НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ
ЛИНГВИСТИКЕ
ВЫПУСК XV
СОВРЕМЕННАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ РУСИСТИКА
Вступительная статья
Е. А. ЗЕМСКОЙ
Составление и общая редакция
Т. В. БУЛЫГИНОЙ и А. Е. КИБРИКА
МОСКВА
«ПРОГРЕСС»
1985

Рецензенты: доктор филологических наук В. А. БЕЛОШАПКОВА
и доктор филологических наук Е. Н. ШИРЯЕВ
Редактор И. Н. Попов
Очередной сборник «Новое в зарубежной лингвистике» посвящен русскому
языку. В нем представлены работы по многим актуальным проблемам
современного языкознания: синтаксису, семантике, речевой коммуникации,
прагматике и др. Несмотря на разнообразие обсуждаемых вопросов, сборник
объединяет главное — русский язык как объект исследования. Книга адресована в
первую очередь филологам-русистам, но она может быть интересна для самого
широкого круга лингвистов.
© Составление и вступительная статья — издательство «Прогресс», 1985
__ 4602000000—288 _г „
Н 006(01)—85 66~85

ЗАРУБЕЖНАЯ РУСИСТИКА 70-х-НАЧАЛА 80-х ГОДОВ
Русский язык для зарубежных лингвистов давно уже стал
объектом научного изучения, однако в последнее время он
вызывает все больший интерес у самых широких кругов
языковедов во многих странах мира. Яркое свидетельство тому
периодически проходящие (один раз в пять лет) международные съезды
славистов. Последний, IX съезд состоялся в сентябре 1983 г. в
Киеве. Это была встреча более 2000 ученых из 26 стран, причем
можно с уверенностью утверждать, что большинство участников
форума славистов — это специалисты по русскому языку. Среди
них хорошо известные в Советском Союзе ученые, такие, как
Дин Уорт и Ален Тимберлейк (США), Герта Хюттль-Фолтер
(Австрия), Г. Бильфельдт (ГДР), Хелена Беличова-Кржижкова,
Рудольф Зимек и Пршемысл Адамец (ЧССР), Ференц Папп
(Венгрия), Жак Веренк (Франция), и многие другие. Съезды
славистов играют важную роль в координации деятельности по
изучению славянских языков, и в частности русского, способствуют
обмену научными идеями и материалами 1, развитию контактов
между учеными. Но наука нуждается в постоянном обмене
информацией, и в этой связи понятно желание широкого круга
советских русистов поближе познакомиться с новыми работами
своих зарубежных коллег.
1 Подавляющая часть материалов IX съезда славистов опубликована.
Доклады членов советской делегации вышли в свет в ряде изданий: «Славянское
языкознание». IX Международный съезд славистов. Доклады советской
делегации. М., «Наука», 1983; Сравнительно-типологические исследования славянских
языков и литератур. К IX Международному съезду славистов. Изд-во. ЛГУ,
1983 и др. Среди зарубежных публикаций заслуживают внимания: American
Contributions to the ninth International Congress of Savists, vol. I. Linguistics, ed
by M. S. Flier, Slavica Publishers 1983, Comparative and Contrastive Studies in
Slavic Languages and Literatures. Tokyo, 1983; Славянска филология, т. XVII.
Езыкознание. София, 1983; Belgian Contributions to the 9th International Congress
of Slavists. — In: «Slavia Gandensia», 10, 1983, Revue des etudes slaves, t. 55,
fasc. 1, Paris, 1983; Slavistische Studien zum IX. Internationalen Slavistenkon-
gress in Kiev 1983. Bohlau Verlag. Koln — Wien, 1983; Ceskoslovenska slavistika
1983, Prana, 1983; Доклады финской делегации на IX съезде славистов. Киев,
сентябрь 1983. Helsinki, 1983; From Los Angeles to Kiev, ed by VI. Markov and
Dean S. Worth, UCLA. Slavic Studies, vol. 7, Slavica Publishers, Inc. 1983.

Именно эту задачу призван выполнить предлагаемый читателю
очередной выпуск серии «Новое в зарубежной лингвистике».
Следует отметить, что этот сборник несколько отличается от других
выпусков серии — он впервые имеет ограничение, касающееся не
проблематики, но объекта исследования: это сборник зарубежных
работ по русскому языку. Для нашего читателя такой подход
к составлению тома представляет особый интерес, так как любому
советскому лингвисту, независимо от того, какой язык является
его специальностью, в значительной степени близок материал
русского языка. Состав сборника характеризуется несколькими
важными признаками. В него включены лишь исследования
современного русского литературного явзыка с синхронной точки
зрения. За пределами сборника остались работы по истории русского
языка и диалектологии.
Основная часть публикуемых статей посвящена проблемам
грамматики русского языка (морфология и синтаксис).
Фонетика, морфонология, стилистика русского языка в сборнике не
рассматриваются. Лексическая проблематика представлена лишь
в ограниченном объеме — в той мере, в какой лексико-семантиче-
ская характеристика слова релевантна для его синтаксического
функционирования (см. раздел I: «Лексика и грамматика»).
Завершает сборник серия статей, разрабатывающих новый и
актуальный для современного языкознания аспект исследования —
коммуникативно-прагматический.
В книгу вошли работы, принадлежащие перу как виднейших
русистов, так и молодых, начинающих авторов: 26 ученых из
14 стран (Англия, Франция, ФРГ, США, Италия, Австралия,
Швеция, Норвегия, Дания, Швейцария, Чехословакия, Венгрия,
ГДР, Болгария). Публикуемые материалы отражают разные
направления в языкознании и разные национально-исторические
традиции. Примечательно, что во многих случаях зарубежная и
советская русистика идут бок о бок, разрабатывая одни и те же
проблемы; иногда же они находятся в «дополнительном
распределении», обогащая друг друга. В некоторых работах русский
язык исследуется в контрастивном плане. Их авторы, естественно,
сопоставляют факты русского языка с фактами своего родного
языка. Эти наблюдения могут быть полезны советским
языковедам в связи с практическими и теоретическими занятиями
соответствующим иностранным языком, но вместе с тем они имеют
и специфическую ценность именно для русистов. Дело в том, что
когда зарубежный исследователь рассматривает факты русского
языка, хорошо изученные в отечественном языкознании, его
подход может быть плодотворен и интересен для нас: свежий
взгляд тех ученых, для которых русский язык не родной, взгляд
не «изнутри» языка, а «извне», позволяет порой увидеть явления,
6

ускользающие от внимания лингвистов — носителей русского
языка, вскрыть не замеченные прежде закономерности. Известные
факты получают новое, нередко неожиданное освещение, так как
для носителя языка они настолько привычны, что он не обращает
на них внимания. На фоне же других языков эти факты высту
пают как резкая отличительная особенность именно русского языка
(см., например, анализ кратких форм прилагательных в статьях
Л. Бэбби или притяжательных прилагательных на -ов, -ин в статье
К. Чвани).
Книга в основном включает работы 70-х — начала 80-х годов
нашего века. Этот период интересен не только потому, что дает
представление о новейших достижениях в области изучения
русского языка за рубежом, но и потому, что именно в это время
в зарубежной славистике возникают новые течения, для которых
характерно «воссоединение» с пражской школой и другими
направлениями, близкими по духу советскому языкознанию.
Очевидно, что сборник при всем желании составителей не
может иметь всеобъемлющий характер, не может охватить «все и
вся» в современной зарубежной русистике. Читатель не найдет
в нем некоторые хорошо ему известные имена. Это объясняется
тем, что настоящий выпуск — первый опыт публикации
переводов по русистике, а круг зарубежных работ по русскому языку
настолько широк, что составители, несмотря на значительный
отпущенный им объем, вынуждены были внести строгие ограничения
в свой отбор.
В настоящий том вошли работы, которые могут быть интересны
читателю не только своей проблематикой, но и методикой анализа.
Известно, что во многих случаях различие между взглядами
лингвистов разных стран касается не того, что изучается, но того,
как изучается. Именно эта сторона многих публикуемых работ
представляет для нас первостепенный интерес.
Увидеть, как методика, не используемая в русистике,
применяется к материалу хорошо нам известного русского языка, очень
полезно для специалиста-русиста. Именно в этом случае
становятся особенно очевидными слабые и сильные стороны методики,
и лингвист может с большей объективностью узнать, когда она
позволяет глубже понять явление, познать ранее неизвестные
факты языка, вскрыть новые связи между явлениями, а когда
происходит только «переназывание» уже известного.
Не ставя перед собой задачу подробно рассмотреть все
работы сборника, остановлюсь лишь на тех, которые наиболее
показательны для того или иного направления зарубежной
лингвистики, содержат интересные обобщения и наблюдения или
представляют специфический интерес для соотнесения с отечественным
языкознанием.
7

1.
В разделе «Лексика и грамматика» разнообразен спектр
обсуждаемых проблем. Здесь представлено шесть работ: две
статьи К. Чвани, статья Б. Комри (об этих работах я скажу
подробнее ниже), статья В. Гирке (ФРГ)» содержащая
проникновенный анализ семантики и условий употребления русских
союзов w, тоже и также в сопоставлении с немецким auch;
интересная работа Брехта (США), посвященная анализу частицы бы в
связи с условиями ее функционирования; большое исследование
Р. Ружички (ГДР), в котором рассматриваются функции
полувспомогательных глаголов в связи с проблемой «подъема
подлежащего».
Две статьи этого раздела, на мой взгляд, наиболее интересны
для характеристики сходств и различий в подходе к анализу
одних и тех же или близких явлений в отечественной и зарубежной
русистике. Это статьи К. Чвани (США) «Синтаксически
выводимые слова в лексикалистской теории (новый подход к русской
морфологии)» и Б. Комри (Англия) «Номинализация в русском
языке: словарно задаваемые именные группы или
трансформированные предложения?» Остановлюсь на этих работах подробнее. В них
трактуется проблема, которая в русском языкознании 50-х —
60-х годов именовалась «место словообразования в ряду
лингвистических дисциплин», а в зарубежном языкознании — место
словообразования в модели языка. В современном языкознании этот
вопрос является дискуссионным. Согласно теории Хомского,
словообразовательная морфология не входит в сферу действия
синтаксических трансформаций, и словообразование, таким образом,
рассматривается как особый компонент языка, отличный от
словоизменительной морфологии.
Эта точка зрения получила название лексикалистской теории:
производное или сложное слово — элемент словаря, а не продукт
синтаксической трансформации. Такой подход близок
отечественному языкознанию, но лишь отчасти, ибо в нем — под влиянием
трудов В. В. Виноградова и Г. О. Винокура — утвердилась иная
точка зрения, согласно которой словообразование — это особая
подсистема языка, которая не является частью ни морфологии, ни
лексикологии. Однако не подлежит сомнению, что
словообразование не однородно: если какая-то часть производных слов
представляет собой словарные единицы, то другая часть производных слов
порождается (производится) в процессе речи. Типология этих
последних и способы их порождения составляют важную
проблематику, издавна привлекавшую внимание языковедов (ср. прежде
всего теорию синтаксической деривации Е. Куриловича). В
русском языкознании несколько по-иному обращался к этой проблеме
Л. В. Щерба, предлагавший резко разграничивать вопрос о том,
8

как строятся слова, от вопроса о том, как сделаны готовые слова
(последнее — дело словаря).
К. Чвани ставит перед собой задачу выявить классы
синтаксически выводимых слов русского языка.
Среди прочих к таким классам она причисляет два слова с
начальным не- (нельзя и нет) и притяжательные прилагательные
на -ов и -ин.
Для русского читателя такое объединение представляется
неожиданным и даже странным, хотя известная логика в этом
решении имеется. Русской лингвистической традиции свойственно
придавать большое значение разграничению явлений живых,
продуктивных, образуемых по определенной модели, и единиц
нерегулярных, языковых аномалий. С этой точки зрения прилагательные
с суффиксами -ов, -ин и слова нет, нельзя резко
противопоставлены по их месту и роли в системе языка. Если первые
действительно свободно порождаются («выводятся»), хотя и с
некоторыми вполне очевидными ограничениями, то вторые
представляют собой в подлинном смысле словарные единицы и «выводить»
их можно чисто условно. Они выводимы лишь потому, что
содержат отрицание (негацию), которое склеено с остаточно
вычленяемой частью слова [нет, нельзя). Иное дело притяжательные
прилагательные. Мысль о том, что этот класс слов представляет
собой формы соответствующих существительных, высказывалась
русскими языковедами неоднократно. Об этом писал еще
Н. С. Трубецкой1, предлагая считать такие прилагательные
формами падежа. Он обращал внимание на то, что, подобно
существительному в родительном падеже, притяжательные
прилагательные могут иметь как субъектное, так и объектное значение
(др.-русск. убиение царево может значить 'царь убил' и 'царя
убили'). Аналогичное явление встречается и в современном
русском языке.
В более позднее время М. В. Панов рассматривал
притяжательные прилагательные как формы слова, включая их в пара-
дигму соответствующих существительных 2.
К. Чвани обосновывает свое мнение о синтаксической
выводимости притяжательных прилагательных их функционированием в
тексте. Притяжательные прилагательные на -ов, -ин ведут себя
1 См. Трубецкой Н. С. О притяжательных прилагательных (possessiva)
староцерковнославянского языка.—В: «Зборник у част А. Белила», Београд, 1937,
с. 16. С. В. Фролова предлагала выделять притяжательные прилагательные в
особую промежуточную категорию — производный согласуемый генитив:
Фролова С. В. К вопросу о природе и генезисе притяжательных прилагательных
русского языка. — В: «Сборник статей по теории и методике русского языка»,
Ученые записки Куйбышевского гос. пед. института, 32. Кафедра русского языка,
Куйбышев, 1960, с. 326.
2 См. Панов М. В. Русский язык и советское общество. Проспект. Алма-
Ата, 1962,
9

в определенных позициях формы слова: Ср. Это чье пальто?
Возможен ответ: Это пальто Лизы. Это Лизин о пальто.
Прилагательное выступает как словоформа существительного,
что не свойственно производным словам. Ср. еще: Это папин
портфель. Он не любит, чтобы его брали, где местоимение
замещает слово папа, но не папин.
Таким образом, решение К. Чвани согласуется с мнениями,
высказываемыми в русской лингвистике. Автору удалось увидеть
такие специфические черты поведения притяжательных
прилагательных, которые служат дополнительным аргументом в пользу
того, что они не являются особыми лексическими единицами и что
«форманты -ов, -ин — не деривационные суффиксы, но вид
флексии, сходный с английским генитивом на 's» (с. 37) 1.
Разницу подходов, применяемых в отечественном и зарубежном
языкознании к изучению аналогичных проблем, демонстрирует и
статья известного английского русиста Б. Комри. Исследуя
природу отглагольных существительных со значением действия, автор
обсуждает проблематику, связанную с полемикой трансформацио-
налистов и лексикалистов (Р. Лиза и Н. Хомского), и решает
общий вопрос о месте словообразования в модели языка, сравнивая
синтаксическую структуру именных групп с отглагольными
существительными, с одной стороны, и структуру предложений — с
другой.
В русском языкознании этот вопрос, имеющий давнюю
традицию изучения 2, формулируется обычно иначе: сохраняют ли
отглагольные имена действия глагольные категории (вид, залог,
и др.). Работа Б. Комри показывает возможности
трансформационного метода при решении этого дискуссионного вопроса
русской грамматики.
Вывод Б. Комри таков: русский язык оказывается
представителем класса языков, в которых внутренняя структура
отглагольных существительных почти полностью совпадает с внутренней
структурой других именных групп и в корне отличается от
внутренней структуры предложения, что вполне согласуется с лексикалист-
ской гипотезой.
2.
Во втором разделе сборника публикуется статья Л. Бэбби
(США), озаглавленная «К построению формальной теории
„частей речи"». Эта статья не содержит рассмотрения тех вопросов,
которые для русского лингвиста было бы естественно увидеть под
подобным названием. В ней не рассматриваются вопросы о том,
1 Здесь и далее даются ссылки на страницы наст, сборника.
2 См., например: Виноградов. В, В, Русский язык, Грамматическое
учение о слове. М., 1947р
10

какие критерии следует применять при разделении слов на части
речи, является ли местоимения особой частью речи или их надо
«разбросать» по таким классам, как существительные,
прилагательные, наречия; существуют ли как особые части речи
категории состояния, аналитические прилагательные и т. п., то есть тот
круг проблем, который в отечественном языкознании обычно
связан с проблемой изучения частей речи. Для русского читателя
более естественно было бы назвать эту статью как-нибудь вроде
«О статусе (или: о природе) кратких форм прилагательных и
причастий в русском языке», ибо те единицы, которые Л. Бэбби
называет частями речи, в русской лингвистической традиции принято
называть формами слова — прилагательного или глагола. Для
большинства русских лингвистов причастие и деепричастие не
глагольные части речи, а формы глагола. Эта статья, а также
примыкающая к ней работа того же автора «Глубинная структура
прилагательных и причастий в русском языке» представляют
особый интерес с точки зрения применяемой методики: автор
использует понятие глубинной структуры и методы порождающей
грамматики Хомского, что позволяет увидеть, как работает эта
методика применительно к хорошо изученному в русском языкознании
материалу.
Л. Бэбби исходит из идеи, что существует небольшое число
универсальных категорий (существительное — N, глагол — V,
наречие— Adv и т. д.), которые одинаковы во всех языках, а
конкретные, присущие отдельным языкам сущности, то есть
поверхностные части речи, — результат действия трансформационного и
морфологического компонентов грамматики. Автор задается целью
выяснить, чем объясняется своеобразное (а с точки зрения других
языков анормальное) поведение такой категории русского языка,
которую называют краткой формой прилагательного: краткие
формы (КФ) —не склоняются и функционируют только как
сказуемые, полные формы (ПФ) —изменяются по падежам, могут быть
и сказуемыми, и определениями.
Л. Бэбби приходит к выводу, что в глубинной структуре КФ —
это глагол (V) с признаком [+ адъективность]. Именно поэтому
не может быть и речи о склонении этих слов, именно поэтому они
выполняют только сказуемостную функцию. Глубинными
глаголами являются также причастия, деепричастия и слова категории
состояния. Такое решение, несмотря на его некоторую
парадоксальность, согласуется с синтаксическим функционированием КФ
и не противоречит лингвистической интуиции русского человека.
Выделю одно нетривиальное решение Л. Бэбби, которое
показывает возможности содержательной интерпретации теории
глубинных структур. Оно касается многократно обсуждавшегося вопроса
о семантическом различии между ПФ и КФ в функции
сказуемого: Елка высока и Елка высокая. По Л. Бэбби, «значение пред-
11

ложения, содержащего ПФ в сказуемом, может быть объяснено
в терминах глубинного придаточного относительного» (с. 167).
Поэтому, хотя в поверхностной структуре ПФ и КФ встречаются
в одной позиции, в глубинной структуре они находятся в
дополнительной дистрибуции. Доказательство этого Л. Бэбби видит в
таком факте: при тех подлежащих, которые не могут определяться
с помощью рестриктивного придаточного относительного,
невозможна и ПФ в сказуемом. Например: пространство бесконечно, но
не *пространство бесконечное и * пространство, которое бесконечно.
Л. Бэбби пишет: «Пространство — это имя единичного объекта,
образующего класс, в котором есть только один элемент, и поэтому
оно не может быть определено рестриктивным адъюнктом,
функцией которого является выделение одного элемента из множества
сходных или одинаковых» (с. 168) 1 Именно поэтому автор считает
неадекватным традиционное мнение русских грамматистов о том,
что ПФ предикатива обозначает постоянное свойство субъекта,
а КФ — временное состояние или свойство. ПФ указывает на
класс, к которому относится подлежащее; КФ, являясь основным
глаголом своего предложения и не имея такой истории деривации
из глубинного относительного придаточного, не маркирована в
плане указания на класс подлежащего.
Входящие в этот же раздел две работы виднейшего
французского русиста П. Гарда, известного своей большой грамматикой
русского языка 2 и работами по русскому ударению, интересны не
какой-то особой методикой, но смелостью, оригинальностью и
убедительностью решений, свойственной и другим работам этого
ученого. Можно думать, что в этом играют роль не только
особенности дарования П. Гарда, но и тот факт, что он смотрит на русский
язык глазами человека другой национальности и в своем
стремлении объяснить факты русского языка, которые принято считать
аномалиями, не боится широких и увлекательных сопоставлений
с материалами других языков.
В статье «Структура русского местоимения» П. Гард исходит
из справедливого мнения, которое разделяют и многие
отечественные языковеды 3, что классификация полнозначных слов на
основании их синтаксической функции (существительные,
прилагательные, наречия, глаголы) и классификация по основному
семантическому критерию (слова, непосредственно отображающие экстра-
1 Мысль о том, что употребление ПФ и КФ в сказуемом связано с референ-
циальной определенностью имени, высказывалась и в отечественном языкознании.
См.: Ермакова О. П. О взаимообусловленности форм подлежащего и
сказуемого.— В сб. «Синтаксис и норма». М., «Наука», 1974, с. 223—225. Ср. Булы-
г и н а Т. В. Грамматические и семантические категории и их связи. — В кн.
«Аспекты семантических исследований». М., «Наука», 1980, с. 354.
2 Garde P. Grammaire russe, t. I. Phonologie — Morphologie, Paris, 1980.
8 См. например: Виноградов В. В. Русский язык. Грамматическое учение
о слове. М., 1972.
12

Лингвистическую действительность, — неместоименные слова; и
слова, представляющие ее в отношении к данной обстановке
речи, — местоименные или дейктические слова) — это не
тождественные, а взаимно дополняющие классификации. Опираясь на
неоспоримое положение о том, что местоименные слова высоко частотны
и чрезвычайно важны в синтагматике текста, П. Гард утверждает,
что грамматика языка в целом должна строиться как сумма двух
слагаемых: грамматики не-местоимений и грамматики
местоимений (местоимения обычно рассматриваются как весьма сложные
для изучения исключения), причем вторая имеет не только не
меньшее, но во многих отношениях даже более важное значение,
чем первая К Автор убедительно показывает, что так называемые
местоименные наречия (типа куда, туда, когда, тогда, где и др.)
входят в парадигмы склонения местоименных существительных
кто, тот и др., образуя формы специфических падежей2: инессив
(где), иллатив (куда), эллатив (откуда), временной (когда, то-
гда, всегда, иногда), имеющих свои окончания —д, -е, -уда, -огда.
Аналогичное положение наблюдается в латинском языке. Но еще
более интересно, что в языках, почти утративших склонение
существительных (как, например, в английском и французком),
местоимения сохраняют склонение.
П. Гард объясняет многочисленные морфологические
«причуды» местоимений их принадлежностью к классу высокочастотных
слов (ср. поведение слов быть, идти, человек и под.). Однако эти
нерегулярности касаются лишь формы. «На уровне системы
отмечаются черты, свойственные языку в целом, а также черты,
характерные либо для системы не-местоимений, либо для системы
местоимений» (с. 225).
Эта небольшая статья содержит очень много интересных
обобщений и тончайших наблюдений более частного характера, но я
не хочу расширять свои комментарии, чтобы не лишить читателя
свежести ее восприятия.
Вторая работа П. Гарда — изящный этюд «Русское каково».
Автор обращает внимание на два обстоятельства: 1) во
французском языке нельзя найти точного эквивалента слову каково,
перевод возможен лишь на уровне предложения; 2) большинство
русских грамматик игнорирует это слово, лишь в некоторых словарях
и справочниках дается его квалификация, везде разная — Словарь
Ушакова и Большой Академический словарь считают его
наречием, А. А. Зализняк —предикативом3, а А. В. Исаченко
1 Ср. мнение Ю. С. Маслова о том, что местоимения образуют вторую,
специфическую систему частей речи. См. Маслов Ю. С. Введение в языкознание.
М., 1975, с. 217—219.
2 П. Гард использует наименования падежей в финском языке.
3 См. Зализняк А. А. Грамматический словарь русского языка. М.,
«Русский язык», 1977, с. 508.
13

обстоятельственным местоимением. Как же решается этот вопрос?
Автор детально исследует семантику и условия функционирования
слова каково. Его анализ привлекает тонкостью семантических
наблюдений и изощренной смелостью сравнений с единицами,
соотносительными с каково по форме и/или по функции. Каково
входит в такую систему:
кр. ф., ср. р. каково весело тяжело
кр. ф., м. р. каков весел тяжел
полн. ф., м. р. какой веселый тяжелый
П. Гард показывает, что, как многие прилагательные в краткой
форме среднего рода, каково имеет три функции — адъективную,
предикативную и наречную. В современном языке каково — это
форма среднего рода супплетивной краткой формы каков
местоименного прилагательного какой, основная функция его —
безлично-предикативная.
Однако автор не удовлетворяется характеристикой
синхронного состояния языка. Он рисует перспективы движения этой
формы. Семантическое развитие каково ведет к превращению его
в риторический вопрос с пейоративным значением (экспрессивный
синоним слов, выражающих неприятное состояние типа тяжело,
неприятно, обидно...). Наречное употребление его угасает, что
приводит к выходу каково из представленных выше пропорций
и переходу его в класс предикативов. Таково будущее этой
единицы.
П. Гард, заканчивая свое исследование, показывает
параллелизм между словами каково и ничего (— Каковы порядки? —
Порядки ничего) и высказывает мнение, что, возможно, следует
говорить не только о функционально-семантических соотношениях этих
единиц, но и о морфологически единообразном их оформлении —
формировании флексии -ово(-ов + о>: каково, ничево (омонимы
к какого, ничего). Сюда же можно отнести употребительный в
разговорной речи предикатив тово (иногда пишется: того) 1.
Обе статьи П. Гарда служат доказательством того, как
системный в подлинном смысле этого слова подход к языку, взгляд на
русский язык с позиций других языков и сравнение с другими
языками позволяют не только вскрыть природу сложного явления,
но и показать перспективы его развития, предсказать, в каком
направлении идет движение языка.
1 Об употреблении местоименных предикативов см.: Засорина Л. Н.
О местоименных предикатах в русском языке. — В сб. «Вопросы общего
языкознания». Л., 1965, с. 26—40; «Русская разговорная речь». М., «Наука», 1983, гл.
«Морфология», с. 82—89; ср. Маслов Ю. С. Введение в языкознание. М., 1975,
с. 218.

3.
В третьем разделе сборника публикуется статья французского
слависта Ж. Веренка, посвященная проблеме соотношения
диатезы, залога «genus verbi» и переходности, и три статьи о видах
русского глагола. Авторы этих последних —Н. Телин (Швеция),
известный своей книгой о глагольных категориях1, X. Мелиг
(ФРГ) и А. Тимберлейк (США).
Категория вида русского глагола обладает особой
притягательностью для лингвистов, в том числе для тех, в родном языке
которых вид отсутствует.
Категория вида — один из наиболее трудных и спорных
разделов русской грамматики, в котором сплелись в один клубок
лексическая и грамматическая семантика глагола. В. В. Виноградов
писал: «Морфологический механизм категории вида сложнее и
разнообразнее, чем других категорий глагола. Но его рисунок нем,
невыразителен без освещения внутренних, семантических
(разрядка моя. — Е. 3.) основ видовых различий»2.
Именно эта задача — выявление семантической сущности
видового противопоставления — и составляет пафос большинства
современных работ о славянском и русском виде. Традиции
отечественного языкознания в изучении категории вида и исследования
многих зарубежных русистов развиваются в одном направлении:
найти смысловую доминанту (инвариантное значение) видового
противопоставления. Многообразие частных видовых
противопоставлений, наблюдаемое в поверхностной структуре языка, должно
быть сведено к единому глубинному противопоставлению —
инварианту. Русские языковеды издавна занимались этими поисками.
В советской аспектологии эта проблема — одна из центральных.
На мой взгляд, наиболее глубокое и адекватно отражающее
факты решение предложено В. В. Виноградовым, который видел
семантическое ядро совершенного вида в значении внутреннего
предела. Все основные значения глаголов совершенного вида он
считал частными проявлениями этого основного значения.
«Несовершенный вид является основой, нейтральной базой видового
соотношения»3. Таким образом, В. В. Виноградов считал глаголы
совершенного вида маркированными членами видовой оппозиции, а
глаголы несовершенного вида — немаркированными, хотя он и не
употреблял этих терминов.
В настоящее время наметился поворот в исканиях аспектоло-
гов. Высказывается мысль об отсутствии видового инварианта и
1 См. Thelin N. В. Towards of theory of aspect, tence and actuality in
Slavic. Uppsala, 1978.
2 Виноградов В. В. Русский язык..., (1947), с. 477.
8 Там же, с. 498,
15

о необходимости выявить набор признаков (и их иерархию),
образующих тот и другой вид. Именно по этому пути идут авторы
публикуемых в сборнике статей.
Объединяет эти работы одна общая черта — отказ от идеи о
наличии инварианта видового противопоставления \ поиски набора
признаков, формирующих видовое противопоставление и
установление их иерархической организации.
Остановлюсь подробнее на статье X. Р. Мелига «Семантика
предложения и семантика вида в русском языке (к
классификации глаголов Зино Вендлера)», которая интересна русскому
читателю во многих отношениях. Во-первых, она показывает
определенную близость отечественной и зарубежной аспектологии.
Положение Мелига о том, что семантика (видовая и лексическая)
отдельно взятого глагола не может быть определена без знания
контекста и конситуации, согласуется с исследованиями многих
отечественных ученых. Насколько мне известно, первым в
советском языкознании (еще в 40-е годы) разрабатывал эту
проблематику в своей кандидатской диссертации Б. Н. Головин 2. Он
выделял 4 значения внутривидовой определенности, разграничивая
значение глаголов в таких, например, фразах, как: Он пишет письмо
и Мальчик красиве пишет, Я читаю новый рассказ Каверина и
Ей три года, а она уже читает; Он ходит по комнате и Ребенок
уже ходит; Отец через пять минут выходит из дому и Окно
выходит в сад (ср. аналогичные примеры в статье Мелига).
Во-вторых, статья содержит новый подход к анализу русского
вида. Опираясь на классификацию английских глаголов 3.
Вендлера (процессы — буквально глаголы исполнения: встать,
написать; действия — буквально глаголы деятельности: бегать;
результаты— буквально глаголы достижения: найти; состояния: знать,
лежать), Мелиг находит интересные соответствия между классами
английских глаголов и их русскими эквивалентами. При этом
важно подчеркнуть, что если классификация английских глаголов
велась по таким двум признакам, как возможность образования
так называемой продолженной формы (на -ing) и сочетание с
обстоятельствами типа за два часа, то в русском языке разделение
на аналогичные классы обнаруживается в «видовом поведении»
глагола — в возможности/невозможности образования видовых
пар: процессы образуют видовые пары (встать — вставать,
писать— написать), действия не имеют видовых пар (бегать и
побегать — не видовая пара, а глагол с делимитативным значе-
1 Цз работ последнего времени, придерживающихся этой концепции, см.
Гловинская М. Я. Семантические типы видового противопоставления. М.,
"Наука", 1982.
2 См. Головин Б. Н. О видовых и внутривидовых грамматических
значениях современного русского глагола, — «Ученые записки Вологодского гос. пед.
института», т. 7, 1950, с. 247—237,
16

нием). Результаты, то есть глаголы, обозначающие события,
лишенные временной протяженности (например: знать,
находить, — нельзя * знать два часа, находить пять минут), могут
выражать отрицательное значение признака «целостность» только
при соотнесении с многократным событием. Класс глаголов со
значением состояния не допускает ни положительного, ни
отрицательного значения признака «целостность», так как они имеют
только отрицательное значение аспектуального признака
«актуальность». Наличие тех или иных признаков показывает, таким
образом, какие из семантических классов глаголов имеют видовые
пары, а какие лишены их и почему (глаголы состояния и действия —
это imperfectiva tantum).
Статья А. Тимберлейка «Инвариантность и синтаксические
свойства вида» дает возможность читателю понять, с каких позиций
в современной аспектологии идет критика теории о наличии у
глаголов совершенного и несовершенного видов единого
инвариантного значения. Пафос этой статьи состоит в пересмотре
структурного анализа русского вида и попытке проверить, действительно ли
основным, независимым от контекста является инвариант, а
прочие значения выводятся из него как контекстные варианты.
Тимберлейк приходит к выводу, что несовершенный вид ведет себя
не как единая инвариантная категория, и это подрывает «постулат
структурализма об инварианте как центральном или первичном
структурном стержне вида» (с. 283). Инвариант, по мнению
автора, не может быть использован для описания синтагматического
влияния вида на другие категории, то есть на сочетаемость с той
или иной формой падежа или времени глагола в придаточном
предложении. По-видимому, инвариант имеет исключительно
парадигматический статус. Напрашивается вопрос: в чем же тогда
состоит роль инварианта? Тимберлейк дает такой ответ: «существует
(в принципе) некоторое множество в высшей степени специальных
правил отображения, которые устанавливают, каким образом
различные комбинации семантических характеристик (замкнутость,
кратность и т. п.) выражаются в форме совершенного или
несовершенного вида. ...Инвариант, таким образом, может пониматься
как необходимое (но, по-видимому, недостаточное)
метаутверждение о внутренней согласованности между собой конкретных
правил, которые отображают видовые характеристики в
грамматическую категорию» (с. 284).
На мой взгляд, отказ от поисков видового инварианта менее
плодотворен, чем поиски «семантического ядра» (В. В.
Виноградов) видов, хотя в работах сторонников «отказа» имеется много
верных наблюдений. Путь отказа противоречит как интуиции
носителя русского языка (а интуиция — это тоже лингвистическая
реальность), так и мнению, которого придерживаются все
грамматики и словари: в русском языке существует два противопостав-
17

ленных вида. Отрицая наличие инварианта видового
противопоставления, следует отказаться от теории двух видов и
постулировать столько видов, сколько имеется пучков противопоставленных
признаков.
4.
Раздел «Семантика и синтаксис категорий имени» включает
три статьи, содержащие анализ семантики и условий
функционирования различных именных категорий: творительный падеж
существительного (А. Вежбицка, Австралия); творительный и
именительный имени в предикативе (Дж. Никольс, США), категория
одушевленности (Г. Корбетт, Англия).
Центральное место среди этих работ по значительности
выводов и глубине анализа занимает статья известного исследователя
проблем семантики Анны Вежбицкой. Ее работа «Дело о
поверхностном падеже» (1980) (которая публикуется в отрывках)
написана в защиту поверхностных падежей, то есть тех обычных
падежей, которые лингвисты привыкли изучать испокон веков.
Автор предельно кратко, но очень четко дает историю
изучения падежей, выделяя четыре теории падежа: 1) Дельбрюк,
Потебня; 2) де Гроот, Бенвенист; 3) Якобсон, Гарсиа; 4) Филлмор.
А. Вежбицка выступает против тезиса об иррациональности
падежей, о том, что поверхностные падежи произвольны как
показатели (или символы) любой условной знаковой системы, что они
лишь маркируют глубинные синтаксические и/или семантические
места. Статья полемически направлена против современных
теорий глубинных падежей, прежде всего против работ Ч. Филлмора
(уже само название труда А. Вежбицкой отсылает читателя к
названию классической статьи Ч. Филлмора «Дело о падеже»,
написанной в 1968 г.) 1, А. Вежбицка выступает как адвокат
морфологических категорий, говоря о которых лингвисты теперь вынуждены
добавлять определение «поверхностные», чтобы отделить их от
завладевших в последнее время вниманием ученых «глубинных». Эта
защита столь блистательна, что я не могу удержаться от того,
чтобы не привести цитату: «Притягательная точка зрения, согласно
которой явные (открытые) грамматические категории пусты и
поверхностны и только скрытые категории имеют семантическую
основу (или сообщают нечто о глубинных ментальных структурах),
является, как мне кажется, наиболее парадоксальным результатом в
принципе интересных поисков скрытых лингвистических категорий.
Современная лингвистика (в особенности трансформационная
грамматика) достаточно убедительно продемонстрировала реаль-
1 См. эту статью в сборнике «Новое в зарубежной лингвистике», вып. X. М.,
«Прогресс», 1981.
19

йость й значимость скрытых категорий. Но не слишком ли далеко
она зашла, утверждая, что в большинстве случаев только
скрытые категории реальны? Почему языки должны быть столь
извращенными и неэкономными? Почему они должны обременять
говорящих сотнями явных категорий, лишенных какой-либо
семантической значимости? Не разумнее ли полагать, что скрытые
категории функционируют в языке в добавление к явным
(поскольку явных категорий недостаточно для выполнения сложных
задач человеческой коммуникации)?» (с. 308).
А. Вежбицка строит свою теорию падежей. Вот ее основные
утверждения: падежи имеют значения; каждый падеж имеет
большое количество значений, которые, однако, могут быть четко
отграничены друг от друга. Все различные значения падежа
взаимосвязаны. Поскольку каждое значение падежа является сложным
(то есть содержит разные компоненты), большинство значений
имеет общие компоненты со многими другими. Из этого следует
очень важный, по моему мнению, вывод: весьма вероятно — хотя
вовсе не обязательно, — что все значения одного падежа могут
иметь общие компоненты (отсюда впечатление, что у падежа есть
инвариант). Однако эти различные значения по отношению друг
к другу нельзя рассматривать как простые контекстные варианты
одного значения, потому что формула, выражающая такое общее
значение, будет слишком абстрактной 1, чтобы иметь какую-то
прогнозирующую силу. Именно в этом — при всей ее красоте и
глубине— оказалась слабость теории Р. Якобсона.
А. Вежбицка подчеркивает, что падежи, взятые изолированно,
не имеют значений — их значения соотносятся со специфическими
синтаксическими конструкциями. Ведь люди говорят не падежами,
а предложениями.
Встает вопрос: как же следует давать описание различных
значений падежа? Ответ такой: каждое значение каждой падежной
конструкции может и должно быть представлено в точной и
проверяемой формуле, которая обладает полной предсказующей
силой. Эти формулы «следует строить на основе самодостаточных
семантических первоэлементов (semantic primitives)» (с. 310).
В качестве материала, на котором проверяется верность
теории, А. Вежбицка привлекает русский творительный падеж, счи-
1 Наиболее ярко и талантливо идею падежного инварианта выразил Р.
Якобсон, который считал, что, хотя каждый падеж имеет множество употреблений, все
они взаимосвязаны и могут быть сведены к единой инвариантной формуле (такой
инвариант содержит — подобно фонеме — пучок признаков). См. Якобсон Р.
Морфологические наблюдения над славянским склонением. — «American
Contributions to the fourth International Congress of Slavists», Mouton and Co, 1958, a
также его статью 1936 г.: Jakobson R. Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre:
gesamtbedeutungen der russischen Kasus. — In: «Travaux du Cercle Linguistique
de Prague», vol. 6, 1936.
19

Тая его особенно интересным для построения общей
лингвистической теории. Исследователь строит свою глубоко оригинальную
теорию, широко используя традиции русского языкознания —
работы А. А. Потебни, В. В. Виноградова, А. М. Пешковского
и др.
Сопоставления с фактами польского и английского языков
наглядны и убедительны (см., например, анализ русских
конструкций играть во что, играть чем и польских grac и bawic sie).
Исследование А. Вежбицкой покоряет читателя ясностью,
остроумием изложения и простотой применяемой методики.
Справедливо считая, что грамматические конструкции лучше определять
не в терминах гипотетических и непроверяемых правил, а в
терминах интуитивно проверяемых семантических конструкций, автор
дает толкования анализируемых конструкций с помощью
предложений естественного языка, которые ограничены и
стандартизованы и поэтому могут рассматриваться как формальный
семантический метаязык.
Анализ творительного падежа, предложенный А. Вежбицкой,
убеждает читателя в том, что поверхностные падежи не пустые
символы, но сложнейшие единицы, наделенные значением.
Конструкции с разными падежами по-разному изображают ситуацию,
то есть падежные конструкции служат для моделирования
картины мира. Автор блестяще показывает это, сравнивая сочетания
типа швырнуть камень и швырять(ся) камнями, идти по полю и
идти полем и т. п. Ему удается объяснить многие прихоти
конструкций с творительным (почему говорят приехал ночью, но не
пятницей или декабрем, почему моргают глазами, но открывают
глаза и т. п.).
Работа А. Вежбицкой близка к исканиям многих отечественных
языковедов (ср. работы Н. Д. Арутюновой, Н. Ю. Шведовой,
Д. Н. Шмелева, Г. А. Золотовой, А. В. Бондарко, О. П. Ермаковой
и др.). Объясняя, как именно идет моделирование мира с помощью
конструкций с творительным падежом, А. Вежбицкой удается
вскрыть смысловую доминанту этого падежа. В этом — большая
ценность ее исследования. Труд А. Вежбицкой показывает, что
отказ от поисков смысловой доминанты грамматической
категории — это сдача позиций.
Любая грамматическая категория естественного языка
сложна, но особенно сложны в русском языке вид и падеж.
Публикуемые в этой книге исследования зарубежных коллег — стимул для
новых исканий.
5.
Раздел «Типы предложений» включает работы известных
синтаксистов различных стран.
20

Статья виднейшего чехословацкого лингвиста Хелены
Беличовой-Кржижковой, автора многих работ, одного из создателей
фундаментальной двухтомной «Русской грамматики» (Прага, 1980)
и книги «Семантическая структура предложения и категория
падежа» 1, содержит детальный анализ способов выражения
причинных отношений между предложениями в русском и чешском
языках. Автор рассматривает выражение причинных отношений
средствами паратаксиса и гипотаксиса, показывая, что в одних
случаях между подчинением и сочинением есть симметрия, а в
других причинные отношения выражаются только средствами
подчинения.
Большая работа молодого, но уже ставшего известным в
русистике швейцарского ученого Даниэля Вайса принадлежит к
направлению логического синтаксиса. В ней дается глубокий анализ
предложений тождества. Автор вносит существенные уточнения в
понятие идентификации и показывает связи между механизмами
идентификации и актуального членения. Статья привлекает
превосходным знанием русского языка и интересными
сопоставлениями с немецким и польским.
Небольшая статья Л. Бэбби, уже известного читателю по
первому разделу этой книги, трактует часто обсуждаемый в русистике
вопрос о соотношении утвердительных и отрицательных бытийных
предложений (различие в порядке слов, падеже подлежащего,
согласовании сказуемого с подлежащим). Автор убедительно
показывает, что эти морфосинтаксические различия не случайны, но
связаны с функциональной перспективой предложения.
Известный норвежский лингвист Пер Рестан посвятил свою
работу порядку слов в элементарных повествовательных
предложениях типа Раскрываются почки (V — N) и Концерт начинается
(N — V). Автор находит нетривиальное объяснение того, с чем
связано различие в порядке слов в подобных конструкциях. Этот
неоднократно обсуждавшийся как в отечественном, так и в
зарубежном языкознании вопрос имеет давнюю традицию изучения
(см. работы В. Матезиуса, П. Адамца, Ф. Данеша, И. И.
Ковтуновой, И. П. Распопова, Г. А. Золотовой, О. А. Крыловой, А.
Богуславского и др.), но Перу Рестану удалось внести новое
в его решение. Он устанавливает корреляцию между порядком
слов, фразовым ударением и категорией
определенности/неопределенности, показывая, какие важные семантические
различия несет изменение порядка слов в рассматриваемых
предложениях.
Раздел V, как видим, лишен единства, но это отражает
многообразие направлений, характерное для современного
синтаксиса.
Belicova H. Semanticka struktura vety a kategorie padu. Praha, 1982.
21

Для современного языкознания характерен интерес к
проблемам, связанным с теорией коммуникации, строением речевого
акта, теорией референции 1, прагматикой. Эта проблематика вошла
в поле зрения лингвистов разных специальностей, в том числе и
русистов. Настоящий раздел по характеру проблематики делится
на две части.
А. Первая часть посвящена исследованию проблем так
называемой скрытой грамматики, то есть явлений, не имеющих
специализированных морфологических средств выражения. Это анализ
категории определенности/неопределенности, которая в
русском языке является скрытой категорией, и сопоставление
способов выражения этой категории как в разных славянских языках
(статья П. Адамца (ЧССР) «К вопросу о выражении
референциальной соотнесенности в чешском и русском языках»), так и в
русском и в «артиклевых» языках (статья Ф. Джусти, Италия),
проблемы пресуппозиции, актуализации предложения (работа
С. Димитровой, Болгария).
Чтобы дать читателю представление о характере проблематики
этой части, остановлюсь подробнее на статье П. Адамца. Этот
ученый хорошо известен в русистике. Он автор многих работ, в том
числе нескольких книг по синтаксису русского языка 2. Его статья
интересна как своими теоретическими положениями, так и
конкретными наблюдениями. Автор убедительно показывает, что
относимые обычно к проблеме определенности/неопределенности
явления трех родов — отношения (1) к классу объектов/к
конкретному объекту (или конкретной группе объектов), (2) отождестви-
мость/неотождествимость, (3) данное/новое — нуждаются в
уточнении. П. Адамец предлагает свою классификацию типов
референции, подчеркивая различие между так называемым
обусловленно сингулятивным и сингулятивно неопределенными типами и
обращая внимание на проблемы, связанные со случаями
коммуникативно несущественного референциального значения, которое
обусловлено особенностями актуального членения 3.
Статья содержит интересные сопоставления русского и
чешского языков. Особенно важны наблюдения над употреблением
1 Знаменательно, что теории референции посвящен специальный том «Нового
в зарубежной лингвистике», вып. XIII. М., «Радуга», 1982.
2 Кроме ставшей классической его книги «Порядок слов в современном
русском языке» (Прага, 1966), назову его важнейшие труды: Очерк функционально-
трансформационного синтаксиса современного русского языка, т. I, Praha, 1974;
т. II, Praha, 1975; Он же. Образование предложений из пропозиций в
современном русском языке. Praha, 1978.
3 Ср. разрабатывающую сходные решения статью Е. В. Падучевой
«Денотативный статус именной группы и его отражение в семантическом представлении
предложения». — «Научно-техническая информация», 1979, № 9, с. 25—ЗК
22

чешского ten (ср. русское этот), которое относится не только к
своему существительному, но и ко всему содержанию
предложения и несет не только референциальную, но и контактоустанавли-
вающую функцию, обозначая что-то вроде: 'знаешь/помнишь, как
мы вместе...'.
Такое употребление, по мнению автора, не имеет соответствия
в русском. На мой взгляд, автор не прав. Ср. чешские примеры
П. Адамца и русские — из моих записей разговорной речи: Так do
toho Brna jsme nakonec nejeli.— Так мы и не поехали в эту
Калугу (пресуппозиция: хотя долго собирались, говорили много
о Калуге и т. п.). Показательно, что П. Адамц говорит в этих
случаях о чешском разговорном языке. В разговорном русском
встречается совершенно аналогичное употребление: Uz sis
pfelozil ty vety s toho Ovidia? — Ну, ты перевел наконец этого
Ронсара?; И когда ты сдаешь эту курсовую? (курсовая работа
одна, о ней часто говорят в семье, идентифицировать ее нет
нужды).
В русском в подобных случаях часто используется еще и
притяжательное местоимение, и вся конструкция приобретает
оценочный характер — 'о котором много говорили и потому надоевший':
Починила ты этот свой телефон?; Приходил опять этот твой
Замухрышкин (о надоевшем посетителе, которого говорящий
не любит и не считает своим); И когда же ты пойдешь к этому
своему врачу?
Я думаю, что сопоставительное изучение спонтанной устной
речи сулит много открытий, касающихся разных славянских и
неславянских языков.
Б. Вторая часть раздела VI охватывает такие вопросы:
изучение некодифицированных сфер языка, теория разговорной речи,
соотношение вербальных и невербальных средств в акте
коммуникации, роль этикета в языке и использование в этой связи как
языковых, так и паралингвистических средств. В изучении этой
проблематики советская и зарубежная русистика идут в тесном
содружестве, о чем свидетельствуют публикуемые здесь статьи.
Здесь помещены работы крупнейших русистов Чехословакии и
Венгрии — Владимира Барнета, Кветы Кожевниковой и Ференца
Паппа.
Владимир Барнет — лингвист широких интересов. В сборнике
публикуется его небольшая статья «К принципам строения
высказываний в разговорной речи», в которой автор, вскрывая
соотношение вербальных и невербальных компонентов в структуре
коммуникативного акта и показывая роль
паралингвистических факторов, строит типологию высказываний разговорной речи.
Квета Кожевникова — специалист по теории разговорной речи
и стилистике. Русистам она известна прежде всего своей
интереснейшей книгой «Спонтанная устная речь в эпической прозе», два
8

фрагмента из которой и печатаются в сборнике под редакторским
названием «О смысловом строении спонтанной устной речи».
К. Кожевниковой одной из первых удалось выявить некоторые
общие закономерности формирования содержания в
неподготовленной устной речи, показать, как возникает конфликт между
линейной организацией речи и нелинейным формированием
содержания.
Небольшая статья датского русиста Э. Адриана интересна
тем, что она показывает, как работы советских лингвистов
используются в зарубежной русистике. Опираясь на записи живой
разговорной речи, изданные в 1978 г. 1 автор исследует
высказывания с так называемыми нулевыми глаголами-предикатами (типа:
Я домой. Он в кино. Вечно она про болезни). Он излагает свои
соображения по поводу того, какую роль играют система языка
и конситуация в понимании подобных конструкций, полемизируя
по этому поводу с Е. Н. Ширяевым — автором раздела о нулевых
глаголах-предикатах в коллективной монографии «Русская
разговорная речь» (М., 1973).
Особое место в книге занимает работа Ф. Паппа, посвященная
актуальнейшим проблемам паралингвистики: роль жеста, мимики,
поведения в акте коммуникации. Эта публикация — фрагмент
большой книги трех авторов (К. Болла, Э. Палл, Ф. Папп. «Курс
современного русского языка»), пользующейся большой
популярностью и выдержавшей не одно издание. Раздел «Этикет и язык»
содержит сопоставительное истолкование невербального
поведения русского и венгра при общении. Исследование это имеет
пионерский характер не только потому, что оно проведено более
15 лет назад (книга была опубликована в 1968 г.), когда
паралингвистика еще только набирала силу, но и потому, что Ф. Паппу
удалось впервые заметить и истолковать множество явлений,
обычно не привлекавших внимание языковедов (например, в
каких случаях русские и венгры ходят под руку, снимают шляпу
и т. п.), но чрезвычайно важных для того, чтобы сделать общение
лиц разных национальностей адекватным.
Публикуемые в настоящем томе работы — при всей разнице
применяемых авторами подходов — отличает ряд общих
особенностей:
— интерес и уважение к русской и советской традиции
изучения русского языка;
1 См. Русская разговорная речь. Тексты. М., «Наука», 1978,
24

— хорошее знание авторами русского языка, позволяющее
делать глубокие выводы, тонко подмечать скрытые связи;
— включение фактов русского языка в сферу поисков новых
методических решений.
Советскому русисту будет интересно познакомиться с
проблематйкой, активно разрабатывающейся в современном зарубежном
языкознании, с новыми направлениями и методами анализа.
И хотя вводимые в научный оборот новые идеи не всегда
бесспорны, они безусловно полезны для стимуляции научных
поисков, позволяют получить нетривиальные решения сложных и
дискуссионных лингвистических проблем.
Е. Земская

I. ЛЕКСИКА И ГРАММАТИКА
Кэтрин В. Чвани
СИНТАКСИЧЕСКИ ВЫВОДИМЫЕ СЛОВА
В ЛЕКСИКАЛИСТСКОЙ ТЕОРИИ
(новый подход к русской морфологии)
ВВЕДЕНИЕ
В данной статье рассматриваются некоторые типы слов,
которые не поддавались или не подвергались классификации и
анализу традиционными методами. Теоретической основой,
принимаемой в данном исследовании, является «лексикалистская» теория
Хомского (Chomsky 1970), в которой синтаксические
трансформации не затрагивают словообразовательной морфологии. Эта
теория отличается от теорий, называемых в совокупности теориями
«порождающей семантики», в которых семантически сложные
слова могут быть образованы из ряда абстрактных глубинных
предложений в процессе синтаксической деривации. В рамках
лексикалистской теории полные словарные основы (в виде
сложных символов, состоящих из матриц признаков — семантических,
синтаксических и фонологических) вводятся в глубинные
структуры предложений до того, как применяются синтаксические
трансформации. В рамках такой теории словоизменительной
морфологией управляют специальные правила (действующие после
трансформационных правил), которые «литерализуют» пучки признаков
как словоизменительные морфемы. Таким образом,
лексикалистская теория Хомского сходится с традиционной и структурной
славистикой в том, что словообразование и словоизменение
образуют отдельные компоненты грамматики языка. В дополнение к
этому исходному лексикалистскому положению я предполагаю, что
служебные слова, такие, как местоимения, кванторные слова и
предлоги, могут содержать (но не обязательно содержат)
словарные признаки, хотя их окончательная форма определяется
синтаксическими признаками, приобретаемыми ими в процессе
деривации. Эти пучки грамматических признаков также «литерализу-
ются» при помощи тех поздних правил, которые литерализуют
словоизменительные аффиксы. Такой лексикон неглавных катего-
Catherine V. Chvany. Syntactically derived words in lexicalist theory
(toward a restudy of Russian morphology). — In: «Folia Slavica», vol. 1, Slavica
Publishers, Inc., Columbus, Ohio, 1977, № 1. Для настоящего издания статья была
просмотрена и исправлена автором.
© Slavica Publishers, Inc., 1977.
26

рий был впервые в явном виде предложен Филлмором (Fillmore
1967) и молчаливо принимался во многих других работах
трансформационного направления. Для обозначения этих поздних
правил я использую термин «морфофонемные», не связывая себя
уточнением того, как они взаимодействуют с фонологическими
правилами. С другой стороны, образованием словарных основ ведает
отдельный словообразовательный компонент в духе Халле
(Halle 1973). Действию этого компонента, в частности, могут
подвергаться единицы, получаемые на выходе его собственных правил
(так, некоторые слова производятся от других слов, а некоторые
просто имеют общий корень с родственными словами) 1.
Такое отделение словарной деривации от синтаксических и
словоизменительных процессов может отражать или не отражать
лингвистическую реальность, так что этот подход следует
тщательно проверить путем сопоставления с альтернативными
теориями. Хотя некоторые факты, описываемые в данной статье, в
известной степени подтверждают позицию Хомского (Chomsky
1970), его «лексикалистские» допущения принимаются главным
образом по эвристическим соображениям: они являются в
настоящее время стратегически плодотворными, так как общее
допущение о разделении словообразования и словоизменения позволяет
легко перенести в рамки теоретических представлений
трансформационного направления многие традиционные проблемы
грамматики флективного языка, ибо перед трансформационной
грамматикой возникают те же самые вопросы: образуется ли конкретное
слово или супплетивный ряд слов словарно или как-либо иначе? 2
Какие существуют различные виды слов?
Синтаксический анализ в рамках трансформационно-генератив-
ного направления уже пролил новый свет на структуру некоторых
русских слов. Если мы допустим, что существует
словообразовательный механизм, подающий словарные основы для вставления
в синтаксические схемы, и отдельный набор морфофонемных
правил литерализации, то грамматика русского языка должна также
учесть некоторые «промежуточные» слова, образуемые в ходе
синтаксической, а не лексической деривации. («Слово» для целей
данной статьи определяется как «фонологическое слово» — единица,
имеющая одно ударение, — которое не допускает каких бы то ни
было вставок или перестановок элементов.) Современные
исследования славянских языков обнаружили по крайней мере два типа
синтаксического словообразования в дополнение к
«литерализации» словоизменительных показателей и служебных слов
посредством морфофонемных правил.
Первому из них в традиционных грамматиках уделялось мало
внимания, так как он является непродуктивным и относится к
изолированным случаям. Его иллюстрацией служит проведенный
Брехтом анализ подчинительного союза чтобы (Brecht 1977),
27

