыслями. Для ее понимания не требуется никакого
дополнительного средства дешифровки.
Однако ностальгия по «научности», заставляющая прибегать к
внешним формам точных наук при отсутствии точного представления об их
проблемах и методах, иногда приводит к инфляции формальных
ухищрений, жертвой которой становится энтузиаст-лингвист со своими
безапелляционными суждениями. Влюбленный в свои собственные
формулировки, он упивается процессом выведения одних формул из других.
Или же, увлеченный своим собственным дискурсом, которым он
только и питается, обезопасив себя от всякого вмешательства реальности
и от всякого риска опровержения, которые подстерегают его на каждом
шагу, он погружается в риторику, пропитанную отзвуками современных
течений, и с удовольствием анализирует порочные круги в рассуждениях,
вокруг которых так любит вращаться любая чистая риторика.
Эта тирания эфемерна. Конечно, необходимо нарушить характерную
для многих теорий прошлого донаучную непрерывность связи между
изучаемым миром и импрессионистическим дискурсом, о нем
повествующим. Но если поиск метаязыка действительно отвечает этой
необходимости, излишества в этом деле тоже ничем не обоснованы. Никто
еще не доказал, что нагромождения формул, напоминающих формулы
алгебры, обладают большей объяснительной силой, не говоря уже о том,
что они, якобы, способны привести к открытию новых фактов. Это
возражение, несомненно, учитывается авторами, если судить по обычной для
них практике снабжать толкованиями формулы, которые по идее должны
быть самодостаточными2). Что же касается автаркических
разглагольствований, то их интерес заключается в том, что они свидетельствуют
о той любви, которую питают лингвисты к дискурсу о языке. Тяга к ним
издревле прослеживается в истории лингвистической рефлексии.
Тривиальность содержания становится менее очевидной, если облечь его
в изысканные одеяния. Испытывая сладострастное влечение к
прекрасному дискурсу, грамматист может избрать язык лишь в качестве повода
и глубоко запрятать предмет своего исследования, наслаждаясь
разговорами по его поводу. Или же, увлеченный игрой в метаязык, лингвист
сбивается на людический вид деятельности, вместо того чтобы просто
использовать метаязык в качестве удобного инструмента.
И тогда его труды становятся труднодоступными, а значит, мало
известными. Те, кто сам профессионально не ведет научных исследований,
с трудом могут поверить в общественную и даже интеллектуальную по-
2* В книге [Hagège 1976,177-178] приводится пример, иллюстрирующий такое положение
дел в некоторых современных лингвистических работах.

276
Часть третья. Теоретические перспективы
лезность подобных изысканий, эзотерический характер которых словно
нарочно оберегает их от всяких попыток понять их суть извне. Даже
по мнению других ученых, не-лингвистов, в частности, тех, кто работает
в иных областях гуманитарного знания, такие труды не достигают своей
цели. Лингвистика должна остерегаться формализаторского эзотеризма,
и тогда она будет,способна выполнить свою основную задачу; она должна
перестать быть некой схоластикой, когда другие специалисты не
видят, какое влияние она может оказать на их собственные исследования.
В этом случае она сможет стать тем, чем она, по мнению многих,
обескураженных ее карикатурностью, не являлась до сих пор, — дисциплиной,
способной пролить свет на социально-историческую действительность.
Языки как предмет любви
Направляют ли субъекты говорения-желания свои желания на сам
язык? Этот «инструмент», который они бесознательно оттачивают на
протяжении веков, пытаясь при случае, когда ими овладевает фантазм
хозяина слова (см. главу VIII), подчинить его своему контролю, не есть некая
застывшая абстракция. Для того, кто говорит и, в частности, для того, кто
избрал своей профессией говорить о говорении, то есть для лингвиста,
язык может стать предметом любви. Однако есть ли что-либо общее
между привязанностью человека к родному языку как к некой неотчуждаемой
территории, расположенной внутри него самого, и удовольствием
грамматиста, избранного самим языком, который в свою очередь избрал этот
язык в качестве предмета своих занятий не столько из-за того, что ему
надо чем-то жить, сколько из-за того, что он увлечен им? И нет ли людей,
равнодушных или враждебных к языкам, а может быть, есть и лингвисты,
которые не любят языков?
Желание высказать себя в языке живет в любом говорящем.
Любовь же к языкам вовсе не универсальна. Удивляет сам предмет любви,
ведь речь идет о некотором количестве систем, которые воспроизводят
одно и то же, — то, что можно высказать средствами одной-единственной
системы. Последняя, именуемая родным, или доминирующим, языком,
ни в коей мере не исключается из числа предметов, на которые
направлено желание обладания. Но верно и то, что ситуации двуязычия
благоприятствуют любви к языкам, если только эти ситуации не
возникают в силу политической или общественной необходимости, которая
на рынке лингвистических ценностей приводит к обесценению
родного языка и заставляет говорящего заплатить высокую цену за изучение
престижного языка, более дорогого, но более рентабельного.
В глазах глоссофила умножение тождественных сущностей вовсе
не составляет препятствия. Другим может показаться абсурдным и
бесполезным бесконечное повторение одного и того же содержания под
разными масками. Но для глоссофила языки — предмет любви. Он их

Глава XII. Любовь к языкам
277
любит ради тех ассоциаций между определенными звуками и
определенными значениями, которые в нем образуются, ради тех фраз, которые
можно на них составить, ради тех слов, которые в каждом языке
образуют такие разные и всегда тонко разработанные сети
противопоставлений. Желая произвести некий смысл, он произносит иностранные звуки
с наслаждением человека, поглощающего изысканные блюда, или с
наслаждением ребенка, сосущего грудь. Впитывать в себя молоко матери
и говорить на языке матери — казалось бы, совершенно
противоположные действия: одно позволяет что-то получить, а другое — вывести вовне.
И все же они сходны, эти два неосознанных действия, и совершаются
они в одном и том же месте — во рту.
Есть любители, которые сосредоточивают свою страсть на одних
только словах, составляя из них внушительные списки. Таков Синок
Ж. Перека [Perec 1978, часть 3, глава LX]. Более пятидесяти лет он
исполнял в издательстве «Ларусс» любопытную обязанность «убийцы слов»;
он отправлял в безымянные могилы, приготовленные для захоронения
отмирающих таксономии, многие тысячи слов, которые должны были
исчезнуть, чтобы освободить место для новых слов, найденных другими
редакторами. После выхода на пенсию, его стало мало-помалу одолевать
раскаяние за совершение стольких лексических преступлений. Тогда он
стал читать множество книг, собирать ученые термины, просиживать
целые дни в библиотеках, и в конце концов решил составить большой
словарь забытых слов, следы которых он выискивал повсюду. Подобные
странствия по языкам часто остаются уделом любителей. Те, кто в них
нуждается, часто движимы страстью, но не всегда обладают техническими
навыками. Логофил не всегда бывает филологом.
Однако любитель языков не обязательно совпадает в одном лице
с собирателем слов. Глоссофил пассионарного типа ближе к грамматисту,
чем к этимологу, который приходит в изумление, вглядываясь
близорукими глазами в индивидуальные истории слов и не очень заботясь
о месте, занимаемом ими в лексической системе. Глоссофил же с нежной
заботливостью коллекционирует описания языков. Многие и этим не
довольствуются, а успокаиваются лишь тогда, когда овладевают всеми этими
языками, причем достаточно глубоко, чтобы вести беседу с их
естественными носителями. Выучить еще один язык означает для них испытать
пьянящую радость еще одной победы. Они переживают фрустрацию из-за
того, что не могут изучить все языки; конечно, они и близко не могут
подойти к адамическому идеалу состояния невинности, которого »жаждут
достичь те, кто испытывает ностальгию по довавилонским временам
или предается эсперантистским мечтаниям. Их неистовое стремление
к разнообразию, вполне возможно, всего лишь обратная сторона тайного
влечения к единому, однако внутренне оно переживается как поиски
особенного.

278
Часть третья. Теоретические перспективы
Другие любят языки бескорыстно и не ставят себе целью овладеть
ими; они не претендуют ни на дружбу с ними, ни на ученый контроль
над ними. Эти платонические воздыхатели получают достаточно
удовольствия, всего лишь внимая чужестранным звукам. В предельном случае
они даже не стремятся понять их. Ибо любить звук ради него самого
значит очистить его от «паразитарных наростов», возникающих по вине
смысла. Однако языки образуются именно как результат установления
неразрывной связи двух сторон, каждая из которых вовсе не
паразитирует на другой. Вот почему вздыхающий фономан далек от истинной
любви к языкам, но благодаря ему мы лучше понимаем, из чего они
складываются.
Можно ли утверждать, что глоссофил наделен «языковым даром»?
Не помогает ли ему на самом деле овладевать одним языком за
другим гомологичность их структур, существующая вопреки всем различиям
между ними, а также его глубокая заинтересованность в этом деле?
Откуда возникает этот порыв, как мы можем «научно объяснить»
действия, побудительная причина которых скорее обнаружится в результате
психоаналитического расследования? Ответ, который дает нам «здравый
смысл», имеет по крайней мере то достоинство, что он не
двусмыслен. Даже те глоссофилы, которые вроде бы любят языки как нечто
самодовлеющее, испытывают радостные чувства коллекционера при
обнаружении различий. За бесконечным разнообразием языков проступает
зачаровывающее разнообразие культур. Языки — принадлежность тех
обществ, которые ими пользуются, и одна из характеристик,
определяющих каждое общество. Для любой культуры любой Другой — источник
изумления независимо от того, вызывает ли его экзотичность интерес
или настороженность. Влюбленный в языки увлечен инаковостью —
инаковостью культур, проступающей сквозь инаковость языков. Среди
прочих целей нашей книги было найти рациональное оправдание этим
искателям приключений.