показывающий, что с точки зрения поверхностной структуры чтобы
является единым словом, состоящим из подчинителя что плюс
частица бы, которая является признаком маркированного
наклонения. Такое синтаксическое словообразование не представляет
собой полностью изолированного явления, как показано в разд. 1
настоящей статьи, где описывается аналогичный способ
образования. Одни и те же процессы (клитизация и стирание границы
между словами) должны играть роль как в деривации некоторых
слов с начальным не-, так и в деривации чтобы, представляющего
собой на поверхностном уровне одно слово.
Второй тип синтаксического словообразования является более
продуктивным. Он состоит в изменении «частеречной» или другой
категориальной характеристики. Например, Бэбби (Babby 1974)
показал, что появление причастий, давно представлявших собой
проблему для таксономической грамматики, может быть
предсказано, так как оно происходит в тех случаях, когда словарная основа
глагола в ходе деривации попадает в непосредственное подчинение
ИГ. Анализ Бэбби объясняет, каким образом формы, которые
очевидным образом принадлежат глагольной парадигме, приобретают
свойства других «частей речи». В разд. 2 настоящей статьи я
рассматриваю один тип синтаксической деривации примерно той же
степени продуктивности, а именно деривацию глаголов с
«посттерминальным суффиксом» -ся (Jakobson 1948), который может
быть выведен из исходной именной группы объекта. Эта деривация
не превращает глагол в другую часть речи, но она делает
«переходный» глагол «непереходным». Такие поверхностные слова,
получаемые из дискретных элементов исходной структуры (как слова,
рассматриваемые в разд. 1), свидетельствуют о существовании и
упорядоченности правил стирания границ между словами.
В разд. 3 я рассматриваю некоторые лексически выводимые
слова с -ся или с причастным суффиксом -щ-, которые в какой-то
степени свидетельствуют о том, что правила
словообразовательного компонента должны иметь возможность применяться к
выходу синтаксических правил (так же, как к выходу собственно
словообразовательных правил). Наконец, в разд. 4 исследуются
притяжательные прилагательные на -ин и -ое-, которые ведут себя
в отношении анафоры не так, как обычные лексические единицы.
Эти слова, по всей вероятности, также выводятся синтаксически,
а не в словаре.
1. СЛОВА С НАЧАЛЬНЫМ НЕ-
1.1. Рассмотрим поведение трех слов, которые, по крайней мере
с этимологической точки зрения, начинаются с не: нет, нельзя и
ненавидеть. Эти слова представляют трудности для методики
дескриптивного анализа, так как они нелегко поддаются сегментаций
28

на морфемы: нет с синхронной точки зрения представляет собой
единую морфему, хотя интуитивно и исторически оно эквивалентно
сочетанию есть ('существует') с негативным элементом. Нельзя —
это своего рода русское cranberry * (льзя не встречается
изолированно в современном языке), хотя оно может быть расчленено
на [не— [льзя]]. Ненавидеть, возможно, разложимо на морфемы
с широкой дистрибуцией [не — на — вид— е — ть], но его значение
не равносильно сумме значений этих морфем, а такие
производные слова, как ненависть [[не-навид]-ть], наводят на мысль, что
ненавидеть имеет структуру составляющих вроде [ [ненавид] -е-ть],
где ненавид представляет собой словарный формант или
«этимологически сложный корень». Интуитивные представления о
различии в структуре составляющих подтверждаются, если эти три
слова ненавидеть, нельзя и нет вставить в диагностические рамки
со словами на ни-, требующими сентенциального отрицания. Как
показывают примеры (1) и (2), не в ненавидеть не имеет
синтаксических последствий: ненавидеть ведет себя в точности как
обычный переходный глагол в отношении слов на ни- и правила
маркировки родительным падежом; неграмматичные предложения без не
помечены звездочкой (*):
(1) а. *Он никого ненавидит.
* Он никого любит.
Ь. Он никого не ненавидит.
Он никого не любит.
(2) а. Он ненавидит стихи.
Он любит стихи.
* Он ненавидит стихов.
* Он любит стихов.
Ь. Он не ненавидит стихов.
Он не любит стихов,
или: Он не ненавидит стихи.
Он не любит стихи.
Родительный падеж прямого дополнения возможен, только если
глаголу ненавидеть предшествует сентенциальное отрицание не
(далее обозначаемое NEG) 3. Распределение не в диагностических
контекстах со словами на ни- совершенно другое для нет и нельзя:
в отличие от предложений с ненавидеть в (1) они грамматически
правильны без не и неправильны с не:
(3) а. Тут ничего нет.
* Тут ничего не нет.
Ь. Тут ничего нельзя делать.
* Тут ничего не нельзя делать.
* Cranberry ('клюква'; berry 'ягода') представляет собой пример слова,
морфемное членение которого наталкивается на затруднения из-за того, что одна из
выделяемых при таком членении частей (в данном случае cran) не встречается
в других словах. — Прим. перев.
29

Нет и нельзя уже содержат сентенциальное NEG, требуемое
словом на ни-. Именно поэтому они не допускают дополнительного
не. Дополнительное подтверждение присутствия NEG дает правило
маркировки родительным падежом, иллюстрируемое ниже.
c. Тут нет Маши.
d. Нельзя делать этого.
Нельзя делать это.
В отличие от не в ненавидеть, являющегося частью словарного
форманта и поэтому не приводящего в действие правило
маркировки родительным падежом в (2), не в нет и нельзя
представляет собой сентенциальное отрицание NEG, являющееся
необходимым условием применения этого правила. Однако на
поверхностном уровне не является неотделимой частью слов нет и нельзя.
Поэтому грамматика должна содержать некоторое правило,
приписывающее NEG исходному предикативу, а также другое
правило, уничтожающее словесную границу между не и следующим
элементом.
1.2. Рассмотрим теперь проблему словарных характеристик.
В традиционных грамматиках нет рассматривается как
супплетивное отрицание от есть, а нельзя — как супплетивное отрицание от
можно. Это — дорогостоящее определение, так как супплетивизм
представляет собой максимальную нерегулярность. К тому же оно
требует для всех четырех слов специальной пометы относительно
их несовместимости с не. Трансформационный подход, используя
правила, необходимые по независимым соображениям, приводит
к упрощению словарных статей, не прибегая к морфологическому
супплетивизму и используя меньшее число сочетаемостных
ограничений.
Так, распределение можно и нельзя может быть описано без
помощи супплетивизма. Русский словарь должен включать два
синонимичных предикатива можно и льзя. Оба они
характеризуются нерегулярностью, формализуемой в виде условных помет:
в отличие от большей части русских глаголов и предикативов, не
имеющих помет о контексте отрицания, можно и льзя должны
иметь пометы, связанные с тем, что можно исключает [+ NEG ],
а льзя исключает [— NEG ].
Отношение между нет и есть может быть установлено без
посредства супплетивизма и ограничения на сочетаемость с NEG.
Один и тот же абстрактный словарный формант лежит как в
основе есть, так и в основе нет. Этот формант семантически подобен
квантору существования 3. Морфофонемика представляет
некоторые трудности, но я предварительно установила исходную форму
этого общего элемента как ет 4. Единственная дополнительная
характеристика, необходимая для описания дистрибуции есть и нет,
можно и нельзя в контексте слов на ни и ИГ в родительном
падеже, состоит в том, что от ет(3) и льзя зависит правило, присо-
30

единяющее NEG к соответствующему элементу, и правило,
уничтожающее границу между словами. Свидетельства в пользу того,
что граница между словами уничтожается посредством отдельного
правила, которое применяется в самом конце деривации, будут
представлены в следующем разделе.
Этот анализ не устраняет супплетивизма из языка.
Супплетивизм все же требуется для описания некоторых нерегулярных
единиц. Но предложенное выше описание позволяет избежать
перегрузки словаря и морфофонемного компонента супплетивными
рядами, которые к тому же требуют специальной пометы в
отношении ограничений на сочетаемость с NEG. Данные формы при
таком описании до некоторой степени продолжают оставаться
нерегулярными, но общее число нерегулярностей, связанных с этими
словами, сократилось.
2. ГЛАГОЛЫ НА -СЯ
Независимое подтверждение существования правила стирания
границ между словами, требуемого для деривации нет, нельзя (и
чтобы —см. Brecht 1977), и доказательство того, что другие
правила предшествуют ему, обеспечивается некоторыми глаголами
на -сяу являющимися членами пар, противопоставленных по
переходности-непереходности, где -ся находится в дополнительном
распределении с обязательным прямым дополнением. Ряд примеров
приводится в (4):
(4) а. иметь { ИГ }
b. открыть { ИГ J
Г-ся\
c. остановить s pjp t
В традиционных словарях глаголы, входящие в эти пары,
приводятся отдельно, без перекрестных отсылок. Традиционное
определение -ся как показателя непереходности просто иначе
формулирует закономерность, что -ся находится в дополнительном
распределении с дополнением в винительном падеже, но оно не
объясняет, почему дополнение переходного глагола превращается
в подлежащее непереходного глагола:
(5) а. Самовар имеется.
Иван имеет самовар.
b. Дверь открылась.
Иван открыл дверь.
c. Поезд остановился.
Иван остановил поезд.
81

Трансформационный анализ улавливает эту Связь, присваивай
предложениям такие структуры, какие представлены в (6).
Появление -ся можно предсказать в тех случаях, когда глубинный
«объект» передвигается в незаполненную позицию «субъекта», как
в (6Ь). Такое описание глаголов на -ся было впервые предложено
в рамках несколько иной системы (падежной грамматики)
Ченноном (Channon 1969).
(6) а. Исходная структура для предложеия S с переходным
глаголом (приблизительно) :
Ь. Исходная структура для предложения S с непереходным
глаголом:
Деривация, представленная в (6b), объясняет появление -ся при
непереходном члене глагольной пары. Она также объясняет
невозможность дополнения в винительном падеже при глаголах на
-ся, так как -ся, местоименный заместитель, занимает позицию ИГ,
нормально помечаемую винительным падежом. Но грамматика
должна стереть границу слова между глаголом и -ся, так как -ся
представляет собой неотделимую часть поверхностной структуры
32

глагола. Правило, уничтожающее границу между словами, уже
было введено (и нового правила вводить не нужно): оно
объясняет, почему суффикс -ся должен находиться в дополнительном
распределении с именной группой. Это правило должно
применяться после применения правила согласования глагола с
подлежащим и правила литерализации словоизменительных
окончаний глагола. Таким образом, отпадает нужда в этой
морфологической аномалии — «посттерминальном суффиксе».
Заметим, что правило, передвигающее ИГ из позиции прямого
дополнения в позицию подлежащего и оставляющее -ся на конце
в (6Ь), применяется в глаголах как «страдательного» залога, так
и «среднего» залога на -ся. Нет надобности в отдельной
трансформации «пассивов на -ся», которая применяется только к глаголам
несовершенного вида: производное подлежащее и -ся в глаголах
обоих типов описываются одними и теми же правилами 5.
3. СЛОВОИЗМЕНИТЕЛЬНЫЕ (СИНТАКСИЧЕСКИ ВЫВОДИМЫЕ)
МОРФЕМЫ КАК ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ СЛОВАРНЫЕ ФОРМАНТЫ
В предшествующем разделе я наметила в общих чертах
описание процесса деривации, объясняющего наличие продуктивной
связи между парными переходным-непереходным глаголами, где
непереходный член такой пары имеет при себе -ся. Однако в
русском языке имеется некоторое количество глаголов на -ся, которые
также являются «непереходными» (они не допускают дополнения
в винительном падеже), но связаны с базовым глаголом без -ся
идиоматически. К таким парам относятся: кусать — кусаться;
решить—решиться; пройти — пройтись. Единственное, что имеют
общего данные глаголы на -ся с прочими глаголами на -ся, — это
их несовместимость с дополнением в винительном падеже. В
остальном добавление -ся к базовому глаголу создает другой
глагол, имеющий другое, непредсказуемое значение. Другие пары
с нерегулярным распределением -ся включают непереходные
глаголы проснуться и заснуть, последний из которых не имеет -ся.
В этих глаголах -ся играет роль в лексической деривации. (В
традиционных грамматиках также проводится разграничение между
грамматически и лексически образованными глаголами на -ся.)
Такие глаголы, как кусаться, решиться, пройтись и проснуться,
следует внести в словарь как идиомы, имеющие форму [V NP]6v,
где NP управляет местоименными признаками, которые затем ли-
терализуются как -ся и подвергаются действию тех же самых
правил, что и синтаксически выводимое -ся. Очевидно, что на
выходе синтаксических словоизменительных (морфофонемных)
правил, дающих производное -ся в глаголах, рассмотренных в разд. 2,
появляются также словарные форманты. Эта идея может на
2 Зак. 108
33

первый взгляд показаться странной, но рассмотрим следующий
пример, встретившийся мне несколько лет назад в газете: (7) Эти
явления глубоковолнующи.
Согласно анализу Бэбби, причастный суффикс -щ- обычно
появляется при сокращении структуры, подобной структуре
относительного предложения. Обычно -ущ- выражает значение
настоящего времени, и при этом допустимы только полные формы, так
как причастия подчинены ИГ, а именно ИГ требует окончания
полной формы. Однако в (7) мы имеем причастный суффикс,
используемый для образования краткого предикативного
прилагательного — формы, невозможной для обычных причастий7. Кроме
того, не существует глагола *глубоковолновать, от которого
могло бы быть произведено такое причастие. Здесь также суффикс,
обычно используемый для литерализации синтаксических
признаков, был использован для словарной деривации.
Халле упоминает (Halle 1973), что такие формы, как утром
или весной, должны быть приведены в словаре как отдельные
единицы, так как имеют обособившееся наречное значение и
являются омонимами обычных форм творительного падежа
единственного числа слов, обозначающих 'утро' и 'весна' соответственно.
Окончание творительного падежа, литерализуемое посредством
словоизменительных правил в таком выражении, как Я поражен
этой весной/этим прекрасным утром, имеется, таким образом,
также и в словообразовательном компоненте, где служит для
образования из существительных таких наречий, как утром или
весной. Такая словообразовательная возможность находится на
грани продуктивности, как показывают сходные наречия, такие, как
постом, ср. Отец умер постом (Л. Толстой, «Дьявол»). Примеры,
подобные этому адвербиализованному творительному падежу,
прилагательному с причастным суффиксом из (7), лексически
выводимым глаголам на -ся, наводят на мысль, что правила
словообразовательного компонента, который создает лексические единицы
для вставления в глубинные структуры, должны применяться
не только к выходу некоторых из его собственных правил, но
также к выходу морфофонемных правил литерализации как к
потенциальному источнику новых словарных формантов низкой
продуктивности.
Описанная ситуация сходна с ситуацией, имеющей место в
фонологии. Когда выход фонологических правил изменяется при
каких-то исторических изменениях, давая в результате новый
сегмент, этот сегмент становится также и базовым сегментом. Такое
положение дел возникло после падения редуцированных и
оглушения конечных согласных в древнерусском, когда появился новый
звук [ф], противопоставленный звуку [в]. Язык, имея теперь
собственный производный звук [ф], стал открытым для
заимствованных лексических единиц с [ф], и /ф/ превратилась в базовый
34

сегмент в инвентаре системных фонем, так как базовая форма
этих лексических заимствований содержала именно /ф/, а не /в/
или /у/, которые подвергались бы действию определенных правил,
изменявших их в [ф]. Так же, по-видимому, обстоит дело с
словоизменительной и словарной деривацией: когда словоизменение
обеспечивает появление некоторого сегмента, этот сегмент
потенциально может использоваться также и при словарной деривации.
Это предположение носит еще весьма предварительный характер,
но стоило бы попытаться обнаружить и другие факты
взаимодействия того, что получается на выходе морфофонемики и
словообразования.
Другие свидетельства того, что результаты
словоизменительных правил доступны действию правил словообразовательного
компонента, дают формы словоизменения, которые могут быть
использованы (целиком или в усеченном виде) для образования
основ или корней новых слов. Среди них такие образования, как
никчемный от ни к чему (чему — форма дательного падежа, у
которой усекается только часть окончания, после чего образуется
«корень» никчем-, к которому присоединяется адъективный
формант и окончание) ; потусторонний от по ту сторону; сиюминутный
от сию минуту [вин.] (ср. с вашим сиюминутным мнением, где
прилагательное выведено словарно, а не трансформационно, ибо
невозможно такое относительное предложение, как *ваше мнение,
которое сию минуту). Такие формы, не представляющие собой
чего-то особенно необычного, показывают, что чисто
словоизменительные формы могут служить основой для образования новых
словарных единиц.
4. ПРИТЯЖАТЕЛЬНЫЕ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫЕ
4.1. Заключительным примером служит еще один тип
поверхностных слов, ведущих себя непохоже на обычные лексические
единицы, — притяжательные прилагательные на -ин- и -ое-.
Поведение этих прилагательных выглядит необычным в отношении
анафоры. Обычные слова имеют специфические для своего класса
анафорические заместители: те или иные вопросительные или
соответствующие указательные местоимения, а притяжательные
прилагательные не имеют специфических местоимений — их
анафорические заместители те же, что у существительных в родительном
падеже. В (8) одно и то же вопросительное слово чей
соответствует как слову Лизы, так и Лизин:
(8) Чей платок?
Платок Лизы.
Лизин платок.
Ее платок.
2*
35

У вопросительного местоимения чей нет соответствующего
указательного слова. Местоимение ее относится к Лизы или Лизин,
точнее, к существительному, лежащему в основе словоформы
Лизин. Примеры показывают, что существительные или
притяжательные прилагательные равным образом приемлемы в качестве
антецедентов местоимений:
/о\ п /книгу Лизы, \
(9) а. Я хотел взять|Лизину книгу,/ н0
она мне ее не дала.
и п /сумку папы, \
Ь. Я хотел взять (папину суМку,/ но
он мне ее не дал.
Заметим, что местоимение он относится не к притяжательному
прилагательному, а к существительному, от которого это
прилагательное производится. Это может казаться совершенно
нормальным—по-русски это сказано правильно, — но на самом деле такое
поведение для лексических единиц весьма необычно. Возьмем для
сравнения несколько предложений с другими производными
прилагательными. У таких прилагательных имеются собственные
анафорические заместители: каков/таков, какой/такой. В (10) таких
соотносится с американские:
(10) Петя купил американские сапоги, а у меня таких нет.
Рассмотрим теперь нижеследующие примеры (Па) и (lib):
(11) а. Ваня привез чудные сапоги из Америки. Кстати, вы там
бывали?
В (Па) там относится к Америке. Нахождение антецедента не
представляет трудности, даже если предложения не вполне
связаны друг с другом. Однако в (lib) там не может относиться
к основе америк-, от которой произведено прилагательное
американские:
(11) Ь. Ваня привез чудные американские сапоги. Кстати, вы там
бывали?
Даже информант, готовый находить нетривиальные интерпретации,
будет испытывать некоторые затруднения в определении
антецедента для там; (lib) ощущается более несвязным, нежели (llа).
Для единиц словаря характерно, что местоимения неспособны
свободно соотноситься со смысловыми компонентами слова. Возьмем,
например, слово родители, слово с весьма ясным семантическим
и морфологическим строением. Семантически слово родители
эквивалентно сочетанию отец и мать, но сравним теперь примеры
в (12):
(12) а. Приехали его отец и мать. Он высокий, а она низенькая.
Ь. Приехали его родители. Он высокий, а она низенькая.
В русском языке местоимения он и она не могут обозначать
семантические компоненты слова родители, так же, как и английские
36

he и she ведут себя в отношении слова parents. Хотя в контексте
отсутствует явный антецедент, доброжелательный информант, по
всей вероятности, поймет местоимения в (12b) как относящиеся
к родителям по отдельности, но с некоторым ощущением
языкового дискомфорта 8.
Местоимение не может также соотноситься с морфологическими
компонентами лексической единицы. Родители состоит из морфем
род-и-тел-и, и значение этой словоформы является сложной
функцией значений этих морфем; оно равносильно значению 'те, кто
родили'. Но никакие анафорические заместители не могут быть
отсылкой к морфологическим компонентам словоформы родители:
(13) Его родители приехали. Это было в 1956.
Анафорическое это было может относиться только к прошлому
приезду родителей. Невозможна анафорическая отсылка к
глагольной основе роди-, содержащейся в слове родители; это было
не может относиться к его рождение, например, к дню рождения
субъекта.
4.2. Итак, притяжательные прилагательные свободно допускают
отсылку к своим компонентам, тогда как обычно лексические
единицы не допускают таковой. Напрашивается вывод о том, что
притяжательные прилагательные не являются лексическими
единицами. Их суффиксы должны присоединяться к
существительному в ходе синтаксической деривации; они не являются помехой
для правил прономинализации. Форманты -ин и -ов — не
деривационные суффиксы, но вид флексии, сходный с английским
генитивом на 's. Они могут быть названы чем-то вроде падежа
определителя (determiner case), вариантом реализации родительного
падежа в тех случаях, когда единичное существительное
управляется узлом определитель (Determiner). «Притяжательная
флексия» отличается от других падежных флексий тем, что она
допускает в дальнейшем падежную маркировку и согласование
в роде и числе. Однако у нее есть некоторые общие свойства со
словоизменительными морфемами; -ин- является весьма
продуктивным, но лишь для существительных склонения на -а-; -ое-
возможно только при существительных мужского рода первого
склонения. Это напоминает аналогичные ограничения местного и
партитивного падежей определенными типами склонения.
Притяжательные формы на -ин- и -ое- ограничены одушевленными
существительными единственного числа, которые, кроме того,
должны быть определенными. Трубецкой отметил (Trubetzkoy
1939), что это единственный случай морфологического
выражения определенности в русском языке. Эти факты предполагают
синтаксический (традиционно: «словоизменительный») процесс.
Гипотезу о синтаксической деривации русских притяжательных
прилагательных можно распространить на характеризующиеся
определенностью притяжательные определители, такие, как мой и
37

их аналоги в других языках, которые ведут себя в отношении
местоименных отсылок подобно русским притяжательным
прилагательным. Тот факт, что притяжательные прилагательные не
являются лексическими единицами, объясняет любопытный пробел,
упомянутый выше в примере (8): не существует анафорических
заместителей, специфических для класса слов «притяжательные
прилагательные», потому что не существует такого лексического
класса.
5. ВЫВОДЫ
Анализ, предложенный в данной статье, развивает и
подтверждает положения, выдвигаемые и другими исследователями, что
даже теория, в которой лексический компонент отделен от
синтаксиса, все же должна допускать некоторое количество слов,
образуемых в ходе синтаксической деривации. Анализ чтобы,
проведенный Брехтом, подтверждается существованием в русском языке
слов (нет и нельзя), требующих аналогичных синтаксических
процессов, и эти же процессы играют роль в деривации глаголов на
-сл. Синтаксическая деривация причастий и польских
отглагольных существительных, упомянутых во введении и в примечании 2
к данной статье, подтверждается существованием других
синтаксически образуемых слов в русском языке и в других языках.
Синтаксически образуемые слова есть независимо обосновываемый
факт, а не изобретение ad hoc, как могло бы показаться при
первоначальном анализе изолированных явлений.
Кроме прояснения некоторых сторон русской грамматики,
представленные здесь данные имеют значение и для теории языка.
Русские слова, приведенные в разд. 1 и 2, дают объективное
синтаксическое подтверждение тому, что постсинтаксические
правила стирания межсловных границ, предлагающиеся в ряде
современных фонологических исследований, реально существуют.
Кроме того, было показано, что синтаксически выводимые слова
ведут себя иначе, нежели обычные лексические единицы: слова
из разд. 1 — в отношении отрицания, слова из разд. 4 — в
отношении анафоры. Теория, требующая, чтобы образование лексических
единиц производилось посредством трансформаций, чередующихся
с другими синтаксическими трансформациями, не объяснит, почему
наличие не в ненавидеть и сходных словах (относительно которых
нельзя доказать, что они НЕ имеют отрицательного значения)
несущественно для синтаксиса, тогда как наличие не в нет и
нельзя — существенно. Такая теория также не объяснит, почему
притяжательные прилагательные свободно допускают, чтобы
местоимения отсылали к одной из их составных частей, тогда как другие
слова не позволяют этого либо позволяют с некоторым
затруднением,,
38

Данные, приведенные в разд. 3, заставляют сделать поправку
к грамматической модели, предложенной Халле. Как было
показано, правила словообразовательного компонента должны иметь
возможность применяться к выходу словоизменительных правил
литерализации 9. Но еще неизвестно, каким образом эта
возможность должна быть ограничена. Предложенный Халле своего рода
фильтр для непродуктивных словарных формантов не сможет
объяснить низкую продуктивность словоизменительных морфем в
качестве словарных формантов. Это требует дальнейшего
изучения.
Факты, приведенные в данной статье, в определенной степени
свидетельствуют в пользу грамматической модели, в которой
полностью выведенные лексические единицы вставляются в
глубинные синтаксические структуры. Различное поведение
синтаксически образованных слов может быть отнесено на счет их
различного происхождения. Факты, обнаруживаемые при помощи данной
лексикалистской модели, в достаточной мере обосновывают ее
применение с эвристической точки зрения, независимо от того,
насколько близко эта теория отражает языковую реальность. По
мере того как данные, обнаруженные при помощи такой модели,
прольют дополнительный свет на теорию, будет разработана
более совершенная модель связи между словарной и синтаксической
деривацией.
ПРИМЕЧАНИЯ
Следствия из лексикалистских допущений (благоприятные и менее
благоприятные) довольно подробно рассматривались в моей книге: Chvany 1975,
§ 1.2 и §4.6).
1 Примером слов, произведенных от производных слов, служат: поверхность,
поверхностный, поверхностность.
* На последней странице работы Chomsky 1970 приведены три типа но-
минализации: (I) John's refusing the offer, (II) John's refusal of the offer и
(III) John's refusing of the offer [« 'отказ Джона от предложения']. В (I) имя
refusing синтаксически производно от глагольного корня refuse, так как номина-
лизация синтаксически выводится из глубинной структуры, подобной структуре
предложения John refuse (s/d) the offer 'Джон отказывается/ался от
предложения'; этот тип известен как «герундивное имя». Однако в (II) связь слова
refusal с глаголом to refuse не выводится трансформационно, а фиксируется в
словаре. Запись словарной единицы refuse 'отказ-' полностью не определена в
отношении части речи и допускает вставление в состав узла V или узла N; в
словарной записи будет указано, что, когда refuse вставляется в узел N, оно должно
присоединить суффикс al. Различия и сходства между refuse и refusal
определяются их словарными признаками и предусматривают лексическое вставление в
разные узлы. В случае герундивного имени refusing в (I) правило лексического
вставления помещает refuse в состав узла V, но, после того как в результате
синтаксической деривации этот узел V оказывается в непосредственном
подчинении узла NP, refuse и его признаки литерализуются как refusing.
Происхождение имен в (III) остается неясным.
Соответствующие ситуации возникают и в русском и других славянских
языках. Для русского достаточно ясно, что связь отглагольного существительного
с базовым глаголом часто лучше всего устанавливается в словаре, а не при
39

помощи синтаксических трансформаций, так как она непродуктивна,
идиосинкратична и семантически нерегулярна. Другими словами, связь отказаться с отказ в
большей степени похожа на связь refuse с refusal, чем на связь с refusing.
Здесь это иллюстрируется при помощи весьма отвлеченного и слишком
упрощенного примера; насколько мне известно, последствия применения
лексикалистскотрансформационного подхода к русскому языку не были исследованы. Словарная
запись отказ-, возможно, будет определена как [±V, ±N]; в составе узла V
отказ приобретает признаки [+V, —N] и суффикс -а- (а для несовершенного вида
также суффикс -ueaj-). В составе узла N отказ- будет помечен [+N, —VI и не
приобретет никакого суффикса. Заметим, что при лексикалистской гипотезе нет
надобности в введении «нулевого деривационного суффикса», который бы
превращал глагол отказа- в существительное отказ-, как в Townsend 1968, 24
Этот суффикс лишен какой бы то ни было фонологической реальности — в
отличие от «нулевого словоизменительного суффикса» (реализуемого как -ъ- в
более абстрактной фонологии), который участвует в приведении в действие
механизма чередования гласного с нулем. Преимуществом лексикалистской системы
является то, что она позволяет отказаться от введения этого суффикса, имею
щего лишь описательную значимость и лишенного независимой мотивации. Для
русских отглагольных существительных на -ение и т. п. связь с базовым глаголом
еще труднее определить. Напротив, в польском языке некоторые отглагольные
существительные являются синтаксически производными от глаголов в тех
случаях, когда имеет место номинализация сентенциального дополнения,
содержащего глагол. Другие польские отглагольные существительные с теми же
суффиксами при типично словарном развитии значения, таком, как гипостазирование и
овеществление, несомненно, должны быть связаны с базовыми глаголами не
трасформационно, а в словарных статьях, но при этом отграничены от них
(смотри Rothstein 1974 и содержащуюся там библиографию). В последующих
разделах данной статьи я рассматриваю синтаксическую деривацию глаголов
на -ся и лексическую деривацию некоторых других, идиосинкратичность которых
может быть отражена только в словаре. Лексикалистская система выступает в
роли фильтра, с помощью которого могут быть для дальнейшего изучения
выделены различные подтипы слов.
3 Подробности факультативной маркировки дополнения родительным
падежом при глаголе с отрицанием см. Davison 1967 и Попова 1973; правило
маркировки родительным падежом распространяется также на ИГ в
родительном падеже при экзистенциальных глаголах с отрицанием; см. Chvany 1975,
§ 4.22.
4 Я условно допускаю, что палатализованное -ть представляет собой
непродуктивный аффикс (или, возможно, клитику, присоединяемую к ет посредством
того же процесса стирания, который присоединяет -ся и не к смежному
элементу). Регулярные процессы производят есть из ет+ть. Дальнейшее рассмотрение
форм есть и нет см. в Chvany 1975, § 1, 3 и § 4.23 и сл. См. там же в гл. IV
подробное рассмотрение правила, образующего нет, в соотношении с правилом
маркировки родительным падежом, а также обоснование правила, описывающего
чередование есть с нулем в утвердительных предложениях.
6 Идея двуступенчатой пассивизации — с передвижением исходного
подлежащего и передвижением прямого дополнения как отдельными правилами — была
предложена Хомским (Chomsky 1970). Аналогичный анализ пассива в
русском языке можно найти в Babby — Brecht 1975. Остается объяснить,
почему глагол несовершенного вида на -ся допускает «смещение» агенса — явного или
подразумеваемого — с позиции подлежащего с тем, чтобы ее могло занять
дополнение, тогда как глаголы совершенного вида не допускают этого. Проблема
¦ся была источником споров со времени пионерского исследования Ченнона
(Channon 1969); она рассматривалась в нескольких новых диссертациях и в
моей собственной последней работе (Chvany 1974; Chvany 1975, гл. II).
6 Другие лексические единицы, которые, вероятно, должны быть внесены в
словарь как идиомы fV NP]v, — это такие единицы, как оказа- влияние (на).
40

лексически связанное с (по) влия]- (на), с тождественными характеристиками в
отношении падежного управления и некоторых других контекстов.
7 См. Babby 1973, где в первом примечании приводятся другие примеры
кратких прилагательных и наречий с причастными суффиксами. Такие слова
(напр., блестяще, исчерпывающе) Бэбби эксплицитно отличает от синтаксически
производных причастий, поскольку эти слова являются словарными дериватами.
8 В то время как притяжательные прилагательные всегда допускают отсылку
к своей составной части, другие слова не так свободно позволяют это, хотя
разные информанты имеют разные мнения на этот счет. Имеются также такие
контрпримеры, как фамилии (Ивановы, Достоевские) и слово чета (вместе с его
английским соответствием couple), допускающие отсылку к отдельным лицам.
9 Халле (Halle 1973) предполагает, что лексическое вставление затрагивает
целые парадигмы слов. Он эксплицитно не вводит «лексикон неглавных категорий»
или поздние морфофонемные правила типа тех, что предложены мной.
Неизвестно, различаются ли эмпирически данная система и предложение Халле о
вставлении парадигм. При лексическом вставлении парадигм все же необходим
выбор правильной формы и отсев остальных.

Бернард Комри
НОМИНАЛИЗАЦИЯ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ:
СЛОВАРНО ЗАДАВАЕМЫЕ ИМЕННЫЕ ГРУППЫ
ИЛИ ТРАНСФОРМИРОВАННЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ?
Соотношение между отглагольными существительными и
предложениями с личным глаголом не раз служило объектом
исследования традиционной грамматики 1. Достаточно сопоставить
термины «родительный субъекта» (например: прибытие поезда) и
«родительный объекта» (например: разрушение Карфагена), которые
указывают на скрытую связь между формой родительного падежа
поезда и подлежащим предложения поезд прибывает и между
формой родительного падежа Карфагена и прямым дополнением
предложения (некто) разрушает Карфаген,
Одна из целей трансформационной порождающей грамматики
состоит в систематизации и экспликации этого отношения.
Описание такого типа вскрывает взаимосвязь между двумя важными
синтаксическими объектами: структурой простого предложения и
структурой именной группы. В процессе построения
трансформационных описаний конкретных языков номинализации (понимаемой,
правда, несколько шире, чем здесь) уделяется большое
внимание. Так, первым более или менее подробным
трансформационным описанием английского языка была работа Лиза о
номинализации (Lees 1960), см. также более позднюю работу Хомского
на ту же тему (Chomsky 1970).
С отглагольными существительными, и в особенности с
именами действия, связаны разнообразные проблемы, например
морфологические (соотношение продуктивных суффиксов типа -ние и
непродуктивных типа -ба) или семантические
(противопоставление собственно имени действия как описания ситуации и
конкретных отглагольных существительных, таких, как изобретение в
значении конкретного результата соответствующего процесса). В
данной статье, однако, нас будут интересовать синтаксические свойства
отглагольных существительных, в первую очередь внутренняя
структура именных групп, в которые они входят. О синтаксических
Bernard Comrie. Nominalizations in Russian: lexical noun phrases or
transformed sentences. — In: «Morphosyntax in Slavic», C. V. Chvany, R. D. Brecht
(eds.), Slavica Publishers, Inc., Columbus, Ohio, 1980, p. 212—220,
© Bernard Comrie, 1980,
42

функциях таких именных групп в составе предложения см.
Adamec 1971; 1973.
При переходе от предложения к отглагольному
существительному происходит полная или частичная утрата нескольких
глагольных категорий. В отглагольных существительных русского
языка не различается время: глагольным формам я приезжаю, я
приезжал, я буду приезжать соответствует одно отглагольное
существительное мой приезд (ср. Zimmermann 1972). Имеются
отглагольные существительные, способные формально передавать
противопоставление по виду, например рассмотрение и
рассматривание, ср. рассмотреть (совершенный вид) и рассматривать
(несовершенный вид). Однако морфологическое различие лишь в виде
исключения соответствует семантическому различию между
членами видовой пары. В приведенном примере существительное,
образованное от глагола совершенного вида, относится скорее к
абстрактному действию (например, рассмотрение дел в суде), тогда
как существительное, образованное от глагола несовершенного
вида, — к конкретному (например, рассматривание гравюр).
Более того, различие между двумя формами ни в коей мере не
является систематическим (Хохлачева 1969, 51). Поведение
отглагольных существительных в этом отношении сходно с
поведением отрицательных форм с приставкой не-. Существуют
отрицательные формы типа несоблюдение норм русского языка, однако
новые формы такого типа смогут быть образованы не всегда:
*нечтение этой книги.
С категорией залога у отглагольных существительных дело
обстоит несколько сложнее, и далее мы коснемся различий между
активом и пассивом. Во всяком случае, противопоставление по
залогу морфологически не выражается: прочитали книгу, книга про-
читана, но чтение книги. Различие между невозвратной и
возвратной формой у отглагольного существительного в русском языке
также нейтрализовано: открывают дверь, дверь открывается, но
открывание двери. Не все славянские языки последовательно
проводят эту нейтрализацию. В чешском, например, различаются
формы uceni cizim jazykum 'обучение иностранному языку' и uceni
se cizim jazykum 'изучение иностранного языка'. Более подробно
о сравнении отглагольных существительных русского и других
славянских языков см. Ruzicka 1963b, Ревзин 1973 и Comrie
1976а.
Таким образом, мы видим, что многие типичные для глагола
категории — вид, время, залог, отрицание — в отглагольном
существительном выражаются нерегулярно. С другой стороны,
большинство отглагольных существительных имеет дополнение в той же
форме, что и соответствующий личный глагол, т. е.
существительное в том же падеже, инфинитивный оборот или придаточное
предложение. Представительный материал на эту тему имеется в
43

следующих работах: Грамматика 1960, т. И, 1, 231—300; Р а рр
1961, Галкина-Федорук 1958, 62—78, Comrie 1969,
Zimmermann 1967. В предлагаемом ниже списке для сравнения
приводятся также существительные, образованные от
прилагательных, поскольку с интересующей нас точки зрения они ведут себя
как отглагольные. Примеры такие:
(1) с родительным падежом: ожидать поезда — ожидание
поезда;
(2) с дательным падежом: служить интересам партии —
служение интересам партии; верный своему слову — верность своему
слову;
(3) с творительным падежом: управлять заводом —
управление заводом; недовольный сыном — недовольство сыном;
(4) с различными предлогами: отказаться от ошибок — отказ
от ошибок; требовательный к студентам — требовательность к
студентам; играть в шахматы — игра в шахматы; встретиться с
подругой— встреча с подругой; уверенный в своих силах —
уверенность в своих силах;
(5)с инфинитивом: обещать прийти — обещание прийти;
готовый учиться — готовность учиться;
(6) с придаточным предложением: объяснить, что Земля
круглая— объяснение, что Земля круглая;
(7) с несколькими дополнениями: назначить Иванова
директором— назначение Иванова директором; вручить премию
знаменитому академику — вручение премии знаменитому академику.
(О родительном падеже прямого дополнения при
существительном в последних двух примерах, соответствующем винительному
падежу при глаголе, см. ниже.)
В небольшом числе случаев это соотношение не выполняется:
любить отца — любовь к отцу; интересоваться музыкой — интерес
к музыке (а не ^интерес музыкой); доверять другу — доверие к
другу. Некоторые из таких примеров, безусловно, следует считать
исключениями; для многих даже существуют дублеты: страшиться
неудачи — страх неудачи, перед неудачей. Среди этих исключений
можно, однако, выделить семантическую группу, в которую входят
глаголы, относящиеся к «психологической» сфере, такие, как
любить, интересоваться, стремиться; существительные, образованные
от этих глаголов, требуют или по крайней мере предпочитают
дополнение с предлогом к. Таким образом, внутри в целом
нерегулярной области имеются отдельные регулярно организованные
фрагменты (см. также Веренк 1974).
Более значительную группу составляют отглагольные
существительные, соответствующие глаголам с прямым дополнением
в винительном падеже, а также отглагольные существительные,
при которых выражено подлежащее. В предложениях с личным
глаголом мы будем иметь соответственно винительный и имени-
44

тельный падежи, тогда как при отглагольном существительном
и подлежащее, и прямое дополнение выступают в форме
родительного падежа: читать роман — чтение романа, гость приехал —
приезд гостя. То же самое касается подлежащего при глаголах,
дополнение которых стоит не в винительном падеже: Наташа от-
казалась от своих ошибок — отказ Наташи от своих ошибок-,
Павел обещал прийти — обещание Павла прийти. В том случае,
когда глагол может быть употреблен без подлежащего или
прямого дополнения, например читают Маяковского и Маяковский
читает, возникают неоднозначные отглагольные существительные,
поскольку в словосочетании чтение Маяковского родительный
падеж может быть как субъектным, так и объектным (в последнем
случае словосочетание имеет значение чтение произведений
Маяковского). Трансформационный анализ, который устанавливает
эксплицитные отношения между отглагольными существительными
и соответствующими предложениями, располагает возможностью
не только отметить эту неоднозначность, но и объяснить ее.
Требуется объяснить также тот факт, что подлежащее и
прямое дополнение при таких отглагольных существительных имеют
форму родительного, а не именительного или винительного падежа,
как при соответствующих личных глаголах. В русском, как и во
многих других языках (включая английский), это абсолютно
регулярное синтаксическое правило. Этот факт можно объяснить,
сравнивая внутренние структуры предложения и именной группы
(ИГ), причем неважно, входит в ИГ отглагольное
существительное или нет. Немаркированными аргументами личного глагола
являются подлежащее в именительном падеже и прямое дополнение
в винительном; все остальные дополнения (в дательном и
творительном падежах, а также предложные группы) маркированы;
таким образом, дополнение имеет форму винительного падежа,
если нет специального указания на другой падеж; остальные
случаи дополнений требуют указаний на падеж объекта.
Немаркированный адъюнкт* при существительном имеет форму
родительного падежа, которая не только употребляется при отглагольных
существительных, но имеет еще и значение принадлежности: дом
отца. При переходе от личного глагола к отглагольному
существительному немаркированные аргументы так и остаются
немаркированными, но интерпретируется эта немаркированность
по-разному: в случае аргумента глагола немаркированность означает
именительный (если ИГ выступает в роли подлежащего) или
винительный падеж (если ИГ выступает в роли прямого
дополнения); немаркированным способом оформления адъюнкта при
существительном является родительный падеж, какова бы ни была
* О понятии адъюнкта см. статью Дж. Никольс, с. 371.
45

роль этого адъюнкта. Эта гипотеза может быть подтверждена
фактами древнерусского языка, в котором ИГ, являющаяся
немаркированным адъюнктом при существительном, могла иметь форму
не только родительного, но и дательного падежа (то же самое
характерно для всех древнеславянских языков вообще). Такой
дательный мог иметь как значение принадлежности, так и значение
подлежащего или прямого дополнения, употреблялся он точно
так же, как приименной родительный в функции
немаркированного адъюнкта при существительном. (Об анализе отглагольных
существительных древнерусского языка см. Nilsson 1972;
примеры на дательный падеж даны там на с. 39.)
В русском языке имеются предложения с двумя
немаркированными аргументами при глаголе — в именительном и в винительном
падеже: Иван читает книгу. Однако ИГ с двумя
немаркированными адъюнктами невозможны, то есть нельзя сказать *чтение
книги Ивана. Данное выражение, безусловно, правильно в том
случае, если оно передает другое значение: 'чтение книги,
принадлежащей Ивану'. Здесь, однако, мы имеем дело не с
существительным, при котором употреблены два немаркированных
адъюнкта, а с последовательно зависящими друг от друга ИГ.
Родительный принадлежности Ивана зависит от слова книги, затем вся ИГ
книги Ивана употребляется как адъюнкт в родительном падеже
(в значении родительного объекта) при существительном чтение;
таким образом, у слова чтение есть лишь одно немаркированное
определение — ИГ книги Ивана в родительном падеже.
В этой связи следует заметить, что родительный партитивный
в русском языке ведет себя не так, как приименной родительный
падеж в других значениях, поскольку в его присутствии возможно
также употребление немаркированного адъюнкта в родительном
падеже: кусок хлеба Ивана (хотя, конечно, это выражение может
также иметь значение 'кусок хлеба, принадлежащего Ивану').
В древнерусском и во всех древнеславянских языках вообще нет
партитивного дательного, а есть лишь партитивный родительный,
из чего можно заключить, что в партитивном значении
родительный падеж действительно ведет себя иначе, чем в других
значениях.
Существуют языки, в которых при отглагольных
существительных имеются две немаркированные позиции, которые могут
занимать исходное подлежащее и исходное прямое дополнение. Именно
так обстоит дело в английском языке, где имеется два формально
абсолютно разных типа приименного «родительного падежа», как,
например, в сочетании the enemy's destruction of the city
'разрушение города врагом' (один родительный падеж выражен
препозитивной формой на 's, другой — постпозитивной формой с
предлогом of). В славянских языках есть только один родительный
падеж, а возможности, предоставляемые свободным порядком слов,
46

для различения субъектной и объектной функции родительного
падежа в них не используются. В аналогичных сочетаниях русского
языка на месте родительного субъекта должна употребляться ИГ
в творительном падеже: чтение книги Иваном, разрушение города
врагом. Такие конструкции очень похожи на пассивные, в
которых исходное подлежащее также имеет форму творительного
падежа: книга была прочитана Иваном, город был разрушен врагом.
Если исходить из того, что при получении конструкций с
отглагольным существительным используется пассивная
трансформация, это позволит объяснить, почему исходное подлежащее в обеих
конструкциях имеет форму творительного падежа. В отглагольном
существительном пассив морфологически не выражен, однако
можно считать форму, образованную от переходного глагола,
синтаксически неоднозначной.
На предыдущих этапах развития русского языка, а также в
некоторых других славянских языках для выражения подлежащего
при отглагольном существительном вместо существительного в
родительном падеже довольно часто используется
притяжательное прилагательное, например Клейстово требование бессмертия
(Ревзин 1973, 90—91). Этот пример встретился в тексте,
представляющем собой перевод с немецкого языка, и звучит довольно
искусственно. Тем не менее он показывает, что в принципе
возможны такие конструкции, в которых благодаря использованию
прилагательного удается избежать появления двух родительных
падежей.
Существуют, однако, такие ИГ — личные местоимения, для
которых данная конструкция является почти единственно
возможной: приименной родительный в этом случае (кроме партитивного
значения!) фактически исключен: мой, твой, наш, ваш, чей, а
также его, ее, их. Эти формы могут обозначать и подлежащее, и
прямое дополнение: ср. мой приезд, мое чтение книги и мое
освобождение. В крайнем случае местоимение в родительном падеже
может выступать в роли прямого дополнения, да и то, по-видимому,
лишь после отглагольных существительных с продуктивным
суффиксом -ние, например исключение тебя из партии-, наряду с этим
возможно (и со стилистической точки зрения более
предпочтительно) твое исключение из партии. Однако едва ли вместо твое
убийство можно сказать ^убийство тебя. Так же может употребляться
и возвратное местоимение себя: открытие себя. Притяжательное
местоимение свой кореферентно не исходному подлежащему
отглагольного существительного, а подлежащему предложения:
предложение священник не одобряет своего убийства означает, что
'священник не одобряет его (священника) убийство', а не то, что
'священник не одобряет убийства самого себя/самоубийства'. Для
выражения второго значения необходимо употребить производное
существительное самоубийство.
47

Хотя русские притяжательные местоимения его, ее, их с
морфологической точки зрения имеют форму родительного падежа и
не являются прилагательными, как местоимение мой и т. п., они
тем не менее ведут себя как прилагательные, т. е. обычно
предшествуют отглагольному имени и своим присутствием не
исключают возможности употребления адъюнкта в родительном падеже:
его приезд, его чтение книги, ср. *чтение книги Ивана.
Исключительно в функции родительного объекта эти формы иногда
следуют за отглагольным существительным в повседневной речи,
например чтение их {книг). Здесь мы сталкиваемся с характерной
для русского языка тенденцией — закрепить позицию перед
отглагольным существительным за исходным подлежащим, а позицию
после отглагольного существительного за исходным прямым
дополнением (в современном языке притяжательные
прилагательные— за исключением местоимений — используются только для
обозначения исходного подлежащего (Ревзин 1973, 90—91)); в
том случае, когда присутствуют сразу и исходное подлежащее, и
исходное прямое дополнение, возможна только одна интерпретация,
та, при которой исходное подлежащее предшествует
отглагольному существительному, а исходное прямое дополнение
следует за ним: наше чтение Маяковского означает 'наше чтение
произведений Маяковского', а не 'чтение наших произведений
Маяковским'. Таким образом, в ИГ с отглагольным существительным
проявляется тенденция иметь тот же порядок слов
(подлежащее— глагол — прямое дополнение), который характерен для
простого предложения русского языка с «нормальным» порядком слов.
Наконец, последнее различие между внутренней структурой
предложения с личным глаголом и внутренней структурой ИГ с
отглагольным существительным касается способа выражения
адъюнктов со значением образа действия, которые в предложении
имеют форму наречия, а в именной группе — прилагательного,
например: Коля поет чудесно — чудесное пение Коли.
В настоящей статье мы попытались продемонстрировать
различия между внутренней структурой конструкции с отглагольным
существительным и внутренней структурой предложения с личным
глаголом. Разница между этими конструкциями заключается в том,
что в отглагольном существительном нейтрализуются многие
категории, свойственные личному глаголу (время, вид, отрицание,
в какой-то степени залог). Наряду с этим другие категории
включаются во внутреннюю структуру ИГ (немаркированные адъюнкты
в родительном падеже, прилагательные, соответствующие
исходным наречиям при глаголах). Всего несколько правил необходимо
для того, чтобы трансформировать глубинную структуру, в
которой еще сохранились категории глагола, в поверхностную
структуру, которая в основном отвечает требованиям, предъявляемым
к структуре ИГ,
48

ПРИМЕЧАНИЕ
1 Первоначально настоящая статья была опубликована в ФРГ под
названием «Transformationsanalyse russischer Nominalisierungen» в сборнике «Notizen
und Materialen zur russistischen Linguistik, Unterlagen fur die Seminararbeit»,
Nr. 2, под ред. Герда Фрайдхофа ( = Specimina Philologiae Slavicae 6. Frankfurt
am Main, 1974, S. 38 — 46). Английский перевод работы выполнен автором,
который внес в текст несколько несущественных изменений, чтобы приспособить его
к восприятию английского читателя.
Данная статья возникла на основе размышлений автора над синтаксической
структурой отглагольных существительных ряда языков в плане сравнения со
структурой именных групп и со структурой предложения; основным стимулом
для написания работы такого рода послужил лексикалистский подход Хомского
по отношению к отглагольным существительным (Chomsky 1970) в
противоположность предшествующему трансформационному подходу (например, Lees
I960). Русский язык является представителем класса языков, в которых
внутренняя структура отглагольных существительных почти полностью совпадает с
внутренней структурой других именных групп и в корне отличается от внутренней
структуры предложений, что вполне согласуется с лексикалистской гипотезой.
Однако в некоторых других языках в структуре отглагольных существительных
совмещаются синтаксические свойства именных групп и предложений (см.,
например, Comrie 1976а), что не всегда удобно для лексикалистского подхода;
поэтому в данной работе принят трансформационный подход даже в отношении
русского языка, чтобы обеспечить единообразный анализ отглагольных
существительных в языках разных типов.

Кэтрин В. Чвани
ГАММАТИКА СЛОВА ДОЛЖЕН:
СЛОВАРНЫЕ СТАТЬИ КАК ФУНКЦИЯ ТЕОРИИ
Из всех глаголов остался только один: должен.
И. Эренбург, «Буря»
ВВЕДЕНИЕ
В этой статье представлена разработка словарных описаний
ряда русских слов с корнем долг на основе трех различных
подходов. Во-первых, здесь дается перечень традиционных словарных
статей с указанием грамматических фактов, лежащих в их основе.
Во-вторых, приводится парадигма предложений с этими словами,
составленная с учетом анализа трансформов, который хотя и
вскрывает отношения между предложениями, но еще не объясняет
их. В-третьих, показано, как отражается на словаре
использование трансформационной порождающей модели. В заключение
формулируется ряд гипотез и обобщений в рамках этой теоретической
модели. Чередование лексических единиц должен и должно
получает обоснование благодаря привлечению фактов из других
областей грамматики и использованию имеющегося в нашем
распоряжении теоретического аппарата. Таким образом, факты русского
языка дают дополнительные аргументы в пользу
трансформационной модели в целом, в то время как сама эта модель, наоборот,
позволяет объяснить как чередование вышеуказанных лексических
единиц, так и суть различий между предложениями с должен и
почти синонимичными им предложениями с нужно. В то же время
соотношение между должен и должно быть не столь стабильно
для разных носителей языка и уводит нас в еще не изведанные
области русской грамматики и лингвистической теории вообще; в
описание этих предложений неизбежно оказываются включенными
некоторые утверждения ad hoc. Если в процессе дальнейших
исследований мы будем находить эмпирическую поддержку в других
областях грамматики, то она сможет послужить для проверки,
исправления и, вероятно, даже усиления предсказывающей силы
предложенных здесь средств описания. Одна из целей данной
статьи состоит в том, чтобы читатели, привыкшие к другим лингви-
Сокращенный и исправленный автором вариант статьи «The Grammar of Dol-
zen: Lexical entries as a Function of Theory». — In: «Slavic Transformational
Syntax» («Michigan Slavic Materials 10), R. D. Brecht and C. V. Chvany (eds.)
Michigan Slavic Publications, Ann Arbor, 1974, 78—122. Reprinted 1977,
©Michigan Slavic Publications, 1974.
50

стическим теориям, смогли увидеть и понять работу модели,
построенной на основе теории Н. Хомского, а также оценить
взаимодействие языковых фактов и теоретических положений в рамках
этой модели и сходства и различия между нею и более
традиционными подходами.
1. ТРАДИЦИОННЫЕ СЛОВАРНЫЕ СТАТЬИ
В двух академических словарях русского языка и в словаре
под редакцией Ушакова среди множества статей, посвященных
словам с корнем долг, есть четыре статьи, форма которых
варьируется от словаря к словарю: долг, должен, должно, должно быть
(последнее выражение приводится в четырехтомном
академическом словаре в рамках словарной статьи слова должен, в
остальных словарях ему посвящена отдельная статья).
(В дальнейшем для указания на эти традиционные словарные
входы я буду пользоваться прописными буквами: так, например,
записью ДОЛЖЕН будут покрываться четыре формы должен,
должна, должно, должны; строчными буквами, то есть записью
должен, я буду пользоваться для указания одного из нескольких
семантических вариантов или для указания индивидуальных форм,
выступающих в примерах. Запись ДОЛЖНО применяется для
указания на начальноударное предикативное слово, которое
отличается от должно — формы среднего рода единственного числа
лексемы ДОЛЖЕН — только местом ударения.)
В рамках модели грамматики, предусматриваемой указанными
словарями, русские слова делятся на два класса: «изменяемые»
и «неизменяемые», а затем слова делятся на части речи в
соответствии со своей морфологической характеристикой. Неизменяемые
слова, у которых различительная морфологическая характеристика
отсутствует, классифицируются менее последовательно — то в
семантических терминах (например, «в значении сказуемого»), то
в синтаксических терминах (например, «вводное слово»). Слова
ДОЛЖНО и ДОЛЖНО БЫТЬ, традиционно относимые к
неизменяемым, приводятся отдельно от изменяемых слов ДОЛГ и
ДОЛЖЕН без каких-либо перекрестных ссылок. Тем самым
предполагается, что, пользуясь словарем, нельзя обойтись без знания
словоизменительной морфологии, в то время как знание
словообразовательной морфологии не требуется и не учитывается. Это
свидетельствует о принципиальной установке на то, чтобы
словоизменение и словообразование трактовались как два совершенно
отдельных и различных процесса. В традиционных словарных статьях
указываются иногда некоторые индивидуальные характеристики
слов, если они важны для морфологии, такие, как, например,
падежное управление. Значения слов в контексте иллюстрируются
примерами из художественной литературы, из которых можно
51

извлечь порой ту или иную синтаксическую информацию, но чаще
всего в том, что касается синтаксиса, расчет делается на интуицию
пользующихся словарем.
Слово ДОЛЖЕН имеет четыре значения, представленные,
правда, в каждом словаре по-своему. В целом эти значения могут
быть сведены к следующим:
1) обязан, принужден (обязывающее ДОЛЖЕН) ;
2) по всей вероятности (предположительное ДОЛЖЕН)]
3) предполагаемое с уверенностью; (почти) без модальных
оттенков обязанности или неуверенности;
4) имеет на себе долг, обязан уплатить (в четырехтомном
академическом словаре).
2. ОБРАЗЦЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ; ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ТРАНСФОРМАМИ
И ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТЬ
Единая словарная статья для ДОЛЖЕН отражает
представление скорее о полисемии, чем об омонимии; варианты толкования
молчаливо предполагаются предсказуемыми (контекстными?)
вариантами. Относительно должен кому-л., действительно, ясно, что
это значение находится в дополнительном распределении с
другими употреблениями слова ДОЛЖЕН. Однако, помимо этого,
выделить цельные дополнительно распределенные синтаксические
окружения невозможно; чисто дистрибутивный анализ не
позволяет разграничить три значения слова ДОЛЖЕН с зависимым
инфинитивом как значения трех контекстно обусловленных
вариантов: их дистрибуция в реальных предложениях не может показать,
являются ли зарегистрированные значения лингвистически
самостоятельными или же значение слова ДОЛЖЕН представляет
собой своего рода семантический континуум, включающий в себя
такие отношения между вероятностью, ожиданием и
долженствованием, которые еще только предстоит определить. Благодаря
рассмотрению трансформов становится, однако, возможным
выделить формальные различия, соответствующие четырем значениям
слова ДОЛЖЕН; как это делается, будет показано ниже. Учет
трансформов усиливает также контекстные различия между
должен кому-л. (ср. (был) должен доллар) и прочими вариантами
(ср. должен (был) +инф.); более того, обнаруживается, что при
должен кому-л. требуется одушевленное (или
персонифицированное) подлежащее, что нехарактерно для других вариантов. Таким
образом, к критериям классификации значений, применяемым в
традиционных словарях, добавлены трансформные соотношения.
Однако трансформный анализ не может предсказывать наличие
таких соотношений или объяснять, почему они возможны 1.
Образцы предложений, анализируемых в настоящей статье,
представлены в (1) — (8); их распределение и трансформные со-
52

отношения между ними резюмируются в конце этого раздела в
таблице (10).
2.1. Рассмотрим предложение (1а), где слово ДОЛЖЕН
употреблено в первом, обязывающем, значении, а также его
трансформы (lb) и (1с) с предикативным ДОЛЖНО:
(1) а. Это понятие не должно отождествляться с тем.
b. Это понятие не должно отождествлять с тем.
c. Не должно отождествлять это понятие с тем.
Трансформы с ДОЛЖНО допустимы только для слова должен
в смысле «обязан». Допустимость синонимичной или почти
синонимичной перифразы с ДОЛЖНО исключает предположительное,
вероятностное значение. Заметим, что подлежащее у должен в
(1а) неодушевленное. Когда у должен подлежащее одушевленное,
построить трансформ все равно возможно, но он уже не будет
синонимичной или почти синонимичной перифразой. Слова
ДОЛЖЕН и ДОЛЖНО находятся в дополнительном распределении
относительно того, есть ли в предложении эксплицитно выраженное
подлежащее. ДОЛЖЕН согласуется с подлежащим, в то время как
у ДОЛЖНО вообще нет подлежащего, с которым ему надо было
бы согласовываться. Обязывающее должен и ДОЛЖНО не могут
быть не чем иным, как контекстно-обусловленными формами
одного лексического корня, причем условием появления безударного
окончания -о (в ДОЛЖНО) служит отсутствие согласования
сказуемого с подлежащим.
(2) а. Иван должен/Нииа должна/животное должно/Левины
должны работать.
b. *? Должны работать.
c. Должно работать.
При ДОЛЖЕН обязательно требуется эксплицитно выраженное
подлежащее, обозначающее реально существующий объект.
(Предложение типа (2Ь) с невыраженным подлежащим во
множественном числе аномально и вызывает вопрос /Сто?, если
соответствующая информация не ясна из контекста.)
В то же время ДОЛЖНО в современном языке не может иметь
эксплицитно выраженного подлежащего. Исключен даже
«логический субъект» в дательном падеже, хотя такого рода дательный
был возможен еще во времена Пушкина:
d. Несколько дней нам должно будет притворяться (А. С.
Пушкин) [пример взят из словарной статьи слова ДОЛЖНО
в «Словаре языка Пушкина»].
Правда, сегодня предложение вроде
e. Ивану должно работать
может звучать странно или архаично, но тем не менее любой
носитель языка все же сможет понять его и поставить правильное
ударение на ДОЛЖНО.
63

Ударение ставится иначе e тех случаях, когда ДОЛЖЕН
употребляется с именной группой в косвенном падеже, стоящей в
начальной позиции (то есть в той позиции, в которой вероятнее
всего обнаружить в предложении подлежащее) :
f. Им не должно быть скучно!
g. Этого не должно быть!
Как в предложениях с ДОЛЖНО, так и в предложениях с должно
(средний род от ДОЛЖЕН), в начале которых стоит именная
группа в косвенном падеже, не наблюдается того, что принято
называть «согласованием с грамматическим подлежащим», и тем
не менее есть разница между предложениями (2d) и (2е), с одной
стороны, и предложениями (2f) и (2g) —с другой. Я еще вернусь
к этому вопросу ниже, в разд. 4 и следующих, где будет
рассмотрен трансформационный вывод этих предложений.
2.2. Обратимся теперь к другой группе трансформов. Когда
в предложениях с обязывающим ДОЛЖЕН выступает
одушевленное подлежащее, они имеют трансформы с существительным
ДОЛГ:
(3) а. Иван должен работать.
Ь. Долг Ивана — работать.
Трансформ с существительным ДОЛГ возможен также и для
предложений с должен в смысле должен кому-л.
(4) а. Иван должен доллар (Борису).
Ь. Долг Ивана (РБорису) —доллар.
Пары предложений в (3) и (4) денотативно синонимичны, но
различаются по своей темо-рематической структуре. Заметим, однако,
что именная конструкция является более ограниченной: при
добавлении имени в дательном падеже — Борису — предложение (4Ь)
становится довольно неуклюжим, если не вовсе неприемлемым.
У всех предложений (1) — (4)—типичная интонация
утвердительного предложения с нисходящим тоном на ударном слове (ИК-1
по Брызгуновой; см. Грамматика 1980).
2.3. Рассмотрим теперь предложения со словом ДОЛЖЕН в
предположительном значении и их трансформы с ДОЛЖНО
БЫТЬ:
(5) а. Он должен очень любить студентов,
чтобы столько с ними возиться.
b. Он, должно быть, очень любит студентов
(он столько с ними возится).
c. Должно быть, он очень любит студентов
(он столько с ними возится).
d. Он очень любит студентов, должно быть
(он столько с ними возится).
Такие примеры доказывают, что чередование предположительного
ДОЛЖЕН и ДОЛЖНО БЫТЬ, действительно, существует, не-
54

смотря на то, что разные носители языка далеко не единодушны
в том, чтобы признавать предположительное значение у слова
должен в некоторых контекстах. Все предложения (5)
произносятся с одной и той же интонацией, которая отличается от
интонации утвердительного предложения в (1) — (4); понижение тона
к концу предложения в них не такое сильное, в интонации нет
оттенка «завершенности».
Предложения типа (5) нельзя соотнести с предложениями,
содержащими ДОЛЖНО или ДОЛГ:
(6) * Должно очень любить студентов, чтобы столько с ними
возиться.
(7) *Его долг — любить студентов, чтобы столько с ними возиться.
Эти два предложения плохи, и особенно плохи они тогда, когда
прочитаны с той же интонацией, что и предложения (5). ДОЛЖНО
и ДОЛЖНО БЫТЬ находятся в дополнительном распределении
относительно обязывающего и предположительного значений слова
ДОЛЖЕН и относительно интонации утвердительного
предложения.
2.4. Последний вариант лексической единицы ДОЛЖЕН —
в значении ожидается* — может быть противопоставлен
обязывающему должен и предположительному должен в силу
отсутствия у него модальных нюансов. В отличие от предположительных
предложений (5) предложения, приводимые ниже, произносятся
с нормальной утвердительной интонацией:
(8) а. Затмение должно произойти в 5 часов.
Ь. Почтальон должен прийти в 10 часов.
Трансформы с ДОЛЖНО или с ДОЛГ здесь отсутствуют;
предложение *Должно произойти невозможно. Выражение *Долг за-
тмения исключено в любом случае из-за того, что затмение — это
неодушевленное существительное, однако и для предложения (8b)
нет перифразы с сочетанием долг почтальона и нет соотношения
с предложением Должно прийти в 10 часов. Предложение с
ДОЛЖНО БЫТЬ, вообще говоря, возможно, но оно будет иметь
другое значение и другую интонацию (близкую к интонации
предположительных предложений (5) ) :
/ЛЧ ~ f должно быть, \ „ -
(9) Затмение | >вероятн0) J произойдет в 5 часов.
Добавление рассмотренных соотношений между трансформами к
классификационным критериям, основанным на синтаксическом
окружении, позволяет проверить правильность традиционного
мнения, что слово ДОЛЖЕН представляет собой целостную
лексическую единицу, варианты толкований которой обусловлены
контекстом. Дополнительно распределенные контексты четырех
вариантов лексемы ДОЛЖЕН и их трансформные соотношения с ДОЛГ,
55

(10) ДОЛЖЕН
Примеры
Синтаксическая
сочетаемость:
с инфинитивом
с дательным падежом
с реально имеющимся
в предложении
подлежащим
Утвердительная
интонация (ИК-1)
Одушевленное
подлежащее
Трансформы- с i
п
с должно
с ДОЛГ ,
с ДОЛЖНО БЫТЬ
с отрицанием 2

3. ОПИСАНИЕ В РАМКАХ ТРАНСФОРМАЦИОННОЙ
ПОРОЖДАЮЩЕЙ ГРАММАТИКИ
За предсказаниями и объяснениями следует обратиться к
более абстрактной теоретической базе, а это в свою очередь
приведет нас к иному разделению на словарные статьи. Ниже в своих
рассуждениях я буду опираться на модель трансформационной
порождающей грамматики. Поскольку, согласно этой модели,
глубинная структура поступает на вход семантического компонента,
те лексические единицы, которые несут семантическую
информацию, обязательно должны быть вставлены уже на уровне
глубинных структур (в виде комплексных символов, состоящих из
признаков). Это сразу отразится на словаре: если лексические
единицы вставляются прямо в глубинные структуры, в терминах
которых определяются подлежащие и дополнения, то ограничения
на сочетаемость лексических единиц должны быть
сформулированы не в терминах окружений на уровне поверхностной
структуры, а в терминах контекстов на уровне глубинной структуры.
4. ЕДИНАЯ ЛЕКСИЧЕСКАЯ ЕДИНИЦА ДОЛЖ#Н-
4.1. Почему она относится к категории V. Применяя модель
трансформационной порождающей грамматики к образцам
предложений из разд. 2, можно доказать, что традиционно выделяемые
лексические единицы, перечисленные в разд. 1, — ДОЛЖЕН,
ДОЛЖНО и ДОЛЖНО БЫТЬ — могут быть сведены в одну
единицу, лексическую основу, которая будет представляться здесь
в виде должен-.
Должен-, как и другие краткие прилагательные и
предикативы, вставляется в глубинную структуру как лексический
представитель категории V (глагол). В дополнение к признаку [+V],
общему для кратких прилагательных и спрягаемых глаголов,
краткие прилагательные — как, например, должен — получают еще и
признак [+ N] (в то время как спрягаемые глаголы получают
признак [—N]), что должно отражать возможность их вхождения
в «именное сказуемое» 3. Эти признаки, а также, может быть, и
некоторые другие, отражают синтаксические и морфологические
свойства лексической единицы должен-. Так, например,
возможность сочинения слова должен- со спрягаемым глаголом
указывает на их структурное тождество:
(11) Иван должен, но не хочет это (го) делать.
Более того, ДОЛЖЕН, как и все краткие прилагательные, ведет
себя так же, как глагол, когда речь идет о согласовании во
множественном числе с «вежливым» вы:
(12) а. Иван, вы должны/одолжен Борису доллар.
b. Иван, вы должны/одолжен работать.
57

c. Иван, вы больны/*болен.
d. Иван, вы работаете/сработаешь.
Сравним согласование в единственном числе у существительных
и полных прилагательных.
(13) а. Иван, вы журналист/^журналисты.
Ь. Иван, вы больной/*больные.
Дополнительные аргументы в пользу единой категории,
включающей в себя и глаголы, и предикативные прилагательные, можно
найти в работах Miller 1973 и Babby 1975а, II. В работах
многих русских ученых также встречаются замечания
относительно глаголообразной природы кратких прилагательных и слов
«категории состояния» — см., в частности, Виноградов 1947, 187
и 266, где цитируются и более ранние работы других лингвистов.
Признак [+ N], приписываемый всем кратким прилагательным и,
в частности, слову должен, исключает нормальное глагольное
словоизменение (спряжение), поэтому время и другие глагольные
категории (связанные с признаком [+ V] ) получают свое
воплощение в глаголе-связке; именно к нему присоединяются все
необходимые глагольные аффиксы. (Подробный анализ глагола быть
в различных контекстах можно найти в Chvany 1975.)
Итак, единая лексическая основа должен- вставляется в
глубинные структуры в позицию V*. Этой основе приписаны
признаки [+ V], [+ N] и признаки субкатегоризации, определяющие
возможность ее вхождения в различные взаимоисключающие
контексты**. Глубинные структуры, в которые можно вставлять
основу должен-, будут более подробно описаны ниже.
4 2. Глубинные структуры и трансформационные выводы
4.2.1. Обязывающее ДОЛЖ#Н- и его варианты ДОЛЖЕН и
ДОЛЖНО. Этот раздел будет посвящен выводу пары предложений
(1а) и (lb), а также других предложений, в которых
обязывающее должен- реализуется в поверхностной структуре в виде
ДОЛЖЕН или ДОЛЖНО (см. с. 53). Как было отмечено в
разд. 2, ДОЛЖНО появляется тогда, когда в предложении нет
эксплицитно выраженного подлежащего, а ДОЛЖЕН — в случае
согласования с подлежащим. Инфинитивные дополнения и их
«подразумеваемые» субъекты все еще являются спорной
проблемой для трансформационной теории. Я принимаю здесь гипотезу
о сентенциальном источнике, согласно которой инфинитивные
дополнения выводятся из полных предложений.
* V — позиция в глубинной структуре, отводимая для глагола-сказуемого.—
Прим. перев.
** Понятие субкатегоризации приблизительно соответствует принятому в
современной советской лингвистике понятию модели управления (см., например,
Апресян Ю. Д. Лексическая семантика. М., 1974, с. 133—156) —Прим. перев.
58

В порядке рабочей гипотезы предложению (1а) со словом
должен приписывается глубинная структура (14); пунктирными
стрелками показаны трансформации, применяемые циклически 4.
(Вопросительный знак (?) обозначает некоторую неуверенность
в том, должен ли доминировать над придаточным дополнительным
S узел NP. Все узлы здесь имеют тот же нижний индекс, что и
предложение S, в которое они входят.) Структура (14) и
применяемые к ней трансформации показывают, каким образом это
понятие, то есть семантически интерпретируемое глубинное
дополнение глагола отождествляй-, становится поверхностным
подлежащим при долж#н-. В состав дополнения при обязывающем
должен- входит пресентенциальный элемент (PreS),
доминирующий над показателем инъюнктивного * наклонения (+I)
(PreS — это та позиция в глубинной структуре, куда помещаются
взаимоисключающие элементы Q (показатель вопроса), I
(показатель инъюнктивного наклонения) и SA (Sentence Adverbial —
модальное вводное слово, касающееся истинностного значения
предложения S, например вероятно)5. Как показано в работе
Brecht 1977, маркированное наклонение часто реализуется в
дополнениях как союз чтобы, состоящий из комплементайзера что
плюс показатель наклонения бы6. Я же полагаю здесь, что в
предложениях со словом должфн- в глубинной структуре нет
заполненного узла COMP — ведь в составе предложения-дополнения
при должен- никогда не бывает союза что или чтобы; предложе-
* «Инъюнктивное» наклонение покрывает широкий диапазон различных
значений «желательности», в частности значение императива. — Прим. перев.

ние (15), построенное по аналогии с грамматически правильным
предложением (16), содержащим слово нужно, неправильно.
(15) *Должно, чтобы Иван работал.
(16) а. Нужно, чтобы Иван работал.
Ь. Мне нужно, чтобы Иван работал.
Как утверждает Брехт (Brecht 1974), в инфинитивных
дополнениях время и наклонение подавлены; таким образом, вроде бы
нет явных доказательств того, что после должен- имеется
показатель наклонения — ведь должен- выступает только с
инфинитивом и никогда — с союзом чтобы. Но косвенные доказательства
все-таки есть: видовые различия между утвердительными и
отрицательными предложениями с должен- (а также и с нуж#н-)
аналогичны распределению видов в повелительных предложениях
с глаголом в повелительном наклонении:
(17) а. Иван должен это сделать.
b. Должно это сделать.
(18) а. Иван не должен это (го) делать/*сделать.
Ь. Не должно этого делать/*сделать.
Здесь употребляется совершенный вид в отсутствие отрицания
и несовершенный вид при отрицании. То же самое распределение
обнаруживается и при глаголах типа велеть. Если это
распределение во всех случаях отнести на счет инъюнктивного наклонения,
грамматика станет проще.
Вывод предложения (1а) происходит так, как показано в (14).
В первом цикле — цикле предложения Si — прямое дополнение это
понятие переходит в позицию подлежащего NPi, бывшую
незанятой, и становится циклическим подлежащим предложения Si,
оставив вместо себя на своем исходном месте (NPu) копию в виде-ся.
В следующем цикле (So) то же самое правило «Вынесение NP
вперед» применяется снова, передвигая именную группу это
понятие в позицию NPo (подлежащего матричного* предложения).
Именная группа это понятие может быть перемещена за пределы
своего предложения, поскольку в нем нет комплементайзера
(COMP) или лексически полноценного подлежащего (specified
subject), наличие которого препятствовало бы этому (см.
Chomsky 1973 об этих условиях, препятствующих перемещению
именных групп за пределы своего предложения). По правилу
согласования признаки этого нового подлежащего копируются и
переносятся к сказуемому должфн-; впоследствии они будут реализованы
в виде ударного окончания -о (см. примечание 4 о
возможности другого, не циклического, описания этого вывода). Дерево
* Понятие матричного предложения примерно соответствует русскому
понятию главного предложения, однако матричное предложение определяется
относительно уровня глубинных структур, и поэтому матричным может называться не
только собственно главное предложение, но и, например, основная предикация в
простом предложении с инфинитивным оборотом. — Прим, перев.
60

(14) и указанный в нем вывод предложения (1а) демонстрирует
«пассивизацию» придаточного дополнительного, т. е. вынесение
вперед его прямого дополнения 7. Для предложений типа (2а)
представление в виде дерева очень похоже на (14) и отличается
только тем, что дополнение сказуемого должен- не подвергается
«пассивизации». То, что станет в конце концов поверхностным
подлежащим в предложении So при сказуемом должен-,
происходит из подлежащего в предложении Si (а не из его прямого
дополнения). Структура предложения (2а) показана на схеме (19):
В первом, «нижнем», цикле правило «Вынесение NP вперед» не
действует, поскольку позиция «нижнего» подлежащего (NPi)
имеет лексическое наполнение, а прямого дополнения вообще нет.
В цикле So «Вынесение NP вперед» применяется, за счет чего
соответствующий лексический наполнитель Иван, Нина, животное
или Левины перемещается в матричное предложение в позицию
NPo. Признаки этого производного подлежащего копируются и
переносятся затем к сказуемому долж#н-, что в итоге дает
формы, представленные в предложениях (2а). Предложения (2) в
целом показывают, что формы слова ДОЛЖЕН выступают только
тогда, когда имеется согласование с эксплицитно выраженным
подлежащим8. Напротив, ДОЛЖНО выступает при отсутствии
согласования. Рассмотрим теперь предложения с ДОЛЖНО,
включая и архаический тип (2d) и (2е) с эксплицитно
выраженным логическим субъектом в дательном падеже. При ДОЛЖНО
никогда не бывает эксплицитно выраженного подлежащего в
матричном предложении и нет свидетельств его присутствия хотя бы
в какой-нибудь момент вывода, а следовательно, нет и оснований
61

считать, что в глубинных структурах предложений с ДОЛЖНО
присутствует пустой подлежащими узел. Скорее есть
доказательства того, что в архаическом типе предложений вроде (2е) Ивану
должно работать словоформа Ивану — это не подлежащее. Ведь
кажущееся согласование сказуемого с именной группой в
косвенном падеже, стоящей линейно в позиции подлежащего, приводит
к форме должно с ударением на последнем слоге (форма ср. р.
ед. ч. от ДОЛЖЕН, а не от ДОЛЖНО), как это видно из
примеров (2f) и (2g). При ДОЛЖНО именная группа в дательном
падеже может стоять в начале предложения, но она все же не
является подлежащим; если бы в глубинной структуре предложения,
содержащего на поверхностном уровне слово ДОЛЖНО, был бы
пустой подлежащими узел, тогда было бы совершенно
необъяснимо, почему в эту пустую позицию подлежащего не удается
перейти именной группе Иван. Итак, мне остается заключить, что
слово ДОЛЖНО появляется в тех случаях, когда лексическая
единица должен- вставляется в глубинные структуры, в которых
вообще отсутствует подлежащее. Вероятная глубинная структура
предложения (2е) с ДОЛЖНО приводится ниже на схеме (20а):
(Нижние индексы (i) указывают на тождество референтов.)
Словоформа Ивану входит в эту структуру дважды: один раз —в
качестве косвенного дополнения в верхнем S и второй раз — в
качестве подлежащего во вставленном предложении-дополнении.
Второму вхождению предстоит подвергнуться сокращению по правилу
«Сокращение кореферентных NP» (это правило сокращения
подлежащих в предложениях-дополнениях; см. Comrie 1974 и
Rothstein 1974). Согласования сказуемого с подлежащим не
происходит, поскольку подлежащее отсутствует. Не получив
никаких признаков согласования, должен- по умолчанию получает
немаркированное окончание -о, и поскольку ранее ему не
пришлось подвергнуться действию какого-либо правила постановки
62

ударения, теперь ему приписывается начальное ударение, что дает
ДОЛЖНО. Дерево для предложения (2с) Должно работать
выглядит приблизительно так, как показано на схеме (20Ь).
(20) Ь.
В процессе исторического развития архаическая структура (20а)
преобразовалась таким образом, что у долж#н- теперь уже нет
признаков субкатегоризации, предопределяющих наличие
лексически заполненной именной группы в позиции косвенного
дополнения в предложениях без подлежащего. На схеме (20b) NP в
позиции косвенного дополнения приведена мною в скобках, так- как
по крайней мере потенциальная сочетаемость с нею все же
имеется: на самом деле носители языка понимают предложения типа
(2d) и (2е) и часто отмечают, что субъект, соответствующий
поверхностному подлежащему при ДОЛЖЕН, чувствует
«внутренний долг» сделать что-либо — эта коннотация может быть
отнесена за счет потенциальной субкатегоризации лексемы
должен, предусматривающей управление именной группой в
дательном падеже, которая интерпретируется как Экспериенцер,
несмотря на то, что в современных употреблениях таких предложений
свободная сочетаемость с актантами подобного рода отсутствует.
Что же касается вывода предложения (2с) Должно работать —
безличного предложения, построенного по вполне продуктивной в
современном языке модели, — то здесь не требуется, чтобы в
главном предложении была лексически заполненная NP, которая
контролировала бы сокращение подлежащего в
предложении-дополнении: неконкретная про-форма * (см. ветвь с пометой NPi) может
быть опущена в предложении-дополнении даже при отсутствии
какого бы то ни было антецедента. Чем же можно оправдать
введение в (20b) этих элементов? Рассмотрим предложения (21),
содержащие «второй датив», а также почти синонимичные, но
менее архаические их перифразы (22) со словом нужно:
* Про-форма — лексически неконкретизированный элемент местоименного
типа. — Прим. перев.
63

(21) а. Должно работать одному/самому.
b. Ивану должно работать одному/самому.
У «второго датива» в архаическом предложении (21b) есть
эксплицитный антецедент — Ивану, а у «второго датива» в (21а)
эксплицитного антецедента нет — и тем не менее этот «второй датив»
должен быть согласован на некоторой более ранней стадии
вывода с каким-нибудь «первым дативом». Почти синонимичные
перифразы с нужно приведены здесь потому, что они не кажутся
столь архаическими, и, следовательно, на сегодняшний день нам
легче выносить суждения об их правильности; оказывается, они
вполне аналогичны предложениям (21) со словом долж#н-,
(22) а. Нужно работать самому/одному (ср. 21а).
Ь. Ивану нужно работать самому/одному (ср. 21Ь).
В работе Comrie 1974 показано, что эти «вторые дативы»
связаны с инфинитивом, но вовсе не обязательно связаны
с дативным антецедентом в главном (upper) предложении, так
как эксплицитным антецедентом «второго датива» может служить
и прямое дополнение (в винительном падеже) глагола просить,
и группа, состоящая из предлога у плюс именная группа в
родительном падеже. Если все это верно, то в качестве подлежащего
в зависимом предложении-дополнении слова ДОЛЖНО должна
выступать про-форма, не имеющая фонологической реализации
в поверхностной структуре и помеченная признаком [+дат. п.],
ведь, как показывает Комри, дательный падеж — это
нормальная реализация эксплицитно выраженного подлежащего при
инфинитиве. Впоследствии, когда правило согласования скопирует
и перенесет признак дательного падежа от подлежащего при
инфинитиве ко «второму дативу», подлежащее-антецедент может
быть опущено. Трактовка «вторых дативов» у Комри
поддерживает включение именной группы в дательном падеже в зависимое
предложение-дополнение, но как же быть с главным (upper)
предложением? Какие аргументы мы можем представить в пользу
двух дативных именных групп? Следует признать, что они у нас
слабоваты. Я ввожу NP в дательном падеже (Ивану) в оба
предложения по аналогии с предложениями, содержащими слово
нужно, в частности, по аналогии с приводимым ниже предложением
(22с). Инфинитив появляется здесь тогда, когда
«подразумеваемое» подлежащее глубинного зависимого предложения-дополнения
совпадает с NP в дательном падеже при нужно; посмотрим теперь,
где стоит дативная NP Ивану, когда предложение-дополнение у
слова нужно имеет другое подлежащее:
(22) с. Ивану нужно, чтобы Борис работал сам/один.
Ясно, что дативная NP Ивану связана с нужно, а не с глаголом
в составе зависимого предложения. Хотя при ДОЛЖНО никогда
не бывает зависимого предложения с союзом чтобы, аналогичного
64

тому, которое представлено в (22с), я все же предполагаю, что
должен-, как и нуж^-н-, имеет признак субкатегоризации,
предопределяющий факультативное наличие у него косвенного
дополнения, интерпретируемого как Экспериенцер, то есть такого
косвенного дополнения, которое еще в начале XIX в. относилось к
должен- точно так же, как дативная NP в предложениях (22)
относится к нужфн-.
Таким образом, признаки субкатегоризации предписывают для
обязывающего должфн- падежную рамку с факультативной NP
в позиции подлежащего; когда же такая NP в позиции
подлежащего порождается, она должна быть лексически пустой. В
структурах без подлежащего у должфн- еще в начале XIX в. могло
быть факультативное косвенное дополнение, но затем слово
должен- утратило возможность свободно управлять этим
актантом; тем не менее это потенциальное управление еще живо в
интуиции носителей языка и, как кажется, именно с ним связано
наличие коннотации «внутреннего долга», отмечаемой в
предложениях со словом должен-, несмотря на то, что при ДОЛЖЕН
вовсе не обязательно выступают подлежащие, обозначающие лицо,
способное испытывать хоть какое-нибудь чувство внутреннего
долга,— см., например, предложение (1а).
Объем данной работы не позволяет произвести детальный
разбор всех предложений со словом нужфн-. Как оказалось,
предложениям с нуоюнОу приведенным в (22) и в других местах
настоящей статьи, следует приписать примерно такие же структуры,
как и предложениям с должфн-, но с двумя важными отличиями.
Этими отличиями в исходных структурах объясняется различная
способность присоединять сентенциальные дополнения,
иллюстрируемая предложениями (23) и (24), а также различные
возможности перефразирования предложений с ДОЛЖНО и с нужно, как
это явствует из предложений (1а) и (lb), еще раз приводимых
ниже:
(23) Нужно, \ . т. к
* Должно, J чтобы Иван Работал.
(24) Иван {*^жен} Работать.
п ч ~ Г должно)
(1а) Это понятие не 1 *нужно г отождествляться с тем.
/1U ~ /должно)
(lb) Это понятие не 1 нужно г отождествлять с тем.
3 Зак. 108 65

Тот факт, что слово нужно, выступая с союзом чтобы, не
допускает перемещения подлежащего из придаточного дополнительного
в главное, не случаен, и в то же время свобода перемещения
подлежащего из вставленного предложения при должен- явно
связана с отсутствием какого бы то ни было союза (что или чтобы)
в поверхностной структуре. Первое отличие глубинных структур
со словом должен- от глубинных структур со словом нуж#н-
состоит в том, что при должфн- в глубинной структуре нет элемента
COMP (или же он пуст). При нужфн-, напротив, на границе
придаточного дополнительного предложения имеется [лексически]
заполненный COMP, и, следовательно, предложение со словом
нуж#н- может иметь придаточное дополнительное с союзом
чтобы, но не может выступать в тех конструкциях, где возможен
вариант ДОЛЖЕН, так как подлежащее придаточного
дополнительного не может перемещаться в позицию подлежащего
главного предложения через [лексически] заполненный узел COMP,
как это происходит при перемещениях, изображенных на
схемах (14) и (19). В грамматически неправильных предложениях
(1а) и (24) со словом нуж#н- «нижнее» подлежащее как раз
и было перемещено в позицию подлежащего главного
предложения через [лексически] заполненный COMP. Во вполне
правильных предложениях с должен, напротив, нет такого [лексически]
заполненного элемента COMP, который мог бы заблокировать
перемещение подлежащего через границу предложения. Хорошо
известно, что в русской грамматике всякий союз или союзное слово,
совпадающее по форме с вопросительным местоимением (что, чем,
который) и стоящее на границе предложения, блокирует
осуществление некоторых синтаксических операций, в частности
приписывание падежа и рефлексивизацию. Я расширяю это условие,
так что оно становится также и условием ца трансформации
перемещения в русском языке: ЭЛЕМЕНТЫ НЕ МОГУТ
ПЕРЕМЕЩАТЬСЯ ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ, ПЕРЕСЕКАЯ
ПРИ ЭТОМ НЕНУЛЕВОЙ COMP 9.
Второе различие между нуж#н- и должен- состоит в том, что
нуж#н- в современном языке свободно управляет
факультативной именной группой в дательном падеже; вспомним, что
предложения (22) со словом нужно нормальны, а аналогичные
предложения со словом должно плюс дательный падеж архаичны, ср.
(21). Именная группа в дательном падеже при слове нужно
семантически интерпретируется как Экспериенцер в рамках
предложения с нужно: у этой именной группы должен быть
одушевленный референт, способный испытывать чувство необходимости.
К тому же нуж#н- не накладывает ограничений на тождество
подлежащего в придаточном-дополнении с каким-нибудь элементом
в главном предложении, в то время как архаические предложе-
66

ния (2d) и (2е) дают основания думать, что для употребления
должен- с дательным падежом требовалось прежде, чтобы Экспе-
риенцер в дательном падеже непременно был тождествен
подлежащему придаточного-дополнения. Утрата признака
субкатегоризации, предусматривающего у слова долж#н- управление
дательным падежом, привела к тому, что словарная статья слова
долж#н- изменилась также и еще в одном отношении. Вместо
ограничения, требующего тождества дативного Экспериенцера в
главном предложении и подлежащего в предложении-дополнении,
возникло другое ограничение: в тех предложениях с должен-,
где подлежащее [главного предложения] отсутствует (т. е.
в предложениях с ДОЛЖНО), подлежащее в придаточном
дополнительном не может быть полноценной лексической
единицей.
Как у должен-, так и у нуж#н- наклонение придаточного
дополнительного — инъюнктив, и этим объясняется присутствие бы
в составе союза чтобы в (22с), а также дистрибуция видов в
отрицательных предложениях с должен- (ср. (17) и (18)) —
дистрибуция, аналогичная той, которая наблюдается и в предложениях
с нуж#н-. Требование инъюнктивного наклонения, а также,
возможно, и свойства дативного Экспериенцера объясняют, почему
ни при обязывающем должен-, ни при нуж#н- не бывает
инфинитивов, с которыми не употребителен одушевленный актант:
(25) *Должно/Нужно произойти.
4.2.2. Семантически нейтральный вариант ДОЛЖЕН (в смысле
'ожидается, что'). Теперь мы займемся словом должен в значении
'ожидается, что' — значении, очень похожем по своей
поверхностной дистрибуции на обязывающее значение ДОЛЖЕН (ср. (10))
за тем исключением, что здесь отсутствует трансформ с ДОЛЖНО.
Вспомним предложения (8), не имеющие обязывающей или
предположительной модальности:
(8) а. Затмение должно! „ -
Взрыв должен } произойти в 5 часов.
Ь. Почтальон должен прийти в 10 часов.
Структура этих предложений почти совпадает с показанным на
схеме (14) представлением для обязывающего долж#н-; отличие
состоит лишь в том, что здесь нет показателя инъюнктивного
наклонения. Это дерево представлено в (26), причем на схеме и
показатель наклонения, и элемент PreS отсутствуют вообще, хотя
это предложение и имеет немаркированное (то есть
индикативное) наклонение. Вывод предложения происходит точно так же,
как и вывод обязывающего предложения на схеме (14).
Отсутствие инъюнктивного наклонения отражается в допустимости
3*
67

(26)
совершенного вида при «ожидательном» должен, когда оно стоит
под отрицанием:
(27) Затмение не должно произойти в 5 часов.
Сравним это предложение с отрицательными предложениями (18),
где требуется глагол несовершенного вида, если имеется в виду
обязывающая интерпретация слова должен. Под отрицанием
наблюдается также разница в значении: предложение (27) не
может значить 'Затмение должно не произойти' ( ='обязательно не
произойдет'), в то время как обязывающее не должен имеет
значение, близкое к должен не (см. примечание 2).
4.2.3. ДОЛГ и ДОЛЖЕН (кому-л.). В примерах (3) и (4)
существительное ДОЛГ выступает в трансформах предложений с
обязывающим должен и с должен в значении 'должен кому-л.'
соответственно. Хотя примеры (3) и (4) — это пары денотативно
синонимичных перифраз, частично совпадающих по
морфологическому материалу, в нашем распоряжении нет данных, которые
свидетельствовали бы о том, что между членами пар (3) и (4)
имеются трансформационные отношения (см. примечание 1 о
разнице между трансформными отношениями и трансформационными
отношениями в смысле порождающей грамматики).
Что касается слова должен в смысле 'должен кому-л.', то с его
субкатегоризацией еще не все ясно. В предложении (4а) Иван
должен (Борису) доллар слово должен выступает на поверхности
в виде трехместного предиката, у которого признаки
субкатегоризации предусматривают управление подлежащим, прямым
дополнением и факультативно — косвенным дополнением в дательном
падеже, — все это уже было отмечено в разд. 2 и табл. (10). По-
68

верхностной структурой предложения (4а) может служить,
вероятно, (28).
(28)
Дополнения NPi и NP2 могут меняться местами, если к новой
информации относится сумма долга, а не лицо, которому должен
быть возвращен долг. Но является ли (28) также и глубинной
структурой для (4а)? Может быть, что и так, однако в связи с
допущением подобной глубинной структуры возникает важный
теоретический вопрос, связанный со статусом дополнения в
дательном падеже. [...] Ясно, что оно играет в предложении не ту же
самую роль, что дательный падеж при ДОЛЖНО. В архаическом
предложении (2е) Ивану должно работать слово Иван есть, по-
видимому, Экспериенцер этого долга, тогда как в (4а) дательный
падеж Борису — определенно не Экспериенцер. В предложении
(4а) Борису — это Цель (Goal); ведь Борис — это то лицо, по
отношению к которому имеется денежный долг и которому, можно
полагать, эти деньги должны быть отданы. В предыдущем
разделе было показано, что должен- в современном языке еще
обладает потенциальной возможностью управлять Экспериенцером
в дательном падеже, хотя этот дательный и не появляется в
предложениях современного языка. Как же совместить в нашем
описании этот потенциальный дативный Экспериенцер с Целью в
дательном падеже, управление которой, по всей видимости, все-таки
должно быть предусмотрено для варианта должен (кому-л.)}
[...] Субкатегоризация, при которой Цель и Экспериенцер были бы
дополнительно распределены [как глубинные роли], не дала бы
решения проблемы. А субкатегоризация в терминах
поверхностного контекста лексемы должен- тоже довольно громоздка
и не позволяет соотнести контексты лексемы должен- между
собой; утверждение о том, что при слове должен наличие двух
дополнений и наличие инфинитива исключают друг друга, еще не
раскрывает того, каким образом следовало бы представлять дол-
69

жен кому-л. как вариант той же самой лексической единицы, что
и должен в других употреблениях.
Рассмотрим некоторую альтернативную возможность. Заметим,
что предложение (4а) почти синонимично предложению,
содержащему какой-нибудь глагол вроде дать, вернуть, уплатить: (29а)
и (29Ь) — это почти синонимичные перифразы.
(29) а. Иван должен доллар Борису ( = (4а)).
Ь. Иван должен |вернуть| доллар Борису.
Тогда глубинная структура предложения (4а) могла бы быть
очень похожей на глубинные структуры (14) и (26),
приписываемые другим предложениям со словом должен- и с зависящим от
него предложением-дополнением. Глаголом-сказуемым в
предложении-дополнении в составе (29а) была бы некая абстрактная
про-форма с некоторыми признаками, присущими глаголам типа
дать, и с такой же субкатегоризацией, предусматривающей
управление подлежащим и прямым и косвенным дополнениями. Слово
должен, употребляемое с таким предложением-дополнением, интер-
цретировалось бы в смысле 'должен кому-л'. Вывод происходил
бы точно так же, как (14) и (26): «нижнее» подлежащее Иван
перемещалось бы в пустую позицию подлежащего при должен-,
(30)
* Признак Г+Рго1 отражает «местоименный» характер этой гипотетической
единицы, а признак [+transfer] соответствует семантическому компоненту
'передача'. — Прим, перев.
70

Прямых доказательств того, что глубиннай структура Должна
быть такой, как показано в (30), у нас немного, так как немного
есть независимых аргументов, оправдывающих существование
абстрактного глагола в узле Vi и его последующее исчезновение.
II все-таки глубинная структура типа (30) представляется более
правдоподобной, чем поверхностная структура (28), так как она
снимает проблему дополнительно распределенных датива Цели
(при должен кому-л.) и потенциального датива Экспериенцера
(при ДОЛЖНО, выступающем в качестве варианта для
обязывающего должен-). Структура типа (30) показывает также связь
варианта должен- кому-л. с другими вариантами единицы
должен-: она показывает, что субкатегоризация этого варианта
тоже предусматривает пустое подлежащее и сентенциальное
дополнение; тогда прямое и косвенное дополнения появляются
автоматически, если должен выступает с трехместным абстрактным
глаголом в составе своего сентенциального дополнения. Таким
образом, более абстрактная глубинная структура (30), несмотря
на недостаточность имеющихся пока эмпирических обоснований,
предпочитается структуре (28), так как позволяет объяснить
некоторые факты дистрибуции и более экономно различить
контекстные варианты лексической единицы должен-.
4.2.4. ДОЛЖЕН в предположительном смысле и его вариант
ДОЛЖНО БЫТЬ. Контекстная характеристика для
предположительного должен- призвана обеспечивать объяснение отношений
перефразируемости в (5) и таких сочетаемостных ограничений,
которые — по крайней мере у некоторых носителей языка — едины
для предположительного должен и сочетания ДОЛЖНО БЫТЬ.
Предложения (5) приведены здесь повторно, и в дополнение к ним
приведена еще пара предложений (31а) и (31Ь), хотя не все
носители языка готовы принять предположительное толкование для
слова ДОЛЖЕН в предложениях типа (31а) 10.
(5) а. Он должен очень любить студентов,
(чтобы столько с ними возиться).
Ь. Он, должно быть, очень любит студентов,
(он столько с ними возится).
Предложения (5с) и (5d) представляли собой примеры с вводным
должно быть в различных позициях.
(31) а. Иван должен много работать, (у него усталый вид).
Ь. Иван, должно быть, много работает, (у него усталый вид).
Ср. с. Иван, вероятно, много работает.
Пары предложений (5а), (5Ь) и (31а), (31Ь) имеют одно и то же
значение и получают интонационное оформление, характерное для
предложений с вероятно, — с меньшим понижением тона на
последнем ударном слоге, чем это нормально для интонации в
утвердительных предложениях. Для объяснения этого факта обоим
предложениям в каждой паре сопоставляется общая глубинная
71

структура с модальным признаком [+М], занимающим позицию
вводного слова (Sentence Adverbial) в составляющей
«Pre-Sentenсе». Приблизительный вид такой глубинной структуры для пары
предложений (31а) и (32Ь) показан на схеме (32);
(32)
ДОЛЖНО БЫТЬ является в поверхностной структуре вводным
словом: оно может быть заменено словами вероятно, наверно
и т. п., а также помещено, как и положено для вводного слова,
в точках соприкосновения главных (major) составляющих
предложения, как было показано в (5Ь), (5с) и (5(1). Интерпретация
признака [+ Sentence Adverbial] фонологическим компонентом
дает неутвердительное интонационное оформление предложений
(5) и (31). Преобразования, благодаря которым долоюфн- в
предложениях (5Ь) и (ЗЗЬ) превращается во вводное слово, будут
обрисованы здесь лишь в самых общих чертах — ведь это первая
попытка разобраться в данной проблеме, оставаясь в рамках
принятой теории, и она неизбежно будет включать в себя решения
ad hoc. Грамматические свойства сочетания ДОЛЖНО БЫТЬ
и наречия вероятно следовало бы изучать в более общем плане
в связи с адвербиализацией ряда элементов, внешне похожих на
личные формы глагола — таких, как кажется, думаю и т. п.
Я полагаю, что вариант ДОЛЖНО БЫТЬ возникает тогда,
когда глаголу в предложении-дополнении приписано определенное
грамматическое время — с помощью признаков [+время] [±
прошедшее] и когда само должен- помечено признаком [—время],
реализующимся обычно в поверхностной структуре в виде
окончания инфинитива. Носителем этого окончания в данном случае
служит корень глагола-связки, что дает в итоге словоформу быть.
72

Энклитика быть в составе сочетания ДОЛЖНО БЫТЬ, способная
опускаться в разговорной речи, — это не то же самое, что
экзистенциальный глагол быть11; это видно из следующего
противопоставления:
(33) а. Это, должно быть, так.
(Предположительная интонация, отсутствие ударения на
быть)
b. Это должно быть так.
b'. Так должно быть.
(Быть — ударно и полнозначно; для некоторых носителей
языка здесь ощущается неоднозначность между
обязывающим и предположительным значениями лексической
единицы должен-, которым соответствуют при произнесении
разные интонационные схемы.)
Признаки [+Sentence Adverbial] и [+М], висящие на узле
PreS, единственном непустом элементе, «командующем» * узлом
VPo в дереве (32), копируются и переносятся к узлу должен-
преобразованием, похожим на согласование; в результате этого
должен- превращается в модальное вводное слово. Ударное
окончание -о, в котором воплощены немаркированные значения родо-
числовых признаков, возникает аналогично ударному -о в
обязывающем должен: оно появляется, когда к должен- перенесены
признаки, скопированные от элемента, который командовал
узлом VP. Отсюда можно заключить, что то, что всегда называлось
согласованием, в действительности оказывается гораздо более
общим явлением. Напомним, что инъюнктивное наклонение,
находящееся в дополнительном распределении с модальным вводным
словом, тоже появляется прямо в глубинной структуре в позиции
PreS (см. разд. 4.2.1) и его признаки тоже копируются и
переносятся к глаголу, давая в результате окончание повелительного
наклонения.
Специфика функционирования таких слов и словосочетаний,
как должно быть, может (быть) и других, в качестве модальных
вводных слов была установлена в работе Crockett 1971 для
уровня поверхностных структур, где они четко отграничены от
таких обстоятельств, которые служат определителями к
глагольной группе VP. Однако же в глубинной структуре сочетание
должно быть не могло бы порождаться прямо сразу под узлом Sentence
Adverbial, потому что тогда у него была бы форма должно —
форма, возникающая в тех случаях, когда не было осуществлено
никаких преобразований, напоминающих согласование.
* Термином «командовать» (например, «узел А командует узлом В»)
обозначается такая конфигурация узлов А и В, при которой ни один из узлов А и В
не доминирует над другим и над В доминирует ближайший узел, доминирующий
над А. — Прим. перед,
73

Предложения типа (5а) и (31а), произносимые с
предположительной интонацией, выводятся из глубинной структуры типа (32)
посредством тех же преобразований, которые иллюстрировались
в (14) и (26) на материале предложений с обязывающим должен
и с должен в смысле 'ожидается'. Глубинная структура в данном
случае отличается от более простой структуры (26) наличием
узла для модального вводного слова (Sentence Adverbial),
заполненного абстрактным элементом [+М]. Помимо того, что этот
маркированный признак в узле Sentence Adverbial предсказывает
интонационную схему, он объясняет, почему предположительное
должен не совместимо с каким-либо модальным вводным словом,
так как модальное вводное слово может иметься, как правило,
только одно на предложение:
(34) а. *Должно быть и вероятно Иван много работает (ср. (31b)
и (31с)).
b'. Конечно/вероятно, Иван должен много работать ( у него
усталый вид).
Модальное вводное слово конечно или вероятно вынуждает
принять обязывающую интерпретацию слова должен в (34b),
несовместимую с контекстом «у него усталый вид», годным в качестве
основания для предположения, но не для утверждения о
долженствовании. Когда предложение (34b) читается с
предположительной интонацией, то со словом конечно оно грамматически
неправильно, а слово вероятно, почти синонимичное сочетанию должно
быть, представляет собой в этом предложении плеоназм.
Трансформационные соотношения объясняют тот факт, что ограничения
на совместную встречаемость с дополнительными модальными
вводными словами оказываются общими для модальных вводных
слов, сочетания должно быть и предположительного должен.
Отсутствие комплементайзера COMP в дереве (32) позволяет
выводить предложения (5а) и (31а) со словом должен посредством
трансформации «Вынесение NP вперед» и тем самым давать
объяснение отсутствию союза что в предложениях с сочетанием
должно быть:
(35) а. Должно быть, Иван любит студентов, (ср. (5b) )
b. * Должно быть, что Иван любит студентов.
Сочетаемостные ограничения у должно быть очень похожи на
сочетаемостные ограничения модальных вводных слов типа
вероятно: предложение-дополнение, структура которого — как целого
предложения — вполне ясна из (5Ь) и (31Ь), содержит признак
[+tense] ([+ время]. — Прим. перев.) и может содержать
элемент NEG (отрицание. — Прим. перев.), но ни [+tense], ни NEG
не допустимы при должно быть и вероятно: вероятно или должно
быть в предложениях (5bcd) и (31 be) не могут замещаться
такими цепочками, как должно было, должно было быть, вероятно
было, не должно бытьц не вероятно. Грамматика таких русских
74

идиолектов, носители которых с готовностью допускают наличие
предположительных толкований у предложений с должен, дает
нам дополнительные аргументы в пользу единой лексемы, из
которой следует выводить должен- и должно быть. Есть данные,
свидетельствующие о том, что предположительное должен,
способное выступать в поверхностной структуре совместно с был, будет
и не, не совместимо, как и должно быть, с временем и частицей не
в глубинной структуре: оказывается, не был или будет при
предположительном должен следует относить к зависимому
предложению-дополнению. Рассмотрим следующую пару предложений,
которые для многих носителей русского языка приемлемы в качестве
почти синонимичных перифраз:
(36) а. Иван, должно быть, очень любил студентов,
(он столько с ними возился).
b. Иван должен был очень любить студентов,
(чтобы столько с ними возиться).
Хотя прошедшее время в (36b) в поверхностной структуре
связано с должен, оно соответствует времени
предложения-дополнения в перифразе (36а). Я упомянула здесь об этом потому, что
наблюдаемая миграция показателя времени из «предложения,
которому приписано время» («tensed S»), имеет отношение к
важному теоретическому моменту (Chvany 1972). Для носителей
языка, считающих допустимым предложение (36Ь) — и вообще
предположительное должен, — в грамматике следует иметь такой
вариант единицы должен-, которому не приписано значение
времени, а также иметь еще правило для перемещения признака
времени из предложения-дополнения и последующего присоединения
этого признака к единице должен-, в результате чего
предложение-дополнение останется лишенным времени. После этого ничто
уже не может препятствовать «Вынесению NP вперед» из
предложения S, лишенного теперь времени, что и даст в результате
предложение с предположительным должен (см. Chomsky 1973:
правило (20) об условии, связанном с наличием у предложения
признака времени (Tensed S Condition)). По-видимому, похожая
миграция через должен- наблюдается и у частицы не, хотя все
же приемлемость соответствующих перифраз и их синонимичность
с исходными предложениями вызывает больше колебаний и
несогласий (см. примечание 2). Но если для предположительного
должен и оборота должно быть в самом деле является общим
ограничение на присутствие времени и отрицания в глубинной
структуре, то тогда сведение этих единиц в одну словарную статью
значило бы, что достаточно всего лишь однократного упоминания
в грамматике этих столь необычных ограничений, равно как и
сформулированных выше ограничений на заполнение комплемен-
тайзера COMP и на модальное вводное слово.
75

5. ВЫВОДЫ
Было показано, что четыре значения лексической единицы
ДОЛЖЕН, а также условия употребления для ДОЛЖНО и
ДОЛЖНО БЫТЬ определяются различными контекстами на
уровне глубинной структуры.
[...] Моей основной целью было проиллюстрировать трансфор-
мационно-порождающий подход к синтаксису и его мощность,
позволяющую определить контекстные варианты и выявлять
различные обобщения. Однако наиболее важные выводы этой статьи
касаются все же прежде всего семантики. Проведенный выше
анализ согласуется с данными словарей в том, что варианты единицы
ДОЛЖЕН — это не омонимы. Более того, вскрытые здесь факты
показывают, что должен —это даже не полисемичная единица.
В отличие от поверхностной дистрибуции, представленной в
сводной таблице (10), где вариант должен кому-л. резко отличался
от других по своим способностям управления (субкатегоризации),
глубинные структуры, предложенные для всех вариантов единицы
должен-, почти совпадают. Должен — это единая лексема,
значение которой достаточно неопределенно и потому открыто для
контекстной модификации.
Я полагаю, что должен- имеет единое обобщенное значение,
сходное со значением основы положен- * (правда, в отличие от
глагола положить, который факультативно сочетается с агентив-
ным глубинным «подлежащим», должен- никогда не может
подчинять себе глубинного агенса и всегда имеет стативную
интерпретацию). Далее, я полагаю, что цепь умозаключений,
осуществляемых носителями языка в диапазоне от предположения о
возможности некоторого события до его ожидания или даже мнения
об обязательности его совершения, вполне соотносима с
диапазоном допустимых контекстов и контекстуальных значений слова
должен-. Та же комбинация расплывчатого денотативного
значения и потенциальных умозаключений играет определенную роль
в значении английского слова supposed 'предполагается, положено,
требуется' (а также безагенсного варианта от положен- и
семантически близких слов по другим языкам — например, франц.
devoir 'следует, должно'). Но тогда возникает следующий вопрос:
если обязывающее значение у должен- не является базисным, а
мнение об обязательности события находится в конце цепочки
возможных умозаключений, то почему же тогда обязывающее
толкование оказывается преобладающим? [...] Может быть, людям
свойственно приписывать лингвистически нечеткому предложению
* Ср. такие слова, как положение (исходные положения работы), положим
(Положим х равным 2), положено (часто с отрицанием: Здесь курить не
положено) . — Прим. ne рев.
76

наиболее специфическое из возможных толкований, если только
такая интерпретация не исключается контекстом. В случае
должен- наиболее специфическим из возможных толкований
будет то толкование, при котором имеются «подразумеваемый» Экс-
периенцер и маркированное наклонение в зависимом предложении-
дополнении, то есть обязывающее толкование, — и оно-то и есть
преобладающая интерпретация.
Еще один вопрос связан с глубинной структурой (30), в
которой предложение с должен кому-л. трактуется как эллиптичный
вариант предложений типа Иван должен
(дать/уплатить/вернуть) доллар Борису. В результате предполагаемого эллипсиса
глагола передачи здесь получается стилистически нейтральное
предложение. Анализ, представленный в структуре (30), получает
поддержку благодаря возможности аналогичного опущения в
других типах предложений-дополнений при должен-: у предложения
Я должен идти домой имеется разговорная перифраза Я должен
домой, в которой глагол опущен. Здесь глагол движения может
быть восстановлен по контексту точно так же, как глагол
передачи может быть восстановлен в предложениях с должен кому-л.
Но почему же тогда эллипсис в случае с Я должен домой создает
стилистически окрашенное предложение, а в случае с должен
кому-л. — нет? Происходит ли это потому, что
предложение-дополнение с трехместным глаголом передачи подвергается эллипсису
легче, чем предложение-дополнение, устроенное более просто? Или
же должен (кому-л.) в этом значении описывается в одноязычных
словарях отдельно от других должен- в силу какой-нибудь
исторической случайности (к примеру, в силу того, что ему часто
соответствует отдельный переводной эквивалент в иностранных
словарях)? Может показаться, что эти вопросы здесь неуместны,
но они важны для развития теории языковых изменений и их
никогда не следует упускать из виду в ходе синтаксических
исследований.
И наконец, имеется еще вопрос о традиционных
«грамматических категориях», в частности — о грамматическом наклонении.
Должен- может факультативно выступать в предложении вместе
с одним из двух взаимоисключающих модальных признаков,
постулированных нами на основе синтаксических фактов; один из
этих признаков приписывается матричному предложению, а
другой — зависимому предложению-дополнению. Эти признаки
являются средствами ad hoc для фиксации наблюдаемых фактов и
для предварительных обобщений. Они служат для предсказания
синтаксического поведения единиц — вроде распределения
совершенного и несовершенного вида или же употребления модальных
слов в качестве вводных. Следует, однако, подчеркнуть, что в
общем и целом о природе грамматического наклонения и о том, как
лучше всего представлять его (а также и другие дейктические
77