Эпилог
Любой субъект высказывания в той или иной форме интересуется
своим языком, и даже тогда, когда он запрещает себе делать это. Язык
так же ему интересен, как и он сам. Те, кто посвящает себя
профессиональному изучению языка, выкраивают себе некую техническую область
знания, по поводу которой они произносят упорядоченные дискурсы.
У них найдется не один солидный аргумент в пользу превращения языка
в объект научного поиска. Такова цена серьезного вклада в познание
человека через его языковую деятельность. Наивные наблюдения и
традиционные учения, чей срок годности постоянно продлевается, проходят
мимо существенных сторон языка по причине их же благих
намерений. Одним примером из сотен других может служить иллюзия, питаемая
по поводу адекватности звуков буквам в языках с алфавитной
письменностью, чья орфография далека от произношения, как во французском или
английском. Поэтому у лингвистики достаточно оснований претендовать
на статус науки.
Почему же тогда в последней четверти XX в. лингвистика утратила
свой былой престиж? Почему ей не удалось сдержать свои обещания?
Почему ее считают даже ответственной за эзотерические блуждания иных
дисциплин, имеющих дело с языком, как, например, литературный
анализ в определенном его понимании? Ведь лингвистика, изучая самое
человеческое, что есть в человеке, никак не может быть замкнутой
областью знания. По-видимому, лингвистика стала жертвой крайностей,
умножения ненужной изощренности, в результате чего некоторые из ее
достижений были использованы неверно. Одержимость научностью
придала ее облику ложную строгость, равную которой нельзя обнаружить
более нигде, включая самые точные науки. Увлечение формальной
записью в конце концов загнало ее в тесную келью технического дискурса,
так что с трудом можно представить себе, что предметом этого дискурса
может быть человек говорящий. Ибо из него не только изгнаны история
и социальность, но и человеческое превращается в нем в предельную
абстракцию, а слова не говорят ни о чем.
Вывести лингвистику из изоляции может сам человек диалогиче-
скиЧ. Ибо он не только объект, который избирает себе лингвистика.
Самим своим поведением он вполголоса подсказывает ей кое-что
относительно выбора методов. Разумеется, мы не хотим этим сказать, что
ему надо верить на слово (на слова), но от него лингвист может вновь

280
Эпилог
научиться мыслить диалектически. Способ, которым человек на
протяжении своей длительной истории или истории совсем короткой, если
речь идет о специальных языках, конструирует, деконструирует и
реконструирует свои языки, разнообразя их типы на фоне инвариантов,
обусловленных самой природой человека; овладение знаком, а через знак
и овладение миром с его симультанностями, которые человек
подвергает перераспределению; утверждение своей власти через реформы языка
и создание письменности в предвидении новых проблем, порождаемых
новой техникой, — вот некоторые из тех извилистых путей, по которым
движется человек диалогический. Лингвистика поступит правильно, если
учтет динамику его поступков, не подрывая, разумеется, свой статус
посредством примитивной имитации собственного предмета исследования.
Человек диалогический, этот постоянно обновляющийся продукт
диалектики ограничений, будущие формы которых нам не известны, и свобод,
мера которых будет зависеть от его способности преодолевать трудности,
постоянно возникающие на горизонте, по самой своей природе таков,
что может сам проставить некоторые ориентиры для будущего дискурса,
который будет говорить о нем в целом, а не о его различных масках.
Лингвисту стоит обратить на него свой взор.
Вполне вероятно, интерес, которого заслуживает человек говорящий,
в будущем только возрастет. Быть может, лингвистике, при условии, что,
изучая язык, она будет считать подлинным своим предметом человека,
суждена блестящая будущность, как и другим гуманитарным наукам, с
которыми, как мы убедились, она связана глубинными связями. Ибо может
случиться так, что в один прекрасный день человек осознает смертельную
опасность, какую представляют для его существования и его естественного
окружения неуправляемое и корыстное использование многочисленных
результатов, добытых точными науками. Быть может, он также осознает
разрыв, образовавшийся между весьма незначительной эволюцией его
мозга в течение последних двухсот тысяч лет, и фантастическим
прогрессом в познании мира. Этот разрыв порождает множество вопросов
и этического, и интеллектуального порядка. Если человек верно оценит
сложившуюся ситуацию, тогда, ни на йоту не ослабляя своих усилий
по обнаружению законов физического мира и законов биологии своего
собственного организма (еще так мало изученных), но контролируя при
этом применение добытых результатов, он сможет прилагать свои усилия
с большей уравновешенностью. Для этого ему придется уделять больше
внимания своей психической и социальной природе, составляющей
предмет гуманитарных наук. Потребность в таком равновесии, быть может,
есть нечто для человека намного большее, чем просто требование его
разума. Можно даже надеяться, что разрыв между гуманитарными науками
и науками о вселенной будет уменьшаться. Однако, не означают ли мечты
об их гармоничном единстве то, что мы вновь увлеклись некой химерой?
И все же ничто не запрещает нам предаваться столь дерзким мечтаниям.

Литература
Аристотель. Метафизика // Аристотель. Сочинения в 4-х т. Т. 1. М.: Мысль, 1975.
Марр Я. Я. Язык и современность. Л.: СОЦЭКГИЗ — ГАИМК, 1932. (Известия
государственной академии истории материальной культуры. Вып. 60).
Платон. Федр // Платон. Собр. соч.: В 4-х т. Т. 2. М.: Мысль, 1993.
Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М.: ИГ «Прогресс»,
«Универс», 1993.
Сталин И. Марксизм и вопросы языкознания. М.: Госполитиздат, 1953.
AarsleffH. The study of language in England, 1780-1860. Princeton, N.Y.: Princeton
University Press, 1967.
AbelK. Über den Gegensinn der Urworte. Leipzig, 1884.
Abraham К. Étape prégénitale [1916] //Abraham К. Œuvres complètes. IL Paris: Päyot,
1966.
Alleton V. L'écriture chinoise. Paris: P. U. F., 1970. (Coll. «Que sais-je?»)
Alleyne M. С Comparative Afro-American. Ann Arbor Karoma, 1980.
Alliens J. La fonction ethno-démarcative en linguistique // Actes du IIe Colloque de
Linguistique fonctionnelle. Clermont-Ferrand: C.R.D.P., 1975. P. 173-180.
Armogathes J.-R. Néologie et idéologie dans la langue française au ХУ11Г siècle //
XVIir Siècle. 1973, №5. P. 17-28.
Arrivé M. Quelques notes sur le statut du métalangage chez J. Lacan // DRLAV. Paris,
1985, №32. P. 1-19.
Auroux M. L'ambiguïté humaine. Paris: Buchet-Chastel, 1983.
Auroux S. La sémiotique des Encyclopédistes. Essai d'épistémologie historique des
sciences du langage. Paris: Päyot, 1979.
Austin /. L. How to do things with words. Oxford: Oxford University Press, 1962.
Ayoub M.R. Bi-polarity in Arabic kinship terms // Lunt G.H. (ed.). Proceedings of the
Ninth International Congress of Linguists. The Hague, 1964. P. 1100-1106.
Bain A. Logic. London, 1870.
Baker P., Corne С. Isle de France Creole. Ann Arbor. Karoma, 1982.
Bakhtlne M. Esthétique et théorie du roman. [1965]. Trad. fr. Paris: Gallimard, 1978.
Bally С. Linguistique générale et lingustique française. Bern: Éd. Francke, 1932; 4e éd.,
1965. (Рус. пер.: Баяли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского
языка. М.: УРСС, 2001.)
Baratin A/., Desbordes F. L'analyse linguistique dans l'Antiquité classique. 1. Les théories.
Paris: Klincksieck, 1981. («Horizonts du langage»)
Barblzet J. Le problème du codage cérébral, son rôle dans les mécanismes de la
mémoire//Annales Médico-psychologiques, 122e année. 1964, n°l. P. 1-28.
Barthes R. Le bruissement de la langue. Essais critiques IV. Paris: Éd. du Seuil, 1984.

282
Литература
Bateson G. Vers une écologie de l'esprit. Trad. fr. Paris: Éd. du Seuil, vol. 1, 1977, vol. 2,
1980. (Перевод американского издания 1972 г.)
Batteux Ch. Lettres sur la phrase française comparée avec la phrase latine. Paris, 1748.
Batteux Ch. Nouvel examen du préjugé de l'inversion, pour servir de réponse à
M. Beauzée. Paris, 1767.
Beauzée N. Grammaire générale. Paris, 1767.
Beauzée N. Langue // Encyclopédie Méthodique. Grammaire et Littérature. T. II.
Paris, 1789. (Рус. пер.: Бозе H. Язык // Французские общие, или
философские грамматики XVIII - начала XIX века. Старинные тексты. М.: ИГ
«Прогресс», 2001.)
Bearth Т. Is there a universal correlation between pitch and information value? // Wege
zur Universalienforschung. Sprachwissenschaftliche Beitrage zum 60. Geburtstag
von Hansjakob Seiler, hrsg. von G. Brettschneider und С Lehmann. Tübingen:
Gunter Narr Verlag, 1980.
Begley S. The fossils of language // Newsweek, 15.03.1982. P. 80.
BettE. T. The development of mathematics. New York; London, 1945.
Benveniste E. Structure des relations de personne dans le verbe // Bulletin de la Société
de Linguistique de Paris, vol.XLIII, 1946, № 1. P. 1-12. Перепечатано в:
Benveniste E. Problèmes de linguistique générale. Paris: Gallimard, 1966a. P 225-236.
(Рус. пер.: Бенвенист Э. Структура отношений лица в глаголе // Бенвенист Э.
Общая лингвистика. 2-е изд. М.: УРСС, 2002. С. 259-269.)
Benveniste E. La phrase nominale // Bulletin de la Société de Linguistique de Paris, 1950,
46, 1. Перепечатано в: Benveniste E. Problèmes de linguistique générale. Paris:
Gallimard, 1966b. P. 151-167. (Рус. пер.: Бенвенист Э. Именное предложение //
Бенвенист Э. Общая лингвистика. 2-е изд. М.: УРСС, 2002. С. 167-183.)
Benveniste E. Remarques sur la fonction du langage dans la découverte freudienne //
La Psychanalyse, 1956, I. P. 3-16. Перепечатано в: Benveniste E. Problèmes de
linguistique générale. Paris: Gallimard, 1966c. P. 75-87. (Рус. пер.: Бенвенист Э.
Заметки о роли языка в учении Фрейда // Бенвенист Э. Общая лингвистика.
2-е изд. М.: УРСС, 2002. С. 115-126.)
Benveniste E. Catégories de pensée et catégories de langue // Les Études philosophiques,
1958, №4. Перепечатано в: Benveniste E. Problèmes de linguistique générale.
Paris: Gallimard, 1966d. P. 63-74. (Рус. пер.: Бенвенист Э. Категории мысли
и категории языка // Бенвенист Э. Общая лингвистика. 2-е изд. М.: УРСС,
2002. С. 104-114.)
Benveniste £. Les niveaux de l'analyse linguistique [1964] // Benveniste E. Problèmes de
linguistique générale. Paris: Gallimard, 1966e. P. 119-131. (Рус. пер.: Бенвенист Э.
Уровни лингвистического анализа // Бенвенист Э. Общая лингвистика. 2-е
изд. М.: УРСС, 2002. С. 129-140.)
Benveniste E. Sémiologie de la langue // Semiotica, 1969, I. Перепечатано в:
Benveniste E. Problèmes de linguistique générale. II. Paris: Gallimard, 1974a. P. 43-66.
(Рус. пер.: Бенвенист Э. Семиология языка // Бенвенист Э. Общая
лингвистика. 2-е изд. М: УРСС, 2002. с. 69-89.)
Benveniste E. Problèmes de linguistique générale. II. Paris: Gallimard, 1974b.
Besançon A. Présent soviétique et passé russe. Livre de poche. Paris, 1980. (Coll.
«Pluriel»)
Bickerton D. Roots of language. Ann Arbor. Karoma, 1981.

Литература
283
BloomßeldL. Langauge. London: Allen & Unwin, 1933. (Рус. пер.: Блумфилд Л. Язык.
M.: УРСС, 2002.)
Bodouin de Courtenay I. Vermenschlichung der Sprache. Hambuig, 1893. (Sammlung
gemeinverständlicher wissenschaftlicher Vorträge. Neue Folge. Achte Serie. II. 173)
Bogoraz V.G. Chuckchee // Handbook of American Indian languages. IL Washington,
1922. P. 639-903.
Bolinger D. Universality // Bolinger D. (ed.). Intonation. Selected readings. Har-
mondsworth: Penguin Books, 1972. P. 313-315.
Bonald L. de. Mélanges littéraires, politiques et philosophiques. Vol. 1. Paris: Le Clerc,
1819.
Bonald L. de. Œuvres complètes. [lre éd., 1819]. T. III. Paris, 1864.
Bottéro V. J. De l'aide-mémoire à l'écriture // Actes du Colloque International de
l'Université Paris VII. Écritures, systèmes idéographiques et pratiques expressives.
Paris: Le Sycomore, 1982. P. 13-37.
Bouhours D. Les entretiens d'Ariste et d'Eugène. Amsterdam, 1671.
Bourdieu P. L'économie des échanges linguistiques // Langue française, mai 1977, № 34.
P. 17-34.
Bourdieu P. Ce que parler veut dire. Paris: Fayard, 1982.
Bréal M. Essai de sémantique. Paris, 1897.
Broca P. Perte de la parole: Ramollissement chronique et destruction partielle du lobe
antérieur gauche du cerveau // Bulletin de la Société d'Anthropologie, t. II, 1861.
Brosses Ch. de. Traité de la formation mécanique des langues. Paris, 1765.
Brunot F. Histoire de la langue française. Paris: A. Colin, 1966-1968.
Butor M. Le livre comme objet // Butor M. Répertoire H. Paris: Éd. de Minuit, 1954.
CalvetL.-J. La tradition orale. Paris: RU.F., 1984. (Coll. «Que sais-je?»)
Carroll L. Alice's adventures in wonderland [1865]. London: Macmillan, 1896;
переиздание New York: Potter, 1960. (Рус. пер.: Кэрролл Л. Приключения Алисы
в стране чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в
Зазеркалье. М.: Наука, 1990.)
Chafe W. L. Integration and involvement in speaking, writing, and oral literature //
Tannen D. (ed.). Spoken and written language / Advances in discourse processes,
9, Norwood (NJ), Ablex, 1982. P. 35-53.
Changeux J.-P. L'homme neuronal. Paris: Fayard, 1983. (Coll. «Le temps des sciences»)
Charpentier F. De l'excellence de la langue française. Paris, 1683.
Chomsky N Syntactic structures. The Hague; Paris: Mouton, 1957. (Trad, fr.: Paris: Éd.
du Seuil, 1969). (Рус. пер.: Хомский Н. Синтаксические структуры // Новое
в лингвистике. Вып. 2. М.: Прогресс, 1962.)
Chomsky N. Aspects of the theory of syntax. Cambridge (Mass.): M.I.T. Press, 1965.
(Рус. пер.: Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. M.: Изд-во МГУ, 1972.)
Chomsky N. Language and mind. New York: Harcourt, Brace & World, 1968. (Рус. пер.:
Хомский Н. Язык и мышление. M.: Изд-во МГУ, 1972.)
Chomsky N. La nature formelle du langage (приложение к кн.: Chomsky N. La
linguistique cartésienne. Paris: Éd. du Seuil, 1969). Франц. пер. Приложения
A в кн.: LennebergE. H Biological foundations of language. New York: Wiley, 1967.
Chomsky N.t Halle M. Principes de phonologie generative. Paris: Éd. du Seuil, 1973.
(Франц. пер. первой и четвертой части книги Chomsky N.t Halle M. The sound
pattern of English. New York: Harper & Row, 1968.)

284
Литература
Chomsky N. Reflections on language. New York: Pantheon Books, 1975.
Claudel P Œuvres en prose. Paris: Éd. de la Pléiade, s. d.
Claudel P Idéogrammes occidentaux. Paris: 1926.
Cohen D. Addâd et ambiguïté linguistique en arabe // Arabica, VIII, 1961. P. 1-29.
Colloque sur la traduction poétique, organisé par le Centre Afrique — Asie — Europe
de rinstitut de Littérature générale et comparée. Sorbonne Nouvelle — Paris III,
les 8-10 décembre 1972. Paris: Gallimard, 1978.
Condillac E. B. de. Œuvres philosophiques. I. Paris: Éd. Georges Le Roy, 1947.
Copineau. Essai synthétique sur l'origine et la formation des langues. Paris, 1774.
Coppens Y. Le singe, l'Afrique et l'homme. Paris: Fayard, 1983. (Coll. «Le temps des
sciences»)
Cordemoy G. de. Discours physique de la parole. Paris, 1668.
Court de Gébefln A. Le monde primitif analysé et comparé avec le monde moderne. Paris,
1773-1774.
Court de Gibelin A. Histoire naturelle de la parole, ou grammaire universelle et
comparative. Paris, 1816.
Damourette /., Pichon E. Des mots à la pensée. T. 1. Paris: D'Artrey, 1911.
DeBeerG.R. Embryos and ancestors. Revised edition. Oxford: Clarendon Press, 1951.
De Mauro T. Sociolinguistique et changement linguistique: quelques considérations
schématiques // Proceedings of the Xth International Congress of Linguists
(Bologna - Florence, 1972). T. II. Bologna: Il Mulino, 1974. P. 819-824.
Derrida J. De la grammatologie. Paris: Éd. de Minuit, 1967. (Рус. пер.: Деррида Ж.
О грамматологии. М.: Ad marginem, 2000.)
Desbordes F. Écriture et ambiguïté d'après les textes théoriques latins // Modèles
linguistiques, V, 1983, №2. P. 13-37.
Desfontaines P. Dictionnaire néologique à l'usage des beaux esprits du siècle. Paris, 1726.
Desmarets de Saint-Sorlin J. Défense de la poésie et de la langue française. Paris, 1675.
Diderot D. Lettre sur les sourds et muets. [1751]. Genève: Meyer, 1965.
Dubos J.-B. Réflexions critiques sur la poésie et sur la peinture. Paris, 1719.
Ducrot O. et al. (éds.). Les mots du discours. Paris: Éd. de Minuit, 1980.
Du Marsais C.-Ch. Exposition d'une méthode raisonnée pour apprendre la langue latine.
Paris, 1722.
Du Marsais C.-Ch. Véritables principes de la grammaire, ou nouvelle grammaire raisonnée
pour apprendre la langue latine. Paris, 1729.
Du Marsais C.-Ch. Des tropes. Paris, 1730.
Du Ponceau P. S. Dissertation on the nature and character of the Chinese system of
writing. Philadelphia, 1836.
Durand J.-M. Espace et écriture en cunéiforme // Actes du Colloque International de
l'Université Paris VII. Écritures, systèmes idéographiques et pratiques expressives.
Paris: Le Sycomore, 1982. P. 51-63.
Duret C. Trésor de l'histoire des langues. Cologne, 1613.
Durin /. Hominisation — Base articulatoire // Revue des Études Slaves, LV, 1983, N9 1.
P. 7-25.
Eco U. Apocalittici e integrati. Milano: Fabbri — Bompiani, 1964.
Eco U. Lastruttura assente. Milano: Bompiani, 1968. (Рус. пер.: Эко У. Отсутствующая
структура. СПб.: Петрополис, 1998.)

Литература
285
Eco U. Le Nom de la rose. Paris: Grasset, 1982. (Рус. пер.: Эко У. Имя розы. М.:
Книжная палата, 1989.)
Eimas P.D., Siqueland Е.Я, Jusczyk P., Vigorilo J. Speech perception in infants //
Science, 1971, № 172. P. 303-306.
Encrevé P. La liaison sans enchaînement // Actes de la recherche en sciences sociales,
mare 1983, №46. P. 39-66.
Encrevé P., Fornel M. de. Le sens en pratique // Actes de la recherche en sciences
sociales, mare 1983, №46. P. 3-30.
Engler R. Théorie et critique d'un principe saussurien: l'arbitraire du signe // Cahiers
Ferdinand de Saussure, 1962, vol. 19. P. 5-66.
Engler R. Compléments à l'arbitraire // Cahiers Ferdinand de Saussure, 1964, vol. 21.
P. 25-32.
Fabre d'Olivet A. La langue hébraïque restituée. [1816-1817]. Paris: Éditions du Vieux-
Colombier, 1960.
Fénelon F. Réflexions sur la grammaire, la rhétorique, la poétique et l'histoire (= Lettre
à l'Académie). Paris, 1716.
Ferguson CA. Talking to children: a search for universals // Greenberg J. H. et al. (ed.).
Universals of human language. Vol. I. Method and Theory. Stanford: Standford
University Press, 1978. P. 203-224.
Fernandez M. J. Discours contrastif, oralité, plurilinguisme: l'espace communicatif same,
finnois, suédois (en Finlande). Thèse d'État déposée à l'Université Paris V, 1984.
Février J. Histoire de l'écriture. Paris: Päyot, 1959.
Flournoy T. Des Indes à la planète Mare. [Genève, 1899]. Paris: Éd. du Seuil, 1983.
Foigny G. de. Les aventures de Jacques Sadeur dans la découverte et le voyage de la terre
australe. Paris, 1676.
Fdnagy I. La vive voix. Paris: Payot, 1983.
Fdnagy /., Fdnagy J. L'intonation et l'organisation du discoure // Bulletin de la Société
de Linguistique de Paris, vol. LXXVIII, 1983, № 1. P. 161-209.
FontanierP. Les figures du discoure. [1821]. Paris: Flammarion, 1968.
Formentelli E. Rêver l'idéogramme: Mallarmé, Segalen, Michaux, Macé // Actes du
Colloque International de l'Université Paris VII. Écritures, systèmes idéographiques
et pratiques expressives. Paris: Le Sycomore, 1982. P. 51-63.
Foucault M. Les mots et les choses. Paris: Gallimard, 1966. (Рус. пер.: Фуко M. Слова
и вещи. СПб.: A-cad, 1994.)
Freud S. Sur les sens opposés des mots primitifs // Jahrbuch fur psychoan. und
psychopath. Forschungen, 1910, Bd. II, J* 1. S. 179-184.
Fuchs С. La paraphrase. Paris: P. U. F., 1982.
Fuchs C, Le Gofflc, P. Ambiguïté, paraphrase et interprétation // Modèles linguistiques,
vol.V, 1983, №2. P. 109-136.
Galambos S.J., Goldin-Meadow S. Learning a second language and metalinguistic
awareness // Papers from the Nineteenth Regional Meeting. Chicago: Chicago
Linguistic Society, 1983. P. 117-133.
Galli de* Paratesi N. Les mots tabous et la femme // Pariere masculins, Pariere féminins?
Éd. par V.Aebischer et C.Forel. Neuchâtel; Paris: Delachaux et Niestlé, 1983.
P. 65-77. (Coll. «Textes de base en psychologie»)
Gardner B. T., Gardner R. A. Teaching sign-language to a chimpanzee // Science, 1969,
vol. 165, N9 3894. P. 664-672.