категории) в порождающей модели, известно очень мало.
Традиционные «грамматические категории», издавна относимые к
области морфологии, заслуживают гораздо большего внимания
специалистов по теории синтаксиса.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Трансформный анализ — это метод обнаружения отношений между
реальными предложениями, содержащими одни и те же корни или основы, но не
одни и те же словоизменительные (а иногда и словообразовательные) морфемы
и служебные слова. Трансформы не обязательно являются синонимичными
перифразами. Трансформный анализ весьма эффективен, его результаты могут быть
проверены эмпирическим путем, когда один и тот же эксперимент проводится
с разными группами носителей языка. Перед ними ставится задача — указать
предложения, находящиеся в наиболее близких отношениях между собой, или
вербализовать эти отношения. При этом наблюдается поразительное единство
мнений информантов. В процессе трансформного анализа от предложений
абстрагируются их структурные схемы и появляется возможность более тонкой
классификации лексики, поскольку выделяются специальные лексические подклассы
имен или глаголов, способных замещать символ N или V в той или иной схеме.
Схемы такого рода используются в Грамматика 1970 и в Грамматика
1980. Одной из первых работ, в которых применялся метод трансформного
анализа, является, например, статья Worth 1958.
Трансформации в рамках «трансформного анализа» не следует
отождествлять с трансформациями в трансформационной порождающей грамматике, ибо
в последней посредством трансформации отображается одна структура в другую
и при этом выдерживается определенное направление вывода. Некоторая
терминологическая путаница возникает из-за того, что в порождающей модели,
описанной в книге Хомского «Синтаксические структуры» (Chomsky 1957),
вставление одного предложения в другое описывалось в терминах реальных («ядерных»)
предложений и потому общие формулировки трансформаций получались внешне
очень похожими на формулировки соотношений предложений в рамках
трансформного анализа. В книге Н. Хомского «Аспекты теории синтаксиса»
(Chomsky 1965) вставленные предложения порождались уже НС-правилами
(«базовыми» правилами), то есть непосредственно в исходных (или «глубинных»)
структурах.
2 К инвентарю трансформов, представленному в оригинале статьи (С h v а -
пу 1974), добавлен здесь еще один набор. Как оказалось, два «немодальных»
употребления лексемы ДОЛЖЕН ведут себя в контексте отрицания иначе, чем
два «модальных» употребления. Сравним:
I. Иван не должен Борису доллар = ... не обязан заплатить.. .Ф Иван
должен не заплатить Борису доллар/^ ... не Борису...
II. Затмение не должно наступить в 5 часов = Не верно, что оно должно
наступить в 5 часов = Оно должно наступить не в 5 часов ^Затмение должно не
наступить в 5 часов.
III. Иван не должен работать (не обязан и обязан не) «Иван должен не
работать.
Интерпретация «не обязан» в действительности охватывается сознанием не так
легк.0, как интерпретация с более широкой сферой действия частицы не\ для нее
требуется специальный контекст и сильное ударение нз ДОЛЖЕН. Здесь
возможно также и предположительное толкование.
8 Четырех признаков [±V] и [±N] достаточно для разграничения главных
лексических категорий—при том, что имена существительные характеризуются
набором Г—V, +NJ, глаголы — набором [+V, —N], краткие прилагательные —
набором [+V, +NJ; эта последняя характеристика отражает и глагольные, и имен-
78

ные свойства кратких прилагательных (для полных качественных прилагательных
отдельный набор признаков вообще не нужен, поскольку они оказываются
синтаксически производными от кратких прилагательных, когда те входят в
составляющую, над которой доминирует узел NP; см. Babby 1975а); наречия и прочие
элементы определяются негативно, набором [—V, —N]; далее с помощью
признаков более низкого уровня разграничиваются уже и более мелкие подклассы.
4 Альтернативой к циклическому выводу, предложенному в (14), могло бы
быть передвижение именной группы это понятие прямо под узел NP0 без
промежуточной «посадки», поскольку ведь в числе предложенных Н. Хомским
условий на трансформации (см. Chomsky 1973) нет ничего такого, что запрещало
бы такое передвижение. Но тогда остался бы незадействованным пустой узел в
позиции подлежащего NPi. Я оставляю этот вопрос открытым до тех пор, пока
ограничения на использование пустых узлов не смогут быть сформулированы
более эксплицитно. В прочих случаях в составе предложений-дополнений слова
должен- очевидным образом имеются подлежащие, и узел NPi позволяет
отразить эту информацию.
s Показатель повелительного наклонения ставится в позицию PreS,
отведенную в глубинной структуре для взаимоисключающих показателей приказания,
вопроса и SA, в порядке рабочей гипотезы в таких английских грамматиках на
основе «Аспектов теории синтаксиса», как Burt 1971. Иногда пресентенциальные
элементы должны быть связаны с правилами, похожими на СОГЛАСОВАНИЕ,
применение которых состоит в переносе некоторых признаков на глагол,
например тех, которые впоследствии будут воплощены в окончания повелительного
наклонения в главных или самостоятельных предложениях. Другой пример — с
«модальными вводными словами» (SA — Sentence Adverbial)—см. в разд. 4.4
настоящей статьи. Введение таких рабочих понятий, как признаки времени и
пресентенциальные элементы, — это просто прием в построении описания, некоторая
мнемоническая этикетка для элементов, которые еще не до конца понятны, но
ощущаются как играющие определенную роль в предложениях. Синтаксическая
теория вообще не располагает пока адекватным объяснением явлений дейксиса, к
которым относятся время и наклонение.
• См. Brecht 1977 о структуре чтобы. Следуя работе Brecht 1972, я
полагаю, что COMP [комплементайзер] — это элемент глубинных структур, а не
элемент, вводимый трансформационно. Брехт утверждает, что в
предложениях-дополнениях в частице бы воплощается любое маркированное наклонение:
повелительное, желательное и т. п. Некоторые наклонения, однако, все же совместимы
с пресентенпиальными элементами, и потому такие наклонения должны
порождаться исходно в позиции V, а не в PreS. [...]
7 Заметим, что «Вынесение NP вперед» позволяет построить описание
большей степени общности, включающее и «пассивные» предложения, так что исчезает
необходимость в отдельной пассивной трансформации. Обычно «пассивными»
называют такие предложения, в которых есть эксплицитный или подразумеваемый
агенс; в таких предложениях прежде «Вынесения NP вперед» должно действо »
вать правило, по которому глубинное «подлежащее» уходит со своего места,
приобретая помету «творительный падеж». Получать пассив в два шага (и тем
самым устранить трансформации перестановки из общей теории) было предложено
в работе Chomsky 1970. Порождающее описание пассива в русском языке
<: использованием правила «Вынесение NP вперед» можно найти в работе
Babby—Brecht 1975. ?
8 В предложении. Должны работать окончание множественного числа можно
было бы отнести на счет согласования с подлежащим-местоимением, обладающим
признаками [+pro, +human, -+plural] \т. е. местоимение, относящееся к человеку
и стоящее во множественном числе. — Прим. перев.], но не получающим никакой
реализации в поверхностной структуре. Неправильность этого предложения
можно было бы отнести тогда на счет ограничения на перемещение именной группы,
имеющей лексически неполноценную реализацию, но в этом есть доля сомнения!
есть предложения со словоформой должны, которые ощущаются более
правильными, чем другие.
79

9 В русском языке можно найти достаточно оснований для того, чтобы
добавить условие, ограничивающее перемещение через [лексически] заполненный
COMP, к общему инвентарю условий на трансформации. Приводимые ниже
неправильные предложения показывают действие ограничения, связанного с
[лексически] заполненным узлом COMP, в других правилах русской грамматики.
Возвратное местоимение не может интерпретироваться как кореферентное своему
антецеденту, если оно отделено от него союзом или союзным словом (в то же
время возвратные местоимения могут выступать с такой интерпретацией в
некоторых инфинитивных дополнениях, поскольку те не содержат COMP).
(I) а. Он умнее, чем его (*свой) отец.
b. Он сказал, что ему (*себе) стыдно.
c. Он дал себя поцеловать.
Предложение (IIб) неправильно потому, что приписывание падежа
осуществлялось в нем через COMP элементу внутри вставленного предложения:
(II) (а) Кто-то звонил, но я не помню Г кто 1
(b) \ *кого J'
Указанное ограничение, верное как для русского, так и для английского языка,
требует, чтобы союзное слово стояло в именительном падеже: кто.
Вопросительные фразы, в которых союзное слово выносится в начальную позицию главного
предложения из неподлежной группы придаточного предложения, являются
исключением:
(III) (а) Кого ты хочешь, чтобы он позвал —?
но: (b) *Кто ты хочешь, чтобы — позвал тебя?
В (IIIа) «неподлежащее» кого, будучи вынесено в начало главного предложения,
не приводит к такой неправильности, какая наблюдается в (III6), когда в туже
позицию выносится подлежащее кто.
10 Особенно сильно это проявляется в тех случаях, когда
предложение-дополнение не стативно; явно однозначные перифразы с ДОЛЖНО БЫТЬ всеми
предпочитаются предложениям с предположительным должен. Преобладание
обязывающего толкования остается необъяснимым; может быть, оно обусловлено
большей частотой употребления обязывающего долж f н-, однако у меня нет
статистических данных на этот счет. Предложения типа (5а) приемлемы для всех
носителей языка, вероятнее всего, из-за воздействия придаточного предложения
с союзом чтобы, устраняющего неоднозначность.
11 Различия между экзистенциальным глаголом быть (полноценной
лексической единицей) и связочным быть, с помощью которого выражается время и
другие признаки, подробно разбираются в работе Chvany 1975.

Вольфганг Гирке
К ВОПРОСУ О ФУНКЦИЯХ СЛОВ И, ТОМЕ И ТАКЖЕ
Перевод немецкого союза auch на русский язык представляет,
как хорошо известно, определенные трудности, поскольку в
русском языке приходится выбирать между тремя выражениями, а
эти выражения, как мы знаем, не являются в общем случае
взаимозаменимыми. Речь идет о словах и, тоже и также. Имеющиеся
описания этих выражений (которые здесь будут интересовать нас
только в функции союзов) неудовлетворительны, так как в них нет
ни формулировки точных правил употребления этих союзов, ни
раскрытия общих условий, в которых выступают выражения типа
немецкого auch. Поэтому в настоящей работе ставится цель
ответить на следующие вопросы:
Как функционируют слово auch и его русские эквиваленты?
Могут ли они быть опущены (в тексте) ?
Когда, в каких условиях употребляются и, тоже и также}
Помимо этого в настоящей статье предполагается рассмотреть
более подробно явление семантической эквивалентности выражений
(синонимии, тождества референтов и т. п.), представляющее
интерес для конструкций с союзами типа auch.
Я начну с рассмотрения некоторых общих аспектов
конструкций, содержащих союз auch или его русские эквиваленты, а
именно, с вопроса об обязательности/факультативности употребления
соответствующего выражения в данном контексте и с условий,
ограничивающих возможности построения конструкций с союзами
типа auch. Первый пункт я рассмотрю на русском материале, а
второй, ведущий, впрочем, в конце концов к описанию специфики
русских союзов, — на немецком.
Обязательность/факультативность союзов типа auch проще
всего установить с помощью операции элиминирования союза. Эта
операция должна дать, по моим представлениям, предварительные
Wolfgang Girke. Zur Funktion von u, также und тоже. — In: «Slavistische
Beitrage», Band 147, P. Hill und V. Lehmann (Hrsg.), Verlag Otto Sagner,
Munchen, 1981, S. 7—26.
(g) Verlag Otto Sagner, 1981,
81

сведения о функционировании таких союзов, то есть дать ответ
на вопрос, что же, собственно, меняется, когда элиминируется
данный союз. Рассмотрим в этой связи некоторые конструкции с
союзом тоже:
(1) Наряды у рабочих оказались на пяток кож.
Последующие выдачи тоже были мелкими.
(2) Спортобщество «Динамо» отпало сразу же. Эспандеры,
полученные им в четвертом квартале..., лежали нераспакованные
на складах... В «Строителе» группе тоже повезло. Там во всех
низовых коллективах, на стадионах... только что прошла
инвентаризация имущества (курсив мой. — В. Г.).
Если элиминировать тоже, то семантические соотношения
между предложениями в каждом из приведенных примеров
существенно изменятся. Первое сказуемое в (1) уже не будет тогда
интерпретироваться в смысле второго сказуемого, следующего
непосредственно за союзом тоже, а, скорее, здесь будет навязываться
противоположная интерпретация. А именно, утверждение
оказались на пяток кож будет интерпретироваться уже не как
констатация некоторого небольшого количества, а, скорее, в смысле
«много» или «больше».
Аналогично в (2) предложения, к которым отсылает тоже,
будут пониматься не как утверждение об удаче, а как
утверждение о неудаче, постигшей упомянутую в тексте группу. Авторское
намерение сообщить определенную информацию будет при этом
извращено.
Если в (1) и (2) вычеркивание союза тоже не оказывает
никакого воздействия на связность текста, то в (3) и (4) та же
операция лишает текст связности.
(3) Ночью, когда ушли от Фоминых, Галина поделилась с мужем:
— Какой удивительно современный этот Мишель!
— Да, оригинальный малый.
На Бородулина Галина тоже произвела некоторое
впечатление.
(4) А главное — мы неизбежно взбудоражим москвичей. И не
только их. Московские телепередачи смотрит вся страна.
Московские газеты тоже читают везде.
В примере (3) опущение слова тоже приводит к разрыву
связности текста, так как невозможно понять, какое отношение имеет
предложение На Бородулина... к предшествующему тексту.
Аналогично выпадает из контекста и предложение Московские газеты...
Я не собираюсь злоупотреблять операцией элиминирования
союза, однако стоит обсудить вкратце еще один пример.
(5) Парень возмущался:
— Ну, чего пристал к гражданке? Что она сделала? Это же
произвол, лейтенант.
Женщина тоже говорила что-то насчет баззакония,
m

Выделенные слова произвол и беззакония могут пониматься как
синонимы в широком смысле слова. На этом основывается и
применение союза тоже в данном контексте. Однако при
элиминировании союза тоже это отношение синонимии будет уничтожено и
фактически установится отношение не-синонимии. Тем самым союз
тоже оказывается совершенно необходимым для обеспечения
мотивированности предложения Женщина..,
Итак, операция элиминирования выполнила, как я полагаю,
свою главную функцию. Она показала, что союз тоже вовсе не
является «пустым» соединительным словом, а совсем наоборот,
реализует вполне конкретное значение. Это значение явным
образом как-то связано с фиксацией тождества смыслового
содержания слов.
Теперь я перейду ко второму из названных выше пунктов —
к вопросу о возможностях формирования конструкций с союзом
типа auch, или, другими словами, к вопросу об ограничениях на
предложения, соединяемые с помощью союза типа auch. На этот
раз базой, откуда будет черпаться материал, будет служить
немецкий язык. У него есть то преимущество, что он позволяет
работать с одним союзом — хотя в немецком их, вообще говоря,
довольно много, — поскольку немецкое auch покрывает все три
русских союза. Изучая немецкое слово auch, можно ожидать, что
нам удастся соотнести возможные различные способы его
употребления с трехчленной системой союзов в русском языке.
Пусть даны предложения Si и S2, которые должны быть
соединены посредством союза, а именно — при помощи союзов und
V и und auch 'a также'. На Si и S2 сразу накладывается условие
тождества их подлежащих.
(6) Si: Hans ist flei?ig.
Тане прилежный/
S2: Hans ist elegant.
Тане элегантный.'
S! und S2: ?Hans ist flei?ig und Hans ist elegant.
<?Ганс прилежный, и Ганс элегантный.'
?Hans ist flei?ig und elegant.
<?Ганс прилежный и элегантный.'
Si und auch/auch S2:
?Hans ist flei?ig. Hans ist auch elegant.
<?Ганс прилежный. Ганс также
элегантный.'
?Hans ist flei?ig und auch elegant.
<?Ганс прилежный, а также элегантный.'
Я пометил конструкции с союзами und и und auch знаком ?,
(который обозначает, что приемлемость данного примера
вызывает сомнения), потому что соединение предикатов ist flei?ig
88

'(есть) прилежный, прилежен* и ist elegant 'элегантен, (есть)
элегантный' при нормальной интонации маловероятно1.
О том, что при употреблении союза auch решающую роль
играют значения соединяемых предложений, свидетельствуют
следующие примеры:
(7) Sb Hans ist wehleidig.
Тане жалостлив (ый).'
S2: Hans ist krank.
Тане болен/
S! und S2: ?Hans ist wehleidig und krank.
<?Ганс жалостлив (ый) и болен.'
Si und auch S2: ?Hans ist wehleidig und auch krank.
°Ганс жалостлив (ый), а также болен.'
С точки зрения поверхностного выражения у связываемых
утверждений имеется, как кажется, определенная семантическая
общность. Однако при более внимательном рассмотрении
оказывается, что это не так. А именно, в одном случае мы имеем дело
с утверждением о свойстве, а в другом — с утверждением о
состоянии. Соединение таких утверждений в нормальных
обстоятельствах не мотивировано.
(8) Si: Hans ist flei?ig.
Тане прилежный.'
S2: Hans ist bescheiden.
Тане скромный.'
S! und S2: Hans ist flei?ig und bescheiden.
Тане прилежный и скромный.'
S! und auch S2: Hans ist flei?ig und auch bescheiden.
Тане прилежный, а также скромный.'
В отличие от примеров, приводившихся ранее, эти два предиката
способны вступать в соединение. Они принадлежат к одному
и тому же типу. Приемлемы как конструкция с und, так и
конструкция с auch. Разница между этими двумя конструкциями
состоит, по всей видимости, в том, что auch иначе, чем und,
соотносится с определенными ожиданиями, имеющимися у
слушающего.
(9) Si: Hans ist krank.
Тане больной.'
S2: Hans ist arbeitslos.
Тане безработный.'
Si und S2: Hans ist krank und arbeitslos.
Тане больной и безработный.'
St und auch S2: Hans ist krank und auch arbeitslos.
Тане больной, а также безработный.'
84

Несмотря на семантическую «непохожесть» предикатов krank и
arbeitslos, обе конструкции допустимы. Это связано с тем, что для
этих двух предикатов может быть найден общий «знаменатель».
Оба они могут интерпретироваться в смысле «большого
невезения». Тем самым krank и arbeitslos оказываются гипонимами
относительно одного и того же гиперонима. Союзы und и und auch
в примере (9) почти синонимичны.
Приведем последний пример такого типа.
(10) Sj: Hans ist flei?ig.
Тане прилежный.'
S2: Hans ist ha?lich.
Тане некрасивый.'
Si und auch S2: ?Hans ist flei?ig und auch ha?lich.
'Тане прилежный, а также некрасивый.'
Si aber S2: Hans ist flei?ig aber ha?lich.
Тане прилежный, но некрасивый.'
Этот пример интересен тем, что исходя из значения предикатов
здесь нельзя употребить ни und, ни auch, однако вместо этого
возможен союз aber. Происходит это потому, что для утверждений
ist flei?ig и, соответственно, ist ha?lich, как и в предыдущем
примере, имеется общий знаменатель, а именно: «является
хорошим/плохим свойством». Сочинительную конструкцию с aber надо
читать, следовательно, так:
Hans ist flei?ig. Das ist eine gute Eigenschaft.
Hans ist ha?lich. Das ist eine schlechte Eigenschaft.
Тане прилежный. Это хорошее свойство.
Ганс некрасивый. Это плохое свойство.'
Пример (10) показывает, что по существу союзы und и auch не
могут быть описаны изолированно, а должны рассматриваться
как элементы целой системы союзов, к которой наряду с другими
относятся aber 'но' и sogar 'даже'. Здесь мы не можем
рассматривать этот вопрос в такой всеохватывающей постановке,
поскольку наше внимание направлено в первую очередь на условия
употребления союзов и, тоже и также. Даже затронутая в примерах
проблема соотношения между конструкциями с союзом und и
конструкциями с союзом auch не может быть рассмотрена более
подробно. Надо только указать, что во многих случаях, когда на
месте союза auch, вообще говоря, мог бы стоять союз und, его тем
не менее нельзя употребить по синтаксическим причинам. Это же
верно и для русских союзов и и также.
Для нашей темы будет интересна теперь еще одна операция,
а именно — отмена требования тождественности подлежащих в
соединяемых предложениях. Для этого я снова обращусь к пред-
85

ложениям (6) —(9), преобразовав их соответствующим образом.
Но теперь я ограничусь только проверкой того, оказывает ли
проведенное преобразование какое-либо воздействие на употребление
союза auch.
(60 Si: Hans ist flei?ig.
Тане прилежный.'
S2: Fritz ist elegant.
'Фриц элегантный.'
Si auch S2: *Hans ist flei?ig und Fritz ist auch elegant.
"Ганс прилежный, а Фриц также элегантный/
(70 Si: Hans ist wehleidig.
Тане жалостливый.'
S2: Fritz ist krank.
'Фриц больной.'
Si auch S2: *Hans ist wehleidig und Fritz ist auch krank.
"Ганс жалостливый, а Фриц также больной.'
(80 Si: Hans ist flei?ig.
Тане прилежный.'
S2: Fritz ist bescheiden.
'Фриц скромный.'
Si auch S2: *Hans ist flei?ig und Fritz ist auch bescheiden.
"Ганс прилежный, а Фриц также скромный.'
(90 Si: Hans ist krank.
Тане больной.'
S2: Fritz ist arbeitslos
'Фриц безработный.'
Si auch S2: *Hans ist krank und Fritz ist auch arbeitslos.
"Ганс больной, а Фриц также безработный.'
Оказывается, отмена требования тождественности подлежащих
влечет за собой значительные последствия. Независимо от того,
в каких отношениях между собой находятся в наших
предложениях сказуемые, конструкция с auch во всех случаях исключена.
Исходя из этих фактов, мы должны сделать следующий вывод:
поскольку помимо тождественности подлежащих все прочее
осталось без изменений, фактор «тождественность/нетождественность
подлежащих» играет весьма важную роль при построении
конструкций с союзом auch. Теперь будет естественно, проявляя
последовательность, задаться следующим вопросом: а не могут ли
конструкции с союзом auch даже и при новых условиях быть
допустимыми за счет некоторой дополнительной модификации, за
счет изменения семантических отношений между сказуемыми?
Обратимся в этой связи к примеру (11):
(И) Si: Hans hat Grippe.
'У Ганса грипп.'
86

S2: Fritz ist krank.
'Фриц болен/
Si auch S2:Hans hat Grippe und Fritz ist auch krank.
'У Ганса грипп, и Фриц тоже болен.'
Эта новая конструкция приемлема без всяких ограничений.
Специфика примера (11) состоит в том, что предикаты исходных
предложений находятся в отношении синонимии, а точнее -
гипонимии. Теперь мы можем утверждать, что в немецком языке
имеется по крайней мере два различных употребления союзов auch:
а) подлежащие исходных предложений имеют тождественную
референцию, а сказуемые различаются, оставаясь в рамках
некоторой определенной семантики;
б) подлежащие исходных предложений не имеют
тождественной референции, а сказуемые находятся в отношении синонимии
или гипонимии.
Эту формулировку следует рассматривать как
предварительную, так как приведенные правила употребления союза auch были
получены на сконструированных нами примерах. Теперь нас
интересует вот что: соответствуют ли каким-либо образом два
описанных употребления союза auch различиям между тремя союзами
в русском языке? Чтобы было проще установить возможные
соответствия, вместо двух способов употребления союза auch я буду
говорить о двух различных союзах auch. Целесообразность такого
соглашения обусловлена, впрочем, интонационными
характеристиками союза auch. Auch в примере (11) несет на себе фразовое
ударение, a auch в примерах (6) — (9) — нет. Бывает так, что при
отсутствии речевого контекста акцентные отношения далеки от
того, чтобы быть ясными, и должны определяться по
внеязыковому контексту. Рассмотрим в этой связи следующий отрывок
из текста:
(12) Die Saudis wollen auch Tornados.
'Саудовская Аравия хочет также/тоже хочет [иметь]
„торнадо".'
Эта фраза неоднозначна. Ее интерпретация зависит от того,
несет ли союз auch фразовое ударение или нет:
а) «Саудовская Аравия хочет иметь не только „торнадо", но
еще что-то.»
б) «Саудовская Аравия, как и другие государства, хочет иметь
„торнадо".»
Учитывая указанную здесь роль фразового ударения, можно уже
сейчас сформулировать следующую корреляцию.
Первый из обсуждавшихся выше союзов auch — назовем его
auchi — не несущий на себе фразового ударения, соответствует
русскому также, имеющему похожую акцентную характеристику.
Второй союз auch соотносится с несущим фразовое ударение рус-
87

ским союзом тоже. К сожалению, опираясь на эти выявленные
к настоящему моменту критерии — содержательно-понятийные, с
одной стороны, и чисто формальные, с другой стороны — мы не
можем пока сформулировать удовлетворительные правила
употребления русских эквивалентов союза auch. Это объясняется тем,
что, во-первых, содержательно-понятийный критерий недостаточно
точен и не всегда выдерживает эмпирическую проверку, во-вторых,
акцентный критерий не обладает, по всей видимости, абсолютной
надежностью, и, в-третьих, теми критериями, которые были пока
сформулированы, не охватывается союз и.
Прежде чем обратиться к конкретному анализу конструкций
с союзами и, тоже и также, я хотел бы в качестве следующего
шага бросить взгляд на имеющуюся литературу по этой теме. При
этом надо проверить, являются ли приводимые в литературе
правила практически применимыми, т. е. приводят ли они в каждом
конкретном случае простым способом к выбору нужного русского
союза. Практическая применимость правил употребления в
значительной мере определяется тем, можно ли им следовать
независимо от тех отношений, которые имеют место в языке, взятом в
качестве исходного. Идеалом, к которому следует стремиться, будет
поэтому такое правило, которое опирается существенным
образом на логико-понятийные категории 2.
В весьма скудной литературе по этому вопросу основное
внимание уделялось описанию союзов тоже и также. О союзе и мы
не можем узнать практически ничего 3.
Рассмотрим вкратце важнейшие работы. Это работы
Eismann 1971, Gundel 1975 и Падучева 1974а. Я начну со
статьи Eismann 1971. В ней приводятся следующие правила:
«Тоже стоит по большей части перед словом или группой слов,
повторяющими слово или группу слов из предшествующего
предложения. При этом возможны такие случаи: а) соответствующее
слово или группа слов повторена дословно — имеет место
тождество и слов, и смысла, или же б) повтор осуществляется
посредством близкого по смыслу выражения — имеет место тождество
смысла...; в то же время также стоит перед частично
тождественными словами и группами слов, т. е. такими, которые только похожи
на употребленные в предыдущем предложении и по большей
части добавляются как бы в порядке перечисления (а не
повторяются, как в случае с тоже)» (с. 34).
В этом описании, ориентированном на практическое
использование языка, отчасти ухвачена суть дела — ср. замечание в
скобках — однако в основных моментах оно является недостаточно
точным. Это касается, например, таких понятий, как «тождество»,
«частично тождественные» и «похожие», которые дальше никак
не определяются 4, это касается и утверждения о том, что
предложения с русскими эквивалентами союза auch должны быть
88

соотнесены с непосредственно предшествующим текстом.
Последнее просто неверно. Мне удалось найти такие примеры, в которых
предложение с тоже/также и предложение, с которым оно может
быть соотнесено, разделены семью страницами текста 5.
По Гундель тоже употребляется тогда, когда элемент,
образующий сферу его действия, представляет собой топик (т. е. тему),
в то время как также используется тогда, когда элемент,
образующий сферу его действия, представляет собой комментарий (т. е.
рему). К сожалению, в правилах Гундель имеется порочный круг,
поскольку, как она сама поясняет, фразовое ударение всегда
приходится на тоже, а не на элемент, образующий его сферу действия.
Поскольку место фразового ударения, по Гундель, маркирует рему,
приведенное выше правило означает по сути дела только то, что
тоже несет на себе фразовое ударение, а также — нет. На
основной вопрос — а именно, при каких условиях ставится ударное тоже
или, соответственно, безударное также — в работе Гундель ответа
не дается. Если мы как-то отвлечемся от только что сказанного,
то, чтобы сделать правила Гундель применимыми, их следовало бы
переформулировать, по крайней мере, следующим образом:
Тоже употребляется тогда, когда соответствующий союз
в языке, взятом в качестве исходного, тоже перетягивает
на себя ударение.
Правда, в этой связи у Гундель есть одна идея; ср.,
противопоставление такого примера, как:
(13) Mary passed the exam, and Bill also passed.
'Мэри сдала экзамен, и Билл тоже сдал.
примеру:
(14) Mary passed the exam, and she also got the job.
'Мэри сдала экзамен, и она также получила работу.'
Однако в определении эта точка зрения никак не отражена.
Как бы там ни было, явления, связанные с ударением,
-обладают малой надежностью и про условия употребления союза и
в этой работе тоже ничего не говорится.
Для подхода Падучевой характерно то, что в нем принимаются
во внимание как членение на тему и рему (правда, на другой
основе, чем у Гундель), так и семантические критерии. Рема в
предложениях с также и тоже обнаруживает, по Падучевой,
обязательно некоторую ассоциативную связь с определенными
компонентами предшествующего (или того же самого) предложения, а
именно: либо ассоциативную связь «сходство» — и тогда ставится
тоже, либо ассоциативную связь «противопоставление» — и тогда
употребляется также. В подтверждение этого Падучева приводит
следующие примеры:
(15) Он любит читать газеты, но специальную литературу он тоже
читает.
89

(16) Он любит читать газеты, но он читает также специальную
литературу.
По Падучевой, рема второго предложения в (15), читает,
находится в отношении сходства с сочетанием любит читать. Поэтому
здесь ставится тоже Для (16), напротив, верно, что сочетание
специальную литературу находится в отношении
противопоставления со словом газеты Соответственно, здесь должно быть
употреблено также.
К сожалению, подход Падучевой не всегда легко использовать
практически. Во многих примерах, имеющихся в моем материале,
не удается однозначно установить указанные выше отношения.
Кроме того, встает еще и проблема обнаружения ремы.
Составляют проблему также и центральные понятия «сходство» и
«противопоставление», не имеющие формального определения.
Слабое место всех трех описанных выше подходов состоит,
таким образом, в основном, в том, что центральные понятия не
определены или же сводятся только к явлениям поверхностной
структуры, а также в том, что оставлен без внимания союз и.
Теперь я перехожу к рассмотрению конкретного материала 6.
Задача состоит прежде всего в том, чтобы проверить, в какой
степени указанные выше условия употребления союзов auchi и auсh2
годятся для союзов также и тоже. Я начну с союза тоже и
приведу для него сначала примеры наиболее типичного употребления:
(17) ...их молодой нападающий А. забил гол в свои ворота... В том
матче «Элегии» опять не повезло. Их центральный Б. тоже
забил гол в свои ворота. [Опущено, выделено и сокращено
здесь и далее мною (если не оговорено противное). — ?. Г.]
(18) — Буду работать участковым, — он засмеялся Мать тоже
засмеялась...
Для этих примеров верно следующее:
1. Подлежащее предложения, содержащего союз типа auch (s2),
не тождественно подлежащему соотносящегося с ним
предложения (Si).
2. Предикация, относящаяся к Si, повторена и верна также и
для S2. Повтор сигнализирует при этом не о том, что имеет место
совместное действие двух агентов, а о том, что то же самое
действие осуществляется двумя различными действующими лицами.
3. Функция тоже, очевидно, состоит в том, чтобы эксплицитно
сигнализировать, что некоторое утверждение или информация
сознательно подается во второй раз. Тем самым удается избежать
того, что некая уже известная информация при ее втором
упоминании вводится как новая.
Сравним в этой связи пример (18) без союза тоже: „Буду
работать участковым", — он засмеялся. Мать засмеялась.
Предложение Мать засмеялась здесь не мотивировано, т. е. не
стоит ни в какой разумной связи с предшествующим текстом.
90

Как указывалось выше, при употреблении союза аисh2 двум
различным подлежащим приписывается один и тот же признак;
это же утверждение верно без всяких оговорок и для союза тоже
в примерах (17) и (18). Если считать повторение сказуемых
частным случаем синонимии, то для союза тоже с точки зрения
семантико-синтаксического уровня можно было бы сформулировать
следующее правило:
Подлежащеег не тождественно подлежащему1 а
сказуемое2 синонимично сказуемомуь причем сказуемоег
характеризуется признаком повторения.
Но верно ли это правило также и для следующих примеров?
(19) — Летим, летим, — весело пробормотал Игорь В. и схватился
за пальто. Белоозеров тоже вскочил со стула.
(20) Роготов удивляется, возмущается. — Не надо делать из меня
Ротшильда... Горбышенко было трудно отрицать очевидное...
И все-таки он тоже всеми силами старался теперь
подчеркнуть свою незначительность.
Прежде всего нужно констатировать, что соответствующие
подлежащие в примерах (19) и (20) не тождественны, т. е. имеют
референцию к различным предметам. А как же обстоят теперь
дела со вторым условием? В отличие от (18), лексический повтор
сказуемых здесь не наблюдается. Тем не менее, кажется, что здесь
все-таки можно усматривать случай синонимии, несмотря на то,
что подобное синонимическое соотношение нельзя найти ни в
одном синонимическом словаре русского языка. В примере (19)
союз тоже сигнализирует, что утверждение «вскочил со стула»
либо совпадает с утверждением «схватился за пальто», либо, по
меньшей мере, содержится в нем. Основу для такого соотношения
создает расплывчатость утверждения «схватился за пальто»,
поскольку в нем выхвачен из сложной ситуации только один
частичный аспект, одно составляющее ее действие, а все сопутствующие
действия оставлены невыраженными. Сопутствующим действием,
которое домысливается исходя из сути дела, является действие,
обозначенное выражением вскочил со стула. Если о ком-то,
сидящем за столом, говорится, что он схватился за пальто, чтобы
пуститься в путь, то тогда следует предполагать, что он сможет
осуществить это действие только в том случае, если сначала он
встанет со стула. И именно это-то утверждение как раз и
актуализируется посредством предложения с союзом тоже и тем самым
приводится повторно. Таким образом, для (19) сформулированное
выше правило верно. Сложнее обстоит дело с примером (20).
Здесь нельзя говорить о нетождественности подлежащих, так как
структуры связываемых между собой предложений несопоставимы.
Во всяком случае, нет тождества агентов тех речевых действий,
из которых одно воплощено в виде прямой речи, а другое косвенно
передано через Verbum dicendi подчеркнуть. Аналогичные слож-
91

ности возникают и с синонимией сказуемых. Для них с точки
зрения поверхностно-синтаксического уровня также отсутствует
прямая сопоставимость. Утверждение, содержащееся в предложении
с союзом тоже, обнаруживается не отдельно в сказуемом, а в
целом предложении: Не надо делать из меня Ротшильда значит
то же самое, что «(я) не очень значительный». Это же самое
утверждение повторно воплощено в выражении, представляющем
собой идущую за союзом тоже сферу его действия, однако там
оно справедливо уже для другого предмета.
Теперь уже из этого примера четко видно, что хотя в основе
сформулированного выше правила лежит вполне верная мысль,
однако работать с такими поверхностно-синтаксическими
понятиями, как подлежащее и сказуемое, нельзя.
Уточняя предложенное выше правило, я заменю поэтому
подлежащее на «предмет», а сказуемое — на «признак». С этими
поправками правило звучит так:
Предмет1 (= субъект в предикации на уровне глубинной
структуры) не тождествен предмету2, а признак (=
предикат в предикации на уровне глубинной структуры)
синонимичен признаку1 или включается в признак}, причем
признак/ характеризуется признаком повторения.
Рассмотрим еще несколько примеров.
(21) Тогда где же валюта и золото, которое вы покупали у
Богданова?..
Кроме... вы промышляли еще и иконами. Они тоже не
обнаружены.
Если исходить из того, что выражения где же и не обнаружены
синонимичны, то тогда употребление союза тоже базируется на
следующих двух высказываниях:
Валюта и золото не обнаружены.
Иконы не обнаружены.
Особенно интересным и, насколько я могу судить, относительно
малоисследованным представляется здесь отношение синонимии,
которое не просто является лексическим по своей природе, а
построено прежде всего на базе выражений разного формального
образования, не говоря уже о различиях соответствующих типов
речевых актов.
(22) ...Некто Владик платил им за доллары и фунты советскими
рублями, и платил довольно щедро.
Работники, внимательно выслушав комсомольцев,
подтвердили:
— О Владике мы тоже слышали.
(23) — Игорь Васильевич, надо проверить всех, кто был на
линии в день убийства, — сказал Б. ...
Угоев-старший в Сочи арестован. Сегодня на самолете
будет доставлен к нам. Но его тоже надо проверить,
92

Чтобы понять конструкцию с тоже в примере (22), необходимо
обнаружить отношение синонимии между выделенными
единицами, т. е. перевести выражение некто Владик в форму
высказывания. Бесспорно, не будет большой ошибкой утверждать, что
произносящий предложение некто Владик мог бы также сказать о
себе: Я слышал о некотором Владике. Если это так, то тем самым
оказывается эксплицированным и отношение синонимии.
Пример (23) я привел, чтобы показать, что даже поверхностно-
синтаксическое дополнение на глубинном уровне может
интерпретироваться как предмет, которому и приписывается
предикативный признак, здесь — признак надо проверить.
Приводившиеся до сих пор примеры далеко не полностью
раскрывают все явления, существенные для выяснения отношений
синонимии между сказуемыми или, соответственно, признаками.
Чтобы достичь известной полноты, я хочу привести еще несколько
важных и интересных примеров, связанных с этой проблематикой.
Следует отметить, что в рамках этой работы я могу только
указать на явления, обнаруживаемые в области синонимии, дать же
их подробный анализ не представляется возможным.
(24) Сын работает в министерстве,
невестка тоже там.
Этот пример относительно ясен. Там, выступая в постпозиции
к тоже, сигнализирует о том, что глагол работает надо
интерпретировать как локативное экзистенциональное высказывание и тем
самым включать его в отношение синонимии с сочетанием 0Связ.
там.
(25) Доказывать недоказуемое?
Но и отказаться от версии, которая..., тоже было нелегко.
(26) Как ему объяснить? Но и отмахнуться от этого случая тоже
нельзя.
Отношения синонимии в примерах (25) и (26) весьма сложны.
Выделенному в качестве повтора элементу нелегко или нельзя
не соответствует никакая отдельная лексема в предшествующем
тексте. Повтор базируется вместо этого на содержании всего
предшествующего вопросительного предложения в целом. Оно по своей
природе является риторическим вопросом, то есть в конечном
итоге носит все же характер утверждения, ср. для (25):
«Доказывать что-то недоказуемое нелегко.»
Теперь уже его можно соотнести с предложением, содержащим
союз тоже:
Отказаться от версии, которая..., тоже нелегко.
Сделать еще один шаг позволяют примеры (27), (28) и (29),
поскольку в них синонимия базируется на реконструируемой
метапредикации.
(27) ...Спортобщество «Динамо» отпало сразу же. Эспандеры...
лежали нераспакованные на складах...
03

В «Строителе» группе тоже повезло. Там... только что
прошла инвентаризация имущества.
(28) Ночью, когда ушли от Фоминых, Галина поделилась с
мужем:
— Какой удивительно современный этот Мишель!
На Бородулина Галина тоже произвела некоторое
впечатление.
(29) Наряды у рабочих оказались на пяток кож. Последующие
выдачи тоже были мелкими.
В этих примерах элементу, входящему в сферу действия союза
тоже, также не может быть сопоставлен никакой лексический
коррелят. Отношение синонимии «разыгрывается» здесь на другом
уровне.
Повезло, произвела некоторое впечатление и были мелкими —
сказуемые, которые сами требуют экспликации, и они соотносятся
при интерпретации — оценке со сказуемостной частью
соответствующего предложения, или даже с последовательностью
предложений в предшествующем тексте. Это соотнесение можно
сделать наглядным, введя эксплицирующее высказывание в
соответствующее предложение или текст, ср. (29) :
Наряды у рабочих оказались на пяток кож, то есть были
мелкими. Последующие выдачи тоже были мелкими.
Посредством предложения с союзом тоже выраженное в
предшествующем тексте положение вещей затем получает
дополнительную оценку или же осуществляется актуализация одной из
многих возможностей оценки, скрыто присутствующих в этом тексте.
Выскажу, наконец, еще два замечания. Во-первых,
повторяемый признак/сказуемое в предложении с тоже не обязательно
должен иметь языковую реализацию. Здесь возможен также и
эллипсис:
(30) Основные скупочные пункты, комиссионные магазины нами
предупреждены. Таможенные органы тоже.
Во-вторых, повторяемый признак/сказуемое может не иметь
языковой реализации в предшествующем тексте как часть наших
общих знаний о мире:
(31) Здесь все было залито солнцем. Огромный, как бильярд,
и тоже обтянутый зеленым сукном письменный стол.
Конструкция с союзом тоже базируется здесь на нашем знании
о том, что бильярдные столы обычно бывают обтянуты зеленым
сукном.
Теперь я перехожу к союзу также. Также, как правило, несет
на себе более слабое ударение, чем следующий за ним элемент.
Ему соответствует, как я отметил выше, союз auch1, который
употребляется в следующих условиях: одному и тому же предмету
приписываются два различных признака (я даю здесь
формулировку, аналогичную последнему правилу употребления союза
94

тоже). Рассмотрим сначала в связи с этим правилом несколько
наиболее типичных примеров конструкций с также:
(32) В этой небольшой статье Ломоносов ставит три важные
проблемы... В статье он высказывает также интересные мысли
об устойчивости основного словарного фонда русского языка.
(33) Могу сообщить вам кое-что, чтобы...
Могу сообщить также, мы очень подробно беседовали...
(34) Очевидно, что сам принцип, согласно которому качественная
определенность вещей... целиком создается этими
отношениями...
Очевидно также, что и сами отношения могут носить
различный характер...
Все эти примеры объединяет то, что одному предмету
приписываются два признака. Формально это выглядит так, что
обозначение предмета либо повторяется само (при этом оно не
обязательно должно иметь языковую реализацию, — как, например,
в (34)), либо оно повторно представлено выражением с
тождественной референцией; при этом сказуемые либо вполне
синонимичны за счет лексического тождества, как в (33) и (34), либо,
по крайней мере, принадлежат к одному и тому же
семантическому типу, как в (32): ставит три важные проблемы —
высказывает... (verba dicendi в широком смысле слова). Дополнения этих
глаголов/сказуемых во всяком случае не являются ни
синонимичными, ни тождественными по своей референции. Проверить это
можно еще на нескольких примерах:
(35) Оно показывает... эквивалентность...
Оно также свидетельствует о том, что...
(36) Нет сомнения в том, что...
Кажется также очевидным...
(37) Ранняя ступень характеризуется тем, что...
Типичными для этого этапа были также...
(38) Востоков различает речь 1) важную...
Востоков стремится также установить различия...
(39) Он [Ломоносов] устанавливает семью славянских языков
и...
Ломоносов отмечает также родственные отношения
славянских языков с греческим.
(40) Востоков детально описал употребление и функции
предлогов...
В его грамматике содержится также подробная
классификация союзов по...
Эти примеры подчеркивают установленный выше факт, что
повторяемые обозначения предметов обнаруживают тождество
референции, даже если оно, как в (40), формально представлено в
скрытом виде. В (40) агенс Востоков имплицитно содержится в
выражении в его грамматике. К этим примерам относится также
95

й все то, что было высказано выше по поводу отношений между
предикативными выражениями. Здесь налицо отношение
синонимии, которое может лежать в диапазоне от абсолютного сходства
внешнего выражения до сходства семантических типов предикатов.
Выход за грань допустимого имеет место тогда, когда для обоих
выражений, между которыми должно быть установлено
отношение, нельзя найти никакого «общего знаменателя» — общего
более широкого понятия в смысле позитивной или негативной оценки
имеющихся действий (ср. сказанное выше по поводу auchi).
Так же, как и для тоже, для также можно найти примеры,
которые формально не полны:
(41) Монголы, которых также называли татарами, объединились
в могучее государство.
Для (41) могут быть реконструированы следующие исходные
предложения:
Si: Х-ов называли монголами
S2: X-ов называли татарами
S1S2: Х-ов называли монголами. Х-ов называли также татарами.
Ср. также:
(42) Из пяти залогов у Смотрицкого он исключил отложительный,
который упоминается также у Адодурова.
Здесь имеет смысл указать эксплицитно, что словосочетание из
пяти залогов у Смотрицкого содержит в себе утверждение „у
Смотрицкого упоминается отложительный залог".
В литературе часто приводятся примеры, которые
противоречат на первый взгляд высказанной здесь гипотезе об условиях
употребления союзов также и тоже.
(43) а) Я очень люблю Чехова. Я также люблю Толстого,
б) Я очень люблю Чехова. Толстого я тоже люблю.
(43а) полностью соответствует нашему правилу для союза
также. Одному предмету приписываются два признака. Напротив,
(43б), по всей видимости, не подпадает под наши правила,
поскольку в этом примере при неизменном денотативном
содержании стоит не также, а тоже. Решение этой проблемы состоит в
том, что мы должны принять во внимание то перераспределение
коммуникативной важности отдельных элементов, которое
возникает во втором предложении за счет изменения порядка слов.
Это перераспределение заключается в том, что выражение (люблю)
Толстого перестает восприниматься как признак, приписываемый
определенному предмету наряду с признаком (люблю) Чехова,
а само начинает функционировать как предмет, которому
приписан повторенный признак „я (люблю)". В результате такого
перераспределения важности начинают иначе оцениваться- также и
элементы первого предложения. Выражение Чехова оказывается
96

Предметом, а выражение я очень (люблю)—признаком. Ср. еще
также:
(44) ...Учились, работаем вместе.
— В квартире профессора К. тоже были вместе?
Здесь, как и выше, речь идет не о добавлении признака, а о том,
что один признак имеет силу для двух положений дел/для двух
предметов.
На этом я заканчиваю рассмотрение союза также, не преминув
отметить, что целый ряд вопросов еще требует более детального
изучения.
Третьим переводным эквивалентом для немецкого союза auch
является союз и 7. Частота употребления союза и, хотя и
колеблется в зависимости от характера текста, однако в целом столь же
велика, как и у также и тоже. Тем более удивительно, что этот
союз до сих пор привлекал так мало внимания. Я хотел бы
сконцентрировать здесь свое внимание исключительно на простом
союзе и и оставить за пределами рассмотрения такие сочетания,
как если и, хотя и, но и и также и, равным образом встречающиеся
очень часто.
Условия употребления союза и существенно отличаются от
условий употребления двух других союзов. Как показывает
пример (45):
(45) Теория «двух переводов» получила широкое
распространение и у историков русского литературного языка.
в левой части, предшествующей союзу иу стоит целое
предложение или целое утверждение, маркируемое как повторное, в то
время как в правой части, лежащей за щ стоит выражение, для
которого это повторное утверждение верно. При осмысленном
употреблении союза и это идущее за ним выражение должно
контрастировать с некоторым предметом в предшествующем тексте.
В случае примера (45) этим предметом являются „историки
итальянского литературного языка". Таким образом, с помощью и
выражается тот факт, что некоторое утверждение справедливо для
двух предметов (к «предметам» я причисляю и
обстоятельственную характеристику).
Приводимый ниже пример позволит нам подробнее пояснить
отношение предложения с союзом и к предшествующему тексту.
(46) Обращение к прошлому они [ученые древней Индии]
рассматривали как неуважение к настоящему, как недооценку
современности. Сходная картина наблюдалась и в древней
Греции.
Как легко видеть, отношение предложения с и к предшествующему
тексту, как и в случае с тоже и также, характеризуется указанием
на общее и различное. Принципиальное отличие обнаруживается,
однако, в том, что ни синонимия, ни лексический повтор не
играют особой роли, но зато элементы, стоящие перед и, обнаружи-
4 Зак 108
97

вают анафорическую связь с утверждением или положением
вещей, выраженным в предшествующем тексте. Как показывает
пример (46), при анафорическом отношении не должно непременно
иметь место абсолютное тождество утверждаемых положений
вещей. Достаточно, если будет зафиксировано их сходство. Так как
тождество или сходство положений вещей при различных данных
точках отсчета в общем случае называется явлением аналогии,
я назову союз и соответственно «аналогическим и» 8.
Эквивалентом такого и в немецком языке обычно является auch, а не
конкурирующее с ним ebenfalls.
Рассмотрим еще несколько примеров.
(47) Примерно так же аналогичный синтаксический процесс в
романских языках освещает в своей монографии,
посвященной подчинительным союзам, и венгерский филолог И.
Херман.
Это предложение соотносится с утверждением в предшествующем
тексте, что В. фон Вартбург показал, что уступительный союз
был утрачен, однако в романских языках он был образован вновь.
В предложении (47) говорится, что И. Херман обнаружил
аналогичное явление и в области подчинительных союзов.
(48) Проблема сохраняет всю свою актуальность и в наши дни.
Примеры типа (48) попадаются очень часто. Здесь обращается
внимание на то, что некое положение вещей имеет место при
различных (по времени) обстоятельствах. Интересно, что обнаружить
эксплицитно выраженный контраст к новым временным данным
удается крайне редко. Применительно к нашему примеру такой
контраст должен реконструироваться исходя из предложения
/С Маркс был убежден, что...
Более основательные занятия семантическими отношениями
между составляющими, входящими в предложение с союзом и, и
предшествующим текстом могли бы увести нас слишком далеко.
Этой проблеме предполагается посвятить отдельную работу. Для
наших целей. достаточно констатировать, что в конструкциях с и
решающую роль играют не синонимические, а анафорические или
текстуально-референционные отношения. Специфическая функция
союза и состоит в том, чтобы сигнализировать о наличии
отношений аналогии.
В заключение будут рассмотрены два проблематичных случая,
которые, как кажется, не согласуются с приведенными
объяснениями.
(49) Верю, что вы не воспитали из него хулигана и насильника.
Однако и родители его сообщников — начальник цеха,
директор завода...
Если исходить из того, что в (49) содержатся утверждения вроде
следующих:
„X не воспитал намеренно сына преступником";
98

„Y принадлежит к высокому социальному слою и потому
не воспитал своего сына преступником",
то тогда, по сути дела, условия для употребления конструкции
с тоже окажутся выполненными. То, что здесь не употреблено
тоже, обусловлено тем, что элемент, следующий за тоже, должен
быть находимым в предшествующем тексте, т. е. должно было бы
предполагаться утверждение типа:
„X — начальник цеха, директор завода..."
Однако имеющийся текст не дает для этого оснований. Тем самым
оказывается, что и имеет заместительную функцию.
(50) Потебня критикует грамматическую концепцию Буслаева за...
Потебня не разделяет и утверждения Буслаева в том, что...
Несогласен Потебня и с некоторыми синтаксическими
выводами Буслаева.
В сущности, в примере (50) можно было бы ожидать
употребления союза также. Одному предмету приписано много признаков.
Тот факт, что здесь тем не менее поставлено и, обусловлен, по
всей вероятности, тем, что в этих условиях речь идет в сущности
о негативных установках Потебни, т. е. приходится констатировать
наличие негативных установок Потебни по отношению к
различным предметам. Подробнее изучить отмеченные здесь аспекты
нетипичного употребления союзов — задача дальнейшего
исследования. Что же касается предложенных выше правил для
употребления союзов и, тоже и также, то указанные проблематичные случаи
не влияют на их применимость.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Употребление союзов und или und auch приемлемо, по-видимому, только
в том случае, если данные предложения выступают в функции высказываний —
поправок к утверждениям, высказанным в предыдущем тексте.
2 В литературе обычно указывается на стилистические различия между тоже
и также. При этом также считается чаще всего книжным вариантом, а тоже —
скорее, разговорным. Не исключено, что стилистические факторы действительно
играют некоторую роль для также и тоже, однако решающую роль следует, по-
видимому, отвести все же семантико-синтаксическим факторам.
3 Исключение составляет работа Buttke 1969, в которой по крайней мере
указывается на союз и.
4 «Частично тождественными» или «похожими» Айсман считает
существительные журнал и справочник, выступающие в следующей конструкции со словом
также: Я взял в библиотеке журнал. Я взял там также справочник (Eismann
1971, 34).
5 См. сборник «Приключения — 78». М., 1978; На следующее утро Бекназар
встал не так рано, как обычно. Была суббота, (с. 132). Хаиткули в это субботнее
утро тоже проснулся позже обычного, но это не было радостное пробуждение
(с. 139).
6 Источником примеров, наряду с научными текстами по лингвистике, мне
служили детективные повести и газетные тексты.
7 Русское и — равно, как и немецкое auch — может выступать как в
функции союза, так и в функции выделительной частицы. В последнем случае и всегда
4*
99

стоит перед глаголом или, соответственно, сказуемым или же перед именным или
наречным выражением, ср. предложение! Именно синтаксическая структура и
создает изоморфное отношение логического содержания мысли и его языковой
реализации и предложение: Теория «двух переводов» получила широкое
распространение и у историков русского литературного языка.
8 См. также Philosophisches Worterbuch (Hg. G. Schischkoff), Stutgart, 1961.
Источники примеров:
Березин Ф. М. История русского языкознания. М., 1979.
Будагов Р. А. Что такое развитие и совершенствование языка? М., 1977.
Высоцкий С. Крутой поворот. М., 1979.
Звегинцев В. А. Язык и лингвистическая теория. М., 1973.
Журнал «Огонек» 1964—1965.
Панфилов В. 3. Философские проблемы языкознания. М., 1977.
Сборник «Приключения — 1978». М. 1978.
Сизов Н. Невыдуманные рассказы. М., 1978.