286
Литература
Gernet J, Aspects et fonctions psychologiques de l'écriture // L'écriture et la psychologie
des peuples. Actes du Colloque. Paris: A. Colin, 1963.
GernetJ. Chine et christianisme: action et réaction. Paris: Gallimard, 1982. («Bibliothèque
des Histoires»)
Ginneken J. van. Les clics, les consonnes et les voyelles dans l'histoire de l'humanité //
Proceedings of the Third International Congress of Phonetic Sciences. Gand, 1938.
Ginneken J. van. Principes de linguistique psychologique. Paris: Marcel Rivière;
Amsterdam: E.Van der Vecht; Leipzig: Otto Harrassowitz, 1907.
Ginneken J. van. La reconstruction typologique des langues archaïques de l'humanité.
Amsterdam: Uitgave van de N. V. Noord-Hollandsche Uitgevers-Maatschappij, 1939.
Girard G. Les vrais principes de la langue française. [1747]. Paris; Genève: Droz,
1983. (Рус. пер.: Жирар Габриэль де. Истинные начала французкого языка.
(Извлечения) // Французские общие, или философские грамматики XVIII -
начала XIX века. Старинные тексты. М.: ИГ «Прогресс», 2001.)
GodelierM. L'idéel et le matériel. Paris: Fayard, 1984.
Goffman E. Les rites d'interaction. Paris: Éd. de Minuit, 1974. (Французский перевод
английского оригинала: Goffman E. Interaction ritual. Essays on face-to-face
behaviour. New York: Doubleday and C°, 1967.)
GoguillotA. Comment on fait parlers les sourds-muets. Paris, 1889.
Gould S. J. Ever since Darwin: reflections in natural history. New York: W. W. Norton &
Co., 1977.
Gould S. J. Ontogeny and phylogeny. Cambridge (Mass.): Harvard University Press,
1977.
GourmontR. de. Le problème du style. Paris: Mercure de France, 1902.
Grammont M. Traité de phonétique. Paris: Delagrave, 1933; rééd., 1971.
Greenberg J. H. Some universals of grammar with particular reference to the order of
meaningful elements // Greenberg J. H. (ed.). Universals of language. Cambridge
(Mass.): M. I. T. Press, 1963. (Рус. пер.: Гринберг Дж. Некоторые
грамматические универсалии, преимущественно касающиеся порядка значимых
элементов // Новое в лингвистике. Вып. V. М.: Прогресс, 1970.)
Grésillon A. Mi-fugue mi-raison. Dévaliser des mots-valises // DRLAV, 29, Paris:
Université Paris VIII, 1983. P. 83-107.
Grimm J. von. Über den Ursprung der Sprache. Berlin, 1852.
Grice H. P. Logic and conversation. Harward, 1968; перепечатано в: Cole P.t Morgan J. L.
(eds.). Syntax and semantics. Vol. 3. Speech acts. New York: Academic Press, 1975.
P. 41-58.
Guenon R. Introduction générale à l'étude des doctrines indoues. Paris, 1921.
Haeckel E. Histoire de la création des êtres organisés d'après les lois naturelles. Trad. fr.
Paris: Reinwald, 1874.
Hagège С. Les pronoms logophoriques // Bulletin de la Société de Linguistique de Paris,
voLLXDC, 1974, JSfe 1. P. 287-310.
Hagège С La ponctuation dans certaines langues de Poralité // Mélanges linguistiques
offerts à E. Benveniste. Paris; Louvain, 1975a. P. 251-266. (Coll. linguistique publiée
par la Société de Linguistique de Paris)
Hagège C. Le problème linguistique des prépositions et la solution chinoise (avec un
essai de typologie à travers plusieurs groupes de langues). Paris; Louvain: Peeters,
1975b. (Coll. linguistique publiée par la Société de Linguistique de Paris)

Литература
287
Hagège С. La grammaire generative: Réflexions critiques. Paris: P. U. F., 1976. (Coll. «Le
linguiste»)
Hagège C. Babel: du temps mythique au temps du langage // Revue philosophique, 1978,
№4, oct.-déc. P.465-479.
Hagège C. Le comox laamen de Colombie britannique. Présentation d'une langue
amérindienne // Amérindia, n° spécial 2. Paris: Association d'Ethnolinguistique
amérindienne, 1981a. P. 87-91.
Hagège C. The concept of function in phonology // Phonologica 1980, Akten der
Vierten Internationalen Phonologie-Tagung. Innsbruck: Innsbrucker Beiträge zur
Sprachwissenschaft, 1981b. P. 187-194.
Hagège С. Critical Reflexions on Generative Grammar. Transi, by R. A. Hall. Chicago:
Jupiter Press, 1981c. (Coll. «Edward Sapir Monograph Series in Language, Culture
and Cognition»)
Hagège С. La structure des langues. Paris: P. U. F., 1982. (Coll. «Que sais-je?»)
Hagège C. Pour un retour d'exil des périphériques // Modèles linguistiques, V, 1983a,
№1. P. 107-116.
Hagège C. Voies et destins de l'action humaine sur les langues. Общее введение к кн.:
Fodor /., Hagège С. (eds). Language reform: history and future. Hamburg: Buske,
1983b, vol. LP. 11-68.
Hagège C. Benveniste et la linguistique de la parole // E. Benveniste aujourd'hui.
Paris: Société pour l'Information grammaticale (diffusion: Éd. Peeters, Louvain),
Bibliothèque de l'Information grammaticale, 1984a. P. 105-118.
Hagège C. Du concept à la fonction en linguistique, ou la polarité verbo-nominale // La
Linguistique, vol. 20, 1984b, Nq 2. P. 15-29.
Hagège C. Les pièges de la parole. Pour une linguistique socio-opérative // Bulletin de
la Société de Linguistique de Paris., vol. LXXDC, 1984c, № 1. P. 1-47.
Hagège C. Les catégories de la langue palau (Micronésie), une curiosité typologique.
Munich: Fink, 1985.
Hagège C, HaudricourtA. (7. La phonologie panchronique. Paris: P. U F., 1978.
Haiman J. The iconicity of grammar isomorphism and motivation // Language, vol. 56,
1980, N9 3. P. 515-540.
Haiman J. Iconic and economic motivation // Language, vol. 59,1983, N9 4. P. 781-819.
Hall E. T. La dimension cachée. Paris: Éd. du Seuil, 1971. (Coll. «Points») Англ.
оригинал: Hall E. T. The hidden dimension. New York: Doubleday, 1966.
Hamad S. /?., Steklis H 2)., Lancaster J. (eds.). Origins and evolution of language and
speech // Annals of the New York Academy of Sciences, vol. 280. New York, 1976.
Haudricourt A. G. Richesse en phonèmes et richesse en locuteurs // L'Homme, vol. I,
1961, N9 1. P. 5-10.
Hazaël-Massieux M.-C. Support, apport et analyse du discours // Le français moderne,
vol. 45, 1977, №2.
Hazaël-Massieux M.-C L'écriture des créoles français: problèmes et perspectives dans
les petites Antilles // Fifth Biennial Conference. Kingston, Jamaica, 1984.
Hécaen H, Lanteri-Laura (7. Évolution des connaissances et des doctrines sur les
localisations cérébrales. Paris: Desclée de Brouwer, 1977.
Hinds J. Shared information in Japanese conversation / Working group 17: Shared
knowledge in language use // Proceedings of the XHIth International Congress of
Linguists. Tokyo: Gakushuin Univ., 1983.

288
Литература
Hjelmslev L, La catégorie des cas. Étude de grammaire générale // Acta Jutlandica,
vol. 7, 1935-1937, JNfe 1.
Hjelmslev L, Le langage. [1963]. Paris: Éd. de Minuit, 1966.
Hjelmslev L, Prolégomènes à une théorie du langage. [1942]. Paris: Éd. de Minuit, 1968.
(Рус. пер.: Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка // Новое в лингвистике.
Вып. 1. М.: Прогресс, 1960.)
Hollös I. Die Phasen des Selbstbewusstseins // Internationale Zeitschrift fur
Psychoanalyse, 1922, 8. P. 421-439.
Houdebine A.-M. Sur les traces de Pimaginaire linguistique // Pariere masculins, Pariere
féminins? Éd. par V. Aebischer et C. Forel. Neuchâtel; Paris: Delachaux et Niestlé,
1983. P. 105-139. (Coll. «Textes de base en psychologie»)
Husson R, Mécanismes cérébraux du langage oral, de la lecture et de l'écriture // Les
Cahiers du Collège de Médecine, 1967, n08 1-2, janviers — février. P. 1-28.
Hyden H Molecular basis of neuron-glia-interaction // Schmitt S. О. (ed.). Macro-
molecular specificity and biological memory. Cambridge (Mass.): M. I. T. Press,
1962. P. 55-69.
Iyoko Hlrata, Ga or wa for new referents in a discourse / Working group 28: Characteristics
of Japanese expressions in news reporting // Proceedings of the XIHth International
Congress of Linguists. Tokyo: Gakushuin Unuv., 1983.
Jabès E, Le livre des questions. Paris: Gallimard, 1963.
Jacob A, Genèse de la pensée linguistique. Paris: A. Colin, 1973.
Jakobson R, Retrospect // Jakobson R. Selected writings. Mouton, vol. IV, 1966.
Jacques F, Différence et subjectivité. Paris: Aubier-Montaigne, 1982. (Coll. «Analyse et
raisons»)
Jao Tsung-I. Caractères chinois et poétique // Actes du Colloque International de
l'Université Paris VII. Écritures, systèmes idéographiques et pratiques expressives.
Paris: Le Sycomore, 1982. P. 271-291.
Jolivet R. Descriptions quantifiées en syntaxe du français — approche fonctionnelle.
Genève; Paris: Slatkine, 1982.
Joos M, Readings in linguistics. Washington, D. C: American Council of Learned
Societies, 1957.
Jousse M. Le style orale. Paris: Fondation Marcel Jousse, 1981. [lrc éd. 1925].
JulliotCL, L'éducation de la mémoire. Paris, 1919.
Kerbrat-OrecchioniC. La connotation. Lyon: Presses Universitaires de Lyon, 1977.
Kim K. O. Sound symbolism in Korean // Journal of linguistics, vol. 13, 1977. P. 67-75.
Kircher RA, Prodromus coptus sive aegyptiacus. Romae, 1636.
Kleist H von. Über die allmähliche Verfertigung der Gedanken beim Reden [1805] //
Kleist H. von., Sämtliche Werke, 4. Teil, Deutsche National-Literatur, Bd. 150.
Berlin; Stuttgart; Speeman, 1878. (Рус. пер.: Клейст Г, фон, О том, как
постепенно составляется мысль, когда говоришь // Клейст Г. фон. Избранное. М.:
ХЛ, 1977.)
Kristeva J, Le sens et l'hétérogène, à propos du "statut du sujet" // DRLAV (Université
de Paris VIII), 1984, №30. P. 1-25.
Labov W, Sociolinguistique. Trad. fr. Paris: Éd. de Minuit, 1976. (Перевод книги:
Labov W, Sociolinguistic patterns. Philadelphia University of Pennsilvania Press,
1972.)
Lacan J, Écrits. Paris: Éd. du Seuil, 1966.

Литература
289
Lamendella J. Т. Relations between the ontogeny and phylogeny of language: a new
recapitulationist view // Hamad S. R., Steklis H. D., Lancaster J. (eds.). Origins
and evolution of language and speech // Annals of the New York Academy of
Sciences, vol. 280. New York, 1976.
Lamy B. La rhétorique ou Tart de parler. Paris, 1675.
Laroche-Bouvy D. La conversation: jeux et rituels. Thèse d'État déposée à l'Université
de Paris III, s. d.
LaveauxJ.-C. Cours théorique et pratique de langue et de littérature françaises. 4 tomes.
Berlin: A. Wever, 1784.
Lawrence M. Structure and function of Oksapmin verbs // Oceanic Linguistics, vol. 11,
1972, № LP. 47-66.
Leclant J. Présentation // Colloque du XXXe Congrès International des Orientalistes.
Le déchiffrement des écritures et des langues. Paris: L'Asiathèque, 1975.
LeibnizG. W. Nouveaux Essais sur l'entendement humain. 1704. (Рус. тр.: Лейбниц Г. В.
Новые опыты о человеческом разумении Автора системы предустановленной
гармонии // Лейбниц Г. В. Соч. в 4-х т. Т. 2. М.: Мысль, 1983.)
Leibniz G. W. Opera philosophies Leipzig, 1717.
Le Laboureur. Avantages de la langue française sur la langue latine. Paris, 1669.
Léon P. De l'analyse psychologique à la catégorisation auditive et acoustique des émotions
dans la parole // Journal de Psychologie, 1976, N9 4. P. 305-324.
Levelt W. J. M. What became of LAD? // Abraham W. (ed.). Ut videam: contributions
to a history of linguistics, for Pieter Verbürg. Lisse: Peter de Ridder, 1975.
P. 171-190.
Lévi-Strauss C. Tristes tropiques. P.: Gallimard, 1955. (Рус. пер.: Леви-Строс К.
Печальные тропики. М: Мысль, 1984.)
Lévi-Strauss С Le regard éloigné. Paris: Pion, 1983. (Английское издание вышло
в 1972 г.)
Locke J. Essai sur l'entendement humain. [London, 1690]. lre trad. fr. Paris, 1700. (Рус.
пер.: ЛоккДж. Опыт о человеческом разуме // Локк Дж. Сочинения в 3-х т.
Т. 1. М.: Мысль, 1985.)
MaistreJ. de. Les soirées de Saint-Pétersbourg. Paris: Éditions du Vieux-Colombier, 1960.
Marmontel J. F. Autorité de l'usage. Paris, 1785.
Mercier L. -S. Néologie ou vocabulaire des mots nouveaux. Paris, 1801.
Merleau-Ponty M. Phénoménologie de la perception. Paris: Gallimard, 1945.
Mersenne M. Harmonie universelle. Paris, 1636.
Meschonnic H. La nature dans la voix// Nodier C. Dictionnaire raisonné des onomatopées
françaises [1828]. Mauvezin: Éditions Trans-Europ-Repress, 1984.
Michaelis /.-2). De l'influence des opinions sur le langage. [1759]. Trad. fr. Paris,
1762.
Mojfitt A. R. Consonant cue perception by twenty to twenty-four week old infants //
Child Development, 42, 1971. P. 717-731.
Moravcsik E.A. & Wirth J. R. (eds.). Current approaches to syntax. New York, 1980.
Morris С W. Foundations of the theory of signs // Neurath 0., Carnap R.,
Morris C.W. International Encyclopedia of Unified Sciences. Chicago: The University
of Chicago Press, vol. I, 1938, № 1. P. 1-59.
Müller F. Einleitung in die Sprachwissenschaft. Wien, 1876.
19 Зак. 26

290
Литература
Naissance de l'écriture. Cunéiformes et hiéroglyphes. Catalogue de l'exposition du 7 mai
au 9 août 1982. Paris: Éditions de la Réunion des musées nationaux, 1982.
N'Diaye G. Structure du dialecte basque de Maya. La Haye; Paris: Mouton, 1970.
Niculescu A. Roum. lucra (a) — munci (a) «travailler» // Bulletin de la Société de
Linguistique de Paris, vol. LXXVIII, 1983, № 1. P. 325-335.
Nietzsche F. Par-delà le bien et le mal [1886]. Trad. fr. Paris: Gallimard, 1971. (Рус.
пер.: Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. Сочинения в 2-х т.
Т.2.М.: Мысль, 1996.)
Nodier С. Dictionnaire raisonné des onomatopées françaises. Paris: Delangle, 1828.
Nodier C. Notions élémentaires de linguistique // Nodier С Œuvres complètes, t. XII,
Paris, 1834.
Noyé D. Un cas d'apprentissage linguistique: l'acquisition de la langue par les jeunes
Peuls du Diamaré (Nord-Cameroun). Paris: Geuthner, 1971.
Pawley A. On meeting a language that defies description in ordinary terms // Kivung
Congress of the Linguistic Society of Papua New Guinea. Lae, 1980.
Perec G. La vie mode d'emploi. Paris: Hachette, 1978.
Perrot /. Fonctions syntaxiques, énonciation, information // Bulletin de la Société de
Linguistique de Paris, vol. 73, 1978, № 1.
Petit C, Zuckerkandl E. Évolution moléculaire. Génétique des populations. Paris:
Hermann, 1976. («Coll. Méthodes»)
PiagetJ. Le structuralisme. Paris: P.U.F., 1968. (Coll. «Que sais-je»)
Porcher M.-C. Théories sanskrites du langage indirect // Poétique, 1975, №23.
P. 358-370.
Pottier B. L'emploi de la préposition a devant l'objet en espagnol // Bulletin de la Société
de Linguistique de Paris, vol. LXIII, 1968, № 1. P. 83-95.
Premack D. The education of Sarah, a chimp // Psychology to-day, vol. 4, 1970, N9 4.
P. 55-58.
Pury-ToumiS. de. L'espace des possibles: l'exemple du nahuatl // Bulletin de la Société
de Linguistique de Paris, vol.LXXVI, 1981, № 1. P. 359-379.
Pury-Touml S. de. Y rester ou s'en sortir? // Amérindia, 1984, № 9. P. 25-47.
Quemada B. Les réformes du français // Fodor I. & Hagège C. (eds.). Language reform:
history and future. Vol. III. Hamburg: Buske, 1984. P. 79-117.
Rattray Я S. Ashanti proverbs. Oxford, 1916.
Rey-Debove /. Le métalangage. Paris: Le Robert, 1978. (Coll. «L'ordre des mots»)
Rheims Л/. Dictionnaire des mots sauvages. Paris: Larousse, 1969.
Ricken U. La critique sensualiste à rencontre du «Discours sur l'universalité de la langue
française» d'Antoine de Rivarol // Historiographie linguistica, vol. I, 1973, N° 1.
P. 67-80.
Ricken U. Grammaire et philosophie au Siècle des Lumières. Lille: P. U. L., 1978.
Rivarol A. De l'universalité de la langue française. Discours qui a remporté le prix à
l'Académie de Berlin. [Paris: Bailly et Dessenne, 1784]. Paris: Éd. du Club français
du livre, 1964.
Rosén #. Quelques phénomènes d'absence et de présence de l'accord dans la structure
de la phrase en hébreu // Comptes rendus du Groupe Linguistique d'Études
Chamito-Sémitiques, t. X, 1964. P. 78-84.
Rosenthal К T. The Muqaddam. T. III. Princeton, New York: Princeton University
Press, 1967.

Литература
291
Rosny L. de. De l'origine du langage. Paris, 1869.
Rousseau J.-J. Essai sur Torigine des langues // Rousseau J.-J. Œuvres. T. XIII. Paris,
1826. (Рус. пер.: Руссо Ж.-Ж. Опыт о происхождении языков, а также о
мелодии и музыкальном подражании // Руссо Ж.-Ж. Избранные сочинения. I.
М.: Художественная литература, 1961.)
Russell В. An inquiry into meaning and truth. London: Allen and Unwin, 1940.
Russell B. Problèmes de philosophie. [Oxford, 1912]. Tr. fr. Paris: Payot, 1965.
Samarin IV. J. Salient and substantive pidginization // Hymes D. (ed.). Pidginization and
creolization in language. Cambridge: Cambridge University Press, 1971. P. 17-140.
Sampson G. Making sense. Oxford: Oxford University Press, 1980.
SapirE. Selected writings. Ed. by D. G. Mandelbaum. Berkeley: University of California
Press, 1951.
Saussure F. de. Cours de linguistique générale. Éd. crit. prép. par TUllio de Mauro.
Paris: Päyot, 1972. [lrc édition: Genève, 1916]. (Рус. пер.: Соссюр Ф. de. Курс
общей лингвистики // Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М.: Прогресс,
1977.)
SauvageotA. Le langage et la pensée // Vie et langage, 1960, N° 103. P. 536-539.
Sauvageot A. Analyse du français parlé. Paris: Hachette, 1972. (Coll.
«Recherches/Applications»)
Schmidt W. Die Sprachfamilien und Sprachenkreise der Erde. Heidelberg: Carl Winter's
Universitätsbuchhandlung, 1926.
Schmidt-Radefeldt J. Structure aigumentative, référence et contextualîté du proverbe //
Actes du XVIIe Congrès International de Linguistique et Philologie romanes.
Aix-en-Provence, 1983.
Schrödinger E. What is life? Oxford, 1944.
SchuchardtH. Brevier. [1922]. Halle, 1928. (Рус. пер.: Шухардт Г. Избранные статьи
по языкознанию. М.: УРСС, 2003.)
Searle S. R. Speech acts. An essay in the philosophy of language. Cambridge: Cambridge
University Press, 1962.
Sériot P. Analyse du discours politique soviétique. Paris: Institut d'Études Slaves, 1985
(«Cultures et Sociétés de l'Est»)
Serrus C. Le parallélisme logico-grammatical. Paris: Alcan, 1933.
Shibatani M. Passives and related constructions: a prototype analysis. Exposé présenté
au VIe Colloque International de Paris VIII, mai 1984.
Soustelle J. La vie quotidienne des Aztèques à la veille de la conquête espagnole. Paris:
Hachette, 1955.
Soustelle J. De la pictographie au phonétisme dans récriture aztèque // Colloque du XXXe
Congrès International des Orientalistes, présenté par J. Leclant. Le déchiffrement
des écritures et des langues. Paris: L'Asiatèque, 1975. P. 169-176.
Staël A. L. G. de. De l'Allemagne. I.Päris, 1813.
Stein G. Poésie et grammaire. [1937] // Change, 1976, 29.
Tamba-Mecz /. Aperçu sur les notions d'ambiguité et de paraphrase en japonais et
sur leurs relations avec la lecture des idéogrammes sino-japonais // Modèles
linguistiques, vol.V, 1983, №2. P. 69-84.
TarskiA. Logic, semantics and mathematics. London: Oxford University Press, 1956.
Tauli V. The future paradigm of linguistics // Proceedings of the XHIth International
Congress of Linguists. Tokyo, Gakushuin Univ., 1983.
19*