Ричард Д. Брехт
О ВЗАИМОСВЯЗИ МЕЖДУ НАКЛОНЕНИЕМ И ВРЕМЕНЕМ:
СИНТАКСИС ЧАСТИЦЫ БЫ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Описательные аналитические формы
наклонений нуждались в тщательном изучении. При
господстве морфологической точки зрения не
учитывались синтаксические особенности в
употреблении наклонений. В этом смысле К. С. Аксаков и
даже Н. П. Некрасов были правы, подчеркивая
многообразие «синтаксических наклонений» в
русском языке — при бедности (или даже, как
пытался доказать Некрасов, при отсутствии) особых
синтаксических форм глагола для выражения
модальности действия.
В. В. Виноградов. «Русский язык.
Грамматическое учение о слозе» (Виноградов 1972,459)
Взаимосвязь времени и наклонения является достаточно
обычной темой традиционных исследований по грамматическим
значениям, выраженным в глаголе. Например, неоднократно
отмечалось, что формы будущего времени глагола в различных языках
выражают оттенки модальных значений 1. В русском языке
морфологическая реализация маркированного «ирреального»
наклонения («irreal mood») * может служить еще одним ярким примером
коореляции времени и наклонения. Речь идет о значениях
ирреальности, выражаемых формой императива или сочетанием глагола
прошедшего времени с неизменяемой модальной частицей бы 2.
(Я буду обозначать эту последнюю конструкцию как -л + бы.)
Ни при том ни при другом способе выражения маркированного
наклонения нельзя для отражения различий во времени протека-
Richard D. Brecht. On the interrelationship of mood and tense: the syntax
of BY in Russian.—-In: «Folia Slavica», vol. 3, N 1—2, Studies in honor of
Horace G. Lunt, part 2, E. A. Scatton, R. D. Steele, Ch. E. Gribble (eds.), Slavica
Publishers, Inc., Columbus, Ohio, 1979, p. 80—100.
© Richard D. Brecht, 1979.
* Сочетание irreal переводится как «сослагательное наклонение» только
в тех случаях, когда относится к грамматической категории глагола,
воплощенной в русском языке в сочетании формы на -л и частицы бы (см. Грамматика
современного русского языка. М., «Наука», 1980, т. 1, с. 625—626.) В остальных
случаях, когда речь идет о передаваемых различными языковыми средствами
смысловых оттенках, употребляются термины «ирреальность», «ирреальный» и
т, п, — Прим, перев.
101

ния действия использовать окончания будущего времени; этот
факт отмечается в работе Бондарко — Буланин 1967, 113:
таким образом, «В русском языке система грамматических форм
времени существует лишь в изъявительном наклонении, тогда как
повелительное и сослагательное наклонения связаны с
темпоральностью, но не с грамматическим временем».
Примеры в (1) содержат глаголы в императиве, а в
(2)—аналитическую конструкцию с бы, которая в Jakobson 1971b
называется «кондиционалис» ('conditional').
(1) а. Говорите громче.
b. Они пошли в кино, а я сиди дома.
c. Приди я в театр, мы, наверное, встретились бы с тобой.
(2) а. Рассказал бы ты, как живешь.
b. Он охотно помогал бы всем.
c. Мы пошли бы в театр, если бы у нас были билеты.
Если оставить в стороне вопрос об императиве, то в фокусе
проблемы взаимосвязи времени и наклонения в русском языке
окажется эта аналитическая форма маркированного наклонения.
Как показывает цитата из Виноградова, приведенная в качестве
эпиграфа, любое обобщение, касающееся статуса времени и
наклонения в русском языке, требует предварительного анализа
синтаксиса этой конструкции. Во-первых, необходимо решить,
следует ли раскладывать конструкцию -л + бы на составные части;
собираюсь показать, что следует. Признание того, что сочетание
частицы бы и формы прошедшего времени глагола разложимо,
позволяет четче представить проблему взаимосвязи времени и
наклонения. Тогда мы должны будем рассмотреть статус частицы
бы в языке в целом, а также разобраться в значении так
называемой формы прошедшего времени глагола. Во избежание путаницы,
я буду называть эту глагольную форму формой на -л.
1. При рассмотрении конструкции -л-\-бы традиционно
центральным вопросом было определение ее статуса: как
аналитической формы глагола или как синтаксической конструкции с
составляющими ее элементами. Например, Исаченко в своей работе
Исаченко 1960, 514 задается вопросом о разложимости
конструкции -л + бы на отдельные части. В другой формулировке
необходимо определить, какие средства для выражения
ирреальности используются в (Зb):
(3) а. Он пришел домой.
b. Он пришел бы домой.
В рамках приведенной пары предложений ответ кажется простым:
для выражения ирреальности используется частица бы —
единственный наблюдаемый различитель этих двух предложений.
Однако есть определенные основания и для сомнений, испытываемых
многими исследователями. В частности, ввиду того, что
наклонение обычно считается глагольной (а не именной) категорией, име-
102

ется естественное стремление относить это грамматическое
значение к области глагольной морфологии. Вместе с тем основное
затруднение в приписывании модального значения исключительно
частице бы заключается в том, что в сочетании с ней форма
прошедшего времени явно не имеет значения прошедшего времени.
Если значение наклонения передается только частицей бы, а форма
на -л продолжает выражать время, то нам придется отказаться
от понятия «инвариантности», в рамках которого морфологическая
форма на -л должна выражать прошедшее время во всех своих
употреблениях. Альтернативой такому подходу, приписывающему
модальное значение исключительно частице бы, может служить
грамматическое правило образования сложной глагольной формы:
одна из частей этой формы была бы просто омофонична форме
прошедшего времени. Ниже я буду возражать против включения
в русскую грамматику правила типа [+ Ирреальн.] ->-л + бы,
основываясь на синтаксическом поведении бы в рамках всего
языка. Далее я собираюсь показать, что представление об
инвариантности значения морфемы -л в русском языке можно не
отбрасывать даже при первом из предложенных выше объяснений.
Сделаю небольшое отступление для того, чтобы взглянуть на
эту проблему в теоретической перспективе. Вопрос о том, как
грамматические признаки типа времени, наклонения и т. д.
должны материализоваться или соотноситься с поверхностными
формами, обсуждается уже давно. Это обсуждение обычно вертится
вокруг проблем «Единица и Окружение», «Единица и Процесс»,
«Слово и Парадигма»3. Естественно, что все существенные
аспекты темы не могут быть здесь охвачены. Однако
рассмотрение статуса так называемых перифрастических глагольных форм
и способа их образования избежать нельзя. Конкретно, должны ли
такие формы, как русск. ушел бы, буду уходить или англ. have left
'ушел', анализироваться на глубинном уровне как УХОДИ +
[+Ирреальн.], УХОДИ+[+Будущ.] и LEAVE + [+Перф.]
соответственно, по аналогии с тем, как русск. уходи, уходил и англ.
left '-ушел' обычно выводятся из УХОДИ + [+Императ.],
УХОДИ + [+ Прош.] и LEAVE + [+ Прош.]. У нас, конечно, нет
теоретических оснований считать, что грамматические признаки
могут быть реализованы только морфологически (= синтетически),
но не синтаксически (= аналитически). Однако главная проблема
заключается в определении точного статуса перифрастической
формы в исходной структуре — сводима ли она к одному или
более грамматическим признакам или же есть основания считать ее
более сложной структурой, включающей отдельные узлы и/или
словарные единицы. Ответ на этот вопрос зависит не столько от
самой конструкции, сколько от языкового статуса составляющих
ее элементов. Например, в то время как учебники обычно
называют словосочетание have left 'ушел' перфектной формой
103

глагола, в Huddieston 1969 утверждается, что в Некоторых
случаях употребления have left форма have 'иметь' является
полнозначной лексемой, а в некоторых — реализацией признака
t+Прош.] 4.
Конструкция ушел бы в русском языке является, по моему
мнению, аналогичным примером разложимой синтагмы, а не
формой «сослагательного наклонения» глагола — если под последним
понимается глагольная форма, выводимая из глубинного
глагольного узла с признаком [+Ирреальн.]. Мои аргументы будут двух
типов: во-первых, наличие в исходной структуре узла типа
УХОДИ + [+ Ирреальн.] не может объяснить всех употреблений
модальной частицы бы; и во-вторых, такой анализ лишил бы нас
возможности сделать важные обобщения относительно
взаимосвязи наклонения и времени в русском языке.
Наиболее очевидный аргумент в пользу разделения частицы
бы и формы на -л в русском языке состоит в том, что модальная
частица употребляется в предложениях, в которых отсутствует не
только форма на -л, но и вообще какая-либо глагольная форма.
Существенно, что в этих употреблениях бы имеет то же значение,
что и в конструкциях с формой на -л (см. ниже разд. 2). Поэтому
приходится либо признать независимый статус частицы бы в
конструкции -л + бы, либо считать, что в русском языке есть
отдельная модальная частица, никак не связанная с этой
перифрастической формой, но омофоничная и синонимичная части этой
конструкции. Более того, даже если согласиться с таким совпадением,
все равно найдутся основания считать, что форма на -л в данной
конструкции функционирует как форма прошедшего времени.
В пользу этого говорят факты, основанные на семантической
совместимости прошедшего времени и ирреальности в русском языке
(см. разд. 3 ниже). Всякое описание конструкции -л-А-бы, не
соотносящее содержащуюся в ней форму на -л с нормальной формой
прошедшего времени того же глагола, вынуждено будет
объяснять очевидную омофонию и синонимию этих двух форм чистой
случайностью 5.
Эти фонологические и семантические совпадения могут
получить естественное объяснение, если считать, что форма ушел бы
состоит из модальной частицы бы и глагольной формы
прошедшего времени. Однако такое решение не снимает первостепенных
для данной темы вопросов: в каких случаях модальная частица
требует формы на -л, а в каких может употребляться без нее?
Почему форма на -л употребляется с частицей бы и какое она при
этом имеет значение? Иными словами, что представляет собой
синтаксис модальной частицы бы в русском языке? Этим вопросам
и будут посвящены следующие разделы.
2. Употребление частицы бы. Поль Гард в своем
исчерпывающем исследовании модальной частицы бы в русском языке (см.
104

Garde 1963, 11) перечисляет возможные разновидности
«кондиционалиса» в современном языке:
(1) «Личный кондиционалис» (Conditionnel personal) — частица
бы плюс глагол в прошедшем времени.
(2) «Безличный кондиционалис» (Conditionnel impersonnel) —
частица бы плюс инфинитив.
(3) «Именной кондиционалис» (Conditionnel nominal) — частица
бы, сопровождающая именное сказуемое.
Следующие предложения иллюстрируют эту классификацию.
В последнюю группу (6) я включил употребление бы в
предложениях, где нет формы на -л или инфинитива. Сюда относятся, в
добавление к предложениям, содержащим только имена, еще и
случаи с прилагательными, модальными предикатами 6 и словами
«категории состояния» типа пора 7.
(4) а. Мы с удовольствием пошли бы сегодня в библиотеку.
b. Они могли бы приехать к нам осенью.
(5) а. Поехать бы мне в Крым 8.
b. Познакомиться бы мне с этим профессором.
(6) а. Чайку бы поскорей (Я. И. Мельников).
b. Пора, пора бы замуж ей (А. С. Пушкин).
Гард отличает эти разновидности кондиционалиса от
употребления независимой частицы бы. Именно «частица», а не форма
кондиционалиса представлена в таких контекстах, где ее может
сопровождать глагол в форме любого времени 9 (примеры взяты
из Garde 1963, 326 и сл.):
(7) а. Они [ее глаза] так мягки, они будто бы тебя гладят
(М. Ю. Лермонтов).
b. Смотрю вот на тебя, и себя вроде бы спрашиваю (И.
Дворецкий) .
c. Гляжу: впереди по тропочке ровно бы кто... бежит
(В. Г. Короленко).
а. Великие наши астрономы ясно читают звездную книгу и
аки бы пророчествуют (А. Ф. Йисемский).
В Panzer 1967 берется под сомнение правомерность
произведенного Гардом разделения конструкций на содержащие
кондиционалис и частицу бы. Однако, если задаться целью создать
правила, регулирующие употребление бы, то позиция Гарда
представляется обоснованной. Исключив из рассмотрения примеры
в (7), где некоторые сочетания, содержащие бы, могут
сопровождаться глаголом в настоящем или будущем времени, мы увидим,
что можно выработать правила, предопределяющие наличие или
отсутствие в предложении глагола в прошедшем времени.
Элиминирование этих конструкций призвано отразить неоспоримый факт
современного литературного языка: время при выражении
ирреальности за некоторым числом исключений строго
фиксировав. Эти исключения имеют место для очень небольшого числа
105

застывших выражений типа: будто бы, как будто бы, вроде как бы,
вроде быу якобы, хоть бы, хотя бы, не то чтобы 10 (список взят
из G а г d е 1963, 326 и сл.). После этих выражений время глагола
может и должно выбираться в соответствии с передаваемым
смыслом. Либо эти выражения нужно считать застывшими, или
лексикализованными, и тем самым не несущими признака [+Ирреальн.]
(кроме как на лексическом уровне), либо их следует считать
исключениями из правила, которое я собираюсь привести ниже.
В любом случае я не стану их больше рассматривать и
ограничусь лишь указанием на то, что независимость бы от формы на -л
связана не с данными употреблениями. Это утверждение
подкрепляется свободным и регулярным употреблением бы с именами
и прилагательными без всякой формы на -л (примеры такого
употребления мы видели выше в (6)) и собственным
независимым значением формы на -л (которое я собираюсь обсудить
ниже).
2.1. «Именной кондиционалис». Как правило, в русском языке
предложения с существительными, прилагательными или со
словами «категории состояния» в позиции сказуемого могут быть
отнесены к прошедшему или будущему времени путем введения в
их состав временных форм связки, соответственно был или будет 11.
Таким образом, прошедшее время предложений типа Холодно.;
Он дурак.; Рассвет. — это Было холодно.; Он был дурак.; Был
рассвет. Характерно, что при добавлении в такие предложения
частицы бы наличие в них прошедшего времени, то есть глагола-
связки на -л, совершенно не обязательно, хотя бы и сохраняет
полный спектр значений ирреальности. Следующие предложения
взяты из Gаrdе 1963, 72:
(8) а. Бог, бог! Хоть бы рассвет, рассвет... О, рассвет бы скорее
(А. Серафимович).
b. Ваше бы дело не ворчать, а мирить всех (А. П. Чехов).
c. Знать бы.
(9) а. И надо бы эту бочечку поскорее . увезти куда-нибудь...
(М. Зощенко)
b. Он дурак. Он должен бы остаться с нею (А. С. Пушкин).
c. Мне кажется, Катя, тебе бы надо бросить вертеться у
зеркала (А. Н. Толстой).
(10) а. Отвечает, что, мол, я бы весьма рада, да теперь слишком
поздно (И. Бунин).
b. «А хорошо бы их поженить», — тихо сказала директорша
(А. П. Чехов).
c. Любопытно бы, однако, знать, кто бы такая была
писавшая (Я. В. Гоголь).
Эти предложения ясно показывают независимость бы от
формы на -л и непригодность правила типа [+ Ирреальн.] ->-л + бы.
Я йе буду обсуждать синтаксис этих конструкций, поскольку они
106

приводятся лишь как примеры возможности употребления бы
независимо от формы на -л.
Следует заметить, что имеется множество непредсказуемых
ограничений на то, какие именные сказуемые могут употребляться
без связки в форме прошедшего времени 12 Эти ограничения,
однако, не снижают ценности следующего обобщения: в ирреальных
предложениях, не содержащих личной глагольной формы, связка
в форме прошедшего времени может быть опущена.
2.2. «Безличный кондиционалис». Тот факт, что модальная
частица бы часто выступает в русском языке вместе с
инфинитивом, привел многих исследователей (например, Гарда, Панцера
и Исаченко) к заключению, что конструкция инф. + бы является,
возможно, вариантом конструкции -л + бы «Поскольку форма
инфинитива в таких конструкциях употребляется в сказуемостной
функции, возникает вопрос, не является ли и сочетание
отдохнуть бы вариантом „аналитической формы" сослагательного (или
„желательного") наклонения» (Исаченко 1960,514).
В Panzer 1967, 22 также предполагается, что «мы здесь имеем
дело с морфологическими комбинаторными вариантами,
алломорфами». Ниже приводится еще несколько примеров (см. также
пример (5), выше) этой конструкции:
(И) а. Получить бы отпуск летом.
b. Послушать бы этот концерт.
c. Посмотреть бы этот балет в Большом театре.
Доводы против отнесения конструкции инф. + бы к разряду
аналитических форм столь же сильны, как и для конструкции
-л + бы. Во-первых, предложения с инфинитивом (обычно
сопровождаемым именем в дательном падеже) выступают и без
частицы бы, причем часто с тем же общим значением, за исключением
оттенка ирреальности. Обратим внимание на следующие примеры,
как с частицей бы, так и без нее, взятые из Townsend 1970, 213:
(12) а. Об этом лучше никому не говорить.
b. Вам лучше искать работу.
c. Тебе говорить, а нам слушать.
(13) а. Вам бы обращаться с ним осторожнее.
b. Только бы жить.
c. Стать бы офицером.
Сравните:
(14) а. Как мне это сделать?
b. Как бы мне это сделать?
Разница в значении предложений в (14) явно параллельна
различию между Я хочу идти и Я хотел бы идти. Ирреальность,
обозначенная в этих предложениях посредством бы, заключается
в смягченном, менее категоричном способе выражения, что и
является одной из функций сослагательного наклонения в русском
языке 13, В любом случае ясно, что базовой синтаксической
107

конструкцией здесь служит конструкция Дат. п. + Инф. со своим
собственным специфическим модальным значением, а частица бы
семантически ведет себя так же, как обычно в русском языке.
В данном случае, коль скоро мы признаем независимый статус
модальной частицы, нам важно определить, имеет ли конструкция
Дат. п. А-Инф. + бы свою синтаксическую специфику или же она
следует общей схеме связи наклонения и времени в языке.
Что касается синтаксиса инфинитивной конструкции в русском
языке, то мало что может быть добавлено здесь к тому обилию
литературы, в которой рассматривается ее исходный статус и
поверхностное выражение 14.
Однако совершенно очевидно, что на поверхностном уровне
конструкция Дат. п. + Инф. в русском языке должна
представляться как безличное предложение со связкой. Так, русское
предложение (12с) в точности соответствует английскому It is for you
to speak and for us to listen, учитывая, конечно, что в русском
языке нет ничего подобного «пустому» подлежащему типа it или
there. Присутствие связки очевидно в русском предложении только
в прошедшем и будущем временах, поскольку глагол быть в
настоящем времени в таких конструкциях не употребляется.
Обратим теперь внимание на следующие примеры использования
конструкции Дат. п. + Инф. со связкой в прошедшем и будущем
времени 15:
(15) а. Не нагнать тебе бешеной тройки!
a. Не нагнать тебе было бешеной тройки!
b. К кому ему будет тогда обратиться?
c. Остальных бабиных слов было не разобрать из-за зимней
рамы (Л. Леонов).
Итак, можно считать установленным, что рассматриваемая
нами конструкция состоит из отсутствующего подлежащего,
связки, дательного падежа и инфинитива. Отсюда следует, что
требуется объяснить связь не между инфинитивом и бы, а, скорее,
между модальной частицей и носителем временного значения —
связкой. Относительно этой взаимосвязи уже отмечалось, что
частица бы может и не сопровождаться формой на -л, если глагол
в предложении является связкой, выражающей временные
значения. Следовательно, в связочных предложениях отсутствие формы
прошедшего времени совершенно закономерно.
Поэтому конструкция Дат. п. + Инф. + бы не является
специальной аналитической формой глагола, как предполагалось
некоторыми исследователями. Факты свидетельствуют о независимом
статусе частицы бы, и главная проблема связана с тем, что
требование сопровождения этой частицы формой на -л (или, как в
данном случае — связкой) не обязательно.
Представление предложений с конструкцией Дат. п. + Инф. +
+ бы в виде конструкции Связка + бы дает интересные побочные
108

результаты для анализа так называемых «придаточных цели».
Примерами придаточных цели в русском языке могут служить
следующие предложения:
(16) а. Они ушли, чтобы не беспокоить больного.
b. Антон приехал к нам, чтобы встретиться с Сергеем.
c. Я завел будильник, чтобы встать в 6 часов.
Об этих конструкциях стоит сказать несколько слов.
Во-первых, есть все основания считать, что в них, как и в конструкции
Дат. п. + Инф. в независимом предложении при инфинитиве,
имеется «логический субъект» 16 в дательном падеже. Обратим
внимание на дательный падеж в следующих примерах (взяты из
Comrie 1974, 130):
(17) а. Мне нужна эта книга, чтобы самому сверить данные.
b. Володя не был так самонадеян, чтобы самому гнаться за
орденом.
c. Таня принесла книгу, чтобы ее читать самой.
Пожалуй, еще более очевидно это в последующих примерах,
где логический субъект придаточного цели в дательном падеже
непосредственно представлен в предложении (из Тимофеев
1960, 216).
(18) а. Полез Жилин в дыру, раскопал пошире, чтоб и Костылину
пролезть (Л. Толстой),
b. Ты мне их укажи как-нибудь, чтоб мне их в лицо-то знать.
Укажи! (А. Н. Островский)
Во-вторых, есть синтаксические и семантические основания
утверждать, что союз чтобы состоит из подчинительного союза что
и частицы бы. Таким образом, если мы имеем здесь дело с
конструкцией Связка + Дат. п. + Инф. и если бы в чтобы является
просто модальной частицей, тогда синтаксис этой конструкции
полностью идентичен конструкции Связка + бы + Дат. п. + Инф.
в независимых предложениях. Более того, эта идентичность
подтверждается тем, что конструкция Связка + бы + Дат. п. + Инф.
может чередоваться с конструкцией -л + бы, несмотря на то, что
условия этого чередования различны для независимых и
придаточных предложений:
(19) 1.а. Посоветоваться бы ему с врачом.
b. Посоветовался бы он с врачом.
2.а. Анна, сходить бы тебе на выставку Репина.
b. Анна, сходила бы ты на выставку Репина.
(20) La. Маша включила телевизор, чтобы посмотреть концерт.
b. Маша включила телевизор, чтобы дети посмотрели
концерт.
2.а. Я взял записку, чтобы передать ее брату.
b. Я взял записку, чтобы я ее передал брату 17.
2.3. Из обсуждения в 2.1 и 2.2 очевидно, что употребление
формы на -л с модальной частицей в русском языке не является
109

случайным и что временные ограничения, возникающие в связи
с присутствием этой формы, носят всеобщий характер, за
исключением нескольких лексикализованных выражений,
представленных выше в (17). Из этого следует, что грамматика русского языка
должна содержать ограничение на употребление маркированного
наклонения, требующее, чтобы главный глагол предложения стоял
в форме на -л, независимо от времени обозначаемого им действия.
Кроме того, хотя форма на -л и обязательна для всех значимых
глаголов, она может отсутствовать, если показателем времени в
предложении является связка 18. Ограничение такого рода
указывает, что модальность предложения предопределяет способ
выражения времени в глаголе — факт, который должен приниматься
во внимание при любом описании временных значений в русском
языке. В частности, почему выбрана форма именно прошедшего
времени? Почему эта форма выбирается несмотря на то, что
контекст высказывания явно указывает на незавершенность действия,
обозначенного глаголом?
Можно, конечно, предположить, что форма на -л при
употреблении с бы не является временной формой или что передаваемое
этой формой значение в каком-то смысле нейтрализуется, так что
не выражает уже идей прошедшего времени. При трактовке
конструкции -л + бы как аналитической формы придется признать
случайный характер омофонии этой формы на -л и формы
прошедшего времени глагола. Если же защищать гипотезу
нейтрализации, то придется объяснить, как это маркированная форма
прошедшего времени становится немаркированной до такой степени,
что может выступать в предложениях со значением, скажем,
будущего. Этим трактовкам противопоставлена точка зрения, при
которой мы исходим из прямого значения морфологического
показателя -л и пытаемся примирить значение ирреальности,
выражаемое модальной частицей, с грамматическим значением,
передаваемым формой на -л. Последний подход имеет богатую традицию
в истории изучения русского языка и заслуживает
соответствующего обзора.
3. Форма глагола на -л. Связь между ирреальностью и
формами прошедшего времени в индоевропейских языках отмечалась
неоднократно (например, Weinreich 1966, 156), и традиция
спорить по поводу этой связи столь же прочна в англистике, как и
в русистике. И не удивительно, что некоторые исследователи
английского языка отрицают любую внутреннюю связь между этими
двумя категориями. Например, Хадлстон (Huddieston 1969,
802) говорит: «Точно так же, как глубинное время реализуется
на поверхности не только в виде грамматического времени, так
и само грамматическое время в поверхностной структуре служит
выражению не только глубинного времени: морфема -ed может
передавать „ирреальность" или „сомнение". Так предложение
110

типа Could you tell me the way to the postoffice? 'Вы не могли бы
объяснить мне, как пройти на почту?' является двусмысленным
в зависимости от интерпретации словоформы could 'могли (бы)':
ирреальность+ настоящее (глубинное) время или реальность и
прошедшее. Я думаю, что это настоящая, структурная
неоднозначность, а вовсе не нейтрализация с неспецифицированным
значением „удаленности"».
Другие исследователи, такие, как Лайонз (Lyons 1968, 311),
в вопросе о статусе формы прошедшего времени более уклончивы:,
«...временное противопоставление не-прошедшего vs. прошедшего,
по-видимому, членит рассматриваемую модальность таким
образом, что „прошедшее", соединяясь е наклонением, привносит
смысловые признаки „пробный", „отдаленный" или „вежливый".
Другими словами, здесь „время" превращается в некую вторичную
модальность» 19.
В то же время ряд ученых пытается объяснить
взаимоотношения между формой прошедшего времени и ирреальностью. Так,
Есперсен (Jespersen 1954, 112) обсуждает «образное»
(«imaginative») употребление времен в английском языке: «Глагольные
формы, которые исходно употребляются для обозначения
прошедшего времени, часто используются без этого временного отнесения
для выражения нереальности, невозможности, невероятности или
незавершенности. В таких случаях мы говорим об образных
временах».
Вот примеры такого употребления, данные Есперсеном:
(21) a. I wish I had money enough to pay you.
'Я бы хотел, чтобы у меня было достаточно денег, чтобы
заплатить тебе'.
b. If I had money enough, I should pay you.
'Если бы у меня было достаточно денег, я бы заплатил
тебе'.
c. You speak as if I had money enough.
'Ты говоришь так, как будто у меня достаточно денег'.
Однако, кроме образцов такого употребления, Есперсен
(Jespersen 1954, 114) предлагает и некоторое объяснение выбора
формы прошедшего времени в этой конструкции: «Употребление
претерита для обозначения нереальности, возможно, имеет
следующее психологическое объяснение: грамматическое время,
которое обычно используется для выражения значения прошедшего
времени, здесь просто не позволяет отнести его к актуальному
настоящему и держит действие или состояние, обозначенное
глаголом, на некотором расстоянии: сфера претерита таким образом
расширяется, охватывая все, кроме актуального настоящего...».
Столь же значительный разброс в мнениях существует и
относительно роли формы на -л с частицей бы в русском языке.
Исаченко (Исаченко 1960, 513), например, вообще отрицает, что
111

форма на -л в таких случаях имеет статус показателя времени:
«С точки зрения грамматической семантики форма пришел в
составе аналитического единства я бы пришел, конечно, не
выражает прошедшего времени».
Это понимание является сегодня общепризнанным, хотя на
вытекающие из него следствия внимание обращается редко. Как
можно соглашаться с очевидной потерей временного значения
маркированной формой (а прошедшее почти всегда считают
маркированной временной формой, признавая за формой настоящего
времени не-маркированность в отношении значения прошедшего
времени) и одновременно придерживаться той или иной версии
теории «маркированности» и «инвариантности»?
(Инвариантность— основной принцип Пражской лингвистической школы —
подразумевает, что морфологический показатель, выражающий
некоторое маркированное грамматическое значение, должен иметь
это значение во всех случаях своего употребления.) С этой
дилеммой еще в XIX в. столкнулся Н. П. Некрасов (см. Некрасов
1865), предложивший весьма нетривиальное объяснение
употребления формы на -л в этой конструкции. Вслед за Аксаковым
Некрасов утверждает, что основное значение формы на -л вообще
не является временным. Эта форма является краткой адъективной
формой глагола, употребляющейся, когда действие, выражаемое
этим глаголом, не находится в прямом контакте с говорящим
(«в непосредственной связи с волею лица» (с. 306)). Таким
образом, когда действие уже имело место, в русском языке оно
рассматривается как качество, приписываемое субъекту, и поэтому
используется адъективная форма глагола. Если форма на -л
действительно передает значение «удаленности» («remoteness») или,
как это сказано в Jakobson 1971с, 9, «разрыв непосредственной
связи между субъектом и действием», то тогда совместимость этой
формы с ирреальностью вполне понятна.
Однако можно показать, что значение ирреальности
совместимо и со значением прошедшего времени. При этом существенно
разграничение понятий «относительное» и «абсолютное» время,
где первое использует в качестве ориентира некоторый другой
элемент предложения или дискурса, а в случае «абсолютного»
времени значение прошлого, настоящего или будущего зависит
только от того, когда говорящий сделал высказывание. Так вот
в русском языке бывают случаи, когда временные формы
употребляются в так называемом переносном значении. Так,
например, в работе Бондарко — Буланин 1967, 99 и сл.
утверждается, что форма прошедшего времени может употребляться в
значении настоящего или будущего в предложениях следующего
вида:
(22) а. Пошли!
b. Мы погибли!
113

(23) a. — Ну, положим, я сделаю усилие, сделаю это. Или я
получу оскорбительный ответ, или согласие. Хорошо, я
получила согласие... — Анна в это время была в дальнем
конце комнаты и остановилась там, что-то делая с
гардиной окна.
— Я получу согласие, а сын... сын? Ведь они мне не
отдадут его (Л. Толстой).
Ь. — Ну, в головы ты вылезешь, — кричит отец, — мундир
на тебя, дубину, наденут. Надел ты, дурак, мундир,
нацепил медали, послы к тебе персидские приехали, к ослу
лавочному, барана ты им зарезал, тысяч десять в утробу
ты им всыпал, а потом что? Ведь снимешь же ты, мочалка
глупая, мундир-то! (Г. Успенский).
В примерах (22) и (23), как и в большинстве случаев
«переносного» употребления времени, традиционная литература
подразумевает, что маркированная форма прошедшего времени в
маркированных контекстах теряет свое значение — решение, которое
прямо противоречит понятию инвариантности.
Другой подход к вопросу о переносном значении времени
заключается в допущении инвариантности значения прошедшего
времени, передаваемого формой на -л. О переносном употреблении
можно говорить тогда, когда исходный ориентир смещен
относительно момента речи к какому-либо другому моменту. Так, в
предложениях (22) употреблены формы прошедшего времени, а
оттенки значения будущего возникают за счет того, что исходный
ориентир времени сдвинут в будущее, так что действия
характеризуются как прошедшие с точки зрения некоторого момента в
будущем. Примеры в (23), возможно, лучше помогают в этом
разобраться. В этих предложениях все действия должны
происходить после момента совершения высказывания, что передано с
помощью глаголов совершенного вида в не-прошедшем времени.
Однако в каждом примере из (23) форма прошедшего времени
употреблена не для того, чтобы обозначить уже происшедшее
действие, но для того, чтобы оно могло рассматриваться, как таковое
в будущем, на которое в предложении указывает другая
временная форма. Иными словами, значение прошедшего времени здесь
неизменно, но данная форма употреблена как «относительное
время» в контексте, где есть (или должны быть) другие, абсолютные
индикаторы времени. Таково, по моему мнению, разумное
определение понятия «переносного» употребления форм прошедшего
времени.
Если теперь вернуться к значению формы на -л в сочетании
с бы, то можно показать, что возможность выбора разных
ориентиров является объяснением совместимости формы прошедшего
времени с ирреальными значениями. Когда форма прошедшего
времени употреблена для обозначения действия, которое контекст
113

(в данном случае бы) явно определяет как еще не
совершившееся, форма сразу же интерпретируется относительно, и ориентир
переносится с момента речи на некоторый момент в будущем.
Таким образом, форма прошедшего времени в предложении типа
он бы ушел не может, как это имеет место в индикативе,
обозначать предшествование действия моменту речи. Скорее, эта форма
прошедшего времени — точно так же, как и выше, в (23), —
интерпретируется относительно, обозначая действие, которое понимается
как прошлое только с точки зрения будущего. То есть реально
еще не совершенное действие можно рассматривать как
совершившееся только в связи с некоторым будущим моментом. Ну, а
взаимосвязь будущности и ирреальности хорошо известна (см.
примечание 1). Всякое действие, рассматриваемое как ирреальное,
содержит элемент будущности. Это очевидно в предложениях типа
Не would leave if he could 'Он бы уехал, если бы мог.'; Leave!
'Уезжай!'; If only he would leave. 'Если бы он уехал!' и т. д. Даже
в ирреальных предложениях, относящихся явно к прошлому,
подразумевается связь с будущим: предложение Не would have gone
if he could have 'Он бы (тогда) уехал, если бы смог' означает на
самом деле, что имела место ситуация, когда он бы уехал...20 Я не
утверждаю, что в русском или английском языках в таких
предложениях непременно должна употребляться форма
прошедшего времени, а лишь хочу сказать, что ее появление здесь не
является несовместимым с общей идеей предшествования, обычно
выражаемой формой прошедшего времени. Однако искомая
совместимость значений, выражаемых модальной частицей бы и формой
на -л, относится не к совместимости ирреальности с прошедшим
временем, а скорее — к совместимости ирреальности с
ориентацией формы прошедшего времени на будущее, обязательной во
всех случаях, когда форма прошедшего времени обозначает еще
не совершавшееся действие 21.
Связь между формой прошедшего времени, ориентацией на
будущее и ирреальностью выводится не только из конструкции
-л + бы. Рассмотрим следующие примеры:
(24) Пусть нам сообщили, что некто проплыл 100 метров за 45
секунд... Профан может реагировать на это сообщение
пожатием плеч, а заинтересованный специалист — выражением
бурной радости, так как он понимает, что пловец установил
феноменальный мировой рекорд (Апресян 1967, 7).
(25) Сказав дочери, что она заблуждается, что Анатоль намерен
ухаживать за Bourienne. старый князь знал, что он
раздражит самолюбие княжны Марьи... (Л. Толстой).
Форма прошедшего времени, выделенная курсивом в (24),
передает предположительность потому, что «сообщения» на самом
деле не было (в данном случае оно вообще малооероятно, так как
проплыть 100 метров за 45 секунд очень трудно). Форма прошед-
114

шего времени уместна адесь только потому, что действие
рассматривается как предшествующее некоторому ориентиру, которым
является предположение, отнесенное к моменту в будущем.
В (25) форма совершенного вида выделенного деепричастия
не означает, что князь уже сказал дочери о намерениях Анатоля.
Скорее это значит, что самолюбие княжны Марьи пострадает в
некоторый момент в будущем, когда и если он (князь) сообщит
ей о Бурьен. Здесь форма прошедшего времени является носителем
еще не реализованного условия — причем все это без
использования модальной частицы бы 22.
4. Суммируя сказанное, я утверждаю, что бы в русском языке
является независимой модальной частицей, привносящей в
предложение значение ирреальности. Глагол в предложении, где
употреблена эта частица, должен стоять в форме прошедшего
времени, если только он не является связкой. Безотносительно к тому,
как анализируется форма на -л, выражает ли она отнесенность
к прошлому или же нечто вроде «отдаленности», я попытался
показать, что употребление формы на -л в этой конструкции
совместимо с ее независимым статусом в языке.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 «...Будущее время часто используется для выражения догадки или
предположения относительно настоящего момента: il dormira deja=he will already be
asleep = er wird schon schlafen ( = 'я предполагаю, что он спит'). ...Ясно, что про
будущее ничего нельзя утверждать наверняка, можно лишь предполагать или
догадываться, и из этого факта лингвисты делают вывод об идентичности понятий
будущности и предположительности» (Jespersen 1965, 265). См. также
Aronson 1977, 14; Бондарко—Буланин 1967, 134; Forsyth 1970,
203 и 224 и сл.; Исаченко 1960, 455 и сл., и Виноградов 1972, 457. Об
исторических взаимоотношениях будущего времени и наклонения см., например,
в Lunt 1974, 136—137 обзор способов выражения будущего действия в
старославянском языке. Обсуждение этого вопроса содержится также в Bartula
1964 и Brooks 1977.
2 В русском языке немаркированное изъявительное наклонение
противопоставлено маркированной ирреальности. Ирреальность обозначает действие, не
являющееся совершенным. Этот смысл может выступать в чистом виде или у него
может быть дополнительный оттенок «изъявление желания или надежды».
Первое из указанных ирреальных значений я обозначил термином «аюнктив»
(Brecht 1972, 1—11), тогда как второе традиционно именуется
«инъюнктивом» (Jakobson 1971b). В русском языке имеется два грамматических
способа выразить эти ирреальные (аюнктив и инъюнктив значения: фома
императива и частица бы Вне придаточных предложений маркированное наклонение
может выражаться синтетически — с помощью формы императива, или
аналитически — частицей бы, сопровождаемой обычно глаголом на -л. В придаточных
предложениях для выражения обоих ирреальных значений употребляется только
частица бы. Более подробно см. Brecht (in preparation).
3 См., например, Matthews 1970. В Kiparsky 1968 в рамках
порождающей грамматики обсуждается статус времени и наклонения е глубинной
структуре: как отдельных составляющих или как синтаксических признаков глагола.
Аргументация этого автора является лучшей из того, что я знаю по данному
вопросу. См. также Chomsky 1965, 170.
115

4 На протяжении многих лет аналогичная дискуссий велась вокруг так
называемых «форм будущего времени» глаголов несовершенного вида в русском
языке типа буду писать. См., например: Исаченко 1940, 196; Виноградов
1972, 448—449. В Chvany 1975, 84 и сл. эта проблема обсуждается весьма
подробно и при этом обильно цитируется соответствующая литература.
6 Это похоже на то, как в Huddieston 1969, 786 анализируется
конструкция have left в следующие предложениях:
(I) John may have left yesterday.
возможно, Джон уехал вчера/
(II) John may not have left yesterday.
'Джон не должен был уехать вчера/
Автор утверждает, что в исходной структуре предложения (I) содержится
один глагол LEAVEf+Прош.], тогда как в исходной структуре (II) имеется
целых два глагола: HAVE и LEAVE.
6 Под модальными предикатами я имею в виду надо, можно и т. п. См.
Chvany 1970.
7 В Garde 1963 последние два случая рассматриваются отдельно от
первого. Однако для наших целей их можно объединить вместе как предложения,
не содержащие ни инфинитива, ни глагольной формы на -л.
8 Этот и следующий за ним примеры взяты из Garde 1963.
9 В Garde 1963 говорится, что частица бы встречается также в сочетании
с инфинитивом и в таком употреблении в принципе не допускает конструкции
-л+оы: Вместо того чтобы идти в библиотеку, Алеша пошел в парк. В
настоящей статье я не буду обсуждать такое употребление бы См. Brecht 1972 и
Brecht (in preparation).
10 В Brecht 1977 предложено семантическое и синтаксическое обоснование
того, что союз чтобы состоит из союза что плюс модальный показатель бы. Тот
факт, что эта частица функционирует в русском как энклитика, занимая в
предложении вторую позицию (или же позицию сразу после глагола), объясняет ее
слитное написание с вводящим придаточное предложение союзом что. В
независимых предложениях частица бы встречается после первого ударного слова или
сразу за глаголом. В придаточных она всегда стоит после союза что, кроме тех
случаев, когда что вводит придаточное уступительное, в котором позиция бы
значительно менее жестко регламентирована. См. Brecht (in preparation).
11 В Chvany 1975, 70 и сл. обсуждается статус связки как «способа
манифестации пучка синтаксических признаков». Следуя Чвани, я буду считать, что
связка, являющаяся показателем времени, «возникает на морфологическом уровне
наряду с окончаниями и супплетивными формами».
12 В Garde 1963, 184 и сл. указывается, что в настоящее время не все
прилагательные, модальные предикаты или предикаты состояния свободно
употребляются в данной конструкции. Однако для многих из них это верно, поэтому
наша аргументация сохраняет свою силу.
13 Сложность здесь заключается в наличии целого спектра модальных
оттенков, ассоциируемых с конструкцией Дат. п.+Инф. «Такой инфинитив может
соответствовать английским модальным глаголам can/could/is to/should/ought/shall
и т. д. или императиву в зависимости от контекста» (Townsend 1970, 212).
Тем не менее «модальность инфинитива может быть усилена добавлением
частицы бы, которая вводит условный элемент» (Townsend 1970, 213).
14 О статусе инфинитива в русском языке см., например, следующие работы
и цитированную в них литературу: Babby 1974; Brecht 1972, 1974;
Chvany 1970, 1975; Comrie 1971, 1974.
15 Пример (15с) взят из Булаховский 1950, 297; (15b) —-из
Townsend 1970, 212; (15а) и (15а)—из Пешковский 1956, 384. Однако связка
в прошедшем и будущем времени выступает в этих конструкциях довольно
редко.
16 Обсуждение того, что входит в понятие «субъект», или «подлежащее», см.
Chvany 1975, 13 и сл.
116

17 Это предложение грамматически правильно только при коитрастивном
ударении на местоимении в позиц-ии подлежащего: более подробно об этом см.
Brecht 1972 и Brecht (in preparation).
18 Мы не обсуждаем здесь, вводится ли связка, являющаяся показателем
времени, правилом сегментации или правилом словарного вставления * (см.
Chvany 1975, 91—92). Достаточно будет сказать, что в русском языке связка
присутствует в предложении тогда, когда время в сказуемом морфологически не
выражается.
19 Кавычки в этой цитате являются лишним свидетельством туманности
такого объяснения. [См. Л а й о н з Дж. Введение в теоретическую лингвистику. М.,
«Прогресс», 1978, с. 330. — Прим. ред.]
20 См. в Brecht (in preparation) обсуждение взаимосвязей прошедшего
времени и перфекта.
21 О корреляциях между временем и наклонением в добавление к
примечанию 1 см. также замечания Исаченко (Исаченко 1960, 475—476) и
Есперсена (Jespersen 1965, 314).
22 В работе Бондарко — Буланин 1967, 98 и сл. под заголовком
«Переносное употребление времен» перечисляются другие употребления прошедшего
времени в контексте так называемого «будущего» или «абстрактного
настоящего». Кроме того, там иллюстрируется употребление прошедшего времени,
создающее, значение предположительности. Все эти значения совместимы с
инвариантным значением прошедшего времени, если принять, что эта форма сигнализирует
о действии, которое должно произойти до наступления некоторого будущего
действия.
* Эти правила связаны с проблемой построения трансформационной
порождающей грамматики русского языка. Правило сегментации действует, когда в
исходной структуре составляющая V представлена предикативом (не имеющим
средств выражения временных значений): тогда составляющая V расщепляется
на две составляющие V, т. е. [VV]v, из которых первая содержит связку, а
вторая — сам предикатив. При словарном вставлении связки предикативы уже в
словаре представлены как устойчивые двуглагольные сочетания типа [VV]v, где
первый глагол есть связка, а второй — собственно предикатив. — Прим. ред.

Рудольф Ружичка
О ПОЛУСВЯЗОЧНЫХ (ПОЛУЗНАМЕНАТЕЛЬНЫХ) ГЛАГОЛАХ
И ПОДЪЕМЕ ПОДЛЕЖАЩЕГО
О. Своеобразие терминов «полусвязочные»
(«полузнаменательные») глаголы, по-видимому, призвано отразить тот факт, что, с
одной стороны, значение этих глаголов не исчерпывается
функциями связки, а, с другой стороны, в предложении при этих
глаголах необходим и полнозначный предикат, по отношению к
которому они функционируют как «истинная» связка 1
Так, в Грамматика 1970 (глава «Структурные схемы
предложения и их регулярные реализации») говорится о «полусзязоч-
ных» или «полузнаменательных» глаголах. Оба определения
употребляются в одном и том же смысле (ср., например, с. 552, 561) —
возможно, потому, что они считаются взаимодополняющими. При
определенных структурных схемах (а именно при 15 схемах в
§§ 1295, 1296, 1302, 1306, 1307, 1313, 1314, 1320, 1325 — 1328, 1332,
1333, 1336) под рубрикой «Регулярные конситуативно
необусловленные реализации» или «Регулярные реализации» приводятся в
качестве одной из таких реализаций «предложения с
полусвязочными (полузнаментальными) глаголами...» (см., например, § 1295,
с. 552). Как представляется, эти повторяющиеся констатации в
неявном виде отражают какие-то строгие закономерности, требующие
обобщенной формулировки. У всех 15 схем, которые описаны в
указанных 15 параграфах, имеется то общее, что они включают
глагол быть, независимо от того, является ли он связочным или
экзистенциальным (ср. Ruzicka 1971, 717; Chvany 1975, гл. II).
В настоящем времени он выражается морфологическим нулем.
К полусвязочным или полузнаменательным глаголам в
Грамматика 1970 относятся, например, сделаться — делаться,
получиться — получаться, показаться — казаться, считаться, оказаться —
оказываться, явиться — являться, представиться — представляться,
Rudolf Ruzicka. Uber «halbkopulative» Verben und Subjekthebung. —
Глава IV по монографии: «Studien zum Verhalthis von Syntax und Semantik im
modernen Russischen», Akademie-Verlag, Berlin, 1980, S. 123—165. Публикуется
с незначительными сокращениями.
© Akademie-Verlag, 1980.
118

а также так называемые фазовые глаголы, например
продолжать — продолжить, оставаться — остаться и др. Фазовые глаголы
здесь нами подробно рассматриваться не будут ввиду того, что
они могут входить и в состав предложений других типов, не
содержащих глагола быть:
(1) продолжает быть холоден — продолжает играть (пример из
Грамматика 1970).
В качестве форм, реализующих структурные типы,
предложения с фазовыми глаголами в Грамматика 1970 также иногда
приводятся отдельно от предложений с полусвязочными глаголами
(см., например, § 1322).
Правомерно, однако, задать вопрос, почему только для данных
15 структурных типов модификации с помощью
полузнаменательных (полусвязочных) глаголов трактуются как особая форма
реализации структурного типа. Ведь другие типы тоже могут
модифицироваться или распространяться с помощью полусвязочных
глаголов:
(2) Оказалось, что Борис работает.
(3) Нам показалось, что он не победит.
Не считаются особыми формами реализации и такие, почти не
связанные ограничениями модификации, как:
(4) Оказалось, что он инженер.
(5) Нам показалось, что он непоколебим в своем решении.
Такие модифицированные предложения, которые представлены
в примерах (2) —(5), уже не признаются принадлежащими к тому
же структурному типу, что и вставленное предложение.
Таким образом, в Грамматика 1970 имеются в виду вполне
определенные синтаксические модификации структурного типа —
модификации, не создающие нового структурного типа, а
остающиеся в пределах исходного. Следовательно, нужно обратиться
не к тем случаям употребления полузнаменательных
(полусвязочных) глаголов, которые отражены в примерах (2) — (5), а к тем,
которые релевантны для перечисленных 15 структурных типов и
которые должны (или по крайней мере могут) быть признаны
реализациями именно этих типов. К ним относятся такие типы
предложений, которые, хотя внешне и похожи на предложения
(4) — (5), однако обладают иной структурой, ср.:
(6) Он оказался инженером.
(7) Он нам показался непоколебимым в своем решении.
В таком случае возникают два вопроса:
I) Какова связь между предложениями (4) и (6), (5) и (7)?
Следует ли вообще рассматривать эти отношения в рамках синтаксиса,
и каким образом? Я полагаю, что, например, (4) и (6) не
настолько противопоставлены друг другу, чтобы отрицать наличие
у них определенной общности,
II) Как может быть обосновано то? что (6) и (7) относятся в упо-
119

мянутой классификации (Грамматика 1970) к тому же типу
предложений (структурному типу, что и (8)?
(8) Он (был) инженер (ом) —он (был) непоколебим (ым) в своем
решении.
Ответы на вопросы I и II не являются независимыми друг от
друга. В качестве ответа на второй вопрос можно привести лишь
те соображения, что (а) рассматриваемый нами структурный тип
и при замене связки быть, например на оказ(ыв)аться, (по)
казаться и т. п., сохраняет качество простого предложения и (б)
(это более убедительное обоснование, требующее, однако, более
подробного разъяснения) полузнаменательный глагол полностью
включает значение глагола быть, как бы инкорпорирует это
значение2; отсюда, в частности, следует, что такой глагол
перенимает и все свойства связки быть, а именно: (а) он обладает
показателем времени и лица и (?) он образует (в русском языке)
структуру, в которой, хотя и отсутствует связка быть как
языковое средство выражения предикатного значения, то есть
обладания каким-либо признаком, но тем не менее соответствующая
предикация выражается. Ср., например:
(9) Он оказался идиотом.
(10) Не turned out to be an idiot.
Если принять обоснования (а) и (б) (а предложить иные
обоснования представляется затруднительным), то возникает
необходимость ответить на I вопрос, то есть объяснить также природу
связи между типами предложений (4) и (6), что в свою очередь
может дополнить утверждения (а) и (б) относительно
синтаксических свойств и семантики полузнаментальных глаголов в
обсуждаемых типах предложений. Иными словами, какие сведения могут
и должны содержаться в грамматике относительно синтаксиса и
семантики таких пар предложений, как, например, (4) и (6), если
эта грамматика построена так, что перечисленные проблемы
оказываются в ней хотя бы отчасти затронутыми? (Грамматика же,
оставляющая эту сферу вообще без рассмотрения, с нашей точки
зрения, должна быть признана неполной.)
Рассмотрим теперь следующие предложения:
(11) Оказалось, что Борис превосходный врач.
(12) Борис оказался превосходным врачом.
Легко заметить, что существует определенное сходство между
отношением (11) к (12) и отношением (13) к (14):
(13) Мы считали, что Борис превосходный врач.
(14) Мы считали Бориса превосходным врачом.
Подлежащее вставленного предложения становится в составе
матричного (подчиняющего) предложения а) дополнением,
если вставленное предложение находилось в позиции дополнения,
как в примере (13), и б) подлежащим, если вставленное
предложение находилось в позиции подлежащего, как в при-
120

мере (11). Сложное предложенйе превращается, таким образом,
в простое и выходит из сферы гипотаксиса. Это важное изменение
синтаксической структуры часто обозначают как подъем, что
является буквальным переводом английского raising 3.
П. Постал, объединив синтаксические свойства предложений
типа (12) и типа (14), выделил подъем как особый класс
(трансформационных) правил. Ср.:
«Существенны следующие свойства подъема:
а) Он может применяться циклически [ср. ниже пример (15).—
Р. Р.].
б) Он ограничен: передвигаемая NP может подниматься только
в непосредственно подчиняющее (матричное) предложение.
в) Подъему могут подвергаться только NP, являющиеся
подлежащими подлежащных или дополнительных предложений.
г) В производной структуре NP из вставленного предложения
соподчинены глаголу матричного предложения, допускающему
подъем (R[aising] —-trigger).
д) При определенных условиях (Ci) подвергнутые подъему NP
становятся подлежащими матричного предложения.
е) При других условиях (С2, причем C1 и С2 в совокупности
исчерпывают множество всех условий, при которых возможен
подъем) подвергнутые подъему NP становятся дополнениями
матричного предложения» (Postal 1974),
Пункты (б), (в), (г) уже были проиллюстрированы; пункт (а),
отражающий возможность многократного применения этого
правила, начиная с самого «глубокого» вставленного предложения к
более «верхним», хорошо иллюстрируется примером (15):
(15) Бориса, оказавшегося позже блестящим организатором, мы
считали чисто умозрительным мыслителем.
Что касается пунктов (д) и (е), то Постал и Перлмуттер
полагают, что они описывают случай особого рода, являющийся
следствием некоторого универсального функционально-синтаксического
принципа. Если данный принцип, однако, рассматривать только на
этом синтаксическом материале, то не вполне ясно, представляет
он какой-либо интерес или является тривиальным. Речь идет о
принципе функционального наследования (Functional Succession
Principle), который, по мнению авторов, может быть включен в
универсальную грамматику:
«Суть этого принципа... состоит в том, что когда по правилу
повышения одна из NP (NPa) извлекается из некоторой другой
содержащей ее NP (NPC), to на выходе NPa принимает ту
грамматическую функцию, которую NPc имела на входе.
Автоматическим следствием этого принципа является следующее: когда NP по
правилу подъема извлекается из состава сентенциального
подлежащего... она становится подлежащим, а когда NP извлекается из
состава сентенциального дополнения... она становится дополне-
121

нием. Указанный принцип требует, чтобы никакое правило
повышения (то есть правило, которое перемещает элемент «вверх» в
иерархии синтаксической структуры.—Р. Р.) не могло извлечь
NP из группы подлежащего и сделать ее дополнением, и
наоборот . Представляется... что подъем должен быть признан
существенным элементом универсальной грамматики, правилом,
утверждающим нечто вроде следующего: „Подвергни повышению
подлежащее вставленного предложения" (остальные его особенности
в значительной степени предсказуемы). ...Следовательно, изучая
подъем в английском языке, мы на самом деле изучаем подъем
во всех языках, в которых он представлен» (Perlmutter —
Postal 1972) *.
Принцип функционального наследования оказывается
тривиальным, если не трактовать его как отражение на синтаксическом
уровне некоторой более общей лингвистической концепции.
Дело в том, что, во-первых, у глаголов из класса,
допускающих подъем (R-triggers) и вместе с тем обладающих
валентностью на сентенциальное дополнение, позиция подлежащего, как
правило, бывает заполнена, так что для подлежащего, поднятого
из состава сентенциального дополнения, свободной подлежащной
позиции в матричном предложении уже не оказывается.
Конструкций же с двумя подлежащими, как кажется, не существует (ср.
Comrie 1975).
И во-вторых, для подлежащего, поднимаемого из состава
сентенциального подлежащего, часто может вовсе не быть позиции
прямого дополнения — не потому, что она заполнена, а потому,
что те глаголы, которые допускают подъем, могут вообще не иметь
валентности на прямое дополнение; таковы, например, глаголы
оказ(ыв)аться или to happen в английском.
Гипотетическое универсальное правило «Подвергни повышению
подлежащее вставленного предложения» («promote the subject of
a complement»), таким образом, действительно затрагивает
глубокую закономерность, которая, однако, в должной мере не
обосновывается: не говорится, например, о том, когда это правило
надлежит применять.
1. ФУНКЦИЯ ПОДЪЕМА
Я попытаюсь найти объяснение для одного, наиболее
характерного случая, когда допускающий подъем глагол матричного
предложения принадлежит к одному фиксированному семантическому
классу. Глаголы этого класса выражают отношение субъекта
* В несколько переработанном виде ата рукопись была опубликована в
книге: Perlmutter D., Postal P. The Relational Succession Law. — In:
«Studies in Relational Grammar», I, Ed. by D. M. Perlmutter, Chicago — London, 1983,
30—80. — Прим. ред.
122

«психического состояния» к значимости (Geltung), к истинности
(Wahrheit) или к самому факту возникновения ситуации,
обозначаемой в подлежащном или дополнительном предложении. Я имею
в виду так называемые глаголы «пропозициональной установки»
(propositional attitude, propositionelle Einstellung), как, например,
(по)казаться, считать(ся), находить/найти, или же глаголы,
выражающие, так сказать, очевидность ситуации для субъекта
(говорящего), например оказ(ыв)ваться (более подробную семантическую
характеристику здесь можно опустить).
Предложения с подобными глаголами, в которых или
выражается определенная пропозициональная установка в отношении к
ситуации, описываемой вставленным предложением, или просто
констатируется ее очевидность, характеризуют некоторую
функцию: эта функция ставит в соответствие содержанию
вставленного предложения истинностные значения, которым указанные
глаголы приписывают различные вероятностные оценки. Таким образом,
предложение, в синтаксической вершине которого
содержится, например, глагол считать, находить, полагать, показаться или
оказаться, позволяет установить, как следует оценивать ситуацию,
описываемую вставленным предложением: как истиннную или
предполагаемую, воображаемую или реальную. Ситуация, выражаемая
вставленным предложением, является, как правило,
коммуникативным центром сообщения. Это означает, что в сообщение входит
информация о ее значимости, о ее отношении к действительности,
отражаемом субъективно или демонстрируемом объективно (ока-
з(ыв)ваться). (В противном случае сообщение едва ли может быть
основой для решений и действий участников коммуникации.) При
отсутствии указанных элементов ситуация оценивается как
истинная — если этому не препятствует наличие морфологических
показателей типа сослагательного наклонения (бы...-л). Можно
считать, что рамка типа я заявляю, я утверждаю (что Р, где Р —
предложение) выражает нейтральную (нулевую)
пропозициональную установку (ср. Виноградов 1947, 587; Ruzicka 1973b,
50 и сл.). Следовательно, если в установленных нами типах
предложений вставленное предложение представляет собой цель и
центр сообщения, то между его синтаксическим статусом
вставленного, подчиненного предложения и коммуникативной
доминантностью могут возникать противоречия. Это объясняется тем, что,
так сказать, синтаксическая маневренность вставленного
предложения ограничена. Подъем же, как мы убедились, может
устранить данное положение. Это относится не только к поднятому
подлежащему, но и к именной части сказуемого. Однако
благодаря подъему достигается даже большее. Подлежащее
вставленного (но при этом коммуникативно доминирующего,
содержащего основную информацию) предложения становится
подлежащим нового предложения. В этом случае синтаксическая функция
123

подлежащего, par exellence воплощающая тему, переходит в
коммуникативно доминирующее предложение. Впрочем, это последнее
может являться и не самым решающим аспектом, если
рассматривать подъем при глаголах считать, полагать и т. д. в одном ряду с
подъемом при глаголах оказ(ыв)ваться, (по)казаться, поскольку
в первом случае вставленное подлежащее становится дополнением.
Общим остается лишь повышение в центральную синтаксическую
позицию матричного предложения (при этом матричное
предложение и само может быть вставленным). Новые синтаксические
свойства вставленного предложения, возникающие в результате
подъема (см. ниже), затрагивают, таким образом, его связь с
непосредственно подчиняющим (матричным) предложением.
Следствия, основанные на изменении синтаксических функций
у подлежащего и, как было упомянуто, у именной части исходного
сказуемого, могут быть охарактеризованы с трех точек зрения
(2—4). Взаимосвязь этих аспектов (которые мы с эвристическими
целями рассматриваем отдельно) достаточно прозрачна.
2. ПОДЪЕМ И СИНТАКСИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Когда именная группа подлежащего в результате подъема
продвигается в матричное предложение, эта именная группа как член
вновь образовавшейся структуры может или в свою очередь
вступить в синтаксическую связь с элементами другого (матричного
по отношению к данному) предложения, или — если такое
матричное предложение отсутствует — принять на себя «недоступные»
ранее функции.
2.1. Относительное и вопросительные предложения с
вопросительными словами. Ср. следующие примеры:
(16) Лес этот с узкими, заросшими тропами... выглядел диковато,
но вовсе не был нехоженым, каким казался со стороны,—
он был изрядно засорен и загажен войной (В, Богомолов).
Ср: (17)* ...но вовсе не был нехоженым, каким казалось, что был
он (лес)...
(18) Кем он оказался?
Ср: (19)* оказалось, что он кто? 4
Такова же синтаксическая ситуация, возникающая в результате
подъема в позицию дополнения:
(20) Кем меня только не объявляли критики (В. Катаев).
Ср: (21)* не объявляли критики, что я кто.
2.2. Предложения с опущением идентичных (кореферентных)
подлежащих:
2.2.1. Опущение при сочинении глагольных составляющих (в
исходной структуре представлено сочинение предложений).
124

(22) ...а сам Шакал спал посапывая и казался без очков, как
новорожденный котик.
Ср: (23) ...а сам Шакал спал посапывая и казалось, что без
очков он, как новорожденный котик.
2.2.2. Опущение в составе причастных конструкций.
(24) Миновав ложбину, оказавшуюся гораздо более обширной,
нежели представлялось Травкину при наблюдении, саперы
остановились (Э. Казакевич),
(25) Оказавшиеся несъедобными огурцы заброшены далеко, за
край поляны (В Богомолов).
Возможность образования причастных оборотов типа (24), (25)
зависит от свойств соответствующих придаточных относительных
предложений.
(24) ' ...ложбину, которая оказалась гораздо более обширной...
(25) ' Огурцы, которые оказались несъедобными, заброшены
далеко...
Придаточные относительные в (24) ' и (25)' в свою очередь
получены в результате подъема:
(24) "np [ложбину, s [ложбина оказалась гораздо более
обширной...] s]np.
Образование причастного оборота в (24) может зависеть
непосредственно от свойств относительного придаточного предложения, во
всяком случае, существование относительного предложения (24)'
является для этого предпосылкой. На основании этого можно
сформулировать следующее свойство структур, рассмотренных в 2.1
и 2.2.2: обсуждаемые типы предложений могут быть оформлены
как относительные или косвенно-вопросительные придаточные
предложения только после осуществления трансформации подъема,
поскольку в них в отличие от примеров (26) и (27) нет
обстоятельства (типа когда) и/или косвенного дополнения (типа
которому), принадлежащих к тому же предложению (в составе
сложного), что и полусвязочный глагол:
(26) Я знал одного человека, которому показалось, что...
(27) Я спросил его, когда оказалось, что...
Если мы в качестве базисной структуры для описания
предложений типа (24) ' примем конфигурацию, характерную для
относительных предложений, мы тем самым предрешим осуществление
подъема. Другими словами, образование определенной
синтаксической структуры (а именно, подчиненного относительного
предложения) блокируется, если предварительно не был осуществлен
подъем, являющийся предпосылкой образования относительного
предложения. Иначе кореферентная NP оказывается
подчиненной символу предложения S, который в свою очередь зависит
от символа S', соподчиненного NP — антецеденту, что не
допускается;
125

(28)
Указанная структура порождала бы предложения типа *:
(29)* ...ложбину, которая оказалось, что гораздо более
обширная...
Именно благодаря подъему слово ложбина, подлежащее
предложения S, вставленного в S', способно стать подлежащим
предложения S' в (28) и образовать относительную конструкцию.
2.2.3. Деепричастные конструкции
(29) Преступая закон, Егор Прокудин оказывается виновным и
перед обществом, и перед самим собой («Литературная
газета» 1974, № 9).
(30) Последователи Соссюра оказываются правыми, объявляя
себя именно структуралистами, т. е. изучающими лишь один
из аспектов языкового механизма, структуру языка.
В примере (30) представлено несколько циклических подъемов,
которые я вначале проиллюстрирую с помощью парафразы **:
(31) (верно ]
Б[оказывается, вычтен правильно | (то)
I истинно I
"[
когда
что
последователи!
Соссюра объявляютэ"' [что ониj именно
структуралисты^'Ь^^
* Скорее можно было бы сказать, что к указанной структуре вообще не
может быть применено правило образования относительного предложения. — Прим.
ред.
** В более наглядном представлении в виде дерева эта структура выглядит
126

Альтернативные Записи верно/правильно/истинно (соответствует
действительности), а также когда/что должны по возможности
несколько прояснить тройную неоднозначность примера (30).
Когда мы выбираем в структуре (31) вариант с верно, то речь
идет о некоторой метаязыковой (истинностной) оценке:
«действительно, последователи Соссюра объявляют, что...» Высказывание
о том, что последователи Соссюра делают такое заявление,
оценивается как соответствующее истине. В этом случае должен быть
употреблен союз что. Вторая, не метаязыковая интерпретация
структуры (31) (когда выбирается вариант правильно в сочетании
с союзом что) заключается в том, что правильным полагается и
образ действия, а именно тот факт, что делается некоторое
заявление. Таким образом, имеется в виду «правота поступка».
Наконец, в-третьих, может иметься в виду «правота содержания», в
особенности если мы выберем в структуре (31) вариант правильно
или верно в сочетании с союзом когда. В этом случае имеется
в виду уже не то, что последователи Соссюра действуют
правильно, поступают хорошо, когда нечто объявляют, а опять-таки мета-
так:
-—Прим. ред.
127

метаязыковая истинностная оценка: на этот раз она относится к
правильности (истинности) самого «глубинного» высказывания: они
(последователи Соссюра) — структуралисты.
Для предложения (30) эта последняя интерпретация является
самой очевидной, предпоследняя тоже возможна, тогда как
первая— почти совсем исключена.
Рассмотрим теперь некоторые формальные аспекты
соответствия структуры (31) предложению (30). Самый «глубокий»
подъем, затрагивающий подлежащее сентенциального дополнения
S'", нам уже известен. Происходящая при этом редукция целого
предложения (S'") обусловливает то, что его подлежащее,
продвигающееся в позицию дополнения предложения S", выступает
в форме возвратного местоимения себя (подробнее см. Ruzicka
1973а, 445).
Теперь рассмотрим следующую серию трансформаций,
пропуская подъем, гипотетически связанный с образованием
деепричастного оборота.
(32) s [оказываетсяэ' [чтомр [то, s" [что последователи
Соссюра объявляют себя именно
структуралистами^"]^ [верно 1, ,
[правильно] ls,ls
NP, которая непосредственно подчинена символу S', является
(сентенциальным) подлежащим в S'. Поменяем теперь местами
это подлежащее со сказуемым ( { =прРа^ЛЬН0 })
(33) заказывается,s [что f верно ) [(и) то,
\правильно/кр
s"[4to последователи Соссюра объявляют себя именно
структуралистами^ырЬ'Ь
(33)a(31), если не принимать во внимание подъем в позицию
дополнения в структуре (33) и существование варианта с союзом
когда в структуре (31). При выборе слова верно интерпретация
структуры (33) может быть только метаязыковой: 'Последователи
Соссюра действительно объявляют себя...' Выбор слова
правильно, скорее, предполагает правильность образа действия,
правильность поступка.
Если NP в структуре (32) функционирует как
(сентенциальное) подлежащее предложения S', то это подлежащее может быть
продвинуто в позицию «более вершинного» подлежащего * прибли-
* Поскольку S' само является сентенциальным подлежащим предложения
S. — Прим. ред.
128

зительно так же, как и NP в структуре (28). Результатом этого
будет предложение (34):
(34) То, что последователи Соссюра объявляют себя именно
{верным )
правильным/.
После перестановки подлежащего и сказуемого мы получаем
предложение (35):
(35) Оказывается \ правильным ( то' чт0 послеД°ватели Соссюра...
Применив правило экстрапозиции к предложению (34), мы
получаем предложение (36):
(36) Оказывается | правильным J' чт0 последователи
Соссюра объявляют себя именно структуралистами.
Предложение (36) является неоднозначным: здесь может иметься
в виду и правильность образа действия, и (метаязыковая)
истинность высказывания 'мы — структуралисты', и истинность
высказывания во вставленном предложении.
В (34) и (35), где был осуществлен подъем (сентенциального)
подлежащего, явно предпочтительна семантическая
интерпретация, предполагающая истинностную оценку содержания
заявления *. При выборе слова верно метаязыковая оценка (т. е. не
оценка образа действия) является единственной; она, как было
сказано, соотносится преимущественно с самым «глубинным»
вставленным предложением, которое, однако, в результате
подъема его подлежащего в позицию дополнения в поверхностной
структуре представлено только дополнением себя.
Создается впечатление, что локутивные глаголы типа говорить,
объявлять оказываются «прозрачными» для истинностной оценки,
которую выражает непосредственно подчиняющий предикат. То есть
метаязыковая оценка соотносится с тем высказыванием, которое
в исходной структуре было сентенциальным дополнением при
оценочном предикате, в особенности если оценочный предикат в
результате трансформации подъема принимает форму творительного
падежа и образует вместе с полусвязочным глаголом составное
сказуемое. Так, например, обстоит дело в (36).
Предложение (36) уже не может быть модифицировано с
помощью дальнейших подъемов. Если не будет осуществлен подъем
сентенциального подлежащего S" в предложение S, то структура,
лежащая в основе (32), при помощи подъема, связанного с обра-
* Имеется в виду третья интерпретация структуры (3\).-—Прим. ред.
5 Зак. 108
129

образованием деепричастного оборота, может быть преобразована в
(37):
(37) Оказывается, что последователи Соссюра правы, объявляя
себя именно структуралистами.
...объявляя, что они именно структуралисты — если самый
«глубокий» подъем не был осуществлен. Предложение (37) также
допускает двоякую семантическую интерпретацию: «правота
поступка» и «правота содержания» (имеется в виду содержание
придаточного предложения, зависящего от объявляя, или содержание
его сокращенного в результате подъема варианта).
Преобразование
(38) правильно, что они... -*-> они правы...
является необходимым, но не достаточным условием для
возникновения деепричастной конструкции (здесь со словом объявляя).
Достаточным это условие не является потому, что возможно:
(39) последователи Соссюра правы, что объявляют...
Интерпретация (39) однозначна: «последователи Соссюра
поступают правильно...»
Структура, реализацией которой является предложение типа
(37), тривиальным образом представляет собой необходимое
условие для подъема, ведущего к образованию предложения (30). При
этом в предложении (30) в отличие от предложения (37), где
сказуемым является только предикатив правы (со связкой), в
результате подъема возникает объединение полусвязочного глагола
с предикатным именем, превращающее их в новое составное
сказуемое. Глагол оказываться при этом вступает в более тесную
связь с деепричастным оборотом, который становится
непосредственно ему подчиненным:
(40) Они оказываются правыми, объявляя...
Смещение сферы действия деепричастия представлено в
структуре таких предложений, как (29) = (41) и (42):
(41) Преступая закон, Егор Прокудин оказывается виновным и
перед обществом, и перед самим собой.
(42) Оказывается, что преступая закон, Егор Прокудин виновен и
перед обществом, и перед самим собой.
Подъем NP Егор Прокудин является необходимым условием
для того, чтобы оказываться (с прилагательным виновен) могло
стать глаголом, подчиняющим деепричастный оборот.
Подъем, естественно, является предпосылкой и для того, чтобы,
например, глагол оказ(ыв)аться сам мог выступать в форме
деепричастия. В этом случае должно быть выполнено условие
кореферентности подлежащих, что предполагает существование
некоторой NP в функции подлежащего. При этом глагол
оказ(ыв)аться (или, например, (по)казаться) и перед осуществлением подъема
будет иметь (сентенциальное) подлежащее. Однако кореферентность
130

ность сентенциальных подлежащих вида np'[s[...]s]np сама по себе,
как нам кажется, малоперспективна для образования
деепричастной конструкции: слово оказ(ыв)аться в исходной структуре с
сентенциальным подлежащим не имеет возможности принять
деепричастную форму. Ср., например, (43):
(43)* Оказываясь, то, что Егор Прокудин виновен перед
обществом, будет обсуждаться в коллективе сотрудников,
где то, что Егор Прокудин виновен перед обществом является
одним из кореферентных подлежащих (контролером).
Следующий пример, таким образом, предполагает
предварительный подъем:
(44) Оказавшись не совсем здоровым, он не мог быть принят на
такую работу.
2.2.4. Инфинитивные структуры. Подъем обеспечивает также
возможность построения инфинитивных оборотов с особой
семантикой, например со значением обобщенного подлежащего.
Приведем вначале пример, в котором подлежащее восстанавливается из
контекста:
(45) Феноменально! — Он сделал хриплое придыхание. —
Прямотаки феноменально! Будучи пигмеем, казаться великаном
(В. Катаев),
Оборот будучи пигмеем требует кореферентности своего
подлежащего (т. е. подлежащего предложения, являющегося исходным
для данного оборота) с подлежащим инфинитивной группы. Такое
подлежащее (удовлетворяющее, кроме того, сочетаемостным
ограничениям выражения будучи пигмеем) может возникнуть при
глаголе казаться только в результате подъема. Какое именно
подлежащее здесь имеется в виду, можно установить из более широкого
контекста.
Для образования предложений с опущенным родовым
(generisch) подлежащим (или с таким подлежащим, которое может
быть описано как связанная квантором общности (Alloperator)
переменная из фиксированного множества индивидов,
определяемого в соответствии с семантикой контекста, — значение,
характерное для инфинитивных конструкций) подъем является
необходимым условием, поскольку именно он создает возможность
инфинитивного оборота с глаголом оказ(ыв)аться, — оборота, в структуре
которого содержится «скрытое» подлежащее с указанной
семантикой. Рассмотрим следующий пример:
(46) Тяжело оказаться снятым с дивизии (/(. Симонов).
То есть 'для того (для всякого), кто командует дивизией,
тяжело...'. Последовательность преобразований, которые могут привести
к образованию этого предложения, отчасти аналогична той, кото-
5*
131

рая была продемонстрирована для примера (30). Так, укажем
прежде всего на связь между (47) и (48) :
(47) Оказалось, что он снят с дивизии.
(48) Он оказался снятым с дивизии.
Описание примера (46) особенно интересно ввиду того, что
инфинитивное оформление вставленного предложения является
обязательным, откуда следует, что и подъем является обязательным:
ведь без его предварительного осуществления инфинитивная
конструкция, как мы показали выше, невозможна. Иное оформление
вставленного предложения приводит к грамматической
неправильности:
(49) * Тяжело, что \ ^^fj!^* г> чт0 (был) снят с дивизии.
х ' t оказывается у v '
Обобщенное или родовое подлежащее со значением лица не может
в силу синтаксических причин (и отчасти также семантических,
ср. ниже, пример (51)) быть выражено в составе конструкции с
финитной формой глагола. Далее, ни одна из форм глагола
оказываться не допускает инфинитивного оформления вставленного
предложения:
(50) *Оказывается быть снятым с дивизии.
^Оказалось быть снятым с дивизии.
Отсюда следует также невозможность конструкций (51) и (52):
(51) *Тяжело, что оказалось быть снятым с дивизии.
(52) *Тяжело оказаться быть снятым с дивизии.
Следовательно, родовое глубинное подлежащее (pro-Subjekt)* не
может быть выражено также и в составе инфинитивного
оборота, вставленного в предложение с вершинным глаголом
оказываться. Это подлежащее должно быть вначале повышено,
то есть оно должно войти в состав инфинитивного предложения,
непосредственно подчиненного предикату тяжело, в качестве
нулевого «скрытого» подлежащего, типа подлежащих инфинитивных
предложений. Это объясняется тем, что инфинитивный оборот с
глаголом оказ(ыв)аться может быть непосредственно подчинен
предложению со сказуемым тяжело, тогда как сочетание быть
снятым не может быть непосредственно помещено в предложение с
вершинным глаголом оказ(ыв)аться.
Повышение глубинного подлежащего в точности и означает
подъем, что подтверждается на примере пары предложений
(47) — (48) с поверхностно выраженным подлежащим. Эти
рассуждения я хотел бы пояснить с помощью несколько упрощенного
древесного графа:
* Подробнее об этом сокращении см. ниже, с. 134.— Прим. перев.
132

(53)
С целью облегчить задачу и приблизиться к порядку слов в
примере (46) можно поменять местами NP' и PRADP'. Здесь
происходит интересное взаимодействие семантических и синтаксических
закономерностей. Мы имеем дело с обобщенным высказыванием
в указанном выше смысле. Синтаксическое оформление
предложения, описывающего ситуацию, характеризуемую предикатом
тяжело, осуществляется с помощью инфинитивной конструкции. При
этом совершенно независимо от возможности иного оформления
инфинитивное оформление специально предназначено для
выражения «родового» подлежащего. В личной конструкции с
аналогичным значением требуется обязательное наличие поверхностного
подлежащего в форме неопределенного местоимения, а также
союзов типа если или когда, что придает всей фразе некоторую
искусственность:
(54) Тяжело, если кто-нибудь снимается с дивизии.
Инфинитивный оборот, подлежащее которого на поверхностном
уровне не представлено, может именно в силу этого последнего
обстоятельства выражать рассматриваемое здесь значение
обобщенного подлежащего. Если подлежащее инфинитивного оборота
материально не выражено, то в соответствии с синтаксическими
правилами это означает, что оно является кореферентным именной
группе подчиняющего предложения; в примере (53) это
предложение S, сказуемым которого является тяжело, ср., например:
(55) Нам приятно <нам> кататься на коньках.
Эта кореферентность, будучи объектом семантической
интерпретации, должна быть выражена и в случае нематериального
подлежащего. В предложении (46) тот, кто отстранен от командования
133

дивизией, кореферентен тому, кому тяжело. На схеме (53) им
соответствуют кореферентные NP", обведенные квадратом.
Обозначение [+PRO] при NP" отражает факт невыраженности этой
именной группы на поверхностном уровне, что мы рассматриваем
как крайний случай прономинализации (pro <
Pro-nominalisierung). Обозначение [+ ЧЕЛОВЕК] отражает семантическую
характеристику, детерминированную сочетанием снять/снимать с
дивизии. Обозначение [+ РОДОВОЙ] (заключенное в круглые
скобки), подчеркивает «маркированную» интерпретацию подлежащего
как родового или обобщенного, т. е. в нашем случае имеющего
значение '(все) те, кто принадлежит к множеству командиров
дивизий'. Под «немаркированной» интерпретацией опущенного
подлежащего имеется в виду такая, которая определяется из контекста,
ср., например, (45).
Условием образования таких инфинитивных оборотов является
отнюдь не любая кореферентность, а только кореферентность
подлежащего при (будущем) инфинитиве NP-актанту вершинного
предложения. Именно поэтому в предложении S',
(сентенциальным) подлежащим которого является S", осуществим подъем NP"
в позицию подлежащего этого предложения (S'). До указанного
подъема NP, непосредственно подчиняющая S", являлась
подлежащим предиката оказа-ся. Происшедшие затем изменения
показаны в (56) и (57) на примере поверхностно выраженной NP он.
После экстрапозиции S' и опущения NP' получаем структуру
(56):
(56)
NP" в S' после подъема становится подлежащим инфинитивного
оборота и подвергается опущению по причине кореферентности с
NP", зависящей от PRADP. Эта последняя NP" также опускается
как нетерминальный символ. Синтаксическое оформление
предложения S' инфинитивным оборотом может быть представлено как
134

определяемое «словарным» правилом при тяжело. Проблему
выбора временной характеристики (ср. Brecht 1974, 193) я здесь
не рассматриваю. Далее представляется, что обязательное
оформление подлежащего инфинитивного оборота дательным падежом
может происходить после опущения нетерминальной субъектной
NP и здесь, таким образом, может не применяться (ср. Comrie
1974, 123).
Приведем пример инфинитивной структуры с немаркированным
контекстно-детерминированным значением подлежащего:
(57) Ему дана была от природы способность играть роль, вечно
позировать, всегда казаться чем-то другим, а не тем, что он
естьс.
В качестве подлежащего при казаться восстанавливается
лексема он (—ему). Подчинение инфинитива казаться предикату
способность, а также, конечно, наличие в дальнейшем тексте
именных групп в творительном падеже не оставляют в этом сомнения.
Таким образом, подъем здесь должен быть осуществлен по
крайней мере в отношении одной базовой структуры способность — он
каза-ся... Подъем является необходимым условием того, чтобы
казаться могло быть подчинено такому имени, как способность.
3. ПОДЪЕМ И КОММУНИКАТИВНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Мы уже упоминали об увеличении синтаксической
(тема-рематической) маневренности, приобретаемой благодаря перестройке,
связанной с включением подлежащего вставленного предложения
в состав вершинного (см. с. 123). Особенно отчетливо это можно
продемонстрировать на следующем примере:
(58) Инженером оказался не Петр, а Борис.
Прежде всего я хотел бы обратить внимание на то, что повышение
подлежащего из состава подлежащного или дополнительного
придаточного предложения, происходящее под действием как
синтаксических, так и коммуникативных факторов, изменяет
концептуально-логическую структуру предложения, лишая сентенциальную
составляющую, подчиненную рассматриваемым глаголам (типа
оказ(ыв)аться, считать), одного из ее внутренних аргументов —
с тем чтобы поместить этот последний в коммуникативный центр
предложения.
Повышенный аргумент (NP), таким образом, становится
аргументом непосредственно подчиняющего предиката, но поскольку
он не может сам по себе заполнить валентность данного предиката
(в силу того, что это валентность на сентенциальный аргумент), то
сказуемое исходного вставленного предложения объединяется со
сказуемым вершинного предложения в новое, составное сказуемое.
Приведем несколько примеров для подтверждения того, что
синтаксическая, а следовательно, и коммуникативная подвижность
135

исходного вставленного предиката (предикатного имени) также
увеличивается, так что и для него тоже, как и для подлежащего,
продвинутого в главное предложение, становится возможна
тематизация или рематизация (ср. (59) — (65)):
(59) В рассмотренных примерах обнаруживается типологически
вполне обычное языковое явление, когда в каком-то контексте
Np [основным смысловым противопоставлением] Np оказывается
np,[to, которое в другом контексте было всего лишь
побочным спутником основного противопоставления] np^ (пример из
Падучева 19746; скобки мои.— Р. Р.).
Именная группа, обозначенная как np'I'^Jnp" является
«поднятой», она стала (новым) подлежащим того предложения,
которое начинается с союза когда. Обозначение NP[.. .]NP
указывает на именную часть сказуемого, занимающую начальную
позицию, что позволяет поместить в конец именную группу,
являющуюся ремой, то есть подлежащее Np/[.. .]NP,. Без подъема
это изменение коммуникативной нагруженности также может быть
осуществлено — в рамках вставленного предложения s[...]s, но
только в том случае, если ввести «книжную» связку являться:
(60) ...когда оказывается, б[что в каком-то контексте основным
смысловым противопоставлением является np[to, которое в
другом контексте...] np]s.
Ср. также возможную мену анафорических элементов при
субъектно-предикатном порядке слов:
(61) ...когда оказывается, что то смысловое противопоставление,
которое в каком-то контексте было всего лишь побочным
спутником основного противопоставления, в другом контексте
есть основное смысловое противопоставление.
(62) Безлюдным казался каменистый берег (В. Катаев).
Ср.:
(63) Казалось, что безлюден каменистый берег.
(64) Автором я считаю не себя одного, но и тех инженеров,
мастеров, рабочих, которые участвуют в создании этих вещей.
Ср.:
(65) Я считаю, что автор не один я, но и те инженеры...
4. ПОДЪЕМ И СТИЛИСТИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ
В результате подъема, как кажется, могут образовываться
менее расчлененные и более простые структуры. Ср., например, пары
предложений (66) —(67) и (68) —(69):
(66) Федор старается, чтобы казалось (так), что он простой
купец, хотя он уже не купец.
(67) Федор старается казаться простым купцом, хотя он уже не
купец.
136

(68) Он способен к тому, чтобы казалось (так), что он что-то
другое, а не то, что он есть.
(69) Он способен к тому, чтобы казаться не тем, что он есть в
самом деле.
Представляется, что первое из предложений (по крайней мере
во второй паре) отличается известной тяжеловесностью в отличие
от второго предложения, которое, так сказать, «прошло через
подъем».
5. ФАЗОВЫЕ ГЛАГОЛЫ И ПОДЪЕМ
5.0. Ниже я хотел бы рассмотреть еще некоторые соответствия
между структурами предложений, которые, как представляется,
также могут быть объяснены с помощью подъема. Речь идет о так
называемых фазовых глаголах (Phasenverben), которые, впрочем,
в Грамматика 1970 рассматриваются вместе с полусвязочны-
ми/полузнаменательными глаголами в качестве единого «типа
реализации» (см. выше, с. 119). Что касается глагола (стать/ста-
повиться, то, как будет ясно из дальнейшего обсуждения, его
употребление предполагает обязательную трансформацию,
аналогичную подъему; ср. невозможность:
(70) *Стало, что он министр.
Ср., впрочем, разговорное:
(71) Тому нельзя и статься, чтобы я была царицей (А. Н.
Островский) .
Правильно (72):
(72) Он стал министром.
Утрата связки быть, которую следует здесь восстанавливать в
форме инфинитива, оставляет «след» в виде творительного падежа
именной части сказуемого; ср. более глубинное представление:
(73) *Он стал быть министром.
Это уже не соответствует обычному поведению связки при
подъеме. Происходит дополнительное опущение связочного
инфинитива. (Ср. также идиоматическое выражение стало быть.)
Если мы будем рассматривать данные фазовые глаголы как
вершинные предикаты при вставленном подлежащном
предложении, то ограничение на именные сказуемые со связкой быть (ср.
оказ(ыв)аться) очевидным образом отпадает. В случае появления
такого сказуемого в произвольном подлежащном предложении с
фазовым глаголом связка при одних глаголах опускается, а при
других нет:
(74) Он стал министром.
(75) Он остался министром.
(76) *Он перестал министром.
(77) Он перестал быть министром,
[он стал не быть министром]]
137

(78) Он не остался министром.
(79) Он продолжал быть недовольным.
(80) Буду продолжать, как начал.
(81) Давно перестал.
(80) и (81) являются правильными эллиптичными предложениями:
информация об оконченном, приостановленном или начатом
действии восстанавливается из контекста. Ср. (82), не являющееся
грамматически правильным эллипсисом:
(82) *Он стал.
Я не могу указать причину этих различий в поведении связки
и в образовании эллиптичных вариантов. Вероятно, более сильная
склонность глаголов стать/становиться и оста(ва)ться к
поглощению связки, к слиянию с ней может иметь семантическое
объяснение, так же как и для некоторых полузнаменательных глаголов.
Собственная семантическая значимость глаголов перестать и
продолжать кажется более высокой.
5.1. Фазовые глаголы, подъем и пассив — специальный анализ.
Рассмотрим пример:
(83) В некоторых логико-математических теориях уже не
признается, что некоторые логические истины есть логические
истины.
Прежде всего следует пояснить, что мы рассматриваем (83) как
пример пассивного предложения с вставленным подлежащным
предложением s [что некоторые... есть истины] s, (синтаксически)
аналогичного, например, предложению ...уже не признается такая
гипотеза (ср. Ruzicka 1967, 1726). Вставим теперь
предложение (83) в конструкцию с каким-нибудь фазовым предикатом,
например осуществив модификацию группы уже не признается...
с помощью фазового глагола перестать. (Перестать при этом
может также интерпретироваться как стать не.). В таком случае
происходят следующие изменения. Подобно тому как выражение:
(84) Уже не признается его гипотеза...
может быть модифицировано в (85)-* (86):
(85) [Стала не] признаваться его гипотеза ->
(86) Перестала признаваться его гипотеза... —
так и выражение (87) может быть изменено в (88)-*-(89):
(87) Уже не признается, [что некоторые логические истины есть
логические истины].
(88) [Стало не] признаваться, что некоторые истины...->-
(89) (Со временем уже) перестало признаваться np[(to), б[что
некоторые логические истины...] s] np
Подобно тому как в (86) гипотеза согласуется с перестала, NP,
являющаяся (сентенциальным) подлежащим, требует, как
известно, согласования по среднему роду или согласования по 3 л. ед. ч.
(см. Ruzicka 1963а, 26 и сл.).
133

Вставление данного предложения в конструкцию с фазовым
глаголом означает именно то, о чем шла речь выше: происходит
подъем — ср. в особенности (86) и (90) :
(90) Его гипотеза перестала признаваться.
Предложения (86) и (90), так же как и (85), получаются, как
было раньше установлено, при помощи обязательной
трансформации из структур (91) или (92):
(91) ((стало) не (признается его гипотеза))
(92) ((не(признается его гипотеза)) (стало)),
равно как и
(93) его гипотеза стала признаваться
получается из
(94) ((признается его гипотеза) (стало))
или
(95) ((стало) (признается его гипотеза)).
Очевидно, предложения (90) и (93) должны получать одинаковую
трактовку, то есть преобразования, переводящие (91) в (90) и
(94) в (93), должны применяться к еще не лексикализованным
термам (так называемые «долексические» трансформации), так
как только благодаря этому мы можем в (91) заменить стать не
на лексему перестать.
Совершенно аналогично обстоит дело и с предложениями (88)
и (89), которым соответствует структура (96) (подобная
структура (92)):
(96) (((не (признается)) (то, что некоторые логические истины
есть логические истины) ) (стало) ).
Исходя из предыдущих рассуждений, структуры (97) и (98)
мы интерпретируем как полностью аналогичные:
(97) Перестала признаваться Np [его гипотеза] NP.
(98) Перестало со временем (уже) признаваться np[(to), s [что
некоторые логические истины есть логические истины] s]np. .
Несомненно, что предложение (97), как и (98), является
корректным. В предложении (98) может быть осуществлена также
перестановка подлежащего и сказуемого:
(99) То, что некоторые (определенные) логические истины есть
логические истины, со временем уже перестало признаваться.
Вернемся теперь к структуре (96), которую я на этот раз изображу
несколько детальнее:
(960 ((s'(pradp (не nPH3HaeTC5I)pRADP Np(T0> s(4T0 некоторые
логические истины есть логические истины)s)np)s^) (стало)).
Легко заметить, что предложение S в структуре (96) ' может быть
подвергнуто подъему, что дает наряду с предложением (100)
вариант (101):
139

(100) ...(уже)' не признается, что некоторые логические истины
есть логические истины.
(101) ...некоторые логические истины (уже) не признаются
логическими истинами (...не признаются таковыми).
Чтобы после этой операции вся структура (96) ' могла быть
преобразована в правильное предложение, следует, как отмечалось
выше, применить отдельную трансформацию, обусловленную
предикатом стало и отражающую связь типа той, которая имеет
место между структурой (94) [или (95)] и предложением (93).
Таким образом, мы получаем предложение (102):
(102) Некоторые логические истины стали со временем уже не
признаваться таковыми (в некоторых логико-математических
теориях).
СТАТЬ НЕ или НЕ СТАТЬ рассматриваются нами, как было
сказано выше, в качестве долексических элементов, которые
могут быть преобразованы в лексические единицы стать не (стали...
не) или перестать (перестали), как в (103):
(103) Некоторые логические истины со временем перестали
признаваться таковыми (в некоторых логико-математических
теориях).
Теперь я хотел бы вкратце рассмотреть один вариант трактовки
структуры (96) и связанных с нею структур. Структура (96) '
(точнее, содержащееся в ней предложение S'), вообще говоря,
представляет собой пассивную диатезу, которую можно считать
производной от активной диатезы (104):
(104) S'[[NP]
[+PRO 1 [не призна(ва)-]
+человек J
np[to, s[4to некоторые логические истины
есть логические истины^ЫрЬ'«
(Я сейчас отвлекаюсь от вопроса о возможности
контекстно-связанной и/или конвенциональной интерпретации группы
подлежащего.) Имея структуру (104), мы можем, не производя пассивной
трансформации, приводящей в итоге к образованию структуры
(96) ', сразу осуществить трансформацию подъема. Предложение
(104) очевидным образом допускает подъем подлежащего в
позицию дополнения, несмотря на то что есть является особой формой
связки. В результате подъема получаем предложение (105):
(105) (уже) не признают некоторые логические истины
логическими истинами (таковыми).
Если мы теперь применим пассивную трансформацию к структуре,
лежащей в основе предложения (105), то мы опять получим
предложение (101). Аналогичная альтернатива связана и с
предложениями типа (106):
(106) он считается у нас (нами) джентльменом.
140

С одной стороны, можно усматривать непосредственную
трансформационную связь между предложением (106) и структурой,
отраженной в предложении (107):
(107) Мы считаем его джентльменом.
В этом случае предложение (106) следует рассматривать как
пассивный коррелят предложения (107), причем (107) является в свою
очередь результатом подъема.
С другой стороны, можно считать, что предложение (106)
находится в непосредственной трансформационной связи с (108):
(108) У нас (нами) считается, что он джентльмен.
Тогда структура, лежащая в основе предложения (108),
подвергается трансформации подъема. Я отдаю предпочтение второму
решению, то есть усматриваю непосредственную
трансформационную связь между предложением типа (109):
(109) ...они считались полярными противоположностями,
и предложением (НО):
(ПО) Во всяком случае, считалось, что они полярные
противоположности (В. Катаев),
Как кажется, предложение (106) семантически ближе к
предложению (108), чем к (107). При том типе трансформаций, который
связывает между собой структуры предложений типа (111) и
(112) — т. е. при подъеме — достигается большая степень
обобщенности описания, ср.:
(111) Тогда мне казалось, что он влюблен (В. Катаев).
(112) Тогда он мне казался влюбленным.
в. ПОДЪЕМ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ: «ЗА» И «ПРОТИВ»
6.0. Введение в описание русского языка трансформационных
правил и, шире, гипотетических деривационных отношений для
объяснения тех регулярных синтаксических соответствий между
предложениями, которые рассматриваются здесь как следствие
подъема, отнюдь не является бесспорным. Ср.: «Неясно,
следует ли объяснять близость этих вариантов (я считаю, что
лингвистика наука — я считаю лингвистику наукой. — Р. Р.)
параллелизмом глубинных структур или действием трансформации
подъема подлежащего» (Chvany 1975, 52). К. В. Чвани, сама
предложившая немало аргументов в пользу введения подъема (ср. также
с. 45 и сл.), мотивирует свои сомнения следующим образом: «Как
бы то ни было, возникновение подобных вариантов возможно
только в том случае, если соответствующее придаточное
предложение с союзом что содержит в качестве сказуемого связочный
глагол, и невозможно, если оно содержит полнозначный (то есть
спрягаемый) глагол, как, например, играть, существовать или
находиться» (там же, с. 52). Данную проблему, впрочем, несколько
141

Затемняет то, что К. В. Чвани приводит в качестве аргументов
«отрицательные» примеры с инфинитивом (там же, с. 52) :
(113) *Я считаю Ивана хорошо играть.
(114) *Я считаю единорогов (*существовать) только в твоем
воображении.
Если бы наличие инфинитива было необходимым условием для
осуществления подъема, то говорить о подъеме в русском языке
было бы невозможно. Действительно, Р. Д. Брехт (Brecht 1974)
не признает в русском языке трансформацию подъема только
потому, что в соответствующих предложениях инфинитив не
встречается 6. Мне кажется, однако, что подъем следует понимать как
обобщенный класс правил, имеющих более значительную область
действия, чем та, которая могла бы зависеть от свойств особой
конкретно-языковой неличной формы. Неличные глагольные
формы являются в силу определенных типологических предпосылок
особенно восприимчивыми к межъязыковым грамматическим
влияниям и элементам инородного синтаксиса (ср. Ruzicka 1966b;
Bauer 1958, 73 и сл.; Birnbaum 1968, 293). Поведение
инфинитивных структур, таким образом, существенно зависит от
исторических особенностей развития языка и со
структурно-синтаксической точки зрения может оказаться немотивированным. Поэтому
едва ли покажется удивительным, если мы и в русском языке
сможем обнаружить инфинитив, возникающий в результате
подъема. Так, Ф. И. Буслаев (Буслаев 1959, 538; ср. также Comrie
1971, 335) приводит примеры подобных инфинитивных
конструкций, заимствованные из рукописной грамматики А. А. Барсова
(1788): «Винительный с неопределенным наклонением,
заимствованный из чужих языков, был весьма употребителен в
церковнославянской и в русской старинной литературе. Барсов в своей
„Грамматике" об этом обороте говорит следующее: хотя с другими
глаголами крайне несносно слышать, например, я видел вас вчера
ехать или я впервые вижу вас играть в эту игру, но по крайней
мере с неокончательным быть таковое приведение может иногда
иметь место и в российском языке. Например, ...я мню, считаю
сего человека вам быть друга... Однако последующий
винительный в сем случае нередко изображается творительным качества,
как то: Я мню сего человека вам быть другом, сии книги вам быть
полезными и проч.». Решающим здесь является не то, какая
именно неличная форма возникает в результате подъема, а то,
что эта глагольная форма не может быть личной. Этот факт
согласуется с той общей закономерностью, предварительная
формулировка которой содержится в диссертации Б. Комри: «...при
любом продвижении подлежащего глагол принимает неличную форму
(wherever the subject is removed, the verb becomes non-finite)»
(Comrie 1971, 327).
142

Вернемся к ограничениям на подъем в русском языке. К. В. Чва-
ни разумеется, права, подчеркивая их весомость. Отмеченные ею
ограничения на связочный глагол привлекали внимание еще
Ф. И. Буслаева: «Сокращаются у нас в неопределенное
наклонение с подлежащим преимущественно такие придаточные, в
которых сказуемым бывает вспомогательный глагол. А так как этот
глагол может опускаться, то обыкновенно мы употребляем
сокращенное (курсив мой. — Р. Р.) предложение без неопределенного
быть... У Пушкина „полагая его в разъездах"... (= что он в
разъездах = быть его или ему в разъездах)» (Буслаев 1959, 539).
Приведенное высказывание Ф. И. Буслаева замечательно не
только проницательным указанием на существование у
инфинитивной структуры сентенциального базиса («сокращенное
предложение»), но и тем, что оно подтверждает возможность при описании
подъема постулировать наличие инфинитива быть в некотором
промежуточном (то есть до применения трансформации подъема)
представлении предложения.
6.1. Прежде всего следует несколько ослабить ограничение
К. В. Чвани, касающееся того, что подъем возможен «только в том
случае, если соответствующее придаточное предложение с союзом
что содержит в качестве сказуемого связочный глагол». В
действительности встречаются примеры с другими глаголами, в
особенности с глаголом существовать:
(115) Первый подход полагает существующими нормы
теоретического конструирования и ищет их.
(116) В ИЛЯ (информационно-логическом языке. — Р. Р.)
считаются влияющими на правильность только такие
семантические ограничения, которые выразимы в синтаксических
терминах (Падучева 19746).
(117) Каждое предложение оказывается выражающим
определенную предикацию (оказывается, что каждое предложение
выражает определенную предикацию).
(118) Эта книга оказалась содержащей мало нового (оказалось,
что эта книга содержит мало нового).
Очевидно, что эти примеры принадлежат четко очерченной
стилистической сфере научной прозы и не исключено, что существуют
определенные семантические характеристики, способствующие
подъему и свойственные именно приведенным глаголам. Это,
например, могло бы быть положительное значение признака
'стативность' (хотя тогда трудно объяснимо употребление глагола влиять
в примере (116); впрочем, здесь он употреблен в весьма
специфическом значении). Следует заметить, однако, что простое
ограничение на связочный глагол, вероятно, может быть сохранено, так
как предложениям типа (115) — (118) также может быть
приписана связочнай структура. Это делается в соответствии с той
точкой зрения, согласно которой полные прилагательные имеют суб-
143

субстантивную природу (ср. описание в Грамматика 1970, 159
и сл.) и в глубинной структуре отражаются как именная группа;
эта гипотеза распространяется также на причастия. Данная
интерпретация поддерживается значительной легкостью и необычной
продуктивностью субстантивации полных прилагательных и
причастий (ср. Исаченко 1963, 83 и сл.). Таким образом, с
предложением (117) можно соотнести структуру, отраженную в (119):
(119) Оказывается, что каждое предложение есть (предложение),
выражающее определенную предикацию.
Каждое предложение оказывается [предложением],
выражающим определенную предикацию.
Следовательно, ограничения на глагол во вставленном
предложении, подлежащее которого может подвергнуться подъему,
остаются очень сильными. Даже экзистенциональное быть едва ли
допустимо в этом случае (ср. Ruzicka 1971, 700 и сл.; Chvany
1975, 52).
6.2. К. В. Чвани ссылается на такой аргумент Л. Бэбби
(Babby 1973) против подъема подлежащего, как различное
согласование в базовой структуре и в ее гипотетическом трансформе,
полученном в результате подъема: «одним из свойств предикативов,
согласующихся с подлежащим, является согласование по
множественному числу со словом вы, даже если это последнее
соотносится с одним лицом. Подобное согласование невозможно для
предикатива в творительном падеже, ср.:
a. Нина, я считаю, что вы готовы/*готова.
b. Нина, я считаю вас готовой/*готовыми'» (Chvany 1975,
245). Этот аргумент легко опровергнуть. Согласование по
множественному числу у слова готов — в случае обращения на вы к
одному лицу — можно объяснить, «...если принять, что краткие
прилагательные являются подклассом глаголов и подчиняются тем же
самым согласовательным правилам, что и спрягаемые глаголы»
(Chvany 1975, 71). Согласование же полных прилагательных
по единственному числу можно объяснить их субстантивной,
точнее, именной природой (ср. выше), ср.:
(120) Вы прекрасный преподаватель.
(121) Вы чудная.
E результате подъема готов- перестает подчиняться правилам
глагольного согласования (ср. Ruzicka 1969), поскольку именная
группа, и в том числе всякое прилагательное, полностью
блокирует согласование по множественному числу с вежливой формой
местоименения Вы в косвенном падеже.
6.3. Вместе с тем К. В. Чвани приводит ряд аргументов в
пользу признания подъема, хотя и склоняется к тому, что «правило
подъема подлежащего из русской грамматики желательно
элиминировать, поскольку оно имеет слишком узкую область действия»
(Chvany 1975, 227). Тем не менее аргументы в пользу подъема,
144

приводимые ею самой, Л. Бэбби и другими (Babby 1975а,
Ruzicka 1970; 1971), явно перевешивают. В частности,
исключительность таких полных форм как должным и нужным, которые
(по крайней мере в данном значении) употребляются только в
структурах, полученных в результате подъема, наводит на мысль
о том, что причина этой исключительности в самом подъеме. Ср.:
«...модальные предикативы нужно, должно... и краткое
прилагательное прав имеют форму творительного падежа только в
контекстах следующего типа:
„ Г что должно и нужно это делать \ t~ , - л_- -лч
Я считаю [ должным и Ну^ным это делать | » (С h v a n у 1975, 79).
Решающим в данном случае представляется то, что форма
творительного падежа является синтаксически «вынужденной» для
обозначения предикации. Это обозначение возможно при том условии,
что соответствующий элемент, даже если он имеет неполную
парадигму, способен изменяться по падежам. Слово рад в отличие
от прав не обладает этой способностью.
Ср.:
(122) Они признали, что они рады.
(123) *Они признали себя радыми.
(124) Они считали, что они правы.
(125) Они считали себя правыми (примеры из Chvany 1975, 79).
Поэтому предложение (123) неправильно. Причина этого, однако,
заключается не в отсутствии способности изменяться по падежам
вообще, а в том, что лексема рад- принадлежит (или примыкает)
к классу слов, потенциально способных изменяться по падежам.
Ведь невозможность падежного изменения (например, потому что
выбор падежа определяется какими-то иными, независимыми
причинами, или потому, что это изменение запрещено
морфологической структурой) отнюдь не препятствует подъему.
(126) Они считали, что они вправе требовать.
(127) Они считали себя вправе требовать.
6.4. В диссертации К. В. Чвани 7 показано, что такие
модальные глаголы, как мог-, должен-, также допускают подъем.
Рассмотрим следующий пример:
(128) s [Должно быть, s/[?aM казалось, что он артист]].
Преобразуем вначале предложение S', то есть лежащую в его
основе структуру, уже известным способом:
(129) s [Должно быть, s,[oh вам казался артистом]].
Осуществим теперь следующий цикл преобразований:
(130) Он должен был вам казаться артистом.
Следует обратить внимание на то, что временная характеристика
вставленного предложения «переносится» на подчиняющий глагол
(должен был). К. В. Чвани употребляет для описания этого
явления термин «migration of tense» ц отмечает, что оно свойственно
145

«только двум русским предикативам — должен и мочь» (Chvany
1972, 518). Подъем здесь уже не связан с глаголом быть.
6.5. Я хотел бы привести еще один аргумент, подтверждающий
необходимость введения класса правил, обозначаемых как
«подъем», для объяснения соотношений между некоторыми
предложениями 8. Рассмотрим, например, безусловно правильное
предложение (131):
(131) Оказалось, что он опытный врач.
Столь же корректным является и предложение (132), полученное
из предыдущего посредством подъема:
(132) Он оказался опытным врачом.
Однако не существет такого контекста, в котором могло бы быть
признано правильным отрицание предложения (131):
(133) *Не оказалось, что он опытный врач 9.
Если считать, что глагол оказ(ыв)аться вообще не может
подвергаться отрицанию, то как объяснить абсолютную корректность
предложения (134)?
(134) Он не оказался опытным врачом.
Представляется, что отрицание в этом случае соотносится не с
оказался, то есть, в более «технической» терминологии, глагол
оказаться не находится в сфере действия отрицания. К чему же
тогда относится отрицание? Наилучшим образом мы можем
ответить на этот вопрос, сопоставив предложения (134) и (135):
(135) Оказалось, что он не опытный врач.
Чтобы объяснить, почему предложение (134), содержащее
отрицательную частицу перед глаголом оказаться, является в отличие
от (133) правильным, следует, видимо, рассматривать
предложение (134) как результат применения подъема к структуре,
лежащей в основе предложения (135). Ведь пример (133)
свидетельствует о том, что позиция отрицания в предложении (134) не
может быть исходной. Объяснению этого факта с помощью подъема
способствует также то, что значения предложений (134) и (135)
почти полностью идентичны. Подъем как бы перемещает не только
подлежащее, но и отрицание из вставленного предложения в
вершинное. Действительно, другой позиции для отрицания в этом
предложении не существует, в том числе невозможна и его
«первоначальная» позиция:
(136) *Он оказался не опытным врачом 10.
Единственный контекст, в котором (136) может быть признано
правильным, это ...а опытным фельдшером. Это возможно, скорее
всего, в силу преобладания утверждаемого компонента над
отрицаемым.
При сопоставлении предложений (134) и (135) становится
ясным, что отрицание не относится к предикату оказаться. В
предложении (135), напротив, утверждается, что ситуация,
описываемая глаголом оказаться, то есть ситуация «возникновения
очевид146

ности», действительно имеет место. Очевидной является ситуация,
описываемая как он не опытный врач.
Это полностью аналогично семантике предложений (137) и
(138):
(137) Я не считаю его опытным врачом.
(138) Я не считаю, что он опытный врач.
Наиболее предпочтительная их интерпретация такова:
(139) Я считаю, что он не опытный врач.
Ср.:
(140) *Я считаю его не опытным врачом.
Предложение (138) демонстрирует, что повышение отрицания
может происходить независимо от подъема подлежащего. Однако
при подъеме, как свидетельствует пример (140), а также (134),
отрицание подвергается обязательному перемещению. Для нас
существенно, что при оказываться перемещение отрицания
возможно только совместно с подъемом подлежащего в отличие от
считать (ср. полную некорректность примера (133)). Причина
этого различия между считать и оказ(ыв)аться заключается, по
нашему мнению, в том, что наличие ситуации, обозначаемой
(вершинным) глаголом считать, может как утверждаться, так и
отрицаться. Психический акт 'считать' можно отрицать как нечто
непосредственно не очевидное. Такая «констатирующая»
интерпретация в принципе допустима для предложений (137) и (138).
В отличие от этого событие <оказ(ыв)аться' не может быть
подвергнуто отрицанию. Поэтому предложение (133) некорректно
прежде всего в семантическом отношении.
7. 0 НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ ПОДЪЕМА
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Мы установили, что многие предложения, попарно
приводившиеся выше, отличаются друг от друга некоторым регулярным
образом, допускающим точное описание. Для этого описания мы
воспользовались термином «подъем».
Подъем предполагает наличие некоторого соответствия, но
отнюдь не только в техническом, трансформационном понимании.
Применение трансформации только тогда осмысленно и
обоснованно, когда установлены реальные и потенциальные
синтаксические, семантические и коммуникативно-прагматические различия,
определена «функция» указанной трансформации (см. разд. 1—3).
Несмотря на существование этих явных различий, было бы
несправедливым не отразить в описании то общее, что
свойственно предложениям обоих типов — «с подъемом» и «без подъема».
Я надеюсь, что мне удалось показать это со всей
отчетливостью.
147

7.1. Я хотел бы вернуться к рассмотрению тех допущений,
которые не были в достаточной мере обоснованы, хотя и являются
предпосылками введения правила подъема.
В предложениях с глаголами оказ(ыв)аться, (по)казаться
придаточное предложение, из которого производится подъем, мы
считали сентенциальным подлежащим:
(141) Оказалось, s [что Анна превосходный врач].
(142) Анна оказалась превосходным врачом.
Однако сентенциальное подлежащее, выделяемое в примере (141),
не может ни при каких условиях занимать позицию, обычную для
подлежащего:
(143) *(То), что Анна превосходный врач, оказалось.
В немецком языке положение несколько иное:
(144) Da? Anna ein hervorragender Arzt ist, hat sich
herausgestellt/erwiesen.
(145) Es hat sich herausgestellt/erwiesen, da? Anna ein
hervorragender Arzt ist.
Несомненно, однако, что предложение (145) более «нормально»,
чем (144). Аналогично обстоит дело с глаголом (по)казаться;
(146) Казалось, что сестра в выгодном положении.
(147) Сестра казалась в выгодном положении.
(148) *(То), что сестра в выгодном положении, казалось.
(149) Ему показалось, что все, что он там встретил, знакомо.
(150) Все, что он там встретил, показалось ему знакомым.
(151) *То, что все, что он там встретил, знакомо, показалось ему.
Как демонстрируют примеры, (по) казаться отличается от
оказываться тем, что при нем дополнительно выражается именной
группой в дативе субъект психического состояния. Конечно, и
предложения с оказ(ыв)аться предполагают наличие такого субъекта
(для которого нечто «оказывается»). Однако он в отличие от
предложений с (по)казаться не выражается на поверхностном
уровне. Как правило, субъект психического состояния дейктически
соотносится с говорящим, в противном случае он остается
неизвестным в силу коммуникативной иррелевантности.
Поверхностное выражение субъекта психического состояния при глаголе
оказ(ыв)аться неуместно, так как препятствует извлечению дейк-
тической информации из всего высказывания в целом. (Ср. Ru wet
1972, 196). Тем не менее, несмотря на то что такие
придаточные предложения не занимают типичной подлежащной
позиции, им принято приписывать функцию подлежащего: «С
союзом что сочетаются опорные слова следующих семантических
групп: ... 5) слова со значением бытия, выявления: бывает,
выходит, обнаруживается, оказывается, получается, случается и т. п....
При опорных словах пятой группы, всегда занимающих позицию
сказуемого, придаточная часть занимает позицию
подлежащего (разрядка моя. — Р. Р.) (Грамматика 1970,
148

703—704). Во всех приводимых примерах (там же, с. 704)
придаточное подлежащное находится справа от сказуемого, так же как
в рассматривавшихся нами предложениях с оказ(ыв)аться. Что
касается глагола (по)казаться, то он примыкает к словам не
пятой, а второй семантической группы: «слова со значением
восприятия, получения информации: видеть, вспоминать, замечать, ка-
заться (разрядка моя» — Р. Р.), ощутить, прочитать, разглядеть,
слышать, сниться, узнать, чудиться и т. п.; ощущение, видно,
заметно, слышно и т. п.» (там же, с. 703). Синтаксические функции
придаточных предложений с союзом что при данных глаголах
определены не столь ясно, как в предыдущем случае: «При словах
первых двух групп... придаточная часть занимает позицию
объектного или субъектного распространителя, предопределяемую
залоговыми свойствами опорного слова» (там же, с. 703). Скорее всего,
это означает, что в случае казаться придаточное предложение
занимает позицию «субъектного распространителя», совпадающую
с «позицией подлежащего» в пятой группе (там же, с. 704). Эта
интерпретация находит подтверждение в предложениях типа
(152) —(154):
(152) И все-таки он ее любил — с каждым днем все сильнее, все
отчаяннее, — а может быть, это ему только казалось?
(В. Катаев)
(153) Андре* повторяет медленно, стараясь как можно
отчетливей:
— Пятьдесят четыре — тридцать пять — ноль два.
Это ей не кажется: все, что осталось живого в израненной
ткани, функционирует безотказно («Иностранная
литература», 1973, № 8).
(154) Мне кажется, как будто эта каша,— говаривал обыкновенно
Афанасий Иванович, — немного пригорела.
Вам этого не кажется, Пульхерия Ивановна? (Я. В. Гоголь)
Таким образом, мы можем исходить из того, что придаточное
предложение действительно употребляется в функции подлежащего
и что его позиция после глагола (в примерах (152) — (154)
иную позицию занимает только анафорическое местоимение это)
определяется индивидуальными свойствами данных глаголов, т. е.
оказ(ыв)аться, (по)казаться и некоторых других глаголов из
пятой группы (см. выше). Эти глаголы предполагают определенную
тема-рематическую структуру, при которой придаточное
предложение является ремой (ср., впрочем, сказанное выше о примерах
(152) — (154)). Что касается различия в падежном оформлении
подлежащих в примерах (153) и (154):
(155) Это ей не кажется — Вам этого не кажется,
* Андре-— здесь женское имя. — Прим. перев.
149