292
Литература
Tesniêre L. Éléments de syntaxe structurale. Paris: Klincksieck, 1959; 2e éd., 1969. (Рус.
пер/. Теньер Л. Основы структурного синтаксиса. М.: Прогресс, 1988.)
Thorn R. Stabilité structurelle et morphogenèse. Reading, Ma.: Benjamin, 1972.
Vairasse D. Histoire des Sévarambes qui habitent une partie du troisième continent,
communément appelé Terre australe. Paris, 1677. (Рус. пер.: Верас Д. История
севарамбов. М.-Л.: Academia, 1937.)
Vaugelas С F. de. Remarques sur la langue française. [1647]. T. II. Paris: Éd. Chassang,
1911.
Verhaar J. M. W. (ed.). The verb «be» and its synonims. Dordrecht: Reidel Publishing
Company, 1968.
Vernus P. Espace et idéologie dans l'écriture égyptienne // Actes du Colloque International
de l'Université Paris VII. Écritures, systèmes idéographiques et pratiques expressives.
Paris: Le Sycomore, 1982. P. 101-114.
Vico G. Scienza nuova. Napoli, 1744. (Рус. пер.: ВикоДж. Основания новой науки.
Об общей природе наций. M.: «REFL-book»; Киев: «ИСА», 1994.)
Vigenère В. de. Traité des chiffres et secrètes manières d'écrire. Paris, 1586.
Wallon H. Les origines de la pensée chez l'enfant. I. Paris, 1945.
Warburton W. Essai sur les hiéroglyphes des Égyptiens. Trad. fr. Paris, 1744.
Weil H. De l'ordre des mots dans les langues anciennes comparées aux langues modernes.
Questions de grammaire générale. [1844]. 2e éd. Paris: Librairie A. Franck, 1869.
WhorfB. L. Language, thought and reality. New York: The Tecnology Press, 1956.
Witkovski R. à Brown С H. Marking reversals and cultural importance // Language,
vol. 59, 1983, N9 3. P. 569-582.
Wolfson L. Le schizo et les langues. Paris: Gallimard, 1970. (Coll. «Connaissance de
l'inconscient»)
Wundt W. Elemente der Völkerpsychologie. Leipzig, 1911-1914.
Yaguello M. Les mots et les femmes. Paris: Petite Bibliothèque Payot, 1978.
Yaguello M. Alice au pays du langage. Paris: Éd. du Seuil, 1981. (Рус. пер.: Ягелло M.
Алиса в стране языка. М.: УРСС, 2003.)
Yaguello M. Les fous du langage. Paris: Éd. du Seuil, 1984.
Yourcenar M. L'œuvre au noir. Paris: Gallimard, 1968.
Zemb J.-M. Vergleichende Grammatik. Französisch — Deutsch. Teil 1.
Bibliographisches Institut Mannheim (Duden-Sonderreihe Vergleichende Grammatiken). Wien;
Zürich: Dudenverlag, 1978.

Указатель имен
Аавик Й. (Aavik J.) 180-182
АарслеффХ. (Aarsleff H.) 160
Аасен И. (Aasen I.) 180
Абель К. (Abel К.) 140
Абрахам К. (Abraham К.) 112
Августин бл. 80, 95, 125
Агрикола M. (Agricola M.) 180
Ажеж К. (Hagège С.) 9, 22, 26, 30, 44,
50, 55, 57, 64, 67, 77, 83, 88,104,
106, 110, 112, 114, 117, 118, 121,
128, 130, 131, 135, 139, 142, 143,
149, 150, 159, 170, 175, 180, 182,
183, 190, 196, 201, 210, 215, 223,
232, 233, 235, 247, 261, 264, 269,
272, 275
Азаэль-Массьё M. (Hazaël-Mas-
sieux M.) 89, 212
Аллейн M. (Alleyne M. С.) 36
Аллетон В. (Alleton V.) 85
Аллиер Ж. (Allières J.) 268
Ампер A. M. (Ampère A. M.) 178
Андре-Лейкнам Б. (André-Leick-
nam В.) 72
Анкреве П. (Encrevé P.) 209, 268
Ан-Набати 87
Аристотель 61, 98, 120, 132, 135, 143
Армогат Ж.-Р. (Armogathes J.-R.) 158
АрноД. (Arnaud D.) 81
Арриве M. (Arrivé M.) 274
Арто A. (Artaud A.) 246
Ататюрк М. К. (Ataturk M. К.) 85,180,
181, 192
АюбМ.Р. (AyoubM.R.)266
Балли Ш. (Bally С.) 164,168,169,215
Баратеи M. (Baratin M.) 80
Барбизе Ж. (Barbizet J.) 24
Барер Б. (Barer В.) 189
Барт P. (Barthes R.) 239
Баттё Ш. (Batteux С.) 151-154
Бахтин M. M. 227
Бегли С. (Begley S.) 33
Безансон A. (Besançon A.) 191
Бейер Д. (Beyer D.) 72
Бейкер П. (Baker P.) 36
Бейн A. (Bain A.) 140
Бейтсон Дж. (Bateson G.) 248
Белл а Т. (Bell E. Т.) 99
Бен Йехуда Э. 180, 182
Бенвенист Э. (Benveniste E.) 101, 104,
127, 132, 141, 216, 251, 265, 274
Берио Л. (Berio L.) 246
Берс T. (Bearth T.) 110
Бикертон Д. (Bickerton D.) 33-35
Блумфилд Л (Bloomfield L.) 221
Бо H. (Beau N.) 137
Боас Ф. (Boas F.) 49
Богораз В. Г. (Bogoraz V. G.) 111
Бодуэн де Куртенэ И. A. (Baudouin
de Courtenay I.) 114, 135
Бозе H. (Beauzée N.) 150, 152-154
Болинджер Д. (Bolinger D.) 109
Бональд Л. де (Bonald L. de) 159
Бопп Ф. (Bopp F.) 64
Ботгеро В. (Bottéro V.) 75
Брак Ж. (Braque J.) 99, 144
Браун С. (Brown С. Н.) 243
Бреаль M. (Bréal M.) 126
Брежнев Л. И. 191
Бриссо Ж. П. (Brissot J. P.) 107
Брока П. (Вгоса Р.) 18, 24
Бросс Ш.де (Brosses С de) 108, 111
Брюно Ф. (Brunot E) 98
Буве П. (Bouvet P.) 78
Бурдьё П. (Bouidieu P.) 207, 240
Буур Д. (Bouhouis D.) 147
Бютор M. (Butor M.) 84
Валлон A. (Wallon H.) 99
Валь Ф. (Wahl F.) 239
Варрон 125
Вейль A. (WeU H.) 167,213

294
Указатель имен
Верас Д. (Vairasse D.) 107, 179
Вергилий П. M. (Publius Veigilius
Маю) 154
Верлен П. (Verfaine P.) 47
Верню П. (Vermis P.) 86
Верхаар Й. М. В. (Verhaar J. M.W.) 132
Вере Дж. P. (Wirth J. R.) 186
Виженер Б.де (Vigenère В. de) 68
Вико Дж. (Vico G.) 69
Витковский P. (Witkowski R.) 243
Вожла К. Ф. де (Vaugelas С. F. de) 147,
180
Вольней К. Ф. (Volney С. F.) 156
Вольфсон (Wolfson) 272
Вундт В. (Wundt W.) 125, 166
Галамбос С.Дж. (Galambos S.J.) 201
Пиши де9 Паратези H. (Galli de* Pirate-
si N.) 256
Ripa Д.Ж. (Garat D.J.) 155-157
Гарднер Б. Т. (Gardner В. Т.) 99, 102
Гарднер P.A. (Gardner R.A.) 99
Гассер M. (Gasser M.) 12, 40
Геккель Э. (Haecke! £.) 32, 34
1Ънон P. (Guenon R.) 69
Гермоген 115
Гёте И. В. (Goethe I.W.) 46
Гиннекен Я. ван (Ginneken J. van) 22,
68,166
Гоббс T. (Hobbes T.) 106, 107
Гогийо A. (Goguillot A.) 161
Годелье M. (Godelier M.) 186
Голдин-Медоу С. (Goldin-Meadow S.)
201
Гомбрович В. (Gombrowicz W.) 238
Гоудд СДж. (Gould S.J.) 31, 32, 260
Гоффман Э. (Goflman E.) 208
Грайс X. П. (Grice H. P.) 223
Граммон M. (Grammont M.) 175
Грассери Р. де ла (Grasseri R. de la) 64
Гревен A. (Grevin A.) 137
Гревисс M. (Grevisse M.) 180
Ifeeiyap A. (Grégoire H.) 189, 192
Цюзийон A. (Grésillon A.) 244
Гримм Я. фон (Grimm J. von) 33, 135
Гринберг Дж.Х. (Greenbeig J.H.) 171
ГУмбольдт В. фон (Humboldt W von)
64
IVpmoh П. де (Gourmont R de) 254,256
Д'Аламбер Ж. Л. (D'Alembert J. L.)
150
Дамурет Ж. и Пишон Э. (Damou-
rette J., Pichon E.) 254, 255и
Дарвин Ч. (Darwin Ch.) 28, 32, 33
Де Вир Дж. Р. (De Beer G. R.) 32
Де Мауро Т. (De Mauro T.) 269
Деборд Ф. (Desbordes F.) 80
Декарт P. (Descartes R.) 105, 146, 147
Демаре де Сен-Сорлен Ж. (Desmarets
de Saint-Sorlin J.) 147
Деметрий Иксион 146
Деррида Ж. (Derrida J.) 11, 67, 69, 78,
79,88
Дефонтен П. (Desfontaines P.) 158
Джойс Дж. (Joyce J.) 49, 100, 201
Джус M. (Joos M.) 36, 49, 251
Дидро Д. (Diderot D.) 150, 152, 153,
161, 166
Диодор Сицилийский 17
Дионисий Галикарнасский 145, 146
Домерг Ф.Ю. (Domeigue F.U.) 155,
157, 162
Дю Камп M. (Du Camp M.) 209
Дю Марсэ С. Ш. (Du Marsais С. С.)
98, 151-154
Дю Понсо П. С. (Du Pönceau P. S.) 65,
78
Дюбо Ж.-Б. (Dubos J.-B.) 148
Дюкро О. (Ducrot О.) 226
Дюран Ж.-М. (Durand J.-M.) 75
Дюре К. (Duret С.) 68
Дюрен Ж. (Durin J.) 22
Ельмслев Л. (Hjelmslev L.) 46, 54,138
Есперсен О. (Jespersen О.) 178, 186
Жабес Э. (Jabès E.) 70
Жак Ф. (Jacques F.) 223
ЖакобА. (Jacob A.) 114
Жерне Ж. (Gernet J.) 80,132-134
Жирар Г. (Giranl G.) 149-151,153,159
ЖоливеР. (Jolivet R.) 211
Жусс M. (Jousse M.) 69, 81, 161
Жюллио К. Л. (Julliot С. L.) 69
Заменгоф Л. (Zamenhof L.) 178
Земб Й.-М. (Zemb J.-M.) 48

Указатель имен
295
Зефания 178
Зкжеркандль Е. (Zuckerkandl E.) 40
Ибн Хадцун 175
Исидор Севильский 107
Иохансон Д. (Johanson D.) 17
Кабанис Ж. (Cabanis J.) 156
Кавабата Я. 47
Кальве Л.-Ж. (Calvet L.-J.) 83, 88
Караджич В. (Karadjic V.) 180
Касрави А. 190
Квинтилиан (Quintilianus) 80,146,147
Кемада Б. (Quemada В.) 190
Кербрат-Ореккьони К. (Keibrat-Orec-
chioni С.) 249
Ким К. О. (Kim К. О.) 112
Кирилл (св.) 180
Кирхер A. (Kircher A.) 79
Клейст Г. фон (Kleist H. von) 237, 238
Клодель П. (Claudel P.) 86
Кондильяк Э.де (Condillac E. de) 148,
151-162
Копино (Copineau) 111
Коппенс Й. (Coppens Y.) 17
Кораис А. 180
Кордемуа Ш. де (Cordemoy G. de) 148
Корн К. (Come С.) 36
Коэн Д. (Cohen D.) 141, 142, 243
Крам Дж. (Crumb G.) 246
Кратил 115
Кристева Ю. (Kristeva J.) 212
Кур де Жеблен A. (Court de Gébelin A.)
105-108, 157
Кэрролл Л. (Carroll L.) 121, 220, 244
Лабов У. (Labov W.) 269
Лавернь П. (Lavergne P.) 49
Лаво Ж.-К. (Laveau J. С.) 157, 158
Лакан Ж. (Lacan J.) 244, 274
Ламенделла Дж. T. (Lamendella J. T.)
32
Лами Б. (Lamy В.) 148, 153, 239
Ланкастер Дж. (Lancaster J.) 17
Лантери-Лора Г. (Lanteri-Laura G.) 24
Ларош-Буви Д. (Laroche-Bouvy D.)
238
Ле Гоффик П. (Le Goffic P.) 239
Ле Лабурёр (Le Laboureur) 146, 147
Левельт У.Дж. М. (Levelt W.J.M.) 27
Леви-Строс К. (Lévy-Strauss С.) 88
Лейбниц Г. В. (Leibniz G.W.) 23, 44,
78, 79, 125, 178
Леклан Ж. (Leclant J.) 77
Леон П. (Léon P.) 109
Лефебюр Э. (Lefebur E.) 79
Лики Л. (Leakey L.) 17
ЛоккДж. (Locke J.) 148, 156
Ломоносов M. В. 149, 180
Лоренс M. (Lawrence M.) 233
Луи-Филипп (Louis-Philippe) 189
Людовик (св.) (Saint Louis) 188
Людовик XV (Louis XV) 149
Лютер M. (Luther M.) 180
Малларме С. (Mallarmé S.) 79,84,242
Мальбранш H. (Malebranche N.) 148
Мармонтель Ж. Ф. (Marmontel J. F.)
158
Mapp H. Я. 258, 259
Мейе A. (Meillet A.) 169, 254, 274
Мерло-Понти M. (Merleau-Ponty M.)
108
Мерсенн M. (Mersenne M.) 105
Мерсье Л. С. (Mercier L. S.) 159
Месроп (св.) 180
Местр Ж.де (Maistre J. de) 106, 107,
159
Мефодий (св.) 180
Мешонник A. (Meschonnic H.) 107,
175
Мистели Ф. (Misteli F.) 64
Михаэлис И. Д. (Michaelis J. D.) 138
Мишо A. (Michaux H.) 79, 100
Моисей 67
Моравчик Э.А. (Moravcsik RA.) 186
Моррис Ч.У. (Morris C.W.) 210, 215
Моффитт А. Р. (Moffitt A. R.) 24
Мюллер Ф. (Müller F.) 125
Напье Ж. (Napier J.) 17
Н'Диайе Ж. (N'Diaye G.) 57
Небриха A. (Nebrija A.) 181
Никулеску A. (Niculescu A.) 261
Ницше Ф. (Nietzsche F.) 30, 134

296
Указатель имен
Нодье Ш. (Nodier С.) 73, 74, 107, 189
Нуа Д. (Noyé D.) 82
Одрикур А. Ж. (Haudricourt A. G.) 22,
58, 77, 247, 269
Ортега-и-Гассет X. (Ortega у Gasset J.)
46
Ору M. (Auroux M.) 20
Ору С. (Auroux S.) 150
Оруэлл Дж. (Orwell G.) 191
Остин Дж. (Austin J.) 107, 217, 220,
227
Панини 175
Паскаль Б. (Pascal В.) 148, 149
Паунд Э. (Pound E.) 79
Пендерецкий К. (Penderecki К.) 246
Перек Ж. (Perec G.) 250, 277
ПерроЖ. (Perrot J.) 212
Пети Ш. (Petit С.) 40
Пиаже Ж. (Piaget J.) 26
Пико делла Мирандола (Pico della Mi-
randola) 186
Пиндар 127
Пирс Ч. С. (Peirce С. S.) 210
Пишон Э. (Pichon E.) 254
Платон 20, 73, 74, 80, 260
По Э. (Рое Е.) 242
Поли Э. (Pawley A.) 50
Поливанов Е.Д. 191
Пор-Рояля грамматисты
(grammairiens de Port-Royal) 135, 215
Порше М.-К. (Porcher М.-С.) 220
Потт А. Ф. (Pott A.-E) 64, 65
Потье Б. (Pottier В.) 232
Премак Д. (Premack D.) 99, 102
Пуанкаре P. (Poincaré R.) 178
Пюри-Туми С. де (Pury-Toumi S. de)
233
Рабле Ф. (Rabelais F.) 100, 250
Рассел Б. (Russell В.) 143
Раттрей Р. С. (Rattray R. S.) 82
Рей-Дебов Ж. (Rey-Debove J.) 274
Рембо A. (Rimbaud A.) 244
Реме P. (Rheims R.) 244
Ривароль A. (Rivarol A.) 44, 154-160,
162
Рикен Ю. (Ricken U.) 147, 151, 160
Ришле С. П. (Richelet С. Р.) 147
Робеспьер M. (Robespierre M.) 155
Розен A. (Rosén H.) 236
Розенталь В.Т. (Rosenthal V.T.) 175
Росни Л. де (Rosny L. de) 33
Ростан Э. (Rostand E.) 244
Руссо Ж.-Ж. (Rousseau J.-J.) 73, 90,
107, 113, 138
Самарин У.Дж. (Samarin W.J.) 36, 37
Свигтерс П. (Swiggers P.) 149
Сегален В. (Sëgalen V.) 79
Селин Л.Ф. (Celine L. F.) 212
Сепир Э. (Sapir E.) 64, 131, 138, 260
Сервантес М. (Cervantes M.) 46
Серио П. (Sériot P.) 191
Серл Дж. (Searle J. R.) 217
Серрюс Ш. (Semis С.) 135
Сикар P.A. (Sicard R.A.) 135
Сильвестер Я. (Sylvester J.) 180
Сирано де Бержерак С. (Syrano
de Bergerac S.) 107
Сифали M. (Cifali M.) 100
Соважо A. (Sauvageot A.) 186, 211
Соссюр Ф.де (Saussure F. de) 90, 95-
97, 115, 214-217, 226,239, 246,
247, 274
Спиноза Б. (Spinoza В.) 143
Стайн Г. (Stein G.) 143
Сталин И. В. 191,259,260
Сталь А.де (Staël A. de) 168
Стеклис X. Д. (Steklis H. D.) 17
Судзуки T. (Suzuki T.) 156
Сустель Ж. (Soustelle J.) 75, 192
Сэмпсон Дж. (Sampson J.) 28, 60
СюдрЖ.Ф. (SudreJ.F.) 178
Тайеб M. (Taieb M.) 17
Тамба-Меч И. (Tamba-Mecz I.) 156
Тарский A. (Tarski А.) 136
Таули В. (Tauli V.) 186
Тацит (Tacitus) 161
Теньер Л. (Tesnière L.) 164, 168, 169,
215
Тобиас П. (Tobias P.) 17
Том P. (Thorn R.) 235
Тредиаковский В. К. 149