то оно обусловлено теми же причинами, что и различие в
оформлении подлежащих в парах:
(156) Ответа из полка не пришло — ответ из полка не пришел.
препятствий не предвиделось — (эти) препятствия не
предвиделись;
деформаций не обнаружено — (предполагаемые)
деформации не обнаружены.
Я объясняю разницу между парами в примерах (155) и (156)
одним и тем же способом, а именно с помощью квантора
существования; так, структуры двух первых предложений в (156) можно
с рядом упрощений представить в виде:
(157) ~(Нх) ((ответ из полка (х)) • (пришел (х))):
(158) (Нх) ((ответ из полка (х)) • (~ (пришел (х)))).
Отрицательная частица в обоих случаях ставится перед глаголом.
Ср. нем.: Die Antwort des Regiments ist nicht eingetroffen: Eine
Antwort... ist nicht eingetroffen. Анализ пары предложений (155),
несмотря на некоторые усложнения, связанные с наличием
пропозициональной переменной это, в принципе можно считать
аналогичным. [...]
7.2. Итак, исходя из допущения, что в предложениях типа
(2) — (5) подчиненное предложение выполняет функцию
подлежащего, мы можем считать, что перед нами результат простой
перестановки подлежащего и сказуемого, которая обусловлена
семантическими свойствами соответствующих глаголов. Это можно
сравнить с такими вариантами, как:
(159) кататься весело — весело кататься,
второй из которых обозначен в Грамматика 1970 (с. 606) как
«экспрессивная форма». В примерах (2) — (5), в таком случае,
представлен лишь один вариант, который, конечно, не может быть
экспрессивным. Однако подобная интерпретация предложений
типа (2) — (5) вызывает ряд сомнений.
7.3. Прежде всего следует указать на существование
предложений, которые близки к предложениям типа (2) — (5) и о которых
также можно сказать, что они образованы перестановкой
подлежащего и сказуемого. Для этих предложений данное утверждение
выглядит более справедливо, так как они в отличие от
предложений (2) — (5) допускают и «нормальный» порядок
«подлежащее— сказуемое» и так как предложения, действительно
возникающие в результате перестановки подлежащего и сказуемого, имеют
иную структуру, чем предложения (2) — (5). Ср., например,
предложения (160), (161) и (162):
(160) То, что его здесь нет, странно.
(161) Странно (и) то, что его здесь нет.
(162) Странно, что его здесь нет.
150

Предложение (161) принадлежит к типу предложений,
образованных простой перестановкой, и его следует отличать от
предложений типа (162). Различия между ними заключаются, помимо
интонационной структуры, в том, что в предложении (161)
подлежащее более резко противопоставлено сказуемому и имеет
эксплицитно номинализованную форму 11.
7.4. В некоторых языках указанное различие отчетливо
выражается:
нем. (163) Da? er nicht hier ist, ist seltsam.
«*To, что он не здесь, странно'.
Es ist seltsam, da? er nicht hier ist.
«'Странно, что он не здесь',
англ. (165) That he isn't here, is strange.
«To, что он не здесь, странно'.
(166) It is strange, that he isn't here.
«'Странно, что он не здесь',
франц. (167) Il m'est agreable de partir (пример из Ru wet 1972).
«'Мне приятно уехать'.
Возникает вопрос, может ли предложение (160) соответствовать
предложениям типа (163) и (165), а предложение
(162)—предложениям типа (164) и (166)? И не является ли просто
особенностью русского языка, что в силу его тяготения к безличным
конструкциям точные эквиваленты предложений типа es ist
seltsam, it is strange имеют следующий вид:
(168> странно l4ToS X
странно, Jинфинитив + у...!'
Какие выводы можно сделать из этого для нашего описания?
Мы можем, видимо, построить особое описание для предложений
типа (162), (159) и (168), которое несколько отличалось бы от
описания предложений типа (160) и (161) и вместе с тем
отражало бы известное сходство предложений первого типа с
английскими, французскими и немецкими предложениями типа (166),
(167) и (164). В то же время близость предложений (160) и (162)
тоже будет объяснена. Во всяком случае, при таком описании в
базовой структуре придаточное предложение будет подлежащим.
Это означает, что оно включается в класс именных групп и, в
частности, приобретает способность изменяться по падежам. Я
хотел бы несколько пояснить это 12. Именную группу можно
объединить с предложением, если допустить рекурсивную связь * между
классом именных групп и предложением:
* Под «рекурсивностью» имеется в виду возможность применения данного
правила к результату его действия, поскольку в правой части правила
содержится NP. — Прим. ред.
151

(169) в форме графа
Это представление не случайно. Подобное правило нам
необходимо для описания относительных предложений:
(170)
Необходимо оно, кроме того, для описания структур типа (171):
(171) Np[np [факт] s [что он не пришел] s] np нас не беспокоил.
Это правило требуется также для описания следующих
синтаксических конструкций:
(172) Я знаю и Np[np[to]np э[что она поет]s]NP.
(173) Тревожило его и то, что Разумихин сейчас говорил о
Порфирии 13.
Цепочка np[np[to]np s [что Разумихин сейчас говорил о
Порфирии] s] np в предложении (173) является сентенциальным
подлежащим, которое, аналогично подлежащему в предложении (161),
поменялось местами со сказуемым.
Упоминавшаяся нами способность предложений, приравненных к
именным группам, изменяться по падежам обусловливает наличие
в русском языке местоименного катафорического вводного
элемента; его употребление факультативно, ср. примеры (174) — (175),
(177) —(178):
(174) Он один во все время отступления настаивает на np[np [теш]
[чтобы не давать сражений...]] («Л. Н. Толстой).
(175) Все близкие к Добролюбову люди настаивали, чтобы он
скорей ехал за границу (Л. Я. Панаева),
152

(176) Родители ограничились np[np[t^jw]s [что выписали через
какого-то корреспондента... какую-то мадам...] NP]Np (С
Аксаков) .
(177) И дядюшка хочет меня уверить в том, что счастье химера.
(178) И дядюшка хочет уверить меня, что счастье химера
(Я. Л. Гончаров),
Существенно, что вводный катафорический элемент появляется
отнюдь не во всех случаях. Его наличие/отсутствие определяется
различными факторами: коммуникативной нагруженностью
(рематическим статусом) сентенциальной NP (ср. примеры (174) и
(177)), видом предлога. При некоторых глаголах этот элемент
является обязательным и не может быть опущен, ср. (176). В
случае же инфинитивных оборотов он регулярно отсутствует 14:
(179) *np[to s [кататься на коньках]] приятно.
Итак, нам кажется приемлемой такая базисная структура, в
которой местоименное лексическое замещение группы NP' в
составляющей [NP' + S] словом то не происходит до тех пор, пока
не будут установлены соответствующие контекстные условия. То
есть категориальная сущность NP в глубинной структуре уже
является определенной, а поверхностная форма, зависящая от других
закономерностей, остается неустановленной. [...]
7.5. В заключение я хотел бы внести еще некоторые уточнения
в описание правила подъема в русском языке.
Подлежащее придаточного подлежащного предложения после
подъема сохраняет ту падежную форму, которую оно имело до
подъема:
(180) ...Гемпель выдвинул методологическое условие адекватности
объяснения, потребовав подтверждаемости эксплананса
всеми наличными эмпирическими данными. Этого оказалось
недостаточно для индуктивно-статистического объяснения.
(181) Оказалось, что этого недостаточно для
индуктивно-статистического объяснения.
Если это так, то и против интерпретации предложения (183) как
полученного в результате подъема из структуры, лежащей в
основе предложения (182), нельзя выдвинуть ни одного аргумента:
(182) Оказалось, что доктора нет в городе.
(183) Доктора не оказалось в городе (ср. Chvany 1975, 229).
Следует также обратить внимание на то, что согласование по
среднему роду глагольной формы оказалось в примере (180) и
оказалось в примере (181) объясняется различными причинами.
В предложении (180) употребляется подлежащная именная
группа этого, стоящая не в именительном, а в косвенном падеже, а в
предложении (181) мы имеем дело с нулевым подлежащим,
сопоставимым с подлежащим так называемых безличных предложений.
153

Класс глаголов, допускающих подъем, является четко
ограниченным. Так, глагол полагать, хотя и очень близкий в
семантическом отношении к глаголу считать, скорее всего, не допускает
подъема 15.
Яркая согласовательная аномалия обнаруживается при
подъеме из базовой структуры следующего типа:
(184) Какое счастье, что оказалось, что это неправда и вы живы.
Если анафорическое местоимение это, антецедентом которого
является предложение предшествующего текста, подвергается подъему,
будучи в базовой структуре подлежащим вставленного
предложения при сказуемом — предикатном имени, и становится
подлежащим вершинного предложения, то глагол согласуется так, как
это показано в примере (186). А именно, согласование происходит
по образцу вставленного предложения, которое в соответствии с
законами русского языка в прошедшем времени выглядит как:
(185) Это была неправда.
Поскольку данная модель повторяется и в предложении (186), то
по нашему мнению, эту особенность также можно использовать
как аргумент в пользу подъема. Ср.:
(186) Какое счастье, что это оказалась неправда и вы живы... вы
живы (В. Катаев).
ПРИМЕЧАНИЯ
1 О понятии связки см. прежде всего Zimеk 1963, 133.
2 Ср. Zimek 1963, с. 135: «Полусвязочные глаголы представляют собой
модификации значения связки быть». Там же содержится превосходный обзор
полусвязочных глаголов (с. 133—144).
3 История этого термина излагается в работе Postal 1974. Он был
предложен взамен различных бытовавших ранее обозначений типа pronoun replacement
(Rosenbaum 1967) или it-replacement (Ross 1967) в статье К. и П. Кипар-
ских «Факт» (Kiparsky 1970, с. 160) и получил широкое употребление
прежде всего благодаря названной работе П. Постала.
4 Это предложение, правда, может оказаться приемлемым в качестве
переспроса, т. е. предложения, вставленного в абстрактное «перформативное»
предложение-рамку, которое подчеркивает коммуникативную функцию вопроса и
проясняет ее при необходимости (ср. Ruzicka 1973b, 49).
5 Пример из «Словаря современного русского литературного языка», т. 1—
17, М., 1950—1965 (т. 5, с. 659).
6 См. Brecht 1974, 215, прим. 10: «Утверждение о наличии в русском языке
правила подъема является весьма спорным. Во всяком случае, несомненно, что
после этих глаголов (казаться, считать, признать и др. — Р. Р.) не может
употребляться инфинитив, и этот факт, как мне кажется, значительно ослабляет
аргументы в пользу признания подъема в русском языке». И там же, с. 201; «В
русском языке нет правила подъема, тогда как в английском и в латыни есть».
7 См. Chvany 1970 и 1972, 517; ср. также специальный анализ слова
должен в Chvany 1974, 78 |см. наст, сборник, с. 50 и сл. —Прим. ред.]
8 Многочисленные примеры таких предложений, попарно связанных друг с
другом посредством подъема, разбираются в статьях Ruzicka 1966а и 1971.
9 Ср. также замечание в работе Chvany 1975, 230: «Не оказалось, что +S
грамматически неправильно».
154

10 Ср. также приводимый К. В. Чвани пример неправильного предложения:
* Доктора оказалось не в городе (Chvany 1975, 229).
11 Интересные соображения по этому поводу можно найти в работе
Comrie 1971.
12 Ср. описания, содержащиеся в работах Ruzicka 1971; 1968; 1974.
13 Пример из работы Шахматов 1927; этот пример анализируется в
G 1 a d n е у 1965; ср. также Ruzicka 1968.
14 Подробнее об этом см. Ruzicka 1971, 697; Ivic 1972, 132 и сл.;
Conrad 1969.
15 Ср. Ruzicka 1971. Впрочем, здесь может проявляться известная
«динамичность» языковой системы, ведущая к колебаниям в употреблении, ср.: Или,
простите, полагаем журналиста — развязным, а он — скромен («Неделя», 1973,
№ 21).

II. ЧАСТИ РЕЧИ
Леонард Бэбби
ГЛУБИННАЯ СТРУКТУРА ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ
И ПРИЧАСТИЙ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
1. Выяснение взаимоотношений между полной (ПФ) и краткой
(КФ) формами прилагательного является традиционной проблемой
в русской грамматике. Русские лингвисты, работающие в рамках
таксономического описания языка, ограничиваются исследованием
семантических различий между ПФ и КФ в составе сказуемого —
единственной поверхностно-синтаксической позиции, в которой обе
формы имеют место (см. примеры 1а — b и разд. 9 ниже). Однако
эксплицитная грамматика русского языка должна учитывать
синтаксические отношения между ПФ и КФ как прилагательных, так
и причастий во всех поверхностно-синтаксических позициях. То
есть трансформационная грамматика современного русского языка
должна давать объяснение следующим
поверхностно-синтаксическим фактам:
(1) КФ не встречается в препозиции к имени:
(a) Она умна (КФ),
(b) Она умная (ПФ, им. п.),
(c) [умная (ПФ, им. п.) девушка] Np
(d) *[умна (КФ) девушка]^?
(2) Страдательные причастия (далее — СП) имеют и ПФ и КФ
{прочитан — КФ м. р., ед. ч., прочитанный — ПФ м. р., ед. ч. от
прочитать) и ведут себя в отношении поверхностной
дистрибуции так же, как прилагательные; ср. пример (19) с
примерами (8) —(10).
(3) Действительные причастия — ДП (читающий — ПФ м. р.,
ед. ч., им. п.) не имеют в современном русском языке краткой
формы (*читающу читающа и т. д.) *.
Факты, представленные выше, могут быть суммированы в
следующем виде2:
ПФ КФ
(4) Прилагательное и
страдательное причастие + +
Действительное
причастие + 0
Leonard H. Babby The deep structure of adjectives and participles in
Russian. — In: «Language», vol. 49, 1973, JSTs 2.
© «Language», 1973.
156

Адекватная грамматика русского языка должна отвечать на
вопросы: носит ли наблюдаемая в (4) несимметричность случайный
характер; существует ли более глубинное правило, соотносящее
между собой факт отсутствия КФ прилагательных и причастий в
препозиции к имени и факт отсутствия КФ у ДП. В данной статье
я попытаюсь показать, что поверхностные явления, описанные в
(1) — (3), синтаксически взаимосвязаны и предсказываются в
рамках трансформационной грамматики русского языка.
2. Из утверждения о том, что глубинная структура у всех
естественных языков более или менее одинакова, следует, что
экзотические, специфичные для данного языка грамматические категории
(или части речи), такие, как ПФ и КФ в русском, являются
трансформационно образуемыми, поверхностными категориями и
отсутствуют на уровне глубинной структуры 3. [...]
3. КФ и именительный падеж. В грамматиках русского языка
предполагается, что КФ прилагательного, встречающаяся лишь в
позиции сказуемого, всегда имеет форму именительного падежа
и, следовательно, согласуется в падеже с подлежащим. Однако ни
с семантической, ни с синтаксической точек зрения нет никаких
оснований считать КФ именительным или вообще каким бы то ни
было падежом (см. Аванесов — Сидоров 1945, 130;
Виноградов 1947,265 и Babby 1975а, § 2.11).
Представляется, что именительный падеж приписывается КФ
потому, что она согласуется с подлежащим в роде (весел м. р.
ед. д., весела ж. р. ед. ч.); по-видимому, подразумевается, что в
русском языке наличие у словоформы рода влечет за собой и
наличие падежа. Однако русские глаголы в прошедшем времени
также согласуются с подлежащим по роду (он знал м. р., ед. ч.,
она знала ж. р., ед. ч.), но при этом было бы совершенно
неправильно говорить об их падежном согласовании. Если признать, что
в русском языке род не обязательно подразумевает падеж, то
необходимость в приписывании именительного падежа КФ
отпадает. По той же причине отсутствует падежное оформление и у
КФ страдательных причастий (прочитан м. р., прочитана ж. р.,
прочитано ср. р.) 4.
4. КФ как главный глагол. Отказ от представления о
согласовании КФ со своим подлежащим по падежу позволяет выявить
важный факт современного русского языка: поверхностные формы
личного глагола и КФ прилагательных (а также и СП) могут быть
образованы от исходных форм с помощью одной и той же
трансформации, а именно: согласования глагола с подлежащим. Это
правило приписывает глаголу признаки рода, числа и лица
подлежащего 5. Трансформация согласования глагола с подлежащим не
приписывает первому признак падежа подлежащего. Таким
образом, мы видим, что КФ функционирует только как сказуемое, не
имеет падежа и проявляет себя в отношении согласования с под-
157

подлежащим как главный глагол. Эти и подобные им факты могут
быть объяснены вполне естественным способом: КФ является
главным глаголом своего предложения.
Явно глагольная природа КФ была замечена предшествующими
поколениями русских грамматистов (см. Шахматов 1941а, 190).
Среди последователей трансформационной грамматики Лакофф в
работе Lakoff 1970 приводит ряд правил английского языка,
в которых единообразно трактуются глагол и прилагательное, и на
основании этого утверждает, что прилагательные и глаголы
являются представителями одной лексической категории и различаются
единственным признаком (обозначим его [adj] ). В своей недавней
работе (Babby 1975а) я показал справедливость аргументов
Лакоффа для русского языка и привел ряд дополнительных
аргументов.
5. Связка. Коль скоро установлено, что КФ — это глагол,
можно показать, что связка была (ж. р., ед. ч.) — в предложениях
типа Она была красива или Она была обманута — представляет
собой поверхностную реализацию глубинного показателя времени
и не является глаголом на уровне глубинной структуры. Однако в
предложениях типа Она была в саду связка была выступает как
глубинный глагол с приблизительно теми же семантическими и
синтаксическими свойствами, что и находилась 6. При этом
показатель времени у глагола с признаком [— adj] инкорпорируется
в глагол с помощью морфологических правил (ср. Он походил на
отца с Он был похож на отца). При таком подходе большой
интерес представляют факты пассивизации глаголов совершенного
вида, демонстрирующие, что связка в предложениях, содержащих
КФ, не является глубинным глаголом. Так, предложения (5) и (6)
семантически эквивалентны и имеют общую глубинную структуру,
представленную в (7) :
(5) Они пригласили меня на вечер.
(6) Я был приглашен ими на вечер.
(7) Они + PAST + пригласи- + я + [на вечер] Adv.
Предложение (5) порождается из (7) трансформацией
согласования глагола с подлежащим (другие, не существенные для данного
материала трансформации, я опускаю). Затем по морфологическим
правилам из цепочки вида: показатель времени PAST + пригласи-
+ признаки, обусловленные согласованием с подлежащим, —
получается результирующая форма пригласили.
Предложение (6) порождается из (7) следующими
трансформациями:
(а) Пассивизация, кроме перевода прямого дополнения в
подлежащее, а исходного подлежащего в агентивное дополнение,
производит также замену признака [— adj] глагола совершенного
вида на [+ adj] 7. Этот последний шаг пассивной трансформации
158

необходим для учета того факта, что в русской грамматике, по-
видимому, нет синтаксического правила, позволяющего отличить
СП от прилагательного. Другими словами, пассивная
трансформация в русском языке заменяет глубинный глагол совершенного
вида на поверхностное, производное прилагательное 8. В конечном
счете именно это объясняет, почему ПФ и КФ страдательных
причастий имеют ту же поверхностную дистрибуцию, что и ПФ и КФ
прилагательных (см. (2)): поскольку трансформация пассивиза-
ции работает достаточно рано, правила, ответственные за
образование ПФ и КФ прилагательных, работающие позже,
автоматически построят ПФ и КФ страдательных причастий (см. результаты
трансформации редукции придаточного относительного в (19) и
(8)).
(б) Согласование глагола с подлежащим, действующее после
пассивной трансформации, приписывает признаки производного
подлежащего (я) главному глаголу (приглашен). Затем
морфологические правила переписывают цепочку — показатель времени
PAST + приглашен- + признаки, выработанные в результате
согласования с подлежащим — в результирующую составляющую
был приглашен, где был является поверхностной реализацией
показателя времени (PAST) для случая, когда главный глагол
снабжен признаком [+ adj] (ср. с был похож). Если же считать, что
был — глубинный глагол, то тогда предложения (5) и (6) нельзя
вывести из одной и той же глубинной структуры, поскольку для
(6) будет нужна глубинная структура с двумя глаголами, а для
(5) — с одним.
6. Действительные причастия в русском языке. Теперь, когда
мы установили, что КФ не имеет падежных характеристик и
является глубинным глаголом (в образовании которого участвовал
признак [+ adj] ) с приобретенным признаками рода, числа, лица,
мы можем перейти к обсуждению трансформационной истории
ДП, понимание которой весьма существенно для выяснения
трансформационных отношений между ПФ и КФ.
Представляется, что следующие пары предложений находятся
в одинаковых грамматических отношениях и являются
результатом одних и тех же синтаксических процессов. Все предложения
(Ь) получены из структур, соответствующих предложениям (а),
в результате одной-единственной трансформации, а именно —
редукции придаточного относительного:
(8) а. Мальчик (им. п.), который болен (КФ) ангиной, должен
лежать целую неделю.
b. Мальчик, больной (ПФ им. п.) ангиной, должен лежать
целую неделю.
c. *Мальчик, который больной ангиной, должен...
d. *Мальчик, болен ангиной, должен...
159

(9) а. В воздухе (предл. п.), который чист (КФ) и свеж (КФ),
пахнет гречихой.
b. В воздухе, чистом (ПФ предл. п.) и свежем (ПФ предл.
п.), пахнет гречихой.
(10) а. Девушка, которая сидит (личный глаг.) около пальмы,
очень красива.
b. Девушка, сидящая (ПФ ДП) около пальмы, очень красива.
c. * Девушка, которая сидящая около... .
d. * Девушка, сидяща около... .
На примере этих предложений видно, что та же трансформация,
которая ответственна за образование ДП (сидящая) от личной
формы глагола (сидит), производит также и ПФ прилагательного
(больной) от КФ (болен), а также — и ПФ СП от КФ СП, как в
примере (19) 9. Эти факты позволяют сделать важное обобщение,
которое не может быть произведено в рамках таксономической
грамматики русского языка; если считать, что КФ — это глагол,
то тогда ПФ может считаться его ДП (то есть КФ : ПФ = личная
форма глагола :ДП). Ниже эти соотношения будут рассмотрены
более подробно.
6.1. Проанализируем синтаксические процессы, участвующие в
порождении ДП. Глубинная структура именных групп в (11) и
(12) представлена на рис. 1.
(11) [Мальчик, который болен ангиной] Np
(12) [Мальчик, больной ангиной] Np
Следующие трансформации участвуют в выводе предложения 11
из структуры, изображенной на рис. 1:
Рис, 1

(I) Согласование глагола с подлежащим (первый цикл),
приписывающее признаки именной группы [мальчик] Np3 (род, число,
лицо) главному глаголу бол#н-, порождая бол#н- (м. р., ед. ч.,
3 л.).
(II) Образование придаточного относительного, заменяющее
[мальчик] NP3 на который м. р., ед. ч., им. п. Это последняя
трансформация при выведении предложения (11) из структуры на
рис. 1. Затем морфологические правила перепишут бол#н (м. р.,
ед. ч., 3 л.) как болен КФ. Заметим, что поверхностная категория
КФ соответствует глубинной категории V с признаком [+ adj]
плюс признаки, полученные при трансформации согласования
глагола с подлежащим.
Вывод предложения (12) из структуры на рис. 1 использует
те же трансформации, что и в случае предложения 11, то есть
(I) и (II) плюс необязательную трансформацию редукции
придаточного относительного, дающую промежуточную структуру
(см. рис. 2).
Рис. 2
Структура на рис. 2 может привести, однако, к явно неверному
заключению, что глагольная составляющая [болфн ангиной]ур
является предложением.
Аналогичная проблема возникла с некоторыми производными
структурами в английском языке, и в работе Ross 1969b
предлагается некоторая условная операция: «опущение сентенциального
узла (S-узла)», где неветвящиеся S-узлы соответствуют
вставленным предложениям. Имеются серьезные причины
(основывающиеся на предложениях типа Она позволила Ивану целовать себя)
считать, что некоторый вариант опущения S-узла должен
существовать и в русском языке (см. Babby 1975а, § 3.12).
6 Зак. 108
161

Когда S-узел на рис. 2 убирается по правилу опущения S-узла,
То составляющая бол#н (м. р., ед. ч., 3 л.) включается в именную
составляющую NPi и соответственно получает ее признак падежа
(именительный) по правилу приписывания падежа
—трансформации, которая «снабжает» признаком падежа вершинной NP все
ее компоненты, которым он может быть приписан (Ross 1967, 81,
сноски). Опущение S-узла и приписывание падежа превращают
структуру на рис. 2 в структуру на рис. 3, окончательную для
предложения 12.
Рис. 3
Затем ио морфологическим правилам из бол^н + признаки,
полученные от согласования глагола с подлежащим + признак
падежа, приобретенный в результате приписывания падежа,
получится больной (ПФ м. р., ед. ч., им. п.).
При сравнений деривационных историй предложений 11 и 12
видно, что ПФ на более глубинном уровне является КФ,
введенной с помощью трансформаций в именную группу, где она
приобретает признаки падежа. Более точно, поверхностные категории,
именуемые ПФ {больной) и КФ {болен), обе образуются из одной
и той же глубинной категории {болфн) — глагола с признаком
[-f-adj]. В случае приобретения этой категорией только признаков
рода, числа, лица возникает КФ; если же к этому добавляется
еще и признак какого-то падежа — перед нами ПФ (см. разд. 2).
Это соотношение может быть сформулировано еще и другим
способом: производные категории ПФ и КФ находятся в
дополнительном распределении относительно вхождения в именную группу10.
Точно так же ДП {сидящая) образуется от личной формы
глагола {сидит), когда в результате опущения S-узла она вводится
в именную группу и приобретает тем самым признак падежа этой
ИГ. Форма сидит образуется, как и в случае с КФ, из глубинного
глагола {сиди-) в результате его согласования с подлежащим.
Трансформационно соотнесенные пары предложений типа (13) не
162

оставляют сомнений в том, что ДП есть личный глагол,
приобретший признак падежа (в данном случае — предложного):
(13) а. Мы говорим о девушке, которая сидит за столом.
Ь. Мы говорим о девушке, сидящей за столом.
6.2. Для выявления синтаксической связи между ПФ и КФ
я использовал трансформацию редукции придаточного
относительного. Но эта связь значительно более общего типа (см. Babby
1975а, гл. 3): любая трансформация, связанная с опущением S-узла
и приписыванием падежа (например, подъем подлежащего и
опущение кореферентных ИГ), будет образовывать ПФ из КФ,
существующей на более глубоком уровне (или ДП из личной формы
глубинного глагола). Так глубинная структура примеров (14 а — b)
содержит вставленные предложения, не являющиеся
придаточными относительными:
(14) а. Я застал его готовым (ПФ тв. п.) уехать.
b. Я застал его целующим (ПФ тв. п.) руки у жены.
6.3. Деривация, предложенная в этой статье для причастий
(активных и пассивных) и прилагательных (полных и кратких),
опирается на некоторые существенные предположения о природе
глубинных и поверхностных категорий или «частей речи» (см.
разд. 2) ; целью данного раздела является их эксплицирование.
Глубинные категории вводятся базовыми правилами и
обозначаются соответствующими узлами (N, V, Р, ADV и т. д.).
Поверхностные, или производные, категории не существуют на уровне
глубинной структуры: они выводятся из глубинных категорий,
когда предложение (по большей части вставленное), содержащее
глубинную категорию, подвергается трансформации. Таким
образом, производные категории выступают в тех составляющих
поверхностной структуры, которые не встречаются на уровне
глубинной структуры (примечательным исключением служат СП).
Например, ДП появляются в поверхностной структуре в тех случаях,
когда главный глагол вставленного предложения вводится в
именную составляющую более высокого ранга посредством опущения
S-узла; результирующая составляющая вида [... V ...]np не
существует в глубинной структуре и поэтому ее достаточно, чтобы
определить категорию «действительное причастие» (аналогично
составляющая [NP...]s достаточна для определения функций «быть
подлежащим такого-то предложения»). Соответственно не существует
специальных узлов для таких производных категорий, как
«действительное причастие», «страдательное причастие», «ПФ», и
«деепричастие», так же как нет узлов, обозначающих функции типа
«подлежащее», «дополнение» и т. д. (см. Chomsky 1965, § 2.2).
Учебные грамматики русского языка предлагают образовывать
причастия и деепричастия от глаголов; но приведение
соответствующих морфологических правил затемняет следующий важный
факт: не существует специальных трансформационных правил,
б*
163

единственной целью которых является образование производных
категорий из глубинных. Поэтому ДП могут быть представлены
как побочный продукт редукции придаточного относительного, но
при этом они не должны ассоциироваться только с этой
трансформацией, чему свидетельством пример (14). Действительные
причастия в русском скорее ассоциируются с символом V в особой
производной составляющей ([... V...]np), нежели с одной из тех
трансформаций, которые могут к такой составляющей привести.
Аналогично СП возникают только посредством пассивизации,
однако пассивная трансформация не всегда имеет своим результатом
СП (см. сноску 7) 11.
Такая двухуровневая интерпретация понятия «части речи»
очень полезна, поскольку она отражает тот факт, что некоторые
категории являются более базовыми, а некоторые — более
периферийными (ДП, например, малоупотребительны в разговорном
русском). Она также свидетельствует в пользу существования
универсальной базы, поскольку утверждает, что экзотические
категории типа ПФ и КФ прилагательных и причастий не
принадлежат глубинной структуре русского языка *.
7. Факты, представленные в разд. 6, позволяют нам вернуться
теперь к объяснению фактов в (1) — (4).
7.1. Препозитивные прилагательные и причастия (см. (1))
образуются из препозитивных же редуцированных придаточных
относительных (см. Babby 1975а, гл. 1). Соответственно,
поверхностной структурой для (15) служит (16), а для (17) — (18)
(см. (19d)):
(15) Больной ангиной мальчик должен лежать целую неделю.
(16) [[больной ангиной]vp мальчик]NP должен...
(17) Сидящая около пальмы девушка очень красива.
(18) [[сидящая около пальмы]Vp девушка]Np очень...
Это объясняет, почему русские препозитивные прилагательные и
причастия не могут иметь краткую форму: они обязательно
входят в именную группу, поэтому получают признак падежа и,
следовательно, оформляются морфологическими правилами в виде
ПФ (см. разд. 6.1).
7.2. Стр а дательные причастия (см. (2)). В разд. 5
отмечалось, что когда пассивной трансформации подвергается
предложение, содержащее глагол совершенного вида, то признак
'[—adj] у этого глагола меняется на [+ adj]. Иными словами, СП
(см. сноску 9) с синтаксической точки зрения является
производным прилагательным, чье поведение идентично поведению
глубинного прилагательного во всем, что касается трансформаций,
которые следуют за пассивизацией. Отсюда вытекает, что СП
* Более подробно проблема частей речи рассматривается автором в другой
статье, содержащейся в настоящем сборнике («К построению формальной теории
„частей речи"»). — Прим. ред.
164

должно вести себя как глубинное прилагательное и в том случае,
когда речь идет о вхождении в именную группу и приобретении
признаков падежа. Поэтому у СП имеется как ПФ, так и КФ
с той же поверхностной дистрибуцией, что и у глубинного
прилагательного (ср. (19) с (8) — (10)):
(19) а. Волк, которого выследил (активный глагол) охотник,
забрался в чащу.
b. Волк, который был выслежен (КФ СП) охотником,
забрался в чащу.
c. Волк, выслеженный (ПФ им. п. СП) охотником, забрался
в чащу.
d. Выслеженный охотником волк забрался в чащу.
Предложение (19Ь) выводится из структуры, соответствующей
предложению (19а), посредством пассивизации в придаточном
относительном; выслежен является, с точки зрения всех
последующих трансформаций, КФ прилагательного. Предложение (19с)
выводится из структуры, соответствующей предложению (19b),
посредством редукции придаточного относительного, опущением
S-узла и приписыванием падежа: выслеженный (ПФ им. п.)
образуется из КФ выслежен точно таким же способом, как больной
(ПФ им. п.) образуется из КФ болен в (8), а именно — в
результате приписывания признака падежа. Предложение (19d)
выводится из структуры, соответствующей (19с), посредством
препозитивного вынесения редуцированного придаточного
относительного— аналогично тому, как (15) выводится из структуры,
соответствующей (8Ь), и (17) —из (10b).
7.3. Действительные причастия (см. 3). В данном
пункте трансформационного описания русского языка уже вполне
очевидно, что то, что традиционно называется действительным
причастием (сидящий), является производной категорией,
выступающей в поверхностной структуре в тех случаях, когда
глубинный глагол, не подвергшийся пассивизации, вводится посредством
трансформации в именную группу, где он приобретает признак
падежа (см. (10) и (14b) ). Из этого определения вытекает
невозможность наличия КФ у ДП в современном русском языке. ДП
не существует вне именной группы и, следовательно, всегда
обладает признаком падежа; КФ (см. разд. 6) по определению
является глаголом (V), лишенным падежной характеристики.
Поэтому ни относительное местоимение который (ПФ м. р., ед. ч.,
им. п.), ни ДП не имеют краткой формы по одной и той же
причине— оба обязательно входят в именную группу.
8. В разд. 1—7 было показано, что поверхностное
распределение глаголов и причастий в современном русском языке зависит
.от вхождения в именную группу. Результаты исследования могут
быть обобщены в следующем виде.
165

(20) VP NP
личная форма глагола ДП
КФ прилагательного ПФ прилагательного
КФ СП ПФ СП
Из этого следует, что прочерк в парадигме, отмеченный в разд. 4,
есть артефакт лингвистического описания, связанный со способом
упорядочивания поверхностных фактов, а не отражение
структуры, присущей русскому языку.
9. ПФ и КФ прилагательного в позиции сказуемого. Теперь мы
можем коснуться проблемы семантических различий между ПФ
и КФ прилагательных в позиции сказуемого. Различие в
значении предложений типа (21) и (22) может быть объяснено, если
считать, что предикативная ПФ получена из более глубинного
рестриктивного придаточного относительного в составе
сказуемого. То есть предикативная ПФ в литературном русском
представляет собой безвершинное редуцированное относительное
предложение, функционирующее как именное сказуемое*.
* Автор имеет в виду глубинную структуру вида:
В ней содержится безвершинное относительное предложение (обведено
квадратом), из которого в результате действия трансформации получается поверхности
на я структура
166

(21) Ёлка высока.
(22) Елка высокая.
Соответственно над ПФ высокая в (22) непосредственно
доминирует именная группа (вершинная NP глубинного придаточного
относительного); над КФ высока в (21) такой доминирующей
NP нет. Поэтому, хотя ПФ и КФ встречаются в поверхностной
структуре в одной позиции — сказуемого, они тем не менее
находятся в дополнительном распределении относительно вхождения
в именную группу, так что не возникает противоречия
трансформационному объяснению происхождения ПФ и КФ,
предложенному в разд. 1—8.
Имеется большое число фактов, свидетельствующих в пользу
того, что значение предложения, содержащего ПФ в сказуемом,
может быть объяснено в терминах глубинного придаточного
относительного (см. Babby 1975а, гл. 4; Исаченко 1963, 61—93).
Возможно, что самым важным из подтверждающих это фактов
является тот, на который предыдущие исследователи не обращали
внимание, а именно: как раз при тех подлежащих, которые не
могут определяться с помощью рестриктивного придаточного
относительного, невозможна и ПФ в сказуемом:
(23) а. Пространство бесконечно.
b. *Пространство бесконечное.
c. * [пространство, которое бесконечно] np.
Этот факт русского языка может получить объяснение, только
если в нашей грамматике предикативная ПФ порождается из
глубинного придаточного относительного. Пространство — это
имя единичного объекта, образующего класс, в котором есть
только один элемент и поэтому оно не может быть
определено рестриктивным адъюнктом, функцией которого является
выделение одного элемента из множества сходных или
одинаковых.
(см. Babby 1975а, 150—151). — Прим. ред.
167

Если согласиться с объяснением происхождения
предикативной ПФ, предложенным в данной работе, то становится понятным,
что предложения (23b) и (23с) грамматически неправильны по
одной и той же причине.
Традиционные русские грамматики обычно утверждают, что
предикативная ПФ обозначает постоянное свойство субъекта, в
то время как КФ — временное состояние или свойство.
Неадекватность этого определения становится очевидной из примеров типа
(23), так как из этого определения должно следовать, что
предложение (23а) неправильно, а (23b) — правильно.
Итак, предикативная ПФ образуется из глубинного
придаточного относительного и поэтому неизменно указывает на класс, к
которому относится подлежащее (см. 22). КФ является главным
глаголом своего предложения и не выводится подобным образом
из более глубинного представления; поэтому КФ не маркирована
в плане указания на класс подлежащего 12.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Формы типа исчерпывающ — КФ м. р., ед. ч., исчерпывающа — КФ ж. р.,
ед. ч., блестящ, раздражающ и тому подобные с синхронической точки зрения
суть краткие прилагательные, а вовсе не КФ действительных причастий — так
же, как рассеян является (с синхронической точки зрения) КФ прилагательного,
а не СП, образованным от глагола рассеять. В пользу этого утверждения говорят
следующие факты:
(I) Прилагательные на -щ- всегда имеют значение, отличное от глаголов,
с которыми они соотносятся, что не характерно для
трансформационного отношения. Например, исчерпывать означает 'делать пустым,
опустошать', а исчерпывающ значит 'завершенный, полный', напр.: Списки
неправильных форм исчерпывающи. Одно из значений слова блестящ —
это 'успешный, удачный', в то время как блестеть этого значения не
имеет.
(II) Как и собственно прилагательные, КФ на -щ- образуют наречия образа
действия на -о/-е: предостерегающе (Пёс заворчал предостерегающе),
исчерпывающе (ср. рассеянно); от причастий наречия не образуются.
Формы типа исчерпывающий, исчерпывающая могут в таком случае быть
либо ДП, либо ПФ прилагательного.
2 ПФ страдательного причастия в русском языке возможна, но редка (см.
Галкина-Федорук 1958, 171). Лучше всего это может быть объяснено с
помощью тех же самых ограничений, которые запрещают прилагательным типа
прав, готов иметь ПФ при употреблении их в позиции сказуемого, хотя в других
конструкциях они, как и СП, могут обладать ПФ: Они считают себя правыми.
3 В другом месте (см. Babby 1971, § 4.2) мною представлены аргументы
против введения категорий ПФ и КФ в глубинную структуру с помощью правил
развертывания вида:
Прилагательное -»»
4 ПФ может оформляться любым падежом. В предикативном употреблении
она бывает только в именительном или в творительном (см. Babby 1975а, с. 295).
6 В формах непрошедшего времени русского глагола формально выражены
лицо и число (он знает 3 л., ед. ч.; ты знаешь 2 л., ед. ч., вы знаете 2 л., мн. ч.),
( 1
I КФ J
168

но не род (она знает 3 л., ед. ч.). В формах прошедшего времени формально
выражен род (в ед. числе) и число (он знал м. р., ед. ч., она знала ж. р., ед. ч.,
они знали мн. ч.), но не лицо (ты знал м. р.-, ед. ч., оП знал м. р., ед. ч.).
В КФ прилагательного и СП выражен род (в ед. числе) и число (она
весела ж. р., ед. ч., он весел м. р., ед. ч., они веселы мн. ч.), но не лицо (ты весел
м. р., ед. ч., я весел м. р., ед. ч.), следовательно, они имеют те же формальные
согласовательные характеристики, что и глагольные формы прошедшего
времени.
Замечу, что в разд. 4 я утверждаю, что КФ обладает признаком лица, хотя
никогда не выражает его морфологически. Это утверждение не противоречит
интуиции (см. Виноградов 1947, 267). Однако возникает вопрос: возможно ли,
чтобы синтаксический признак, выраженный морфологически в одних категориях,
в других оставался бы формально не выраженным? Русский язык дает
множество свидетельств в пользу утвердительного ответа. Например, русским именам
имманентно присущ признак рода, однако во множественном числе (в отличие от
единственного) он морфологически не выражается (иначе дело обстояло в
древнерусском языке). То же самое явление иллюстрируется следующими
предложениями (а-предложения образованы из тех же глубинных структур, что и ?-пред-
ложения) :
(а) а. Они считают, что они правы.
?. Они считают себя правыми.
(б) а. Она считает, что она права.
?. Она считает себя правой.
Возвратное местоимение себя, выражающее формально только падеж (не
род и не число), образуется в обеих парах предложений из более глубинных
местоимений, которые выражают формально число (и — как в местоимении она
ж. р., ед. ч. — род). Это не означает, что признаки рода и числа уничтожаются
правилом рефлексивизации; просто по морфологическим правилам русского языка,
когда происходит трансформационное добавление признака возвратности, они
перестают быть выраженными. Эти два примера (их число может быть умножено)
позволяют сделать следующее общее утверждение: синтаксический признак,
морфологически выраженный в комбинации с одними признаками, по
морфологическим правилам не обязательно получает формальное выражение в комбинации
с другими признаками.
Замечу также, что в том случае, если мы не примем это положение, мы
будем вынуждены постулировать две практически идентичные трансформации
согласования основного глагола с подлежащим: одну для глаголов прошедшего
времени (приписывающую глаголу признаки рода и числа подлежащего) и
другую для глаголов непрошедшего времени (приписывающую число и лицо).
В изложенном выше материале я рассматриваю морфологические окончания
русского языка как результат постпозитивной сегментации пучков синтаксических
признаков.
6 Можно привести немало синтаксических доказательств двойственного
глубинного происхождения связки (см. Babby 1971, §§ 3.30—3.34; § 4.54).
Рональд Лэнгакер (в частной беседе) указал, что предложенный анализ
связки в предложениях типа Она была красива и Она была обманута
неадекватен, поскольку не объясняет того факта, что и связка была ж. р., ед. ч. и
основной глагол красива ж. р., ед. ч. согласуются с подлежащим она ж. р., ед. ч.,
в то время как наша трансформация согласования глагола с подлежащим может
приписывать признаки рода, числа и лица подлежащего только главному глаголу
(см. сноску б). Эта неадекватность может быть устранена, если связка будет
выводиться не из показателя времени, образующего составляющую глубинной
структуры, но из признака времени, приписанного главному глаголу. После
согласования глагола с подлежащим трансформация «сегментизации» скопирует
признаки времени, числа, рода и лица главного глагола и создаст из них в
поверхностной структуре составляющую (связку). Этот альтернативный анализ
связки объясняет факт согласования между подлежащим, связкой и главным
169

глаголом и не требует, чтобы мы отказались от простейшей формы правила
согласования глагола с подлежащим. Заметим также, что это решение не влечет
за собой усложнения грамматики, поскольку добавление трансформации
сегментирования уравновешивается исключением правила, которое «инкорпорирует»
показатель времени в глагол при наличии у последнего признака [—adj]. Другое
преимущество состоит в том, что правила сегментирования в большей степени
мотивированы для русской грамматики, чем правила инкорпорации (см.
сноску 5).
Была в предложениях типа Она была в саду является глубинным глаголом
с признаком [—adj], и сегментирования его признаков не требуется.
7 Пассивизация является единственным источником СП в русском языке.
Когда предложение, содержащее глагол совершенного вида, переводится в пассив,
то образуется «страдательное причастие прошедшего времени» (приглашен-) —
как в предложении (6).
Если главный глагол имеет несовершенный вид, то пассивная трансформация
просто добавляет показатель непереходности -ся/~сь— и никакого причастия не
образуется. Так конструкция Обсуждают вопрос трансформируется в Вопрос
обсуждается.
Трансформационный статус «страдательного причастия настоящего времени»,
например, узнаваем, КФ м. р., ед. ч., читаем, обсуждаем — в современном
русском мне не ясен и требует дальнейшего изучения. Хотя теоретически их можно
образовать от большинства глаголов несовершенного вида, на практике они
употребляются редко. Возможно, что самым правильным будет рассматривать те
несколько примеров, которые широко употребляются в разговорном языке как
прилагательные, а не как продукт трансформационного компонента.
8 Термин «прилагательное» будет употребляться и далее, обозначая глагол
с признаком [+adj].
9 См. в разд. 6.2 краткое обсуждение отношений между поверхностными
категориями и трансформациями, участвующими в их образовании.
*° Такой анализ ПФ проливает свет на то, почему в эксплицитной
грамматике русского языка нельзя утверждать, что КФ стоит в именительном либо в
другом падеже (см. разд. 3).
11 Деепричастия в русском языке образуются от глубинных глаголов (V),
входящих в наречную группу; они должны ассоциироваться с производной
составляющей [...V...]a<iv-p, а не с какой-либо из трансформаций, участвующих в
образовании такой составляющей.
12 Особенно важно все время иметь в виду, что предложенная
семантическая интерпретация верна не для предикативной ПФ и КФ, взятых сами по себе,
но, как это было показано, для всей глубинной структуры тех предложений, в
которых они содержатся. Этот тезис обладает исключительной значимостью для
моего предположения о том, что поверхностные КФ и предикативная ПФ —
обе — происходят из глубинного глагола с признаком [+adj]. Другими словами,
если бы вдруг выяснилось, что постоянность и непостоянность (или какое-либо
другое семантическое различие) являются свойствами, внутренне присущими
соответственно предикативной ПФ и КФ, то их нельзя было бы считать одной и
той же категорией в глубинной структуре, где как раз и действуют правила
семантической интерпретации.

Леонард Бэбби
К ПОСТРОЕНИЮ ФОРМАЛЬНОЙ ТЕОРИИ
«ЧАСТЕЙ РЕЧИ»
1.0. Введение. В настоящей статье я собираюсь предложить
формальную теорию частей речи в рамках трансформационной
грамматики (ср. обсуждение «формальной» и «содержательной»
грамматики в статье Lyons 1966, 210). Эта теория основана на
том предположении, что существует небольшое конечное число
универсальных категорий, например: N (существительное), V
(глагол), ADV (наречие), Р (предлог — послелог) и т. д., — и эти
«исходные» категории можно так или иначе реализовать в любом
языке в виде присущей только данному языку системы частей
речи. Всякая адекватная теория частей речи должна объяснять,
как это делается. Так, например, она должна объяснять, каким
образом исходная категория V реализуется в поверхностной
структуре данного языка в виде инфинитива, деепричастия, причастия,
супина и т. п., то есть таких категорий, ни одна из которых не
является универсальной.
Излагаемая ниже теория может быть резюмирована
следующим образом. Категории, вводимые базовыми НС-правилами,
универсальны (их можно назвать исходными категориями).
Исходные категории подвергаются действию трансформационного и
морфологического компонентов грамматики, в результате чего
они превращаются в те сущности, которым посвящено
большинство исследований о частях речи, а именно — в поверхностные,
присущие конкретному языку части речи. Например, категория
«активное причастие» в русском языке, как будет показано ниже,
не вводится НС-правилами, а представляет собой часть речи в
рамках поверхностной структуры, производную от более
глубинной глагольной группы (VP), подвергшейся специфическим
изменениям в результате действия трансформационных и
морфологических правил.
Я рассмотрю две различные гипотезы относительно того,
каким образом исходная категория реализуется в виде той или иной
Leonard H. Babby. Towards a formal theory of «Parts of speech».—In:
«Slavic Transformational syntax», ed. by R. Brecht and С Chvany, University of
Michigan. Ann Arbor, 1974, p. 151 — 181,
© Leonard H. Babby, 1974.
171

части речи в поверхностной структуре. Это — «признаковая
гипотеза» и «конфигурационная гипотеза». Будет показано, что
правильной из них является «конфигурационная гипотеза».
К сожалению, терминология, которая обычно используется в
рассуждениях о частях речи, создает обманчивое впечатление, что
«соответствующие» части речи в разных языках представляют
собой одно и то же. Например, и в русском, и, скажем, в турецком
языке имеется инфинитив, но синтаксические свойства
соответствующих конструкций совершенно различны. Инфинитив в
турецком ведет себя явно как именная группа (NP): в позиции
дополнения он принимает падежные окончания, которых требует
управляющий глагол (в приводимых ниже примерах yuzmegi—
это аккузатив от инфинитива yuzmek 'плавать', a gormege — это
датив от gormek 'видеть'; датив служит для выражения цели при
глаголах движения).
(1) а. Yuzmegi severim.
'плавать я-люблю' =
'Я люблю плавать',
b. Dun onu gormege gittik.
'вчера его видеть мы-пошли' =
'Вчера мы пошли его повидать'.
В отличие от турецкого в русском языке инфинитив не
склоняется, поэтому считать его именной группой нельзя.
Заметим, что проблемы, связанные с формулировкой теории
частей речи, сходны с теми, с которыми мы сталкиваемся при
формулировке теории падежа: опасно говорить о «дативе
вообще» или «номинативе вообще» (точно так же, как и об
«инфинитиве вообще»), не указывая вполне эксплицитно, что в каждом
конкретном языке эти падежи ведут себя по-разному. Последнее
утверждение позволяет отметить важный параллелизм между
системами падежей и глагольных частей речи в русском языке:
точно так же, как исходная категория N реализуется в
поверхностной структуре в форме того или иного падежа, исходная
категория V реализуется в поверхностной структуре в виде той
или иной глагольной части речи (ниже мы еще вернемся
к этому параллелизму) *.
* Термин «глагольные части речи» (verbal parts of speech) употребляется
здесь применительно к тем категориям, которые выпадают из типичной для
глагольной парадигмы системы спряжения — к причастию, деепричастию и
инфинитиву. В русской лингвистической традиции эти категории обычно все же
считаются формами глагола (со всеми необходимыми при этом оговорками), для чего
они формально подводятся под болсе общую категорию репрезентации глагола.
Стремление быть верным оригинальному авторскому взгляду на эти категории
заставляет, однако, предпочесть необычный термин «глагольные части речи» более
традиционным обозначениям этих понятий. — Прим. перев.
172

Предлагаемая здесь теория частей речи базируется в первую
очередь на моем исследовании глагольных частей речи в русском
языке, но я полагаю, что эта теория приложима и к другим
языкам.
2.0. Глаголы и прилагательные. Прилагательные в русском
языке имеют две морфологические формы: краткую форму (КФ),
которая выступает в предикативной позиции (2а), и полную
форму (ПФ), которая может выступать либо в предикативной
позиции (2b), либо в позиции определения; краткая форма в
современном русском языке никогда не бывает определением (2d) 1.
(2) а. Весь вечер Николай был молчалив.
b. Николай молчаливый, больше любит слушать.
c. [молчаливая девушка] np
d. * [молчалива девушка] np
(полная форма обсуждается в разделе 3.0).
В своих работах (Babby 1975а, 1973) я представил
аргументы в пользу того, что КФ прилагательных в русском языке —
это на самом деле глагол (V) ; от класса тех глагольных
элементов, которые традиционно именуются «глаголами», КФ
отличается только наличием признака [+А] 2. То, что традиционно
именуется «личной формой глагола» (например, Он читает/читал),—
это исходный V с признаком [—А], приобретший признаки рода,
лица и числа в результате трансформации «Согласование
сказуемого с подлежащим». Таким образом, в русском языке нет нужды
вводить категорию «прилагательное» или «глагол в личной
форме» посредством НС-правил.
Мое описание КФ позволяет также объяснить, почему кратким
формам прилагательных никогда не приписывается падеж (ср.
Babby 1975а, § 2.11): ведь глаголы в общем случае не
согласуются по падежу с существительным-подлежащим.
Предложенное описание может быть проиллюстрировано
следующим трансформационным выводом:
(3) Девушка похожа на мать.
Исходной структурой для (3) является (4).
(4)
173

Сейчас для нас в выводе предложения (3) из НС-структуры (4)
непосредственную актуальность имеет только одна
трансформация— это «Согласование сказуемого с подлежащим»: она дает
похож- [ж. р., ед. ч., 3 л.], из чего в результате работы
морфологического компонента грамматики получается словоформа
похожа3. Как показывает этот вывод, КФ представляет собой V
плюс признаки, обусловленные «Согласованием сказуемого с
подлежащим».
3.0. Синтаксис ПФ и КФ. В этом разделе предлагается
описание ПФ, применяемое в том случае, когда прилагательное
является определением к существительному. Синтаксическое
соотношение между ПФ и КФ лучше всего может быть
проиллюстрировано сопоставлением выводов предложений (5а) и (5b),
тождественных по значению и имеющих общую исходную структуру
(6)4.
(5) а. Я знаю девушку, которая похожа на мать.
b. Я знаю девушку, похожую на мать.
c. *Я знаю девушку, которая похожая на мать
d *Я знаю девушку, похожа/похожу на мать.
[Л]comp — это пустой узел комплементайзера * (см. Bresnan
1970; Emonds 1976); при глаголе, знай- имеется информация
об управлении прямым дополнением в винительном падеже ([асе])5.
* Комплементайзером в трансформационной теории называется особая
(начальная) позиция в структуре зависимого предложения, в которую помещается
информация о способе оформления синтаксической зависимости этого
предложения от его хозяина (т. е. главного предложения). Эта информация либо
присутствует в исходной структуре с самого начала порождения (например, указывается
конкретный подчинительный союз — что, чтобы и т. п.), либо помещается в
исходно пустой узел комплементайзера в результате работы трансформационных
правил (так возникают союзные слова в относительных предложениях — который,
гае и т. п.). — Прим. ne рев.
174

В первом цикле применения трансформаций — цикле
предложения Si — вывод осуществляется точно так же, как и для
предложения (3): трансформация «Согласование сказуемого с
подлежащим» копирует признаки рода, числа и лица, имеющиеся у
подлежащего [девушк-] np4, и переносит их к сказуемому похож-.
Трансформация «Приписывание падежа» копирует и переносит
признак [именительный падеж] от узла NP4 к терминальному
узлу девушк- (внутренней структурой предложной группы РР мы
здесь заниматься не будем).
В цикле предложения So действуют следующие
трансформации: а) «Образование придаточного относительного», в результате
чего происходит прежде всего замещение терминального узла
девушк- местоимением женского рода единственного числа
которая и перенос этого местоимения в пустой узел COMP; б)
«Согласование сказуемого с подлежащим» между я и знай-.
До этого момента вывод предложений (5а) и (5Ь) одинаков.
И вот, наконец, наступает критическое расхождение:
«Приписывание падежа» — это та единственная трансформация, которая
применяется в выводе предложения (5а), но не в выводе
предложения (5Ь). Эта трансформация копирует и переносит признак
[винительный падеж] (=[accj) от NP2 к узлу [девушк-]Np8
(заметим, что трансформация «Приписывание падежа» никогда не
может переносить признак падежа внутрь вставленного
предложения Si, и это объясняет, почему относительное местоимение
никогда не согласуется со своим антецедентом в падеже: *# не знаю,
кого это). В результате действия этих трансформаций плюс
морфологические правила получается (7)—поверхностная структура
для (5а).
(7)

Заметим, что ни в какой момент вывода предложения (5а) не
возникают узлы с пометой Adj [ective] < т. е. прилагательное. —
Прим. перев.> или «КФ».
В выводе предложения (5Ь) трансформация «Приписывание
падежа» следует не непосредственно за «Образованием
придаточного относительного» и «Согласованием сказуемого с
подлежащим» (как в случае с (5а)), а сперва применяется факультативное
правило «Сокращение относительного придаточного
предложения» 6, позволяющее опустить относительное местоимение,
стоящее в именительном падеже. В результате узел Si,
соответствующий вставленному предложению, больше не ветвится и может
быть удален в соответствии с общим соглашением об удалении
S-узлов (ср. Ross 1969а; Babby 1975а, § 3.11). И только после
«Сокращения относительного предложения» и «Удаления S-узла»
применяется теперь в выводе предложения (5Ь) трансформация
«Приписывание падежа»; она копирует и переносит признак [вин.
падеж] (=[асс]) от узла NP2 к узлу [девушк-]кр3 (как в (5а)),
а также к узлу похож-, который в результате удаления S-узла
входит теперь в составляющую NP2. Все это приводит к
окончательной производной НС-структуре предложения (5b) :
(8)
Получившаяся лексическая единица похож- [ед. ч., ж. р., 3 л.,
вин. п.] превращается морфологическими правилами в словоформу
похожую, то есть в ПФ. Итак, вывод предложений (5а) и (5Ь)
показывает, что ПФ — это исходная КФ, получившая в
трансформационном компоненте признак падежа. Точнее, и КФ, и ПФ
выводятся из исходного V, имеющего признак [+А]. КФ — это V,
получивший определенные признаки в ходе «Согласования
сказуемого с подлежащим», в то время как ПФ, в дополнение к этим
признакам, приобрела еще и признак падежа. Поверхностная
176