Указатель имен
297
Удебин А.-М. (Houdebine A.-M.) 268
Уилкинс Ч. (Wilkins С.) 107
Уорбертон У. (Warburton W.) 74
Уорф Б. (Whorf В.) 131, 132, 207
Уэбстер Н. (Webster N.) 181
Фабр д'Оливе A. (Fabre d'Olivet A.)
67, 68, 106
Феврие Ж. (Février J.) 68, 76, 77
Феллини Ф. (Fellini F.) 199
Фенелон Ф.де (Fénelon F. de) 148
Ферпосон Ч. A. (Ferguson С. А.) 27
Фернандес М. Ж. (Fernandez M. J.)
224
Филипп Красивый (Philippe le Bel)
188
ФинкФ.Н. (Fink F.N.) 64
Флешье Э. (Hechier Е.) 151
Флобер Г. (Flaubert G.) 209
Флурнуа T. (Flournoy T.) 100
Фонадь Ж. (Fônagy J.) 80, 238
Фонадь И. (Fônagy I.) 80, 111, 238
Фонтанье П. (Fontanier P.) 220
Форментелли Э. (Formentelli E.) 79
Форнель М. де (Fornel M. de) 209
Франциск I (Francois 1er) 188
Фрейд 3. (Freud S.) 140
Фуаньи Г.де (Foigny G. de) 107, 108
Фуко M. (Foucault M.) 74, 107, 108,
111, 138
Фукс К. (Fuchs С.) 98, 239
Фюретьер A. (Furetiere A.) 147
Хайден X. (Hyden H.) 24, 25
ХайманДж. (Haiman J.) 117, 118
Хампате Ба X. (Hampate Ba H.) 82
Харнад С. P. (Harnad S. R.) 17
Хёйзинга Й. (Huizinga J.) 249
Хильдегарда (св.) 178
ХиндсДж. (Hinds J.) 207
ХиратаИ. (Hirata I.) 211
Хлебников В. 100
Холл Э. T. (HaU E. Т.) 21
Холлош И. (Hollos I.) Ill
Хомский H. (Chomsky N.) 23, 26-28,
50, 61, 102, 135, 215, 216, 263
Хоуэлл Ф. Кларк (Howell F.Clark) 17
Хрущев H. С. 191
Цзяо Цун-И (Jao Tsung-I) 77
Цицерон (Cicero) 169
ЧейфУ.Л. (Chafe WL.) 83
Шавайон Ж. (Chavaillon J.) 17
Шампольон Ж.-Ф. (Champollion J.-F.)
73
Шанжё Ж.-П. (Changeux J.-R) 24, 32
Шарпантье Ф. (Charpentier F.) 147
Шибатани M. (Shibatani M.) 233
Шлегель А.-В. (Schlegel A.-W.) 64
Шлегель Ф. (Schlegel F.) 64
Шлейер Й.М. (Schleyer J. M.) 178
Шлейхер A. (Schleicher A.) 64
Шмидт В. (Scmidt W.) 164-166, 169
Шредингер Э. (Schrödinger E.) 99
ШтейнтальХ. (Steinthal H.) 64, 135
Шухардг X. ((Scuchardt H.) 125
Эймас П.Д. (Eimas P.D.) 24
Экаен A. (Hécaen H.) 24
Эко У. (Eco U.) 72, 100, 221
Энглер Р. (Engler R.) 105
Этьембль P. (Étiemble R.) 47
Юрсенар M. (Yourcenar M.) 186
Юссон P. (Husson R.) 25, 84
Ягелло M. (YagueUo M.) 74, 100, 107,
124, 243, 255, 256
Якобсон P. (Jakobson R.) 10Ö, 215

Указатель основных понятий
Автоним (autonyme) 124, 125
агглютинативные языки (langues ag-
glutinatives) 64
аккузативные языки (langues
accusatives) 234
аналитичность (analyticité) 38, 187
ареальное сродство (parenté aréale) 52
афазия (aphasie) 24, 201
аффикс (affixe) 47,55,64,65,164, 231,
266
Биоценоз (biocénose) 21
бустрофедон (boustrophédon) 84
Вербант (verbant) 130
взаимодействие дискурсное
(interaction discursive) 224
вопрос (interrogation) 209, 222, 224
Генетическое родство (parenté
génétique) 52, 150
гипероним (hyperonyme) 63
глоссолалия (glossolalie) 100, 243, 244
Дейксис (déixis) 174
деревянный язык (langue de bois) 191
Звукосимволизм (phonosymbolisme)
116
знание общее динамизированное
(connaissance commune
dynamisée) 206
Идеограмма (idéogramme) 72, 73, 75,
156
идеофон (idéophone) 116
идеофонограмма (idéophonogramme)
77,78
избыточность (redondance) 229
изолирующие языки (langues isolantes)
64, 187
инкорпорация (incorporation) 65
интеркуррентность (intercurrence) 130
интонация (intonation) 57, 80, 86, 89,
107-109, 196, 218, 219, 240
информатика (informatique) 193
исполнение (performance) 216, 263
Каиноглоссия (caïnoglossie) 33
классификаторы (classificateurs) 47,
55, 228, 257
кликсы (clics) 22, 257
компетенция (compétence) 23,216,263
компонентный анализ (analyse com-
ponentielle) 60
коннотации (connotations) 241, 245,
249, 256
континуум (continuum) 35, 131, 144
кореферентность (со-référence) 241
ксеноглоссия (xénoglossie) 243
культурный навык (aptitude culturelle)
206
Лексема (lexeme) 142, 170
логофорический элемент (logopho-
rique) 233
Метаконтур (métacircuit) 25
метасемиотика (métasémiotique) 136
метаязык (métalangage) 61, 273-275
минимум операциональный
(minimum opérationnelle) 36
модализаторы (modalisateurs) 224
моногенизм (monogénétisme) 16
морфема (morphème) 130, 142
морфосимволизм (morphosymbolisme)
116
мотивация (motivation) 104, 106, 109

Указатель основных понятий
299
Насилие конвенциональное (violence
conventionnel) 229
неправильное понимание
(malentendu) 240 .
неоднозначность (ambiguïté) 218,238-
240
номинализм (nominalisme) 107
номинант (nominant) 130
Означаемое (signifié) 95
означающее (signifiant) 95
ономасиология (Onomasiologie) 200
онтогенез (ontogenèse) 23, 31, 32, 204
ось персональности (axe de
personnalité) 234
отрицание (négation) 139,222,223,233
Пазилалия (pasilalie) 178
панхронический словарь (dictionnaire
panchronique) 181
пиктограмма (pictogramme) 68, 72,
77-79, 81
полигенизм (polygénétisme) 16я
порыв к выразимости (pulsion de
l'expressivité) 244
праксема (praxème) 204
предикат (prédicat) 54, 127-130, 198,
199, 201
прерыватели речевой цепи (briseurs de
chaîne) 237, 238
преуменьшение эвфемистическое
(minoration euphémistique) 242
Релятор (relateur) 141
рема (rhème) 163
референт (réfèrent) 96
референциальная связь (ancrage réfé-
rentiel) 139
Сема (sème) 142, 204
семасиология (sémasiologie) 200
семейства высказываний (familles
d'énoncés) 205
скалярная модель (modèle scalaire) 131
скороговорка (fourchelangue) 82
слова-оттяжки (mots suspensifs) 223
смычные согласные (occlusives) 59
стихийная антропология
(anthropologie casuelle) 232
страбизм грамматический (strabisme
grammatical) 138
структурирование двойное (double
structuration) 122
Талмуды 70
текучесть языковая (fluidité
linguistique) 138
тема (thème) 163
тенденция импликативная (tendance
implicationnelle) 53
технолект (technolecte) 180
тон (ton) 110, 111
Устность (orature) 81, 82
Филогенез (Phylogenese) 23, 31-33
флективные языки (langues flexion-
nelles) 64, 65
фонема (phonème) 53, НО, 113, 115,
123, 196
фонограмма (phonogramme) 72, 73
фрикативные согласные (fricatives) 59
Хрония оперативная (chronie
operative) 252
Цикл (cycle) 39, 236
Шкала аксиологическая (échelle axi-
ologique) 232
Эгофора (égophore) 233
эколингвистика (écolinguistique) 233
эллипсис (ellipse) 199, 217, 218, 241
энантиосемия (énantiosémie) 141
энграмма (engrammation) 25
эргативные языки (langues ergatives)
234
Ямбический характер речи (affinité
iambique) 175

БИБЛИОГРАФИЯ ОСНОВНЫХ РАБОТ К. АЖЕЖА
Монографии
Esquisse linguistique du tikar (Cameroun). Paris: Société d'études linguistiques
et anthropologiques de France, 1969.
Profil d'un parler arabe du Tchad. Paris: Geuthner, 1973.
Le problème linguistique des prépositions et la solution chinoise (avec un essai
de typologie à travers plusieurs groupes de langues). Louvain: Peeters, 1975.
(Coll. linguistique publiée par la Société de linguistique de Paris)
La grammaire generative. Réflexions critiques. Paris: P. U. F, 1976. (Coll. «Le
Linguiste») Пересмотренное и расширенное издание на английском
языке: Critical Reflections on Generative Grammar. Chicago: Jupiter
Press, 1981.
La phonologie panchronique. Paris: P. U. F., 1978. (Coll. «Le Linguiste»)
В соавторстве с А. Г. Одрикуром.
Le comox laamen de Colombie britannique. Présentation d'une langue
amérindienne. Paris: Association d'Ethnolinguistique Amérindienne, 1981.
La structure des langues. Paris: P. U. F., 1982. (Coll. «Que sais-je?»)
La réforme des langues: histoire et avenir. (Language reform: history and future).
Hambourg: Buske, 1983-1984. 3 vols. В соавторстве с И.Фодором.
Les catégories de la langue palau (Micronésie), une curiosité typologique.
Munich: Fink, 1985.
Le français et les siècles. Paris: Odile Jacob, 1987.
Le souffle de la langue. Voies et destins des parlers d'Europe. Paris: Odile Jacob,
1992.
The Language Builder. An Essay on the Human Signature in Linguistic
Morphogenesis. Philadelphia; Amsterdam: J. Benjamin, 1993.
L'Enfant aux deux langues. Paris: Odile Jacob, 1996.
Le français, histoire d'un combat. Paris: Editions EMA, 1996.
Статьи
Contribution des langues regionales à la constitution d'un plurilinguisme
européen et à l'apprentissage d'autres langues // Les régions et l'Europe

Библиография основных работ К. Ажежа 301
des langues. 8-e Colloque de la Fédération pour les langues régionales
dans l'enseignement public, organisé par la Fédération des enseignants de
langues et cultures d'oc, octobre 1994.
Les langues régionales, une chance pour la France? // Langues régionales et
relations transfrontalières. Paris: L'Harmattan, 1995.
Language as a faculty, languages as «contingent» manifestations and humans
as fonction builders // Reconnecting Language. Morphology and
Syntax in Functional Perspective. Amsterdam/Philadelphia: John Benjamins
Publishing Company. Current Issues in Linguistic Theory, 154, 1997.
L'humain au centre de Pintraction verbale // Dialoganalyse Y, Referate der 5.
Arbeitstagung. Paris, 1994; Tübingen: Max Niemayer, 1997.
Les relateurs comme catégories accessoire et la grammaire comme composante
nécessaire // La préposition: une catégorie accessoire? Faits de langues, 9,
1997.
L'apprentissage précoce des langues // Cahiers de l'Observatoire Régional de
l'Intégration et de la Ville. № 24. Strasbourg, septembre 1997.
Le plurilinguisme, éthique d'avenir? // Assises de l'enseignement du français et
en français. Hué, Vietnam — octobre 1997; Montréal, 1998.
Quelques considérations et quelques faits à propos des deux normes de l'hébreu
et de leur relation avec les langues juives // Conférence d'ouverture de
la Direction d'Études de M. Jean-Pierre Rothschild, Directeur d'Études
de langue et littérature hébraïques dans l'Occident médiéval et moderne.
Paris, École Pratique des Hautes Études. Section des sciences historiques
et philologiques, 1998.
La place des langues régionales dans l'enseignement précoce des langues //
Langues et cultures régionales de France. Actes du colloque du 11 et 12
juin 1999. Université de Paris Y. Paris: L'Harmattan, 1999.
Les langues en Europe: fonctions intégratives et désintégratives // L'Europe
des cultures et des langues, quels enseignements? Université de Montréal,
1999.