форма прилагательного в русском языке позволяет определить,
входит или не входит оно в составляющую NP. Другими словами,
предложенное описание эксплицитно показывает, что КФ и ПФ
находятся в дополнительном распределении с точки зрения их
вхождения/невхождения в составляющую NP (см. примечание 4);
можно даже сказать, что они представляют собой «контекстные
варианты» исходной категории V7.
Таким образом, нет необходимости порождать категории «КФ»,
«ПФ» и «прилагательное» посредством базовых НС-правил. Все
эти понятия могут быть определены на уровне поверхностных
структур, получаемых на выходе трансформационного компонента.
4.0. Активное причастие. Вывод КФ таков же, как и вывод
личной формы глагола (Он читает книгу). Теперь я собираюсь
показать, что, в сущности, одинаковый вывод имеют также ПФ
и активное причастие ([человеку читающий книгу]np).
Трансформационный вывод активного причастия, именуемого
в русских грамматиках также «глагольным прилагательным»,
будет продемонстрирован на примере следующих предложений: (9а)
с личной формой строится и (9Ь) с активным причастием
строящуюся; эти предложения имеют общую исходную структуру (10).
(Мы будем заниматься только деталями устройства предложной
группы (РР), стоящей в позиции обстоятельства.)
(9) а. Мой отец ездил на фабрику, которая строится недалеко.
b. Мой отец ездил на фабрику, строящуюся недалеко.
(10)
В первом цикле — цикле предложения Si — применяются
следующие трансформации: «Вынос вперед прямого дополнения», в
результате чего исходное прямое дополнение фабрик- помещается
в пустой субъектный узел NP2, так как в данном предложении
177

нет агентивной NP, способной заполнить этот узел (подробнее
см. Bowers 1981); далее, как бывает всякий раз, когда
посредством некоторой трансформации куда-либо перемещается или
вообще опускается прямое дополнение, автоматически включается
трансформация, добавляющая к глаголу морфему -ся (см.
Babby 1975b). Затем происходит «Согласование сказуемого с
подлежащим»— между подлежащим [фабрик-]kpi и сказуемым
стройся, в результате чего получается вставленное предложение
[COMP фабрик- [ж. д., ед. ч.] строй-ся [ж. р., ед. 4.]]si.
Заключительный цикл таков: применяется правило
«Образование относительного придаточного предложения», то есть
происходит замещение подлежащего NP2 фабрик- относительным
местоимением которая и перемещение этого местоимения в пустой
узел COMP. Эти трансформации переводят (10) в
промежуточную структуру (Н).
(11)
В выводе предложения (9а) остается применить только
трансформации «Согласование сказуемого с подлежащим» (между
отец и езди-) и «Приписывание падежа» (эта трансформация
пометит узел [фабрик-]^, признаком падежа [вин.] (=[асс])).
Потом будут действовать морфологические правила, которые и
дадут нам личную форму глагола строится.
В процессе вывода предложения (9Ь) к (11) применяются
следующие трансформации: факультативное правило
«Сокращение относительного придаточного предложения», опускающее
местоимение которая, и связанное с ним правило удаления узла Si,
соответствующего вставленному предложению. Это приводит к
тому, что и [фабрик-]^ и строй-ся становятся компонентами
178

одной составляющей NP (управляемой предлогом на). Таким
образом, когда включается трансформация «Приписывание
падежа», признак [вин.] копируется и переносится как к узлу фабрик-,
давая фабрик- [ж. р., ед. ч., вин. п.], так и к строй-ся, давая строй-
ся [ж. р., ед. ч., 3 л., вин. п.]. Морфологические правила затем
формируют словоформы фабрику и строящуюся.
Сравнение предложений (5) и (9) раскрывает полный
параллелизм синтаксического вывода ПФ прилагательного (похожую)
и активного причастия: и то и другое представляют собой
исходный глагол, приобретший признак падежа в дополнение к
признакам рода, числа и лица. Таким образом, КФ — это как бы
«личная форма прилагательного», а ПФ — как бы его активное
причастие. Другими словами, активное причастие [будь то
«настоящее» причастие или ПФ прилагательного] всегда трактуется
как личный глагол (с признаком соответственно [—А] или
[-f А]), который приобрел признак падежа, оказавшись в составе
именной группы NP 8.
Вывод активных причастий был проиллюстрирован
предложением, в котором производилось сокращение относительного
придаточного предложения, однако в принципе активное причастие не
следует ассоциировать непременно с исходной конфигурацией,
соответствующей относительному предложению, или с
трансформацией сокращения такого предложения: принципиальное значение
имеет наличие признака падежа, а каким образом он
появляется,— не столь важно. Так, в приводимом ниже предложении (12)
активное причастие появляется не из более глубинного
относительного предложения (ср. более подробное описание в Babby
1975а, гл. III).
(12) Я застал его сидящим в саду.
Иными словами, понятие «активное причастие» получает
определение в терминах поверхностной, а не глубинной структуры.
4.1. В представленном выше выводе активного причастия в
русском языке воплощено одно очень важное утверждение, а
именно: активные причастия не порождаются НС-правилами, то есть
нет исходной категории «активное причастие» и в глубинных
структурах не бывает узлов типа «группа активного причастия» *.
Активное причастие — это производная категория, или категория
поверхностной структуры: она представляет собой исходную
категорию V (с признаком [—-А]), которой в процессе применения
трансформаций были приписаны признаки рода, числа, лица и
падежа. «Группа активного причастия» представляет собой не что
* В русской традиции для обозначения этого понятия принят термин
«причастный оборот». — Прим. перев.
179

иное, как группу глагола (VP), главным элементом которой
является активное причастие. Этим объясняется, почему личная
форма и активное причастие данного глагола имеют одно и то же
лексическое значение, вид, время, залог (ср. -ся в (9)),
управление, одинаковые дополнения, наречные модификаторы и т. п. 9
Таким образом, предложенный выше синтаксический вывод
позволяет правильно предсказать, что личный глагол (или его группа)
и активное причастие (или его группа) будут обладать одним и
тем же лексическим значением, признаками субкатегоризации
<т. е. синтаксической сочетаемостью и управлением. — Прим. пе-
рев.у и сочетаемостными ограничениями <т. е. семантической
сочетаемостью.— Прим. перев.У; различие между ними лежит лишь
в форме и функции их главного элемента V.
Все, что было только что сказано о личной форме глагола и
активном причастии, остается, в сущности, верным и для
деепричастий, и для инфинитивных оборотов. НС-правила в русском
языке порождают только конфигурацию [... V ...]vp, а правила
лексического вставления обеспечивают заполнение ее только
базовыми корнями типа строй- знай- и т. п. (ср. Jakobson 1971а,
Babby 1976). Исходный глагол [знай-]у реализуется как личный
глагол знает, инфинитив знать, активное причастие знающий или
деепричастие зная в зависимости от «позиции» конфигурации
[... [знай-]у ...]vp в поверхностной структуре. Таким образом,
только главное слово этой VP зависит в своей реализации от
поверхностной структуры.
5.0. Признаковая гипотеза. Описание, данное
«прилагательному» и «глаголу» (разд. 2), ПФ и КФ (разд. 3) и, наконец,
активному причастию и личному глаголу (разд. 4), позволяет
сформулировать такое понимание частей речи, которое я буду
называть «признаковой гипотезой». В соответствии с этой гипотезой
часть речи представляет собой явление поверхностной структуры:
глагольная часть речи — это исходный глагол (V) с определенной
комбинацией признаков, одни из которых присущи ему с самого
начала, например [+А] или [—А], вид и т. п., а другие
являются приобретенными, например падеж, число и т. п. Этот V в
совокупности с той или иной комбинацией признаков
превращается морфологическими правилами в соответствующую
конкретную часть речи. При таком описании глагольные части речи могут
быть представлены в терминах признаковой гипотезы
посредством древовидной классификации (13) (ССП обозначает те
признаки, которые приписываются в ходе «Согласования сказуемого
с подлежащим»; римские цифры нумеруют различные пути по
этому дереву от V к соответствующей ветви для удобства ссылок;
знак «?» обозначает, что соответствующая ветвь дерева в
принципе возможна, но пока не рассматривалась).
180

В соответствии с признаковой гипотезой из V на выходе
морфологического компонента будет получаться личная форма глагола,
активное причастие, деепричастие или инфинитивный оборот в
зависимости от той комбинации признаков, которая набралась у
исходного главного слова этой глагольной составляющей в
трансформационном компоненте. В следующих разделах будет сделана
попытка проверить эту гипотезу, распространив область ее
приложения на другие глагольные части речи с признаком [—А] в
русском языке, а именно на инфинитив и деепричастие (к глагольным
частям речи с признаком [+А] мы вернемся в разд. 8.0). Говоря
точнее, правильность признаковой гипотезы ставится в
зависимость от того, смогут ли инфинитив и деепричастие быть
однозначно охарактеризованы наборами признаков на путях VI и VIII
в дереве (13) 10.
6.0. Деепричастия, инфинитивы и признаковая гипотеза. В
предыдущих разделах было высказано предположение, что
важнейшими признаками для определения глагольных частей речи в
русском языке являются падеж и те признаки, которые приписаны
глаголу трансформацией «Согласование сказуемого с
подлежащим». Наличие в русском языке четырех глагольных частей
речи — это эмпирический факт, а наше исследование личной формы
и активного причастия дает основание полагать, что указанные
два типа признаков как раз и могут быть использованы при
определении всех четырех глагольных частей речи.
Заметим, что два бинарных признака — скажем, X и Y —
позволяют различать как раз четыре различных категории:
(14) 12 3 4
X + + - -
Y + - + -
Следовательно, если признаковая гипотеза верна, то можно
автоматически объяснить, почему в русском языке глагольных частей
речи именно четыре, а не три или пятьдесят.
181

Переписав теперь таблицу (14) в более конкретном виде,
получим таблицу (15), которая есть не что иное как другой способ
записи ветви с признаком [—А] в дереве (13). Если мы хотим
принять признаковую гипотезу, то следует показать, что
инфинитив и деепричастие однозначно определяются совокупностями
признаков в колонках VI и VIII.
(15) V VI VII VIII
Падеж + + — -—
спп + - + -
? ?
6.1. Как показали недавние исследования, комбинация
признаков VI действительно определяет инфинитив в русском языке
То, что это действительно так, подтверждается следующими
фактами: (а) Было констатировано (Miller 1973, 346—347), что
инфинитивы в русском языке неизменно выступают в позиции
именной группы NP. Это означает, что им всегда должен быть
приписан признак падежа (который, впрочем, не выражается
морфологически) ; (Ь) Было сделано наблюдение
(Kiparsky—Kiparsky 1971), что инфинитив появляется в тех контекстах, где
отсутствует подлежащее, с которым данный глагол был бы
согласован. Вот почему инфинитивам не приписываются признаки,
обусловленные «Согласованием сказуемого с подлежащим» 11.
Что касается деепричастия, то в качестве определения у нас
остается набор признаков VIII, то есть по признаковой гипотезе
требуется, чтобы у деепричастия не было ни признака падежа,
ни признаков, обусловленных «Согласованием сказуемого с
подлежащим». По-видимому, это верно — ведь деепричастия в
русском языке представляют собой морфологически неизменяемые
глагольные формы, с синтаксической точки зрения выступающие
как наречия (в литературе они часто называются «глагольными
наречиями». Такое «отрицательное определение» наречия и
деепричастия было довольно распространено в советских
исследованиях по проблемам частей речи (ср. Шахматов 1941, § 490—
491; Поспелов 1955а, 89: «Своеобразное положение наречий в
системе частей речи всецело определяется отсутствием у них
категориальных грамматических признаков...»)12.
В следующих разделах я собираюсь более подробно разобрать
эту трактовку инфинитивов и деепричастий и показать, что она,
при всей ее внешней убедительности, в конечном итоге не верна,
а значит и признаковая гипотеза в целом не адекватна.
6.2. Инфинитивы как именные группы (NP). Ярким
свидетельством в пользу того, что инфинитив (инфинитивный оборот) В
русском языке представляет собой составляющую вида NP, мо-
182

жет быть наличие таких пар предложений, как (16а) и (16Ь)
(в соответствующем контексте предложения типа (16а) в
современном русском языке звучат вполне нормально, например: Он
пошел на концерт пианиста, слушать которого для него было
большим удовольствием).
(16) а. Вот книга, читать которую он начал.
b. Вот книга, которую он начал читать.
У предложений (16а) и (16b) одно и то же значение и одна и
та же исходная структура (17). Ради простоты мы ограничимся
рассмотрением только той именной группы, в которую входит
относительное предложение, и будем приводить глагол в
поверхностной форме.
(17)
Поскольку трансформация «Образование относительного
придаточного предложения» перемещает в пустой узел COMP
некоторую NP, постольку для лингвистов, считавших инфинитив
составляющей вида NP, было естественно предложить следующее
объяснение одновременного существования таких предложений,
как (16а) и (16b): трансформация «Образование относительного
предложения» допускает перемещение в узел COMP либо
именной группы NPi (что дает (16b)), либо именной группы NP2 (что
дает (16а)). Иными словами, поскольку читать которую
перемещается как цельная составляющая и поскольку трансформация
«Образование относительного предложения» предусматривает в
общем случае именно перемещение группы NP, предполагается,
что читать которую — это составляющая вида VP, которая
включена в более высокую (в НС-структуре) составляющую вида NP
(а именно в NP2 в структуре (17)),
183

Имеется целый ряд возражений против того, чтобы объяснять
предложение (16а) с помощью NP, доминирующей в
НС-структуре над составляющей [читать которую]^. Далее я как раз и
собираюсь представить аргументы, что узел NP2 в структуре (17)
не оправдан.
6.2. 1. Предложения типа (18) показывают, что по правилу
«Образование относительного предложения» деепричастие
перемещается в узел COMP тоже вместе с относительным местоимением
котор-, то есть ведет себя в этом смысле точно так же, как и
инфинитив.
(18) а. Вот книга, написав которую, он стал известным автором.
Ь. *Вот книга, которую он стал известным автором, написав.
(Предложения типа (18а) могут показаться несколько
неуклюжими, однако, как показывает следующий пример, они
грамматически совершенно правильны: Этот глагол движения передает
действие, осуществив которое, субъект вернется обратно (ср.
Рассудова 1968, 65).)
Однако же ничто не свидетельствует в пользу того, что над
деепричастиями в русском языке должен доминировать узел NP.
Таким образом, основываясь на предложениях типа (18а), мы
должны отвергнуть тот аргумент, что предложение (16а) якобы
убедительно свидетельствует о доминировании узла NP над
инфинитивным оборотом и, следовательно, о наличии признака падежа
у такого инфинитивного оборота; но это в свою очередь означает
несостоятельность признаковой гипотезы. Даже если бы было
возможно показать, что деепричастия — это составляющие вида
NP, признаковую гипотезу все равно пришлось бы отвергнуть.
Ведь тогда нужно было бы говорить о том, что признак падежа
есть и у инфинитивов, и у деепричастий; однако же распределение
признаков в дереве (13), на котором основана признаковая
гипотеза, предписывает наличие признака падежа либо у
деепричастия, либо у инфинитива, но не у обоих сразу. Поэтому как бы
ни анализировались предложения типа (18а), их существование
все равно заставляет нас отвергнуть признаковую гипотезу.
6.2. 2. Второй аргумент против того, что инфинитив — это
составляющая вида NP, состоит в следующем. Глагол перестать
не может иметь NP в качестве прямого дополнения (ср. *0н
перестал работу), а должен иметь инфинитивное дополнение (Он
перестал работать). Если бы все инфинитивы считались именными
группами, то тогда поведение глагола перестать можно было бы
описать только одним способом: сделать развертывание именной
группы при нем контекстно-зависимым, то есть потребовать,
чтобы эта NP развертывалась только в VP, но не в N [как все
нормальные NP]. Разумеется, это решение явно есть решение ad hoc,
поскольку оно ведет к изменению общей теории грамматики ради
описания поведения отдельного глагола.
184

Только что приведенный аргумент ясно показывает, что
инфинитивные дополнения не всегда представляют собой NP, а это
значит, что от признаковой гипотезы следует отказаться.
Правильная поверхностная структура для Он перестал
работать дана в (19) (см. более подробное рассмотрение глаголов
типа перестать в Babby 1975b).
6.3. Итак, я показал, что в то время, как деепричастие в
русском языке может быть определено через комплекс признаков
(13.VIII), инфинитив не является непременно именной группой
и, следовательно, не может быть определен как составляющая,
у которой всегда есть признак падежа. Это означает, что
инфинитив не может быть определен через комплекс признаков (13. VI),
и признаковую гипотезу нельзя считать верной 13.
7.0. Конфигурационная гипотеза. Анализ признаковой гипотезы
в разд. 6 дает достаточно оснований для того, чтобы усомниться
в ее адекватности. Ниже я собираюсь предложить другое
понимание частей речи, которое можно назвать конфигурационной
гипотезой.
7.1. В соответствии с конфигурационной гипотезой глагольные
части речи в русском языке могут быть однозначно определены
в терминах конфигураций поверхностной структуры, в которых
выступает исходная категория V. Таким образом, глагольные
части речи рассматриваются как контекстные варианты исходного
V при том, что контекстом для них оказывается поверхностная
НС-структура.
По признаковой гипотезе суффиксы, служащие показателями
той или иной части речи (например, -ть- для инфинитива, -щ- для
активного причастия и т. п.), вводятся морфологическим
компонентом грамматики и определяются наборами признаков, ранее
приписанных V. В отличие от этого конфигурационная гипотеза
предполагает наличие таких морфологических правил, которые
годились бы для переработки древесных структур. Но ведь как
185

раз для этого предназначены трансформационные правила.
Поэтому в дальнейшем целесообразно предполагать, что суффиксы,
служащие формальными показателями глагольных частей речи,
вводятся обязательными трансформациями низшего уровня, у
которых в «Описании структуры» * представлен V в составе
определенной конфигурации.
В конце разд. 1.0 была проведена параллель между
морфологическим падежом и глагольной частью речи; теперь можно
расширить этот параллелизм. Поверхностными падежами часто
маркируется позиция именной группы в поверхностной структуре,
то есть падеж может служить морфологическим средством
выражения той конфигурации в дереве составляющих, внутри которой
выступает данная NP (ср. Chomsky 1965, 221—222** Lyons
1966, 226)и. Таким образом, я утверждаю, что падежи и
глагольные части речи в русском языке — это «позиционные варианты»
исходных категорий N и V соответственно.
В нижеследующих разделах я собираюсь более подробно
разобрать каждую из четырех глагольных частей речи в русском
языке и попытаться выделить в структурах составляющих
определяющие их уникальные или инвариантные конфигурации.
7.2. Личная форма глагола. Исходный V в русском языке
реализуется в поверхностной структуре как личная форма всегда,
когда он попадает в следующую конфигурацию: [... [... V ...] Vp
...] s. При этом не имеет значения, является ли предложение S
вставленным или нет.
По признаковой гипотезе личная форма определялась
признаками, которые были скопированы и перенесены к
глаголу-сказуемому V от существительного-подлежащего посредством
трансформации «Согласование сказуемого с подлежащим». Одним из
преимуществ конфигурационной гипотезы является то, что
она позволяет объяснить, почему сказуемое в
предложениях без подлежащего (глубинного или
поверхностного) все же может быть выражено личной формой:
Хр решающим фактором здесь служит конфигурация, а
I не признаки, возникающие за счет «Согласования ска-
I зуемого с подлежащим». Так, например, однословное
v предложение (20а) состоит из одного личного
глагола; исходной структурой этого предложения служит
(20Ь).
TSU!$" (20) а. Темнело.
Ь. [см. рисунок слева]
* «Описание структуры» — регламентированный компонент в составе всякого
трансформационного правила, содержащий фрагмент НС-структуры, к которому,
собственно, и применяется данное правило. — Прим. перев.
** См. Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. Изд-во МГУ, 1972,
с. 210. — Прим. перев.
186

Окончание среднего рода единственного числа в Темнело и
третьего лица единственного числа в Темнеет — это результат
применения достаточно позднего морфологического правила,
прибавляющего признаки среднего рода, единственного числа и
третьего лица — «немаркированные» формы рода, числа и лица —
к тем V, которые еще не получили эти признаки за счет
«Согласования сказуемого с подлежащим» (ср. Babby 1975а, § 3.63;
важность этого правила станет яснее в ходе обсуждения наречий
в разд. 8.0).
То, что личный глагол ассоциируется с некоей поверхностной
конфигурацией, позволяет также учесть в нашем описании тот
факт, что такие «предикативы», как нельзя, надо, лень, пора
и т. п., функционируют как личные глаголы:
(21) а. Нельзя говорить с ней таким тоном.
Ь.
Как только мы поймем, что эти предикативы представляют
собой личные глаголы, одна из проблем русской грамматики,
которую так трудно было решить, перестанет быть проблемой.
Русским языковедам не удавалось объяснить, почему
сказуемые типа лень (а лень является также существительным
женского рода) не согласуются со связкой в таких предложениях, как:
(22) а. Мне лень вставать.
b. Мне лень было вставать.
c. *Мне лень была вставать.
Если лень в (22) — это личный глагол, то отсутствие
согласования со связкой у него вполне предсказуемо: ведь связка
согласуется с подлежащим, если таковое имеется, а лень — это не
подлежащее. Было стоит в среднем роде и единственном числе потому
же, почему и Темнело в (20а): здесь нет никакой NP на роль
подлежащего (ср. Miller 1973: 349, где дана другая трактовка
слов типа лень)г
187

Замечу, наконец, что конфигурация, соответствующая личному
глаголу, позволяет объяснить, почему у русских языковедов
всегда было ощущение, что личный глагол есть в некотором смысле
«основная» форма: конфигурация, соответствующая личному
глаголу, представляет собой в русском языке простейший возможный
вариант развертывания символа S посредством НС-правил,
приводящий к порождению полного предложения.
7.3. Активное причастие. В соответствии с анализом в разд. 4
активное причастие в русском языке может быть определено
посредством следующей конфигурации элементов НС-конструкции:
[... [... V ...] vp ...] Np. При таком определении активное
причастие как раз и будет таким исходным V, которому затем был
приписан признак падежа, поскольку трансформация
«Приписывание падежа» обязательно применяется к любому V, над
которым доминирует узел NP. Тем самым анализ в разделах 2—4
оказывается, по сути дела, правильным.
7.4. Инфинитив. [...] На основании тех трансформационных
выводов, которые обсуждались выше, можно полагать, что
инфинитивное дополнение в русском языке определяется следующей
конфигурацией: [... [... V ...]vp ...]vp (далее для простоты
«УР-над-УР»). Так, например, поверхностная структура
предложения Он перестал работать дана в (19), а верной поверхностной
структурой для относительного придаточного предложения в
примере (16Ь) будет (23).
(23)
7.4.1. [...] По отношению к утверждению, что конфигурация
«VP-над-УР» однозначно определяет инфинитив, предложения
типа (24) кажутся контрпримерами.
(24) Сидеть в темной комнате скучно.
В традиционных грамматиках русского языка инфинитивный
оборот сидеть в темной комнате считается подлежащим данного
предложения, а скучно — предикативным наречием. Тем самым
в них утверждается, что поверхностная структура предложе-
188

ния (24) такова: [[[сидеть в темной комнате]vp]np [скучно]Vp]s.
Однако предложение (24) синонимично с (25).
(25) Скучно сидеть в темной комнате.
Предложение (25) классифицируется в русских грамматиках как
безличное, в котором инфинитивный оборот является уже
дополнением при скучно. Соответственно поверхностная структура у
(25) такова:
(26)
Можно считать, однако, что (24) выводится из той же
исходной структуры, что и у (25), с помощью достаточно поздней
трансформации «Топикализация» (а ниже, в разд. 10.0,
предлагается принять, что правила топикализации могут действовать
после морфологических правил), тогда конфигурация «VP-над-
VP» как раз и будет иметь место в своей первозданной
целостности в тот самый момент, когда с опорой на контекст должна
действовать трансформация, создающая «показатель части
речи»— морфему -ть- (см. разд. 7.1.). Так что предложения типа
(24) на самом деле не являются контрпримерами к определению
инфинитива через конфигурацию «УР-над-УР».
Приведенный разбор предложений (24) и (25) выявляет
интересный факт: по-видимому, для того, чтобы доказать, что
описание с помощью конфигурации «VP-над-УР» верно, необходимо
показать, что инфинитивы, независимо от их поверхностной
позиции, происходят из глубинных дополнений. Только в ходе
дальнейших исследований можно будет получить подтверждение этой
гипотезы. Пока же данное определение инфинитива лишь дает
нам возможность связывать с каждой глагольной частью речи в
русском языке ее характерную функцию: деепричастия — это
обстоятельства, активные причастия — определения, личные
глаголы — предикаторы в предложении, а инфинитивы — дополнения 15.
7.5. Деепричастие. Теперь уже нетрудно найти ту поверхностную
189

конфигурацию, в которой глагольная группа VP реализуется
в виде деепричастия (ср. разд. 1.0, 4.1, 6.1). Выше уже
упоминалось, что деепричастие в русском языке — это глагольное наречие,
и потому с ним следует ассоциировать следующую конфигурацию
(АР обозначает наречную группу): [... [... V ...]Vp ..Jap
В пользу такого анализа имеется множество семантических и
синтаксических аргументов, а поскольку наречная природа
деепричастия почти общепризнана, здесь, по-видимому, нет нужды тратить
много места на то, чтобы приводить эти аргументы (подробные
доказательства целесообразности такого описания можно найти
в работе Babby 1979). Достаточно будет указать, что
деепричастия покрывают тот же диапазон значений, что и наречные
обстоятельства образа действия или обстоятельственные
придаточные предложения. Заметим, кстати, что деепричастия и
обстоятельства образа действия свободно сочиняются друг с другом.
(27) а. Девочка говорила быстро и не умолкая.
b. Спокойно и не торопясь он прилег.
c. Он отвечал шепотом и потупив голову.
d. Он шагал по улице бодро и не уступая дороги.
Поверхностной структурой для предложения (27а) является (28);
подробное описание наречий на -о со значением обстоятельства
образа действия дается в разд. 8.0.
(28)
7.6. В (29) подытожены все четыре важнейшие конфигурации,
которые обсуждались выше.
(29) Личная форма глагола [... [... V ...]Vp
Инфинитив [... [... V .. .]vp ...]vp
Активное причастие [... [... V ...]vp ...]
Деепричастие [... [... V ...]vp
...}'.
NP
АР
190

Сравнив эти конфигурации, можно дать объяснение тому
факту, что глагольных частей речи в русском языке четыре, а не две
или тридцать: имеется по одной глагольной части речи для
конфигурации [V]vp, входящей соответственно в состав каждого из
четырех главных типов НС-узлов, которые в поверхностной
структуре русских предложений способны непосредственно
доминировать над VP, и эти четыре типа узлов таковы: S, VP, NP и АР
(конфигурация [Р VPJpp в русском языке не встречается, в то
время как конфигурация [P[VP]np]pp дает, как и следовало
ожидать, активное причастие: Он не хочет говорить [ [о]р [
[случившемся]ур] np] рр).
Определение части речи должно даваться на уровне
поверхностной, а не глубинной структуры на том основании, что в
поверхностной структуре глагольная группа VP может входить в
такие конфигурации, которые не встречаются в глубинной
структуре, то есть не могут порождаться НС-правилами.
Преимущественной — по сравнению с другими категориями —
встречаемостью в поверхностной структуре глагольная группа обязана
воздействию трансформационных правил, создающих структуры
с новыми конфигурациями.
Вообще говоря, конфигурационная гипотеза может дать
объяснение тому, каким образом исходные категории реализуются
в данном языке в виде конкретной системы поверхностных частей
речи, с той же самой степенью адекватности, что и признаковая
гипотеза (ср. примечание 10). Контекстно-обусловленные
трансформации, обеспечивающие превращение той или иной исходной
категории в часть речи поверхностной структуры, являются
правилами низшего уровня, а тот контекст (или контексты), которым
определяется каждая конкретная часть речи, может различаться
от языка к языку.
7.7. В соответствии с конфигурационной гипотезой в
определении глагольных частей речи играют роль только те из главных
типов узлов НС-структуры, которые непосредственно доминируют
над составляющей вида [... V ...]vp; типы узлов,
расположенных в НС-структуре выше, несущественны. Так, например, группа
личного глагола определяется конфигурацией «Э-над-УР», и
символ предложения S здесь вполне может быть самым верхним S
в НС-структуре, или же, наоборот, сам может быть вставленным
в другое предложение S, символ которого располагается в
НС-структуре выше данного: [Иван сказал, [что пойдет
дождь] s] s. Это позволяет объяснить, отчего бывают инфинитивы,
вставленные в активный причастный оборот, деепричастные
обороты, вставленные в инфинитивный оборот и т. п. (ограничения
могут быть при этом, по-видимому, только стилистического
порядка). Например, в предложении (30а) деепричастный оборот
191

[[положив на колени ненужные руки]vp]ар вставлен в активный
причастный оборот.
(30) а. Он шел к старухе, сидевшей у окна, положив на колени
ненужные руки.
Ь. Он шел к старухе, которая сидела у окна, положив на
колени ненужные руки.
В определении части речи «деепричастие» в предложении (30)
задействована всего лишь конфигурация «АР-над-VP», а вопрос
о том, что, собственно, доминирует над конфигурацией [ [..
положи-] у ...]vp]ap, не имеет никакого значения.
В следующем предложении (31а) имеется деепричастный
оборот [[не вставая с постели]Vp]ар, вставленный в инфинитивный
оборот; сам же инфинитивный оборот вставлен в группу личного
глагола. Поверхностной структурой является (31Ь).
(31) а. Врач предписал больному лежать, не вставая с постели.
Ь.
Вывод предложений типа (31а) интересен еще и по другой
причине. В традиционных грамматиках русского языка
утверждается, что «подразумеваемый субъект» деепричастия должен быть
тождествен «подлежащему предложения», под каковым эти
грамматики имеют в виду самое верхнее, то есть самое главное
предложение. Однако тогда предложение (31а) оказывалось бы
грамматически неправильным, поскольку подразумеваемым субъектом
деепричастия не вставая здесь служит поверхностное косвенное
дополнение больному, а вовсе не подлежащее главного
предложения— слово врач (та же проблема встает и для предложения
(30а)): подразумеваемый субъект деепричастия — это слово
старухе, а не он). Эти факты, однако, не составляют проблемы в рам-
192

рамках того описания предложения (31 а), которое я здесь предлагаю.
Нам потребуется только переформулировать традиционное
правило установления кореферентности субъекта деепричастия
следующим образом: подразумеваемый субъект деепричастия
совпадает с глубинным субъектом следующей ближайшей вверх по
дереву глагольной группы VP (больной — это субъект глагола
лежать на более глубинном уровне).
Заметим к тому же, что предложение (31а) потенциально
неоднозначно: подразумеваемый субъект деепричастия может
интерпретироваться также и как врач, а не как больной (т. е. на
постели мог сидеть, говоря с больным, именно сам врач). Это
второе — и, надо сказать, гораздо менее вероятное — прочтение
может быть объяснено таким образом, что APi просто
порождается при VPi, а не при VP216.
7.8, «Гибридные» части речи. В. В. Виноградов
(Виноградов 1947, 384) называет деепричастия и активные причастия
«гибридными частями речи», имея в виду тот факт, что эти
категории не являются независимыми частями речи, а совмещают
в себе семантические и синтаксические свойства более базовых
частей речи. Деепричастие, например, он рассматривал как гибрид
глагола и наречия.
Гибридные части речи, по мнению Виноградова, нестабильны;
так, про деепричастие говорится, что оно в плане синхронии
склоняется то к тому, чтобы превратиться в глагол, то к тому, чтобы
превратиться в наречие (см. с. 386—387). Направление этого
движения зависит от ряда факторов. В частности, говорится, что
«превращение» деепричастия в наречие предотвращается
эксплицитно выраженным залогом (особенно наличием частицы -ся) и
глагольным управлением.
Конфигурационная гипотеза позволяет нам отразить тот факт,
что деепричастие обладает как свойствами глагола, так и
свойствами наречия, не требуя, однако, того, чтобы вводился класс
«гибридных» частей речи. В деепричастии чувствуются свойства
глагола, поскольку оно представляет собой исходную глагольную
группу VP; а наречные свойства чувствуются в нем потому, что
оно всегда является составляющей наречной группы АР и тем
самым функционирует как наречие-обстоятельство (adverb)*.
В этом смысле наречие обнаруживает параллелизм с предложной
группой РР, которая функционирует как наречие-обстоятельство,
если она включена в АР, и как дополнение, если она включена
в глагольную группу VP. Принципиальная разница здесь состоит
в том, что вхождение группы РР в АР не маркируется морфоло-
* Английский термин «adverb» переводится здесь в зависимости от
контекста то как «наречие», то как «обстоятельство», хотя в англоязычной
лингвистической традиции эти понятия чаще всего не различаются. — Прим. перев.
7 Зек. 108
193

морфологическим показателем, а вхождение группы VP маркируется. Так,
в следующих парах предложений РР и VP — это дополнения в
предложениях (32а) и (33а) и обстоятельства в предложениях
(32Ь) и (ЗЗЬ).
(32) а. Меня обвиняли [в убийстве] РР.
b. Меня обвиняли [ [в саду] РР] ар.
(33) а. Я [перестал [читать книгу] Vp]vp.
b. Я гулял, [ [читая книгу] Vp] ар.
Чувствуется, что деепричастию переходного глагола легче всего
«превратиться» в наречие (ср. Виноградов 1947, 386) тогда,
когда при нем нет прямого дополнения, поскольку тогда оно
оказывается единственной (и в силу этого «главной») составляющей
в своей обстоятельственной группе АР, то есть в позиции,
которую чаще всего занимает именно исходная категория «наречие».
Точно такое же смешение категории и функции может
наблюдаться при таксономическом описании некоторых предлогов и
наречий, например: мимо, внутри/внутрь, вначале, после и т. д.
В частности, про мимо говорится, что это — предлог, когда он
управляет именной группой (Поезд проехал мимо станции), и
наречие, когда при нем нет управляемой именной группы (Поезд
проехал мимо). Однако явно некорректно утверждать, что одна
категория становится другой категорией в зависимости от того,
употреблена она с объектом или без такового. По-видимому,
было бы более корректно предположить, что слова типа мимо—-это
наречия с субкатегоризационным признаком, предусматривающим
возможность управления факультативной объектной именной
группой, и что они продолжают оставаться наречиями, будучи
употреблены без объекта. При таком допущении оба предложения
с мимо могут быть представлены следующей схемой:
(34)
Конечно, можно было бы утверждать, что мимо, после и т. д.—
предлоги с факультативным объектом, но это имело бы
нежелательные последствия. Слова типа мимо обладают исключительно
наречными функциями. Если бы мы стали считать их предлогами,
то нам пришлось бы вводить ad hoc особые ограничения, чтобы
194

объяснить тот факт, что подобные слова никогда не встречаются
иначе как в составе наречно-обстоятельственной группы АР —
что совершенно несвойственно для настоящих предлогов (ср.
предлог в в предложениях (32)).
8.0. Качественные наречия на -о. В этом разделе я приведу до
«
казательства того, что признаковая гипотеза неверна и должна
уступить место конфигурационной гипотезе, основываясь на этот
раз на материале глагольных частей речи с признаком [+А].
Рассмотрим слово интересно в следующих предложениях.
(35) Он интересно говорит о войне.
(36) а. Интересно говорить с ним о войне.
b. Говорить с ним о войне интересно.
(37) Его письмо о войне очень интересно.
В предложении (35) интересно — это обстоятельство образа
действия; в (36) —это сказуемое безличного предложения, то есть
«предикативное прилагательное» в КФ; в (37)—это
«предикативное прилагательное» в КФ, и оно согласуется в роде и числе
с подлежащим письмо. При сопоставлении этих предложений
между собой обнаруживается проблема, которую можно
сформулировать следующим образом: каким способом в грамматике
русского языка можно отразить тот факт, что интересно в (35) и (36)
представляет собой не одну и ту же часть речи?
Особо следует отметить то, что обстоятельство образа действия
интересно в (35) и КФ в роли сказуемого в (36) имеют
одинаковую форму в силу одних и тех же причин: в обоих случаях они
выводятся из исходного V с признаком [+А], прошедшего через
трансформационный компонент грамматики, но не получившего
при этом признаков «Согласования сказуемого с подлежащим»
или падежной маркировки. В обоих случаях они стоят в среднем
роде, единственном числе и третьем лице, поскольку именно
такова немаркированная форма рода, числа и падежа, которая
приписывается морфологическими правилами лексическим единицам,
не получившим никаких признаков «согласования» под действием
трансформаций (ср. разд. 7.2). Ни в том, ни в другом случае
слово интересно не стоит в именительном, «немаркированном»,
падеже, поскольку оно не является непосредственной
составляющей именной группы NP.
КФ интересно в предложении (36) стоит в среднем роде и
единственном числе, потому что здесь эта КФ представляет
собой сказуемое в предложении, не имеющем подлежащего, то есть
в предложении, в котором ни в какой момент вывода нет в
наличии подлежащего, от которого трансформация «Согласование
сказуемого с подлежащим» могла бы перенести к сказуемому
признаки рода, числа и лица. (Относительно инфинитивного
оборота [говорить с ним о войне]Vp я предполагаю, что он является
в (36) дополнением при интересно; ср. разд. 7.4.1.),
7*
195

Обстоятельство интересно в (35) стоит в среднем роде и
единственном числе, поскольку при нем тоже нет исходного
подлежащего, от которого трансформация «Согласование сказуемого с
подлежащим» могла бы перенести к интересно признаки рода,
числа и лица: было бы явно неправильно выводить предложение
типа Она поет красиво из такой исходной структуры, как [она
поет [[она красив-]s]ар]s (следует заметить, что
«наречие-обстоятельство на -о» соответствует набору признаков (13. IV) и тем
самым оказывается параллельным деепричастию с его набором
(13. VIII)).
Результатом действия правила «Согласование сказуемого с
подлежащим» является только предикативная КФ интересно в
(37), поскольку здесь имеется подлежащее письмо среднего рода
единственного числа и от него эти признаки можно перенести к
сказуемому. Иными словами, интересно в (37) выводится точно
так же, как и предикативные КФ в следующих предложениях:
(38) а. Его письма о войне очень интересны.
Ь. Его статья о войне очень интересна.
Таким образом получается, что в поверхностной структуре и
предикативная КФ прилагательного в предложении (36), и
наречие-обстоятельство в (35) имеют те же самые признаки и, как
следствие этого, одну и ту же форму, — и все-таки мы не хотим
утверждать, что они представляют собой одну и ту же
поверхностную часть речи. Однако признаковая гипотеза именно вынуждает
нас сделать это утверждение, потому что она определяет часть
речи целиком и полностью в терминах признаков.
Конфигурационная же гипотеза не требует, чтобы мы утверждали это,
поскольку она определяет часть речи в терминах конфигураций
НС-структуры: с наречием-обстоятельством ассоциируется
конфигурация [VP]ap, а с предикативной КФ — конфигурация,
обычная для личного глагола, то есть [VP] s. Иначе говоря, слово
интересно в (35) и (36) — это одна и та же исходная категория V
с одинаковыми синтаксическими признаками, которая выступает,
однако, в различных конфигурациях на уровне поверхностной
структуры. Заметим, что точно так же, как деепричастие в
русском языке является не наречием, а глаголом (V) с признаком
[—А], оказавшимся в составе наречной группы АР, — точно так
же то, что традиционно именуется «наречием на -о», не является
наречием прямо в исходной структуре, а представляет собой
тоже V в составе наречной группы АР, но уже с признаком [+А]
(см. примечание 12).
9.0. Категория состояния. Некоторые русские лингвисты
относили такие слова, как интересно в предложении типа (36), к
отдельной части речи, называемой «категорией состояния» и, более
того, заявляли, что слова «категории состояния» представляют
196

собой «неизменяемые» слова, употребляющиеся исключительно в
качестве сказуемого в безличных предложениях (ср.
Виноградов 1947, гл. IV; предикативы типа жаль, лень также включались
в эту категорию; ср. разд. 7.2.).
Сказанное равносильно утверждению, что интересно в (35),
(36) и (37) представляет собой три разных части речи, а именно:
наречие, категорию состояния и прилагательное* соответственно.
Я же хочу доказать, что этот анализ неверен: интересно во всех
трех предложениях принадлежит к одной и той же исходной
категории V. В поверхностной структуре интересно в (35)
функционирует как наречие-обстоятельство, то есть входит в состав
конфигурации [VP]ap; в (36) и (37) оно функционирует как
предикативное прилагательное в конфигурации [VP]S. Таким образом,
я утверждаю, что если и существует вообще что-либо подобное
категории состояния, то предикативные КФ прилагательных в
среднем роде единственного числа к этой категории, во всяком
случае, не относятся. Напомню, что «прилагательное» есть в
сущности глагол, и поэтому для него совершенно естественно быть
сказуемым безличного предложения.
9.1. Предложенный анализ основывается на той важной
посылке, что «наречия на -о» и предикативные КФ в безличных
предложениях не являются неизменяемыми, застывшими
формами, а стоят в среднем роде единственного числа.
То, что предикативная КФ в безличных предложениях не
является застывшей формой, становится очевидным, если вставить
предложение типа (39а) в предложение со сказуемым считать
(ср. (39b)).
(39) а. Нужно читать много книг.
b. Она считала, что нужно читать много книг.
c. Она считала нужным читать много книг.
d.
*Она считала
нужно
нужна
нужной
нужную J
читать много книг.
Нужно (ср. р., ед. ч.) — сказуемое вставленного безличного
предложения (39Ь) — ставится в творительном падеже, когда это
вставленное предложение выступает в редуцированной форме
(ср. нужным ср. р., ед. ч., твор. п. в (39с)). Но ведь именно так и
преобразуется сказуемое вставленного предложения, если
признаки рода и числа были получены им от подлежащего в резуль-
* Это не вполне точно; существует точка зрения, что КФ тоже входит в
категорию состояния. Кроме того, выделение категории состояния в русском языке
в действительности не так далеко от концепции Л. Бэбби, — Прим. ред.
197

тате «Согласования сказуемого с подлежащим», то есть если
вставленное предложение не было безличным:
(40) а. Мы считаем, что молоко необходимо для здоровья.
b. Мы считаем молоко необходимым для здоровья.
(41) а. Мы считаем, что она нужна обществу.
b. Мы считаем ее нужной обществу.
Для меня является принципиальным следующий момент: если бы
слово нужно в (39а) и (39Ь) было неизменяемой формой,
категорией состояния, то мы не могли бы объяснить, почему оно
ставится в форме творительного падежа среднего рода единственного
числа в (39с). Если же, как я утверждаю, нужно — это форма
среднего рода единственного числа в (39а) и (39Ь), то в форме
нужным в предложении (39с) ничего удивительного нет: она
выводится по правилам, которые независимо от этого нужны в
грамматике для вывода предложений (40Ь) и (41Ь) [...]
10.0. Падеж, глагольные части речи и порядок слов. В этом
последнем разделе я эксплицитно сформулирую некоторые более
широкие обобщения, на которые я только намекал на протяжении
этой статьи. Мои замечания здесь в высшей степени
спекулятивны, и их вполне можно отвергнуть, не отвергая, однако, выводов,
предшествующих девяти разделов. Я буду сравнивать английский
и русский языки, однако выводимые следствия могут быть и
универсальны.
В русском языке формальное выражение падежа и
формальное выражение глагольных частей речи выполняет сходную
функцию: оно выражает синтаксическую информацию средствами
морфологии. Под этим я подразумеваю тот факт, что глагольные
части речи и в меньшей степени падежные окончания
инкорпорируют информацию об НС-структуре («конфигурационную»
информацию) внутрь морфологических сегментов. Такая интерпретация
функции морфологии оказывается принципиальной для нашего
понимания функции порядка слов в таких языках, как русский
и английский (последний в противоположность русскому языку
обладает бедной падежной системой и относительно слабой
формальной дифференциацией глагольных частей речи).
«Относительно свободный порядок слов» в русском языке является следствием
его морфологии: когда значимые грамматические отношения из
НС-структуры, полученной в конце вывода, уже «закодированы»
в виде морфологических сегментов, главные составляющие
предложения обретают свободу и могут быть перемещены
пост-морфологическими правилами передвижки с тем, чтобы дискурсивная
информация, фокус и т. п. могли быть выражены уже без связи
с делением на составляющие и без того, чтобы при этом
затемнялись или менялись грамматические отношения. В английском
«относительно фиксированный порядок слов» является отражением
целостной поверхностной структуры составляющих, не повреж-
198

поврежденной посредством перестановок, то есть предложение в
английском языке является, в сущности, продуктом последней
трансформации, примененной к нему в трансформационном компоненте.
Таким образом, порядок слов в английском языке прямо
отражает грамматические отношения (ср. Chomsky 1965, 68
и сл.). Таким образом, «свободный порядок слов» в русском языке
есть результат действия правил передвижки, применяемых уже
после того, как были применены морфологические правила, и
применяемых к линейным цепочкам, а не к структурам
составляющих. В языках типа английского вообще нет таких
правил передвижки, которые применялись бы после
морфологических правил, и потому в них относительно фиксированный
порядок слов.
Таким образом, русским предложениям, вообще говоря, не
может быть приписана структура составляющих в том же самом
смысле, в каком она может быть приписана английским
предложениям. Ведь в русском языке после применения
морфологических правил и пост-морфологических правил передвижки место
слова в предложении не обязательно определяет или отражает
его грамматические отношения. Так, например, мы можем
изобразить предложение типа Я ее знаю либо как (42а), либо как (42Ь),
но ни одна из конфигураций [NPi NP2...]s или [NPi[NP2...]vp]s
не может служить определением такого грамматического
отношения, как «прямое дополнение».
(42) а.

Те же грамматические отношений устанавливаются в
предложениях Я знаю ее или даже Ее я знаю. Структуры (42а) и (42b)
могут быть приписаны и любому из следующих предложений,
содержащих совершенно различные грамматические отношения,
однако ясно, что для языка типа русского говорить о
постморфологической структуре составляющих вообще довольно бессмысленно.
(43) а. Книги мне нравятся.
b. Он дураком считается.
c. Нас всякий уважает.
d. Снегом крышу продавило,
е. Его ножом убили.
Заключение. Хомский показал (Chomsky 1965, гл. 2), что
функции именных групп «подлежащее», «дополнение» и т. п. есть
«отношения», то есть они конфигурационны в рамках той
терминологии, которой я здесь пользовался. Одним из результатов
настоящего исследования является доказательство того, что функции
глагольной группы в русском языке конфигурационны, и тем
самым поднимается вопрос: а не может ли так обстоять дело и в
других языках? В русском языке функция именной группы
формально выражается падежом существительного, а функция
глагольной группы — частью речи ее главного слова (если она имеет
признак [-А]). Таким образом, существительные должны
включаться в словарь без падежной маркировки, а глаголы — без
классификации в терминах глагольных частей речи.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 В русском языке есть класс прилагательных, которые имеют только полную
форму и выступают исключительно в позиции определения; они называются о т -
носительными прилагательными. Но эти прилагательные
представляют собой компоненты сложных существительных (например, морская болезнь),
и поэтому здесь рассматриваться не будут (подробнее об этом см. Babby
1976).
2 У лингвистов пока нет единого мнения относительно точной природы этого
признака. Поскольку данный вопрос не имеет непосредственной связи с
рассматриваемыми здесь проблемами, я буду просто указывать этот признак в виде
[+А] или [—А], не вдаваясь в его обсуждение.
Как заметила К. Чвани, здесь также могут фигурировать признаки [±N] и
[±V], которые можно приписать конкретным единицам следующим образом:
I+V—N] для глаголов, [+V+N] для КФ, [—V+N] для существительных и
[—V—N] для наречий.
3 Одна из функций правил морфологического компонента (или
словоизменительного компонента, согласно работе Matthews 1965, 141) состоит в том,
чтобы придать морфологическую форму пучкам синтаксических признаков (ср.
Babby 1973, примечание 6). Другими словами, морфологическое окончание
рассматривается здесь как сегментная реализация синтаксических признаков. В
языках типа русского несколько признаков могут реализоваться посредством одного
сегмента (например, окончание -а в слове похожа — это сегментное воплощение
признаков [единственное число] и [женский род]). В агглютинативных языках,
таких, как турецкий, каждый признак, очевидно, соответствует одному сегменту
200

(например, Adam+l gordum 'Я увидел человека' и Adam+lar+lgordum 'Я
увидел людей', где l — это сегмент, соответствующий признаку [аккузатив], a lar—
сегмент, соответствующий признаку [множественное число]; применительно к
турецкому языку нельзя говорить об окончании «аккузатива множественного
числа»).
4 ПФ прилагательных в предикативной позиции рассматривается в работе
Babby 1975а, гл. 4, где показано, что «предикативная ПФ» представляет собой
сокращенное придаточное определительное с опущенным антецедентом; в силу
этого в поверхностной структуре над ПФ доминирует узел NP и эта ПФ
является «определением» лишь на некотором более глубинном уровне.
5 В момент лексического вставления фигурирует, по сути дела, та форма
глагола, которую Р. Якобсон называл «чистым корнем глагола» (single-stem
verb —ср. Jakobson 1971а). Вопрос о необходимости допускать порождение
пустых узлов НС-правилами и иметь такие трансформации, которые сохраняли
бы исходную структуру, обсуждается в работах Emonds 1976 и Bowers
1981.
6 Такое описание основано на результатах исследований 1971 г. Теперь, по-
видимому, можно предложить и более общее описание данного вывода:
относительное придаточное предложение в русском языке может быть сокращено
трансформацией «Опущение кореферентной ИГ» <Equi-NP Deletion), которая обладает
независимой мотивировкой и, следовательно, позволяет отказаться от такой
крайне специализированной трансформации, как «Сокращение относительного
придаточного».
7 Пассивное причастие (прочитан — прочитанный), имеющее КФ и ПФ с
таким же распределением на уровне поверхностной структуры, как и у КФ и ПФ
прилагательных, рассматривается в работе Babby — Brecht 1975.
8 «Активное причастие» в русском языке не всегда, кстати, является
действительно активным. В предложении (9) оно выражает «средний залог», а в
следующем примере это, скорее, пассив: вопреки всем препятствиям, создавав-
шимся властями. Этого всего вполне можно ожидать, если принять, что на более
глубинных уровнях активное причастие является главным глаголом-сказуемым
во вставленном предложении.
9 В норме активные причастия не изменяются по наклонениям. Так что
предложения вроде ...молодых людей, послуживших бы очень ценным приобретением
для армии.,, (пример из Чернышев 1911, 196) хотя и встречаются, но очень
редки.
10 Помимо того, что признаковой гипотезой объясняется синтаксис активных
причастий (например, отсутствие у них КФ, обусловленное тем, что они никогда
не выступают иначе, как в составе именной группы), у этой гипотезы есть и
другое преимущество: она удовлетворяет одному из тех основных требований к
теории частей речи, которые обсуждались в разд. 1.0. А именно, она позволяет
объяснить, каким образом исходные категории глубинной структуры реализуются в
поверхностной структуре в виде специфических частей речи каждого конкретного
языка. В соответствии с признаковой гипотезой конкретные части речи данного
языка определяются в конечном счете морфологическими правилами, которые
действуют на довольно поверхностном уровне и обладают той или иной степенью
идеосинкразии. Так, морфологические правила в русском языке обеспечивают
формальное выражение того, приобрело или не приобрело прилагательное
признак падежа, в то время как в других языках этот факт не получает
формального выражения, хотя и там прилагательные могут выступать либо в составе
группы NP, либо вне ее.
11 Сказанное здесь важно постольку, поскольку это означает, что в рамках
признаковой гипотезы инфинитивные дополнения не могут выводиться из
глубинных полных предложений; ведь «Согласование сказуемого с подлежащим» —
это обязательная трансформация, применяемая ко всем полным предложениям,
независимо от того, являются ли они вставленными или нет. Это обстоятельство
могло бы оказаться существенным в том случае, если трансформация «Сокращение
80}

ние кореферентной ИГ» и прочие трансформации, сокращающие вставленное
предложение, стали бы действовать после «Согласования сказуемого с
подлежащим».
12 Такая характеристика наречий и деепричастий дает основания полагать,
что «наречие на -о» соответствует ветви IV в дереве (13), и в этой связи еще
более четко прослеживается паралелизм между «глаголом» и
«прилагательным»: КФ:ПФ:наречие на -о=личная форма глагола:активное причастие:деепри-
частие.
13 Заметим, что личный глагол, активное причастие и деепричастие могут
быть описаны в рамках признаковой гипотезы. Отказ от признаковой гипотезы
полностью держится на доказательстве того, что инфинитив — это не NP.
Но это доказательство, хотя и убедительное, все же не может считаться
решающим. Так что инфинитив — это самое слабое звено в моей цепи аргументов, и,
возможно, будущие исследования его синтаксических свойств вынудят нас дать
переоценку признаковой гипотезе (так, может оказаться, что в определении
глагольных частей речи играют роль какие-то другие признаки, например время,
как показано в Babby 1975а, гл. 3).
Предложения (16) и (18) ясно показывают, что трансформация
«Образование относительного предложения» в русском языке еще не до конца понятна.
Так, еще не ясно, перемещается ли ею только одна NP или же перемещаются и
другие нелексические узлы, составляющей которых является именная группа
[котор-] Np. В частности, я не знаю наверняка, переносится ли в приводимом ниже
предложении в пустой узел COMP одна NP которую или же весь
доминирующий над ней узел АР {adverbial phrase = обстоятельственная группа>:Насгя
совершенно не переменилась за ту четверть века, которую я ее знаю (То к а р е в а).
Та же проблема возникает в предложении (18а) для [[написав
[котоPую]np]vp]ap.
14 Я не хотел бы утверждать, что в русском языке падежи всегда
определяются конфигурационно. В своей диссертации (Babby 1975а) я говорил о
падежах исключительно в терминах глагольного и предложного «управления».
Теперь у меня есть ощущение, что падежи в русском языке могут определяться
в равной степени и конфигурационно, и через «управление». Последнее может
быть формально выражено с помощью субкатегоризационной системы записи,
разработанной Джоном Бауэрсом (Bowers 1981).
16 На самом деле вопрос об инфинитивных дополнениях гораздо сложнее.
Так, например, я не обсуждал то факт, что инфинитивные обороты могут
употребляться при некоторых классах имен Частично проблема заключается в
отсутствии детального исследования типов имен, при которых в русском языке
возможно инфинитивное дополнение. Если справедлива лексикалистская гипотеза
(Chomsky 1970 и др.) и, следовательно, имена не являются трансформами
глаголов (а ведь большинство имен с зависимыми инфинитивами соотносимо
с глаголами), то тогда, должно быть, понадобится сделать конфигурацию,
определяющую инфинитив, более абстрактной, чем «УР-над-УР». В качестве
первого приближения я бы предложил [XVP]Xp *, где ХР — это NP VP или АР, а
X — N, V или А соответственно. В дополнение к предложениям, обсуждавшимся
выше (где X=V), эти конфигурации позволяли бы порождать такие
предложения, как В ряде случаев стремление избежать омонимии делает употребление
пассива невозможным и Нас волнует их неспособность прийти к решению (X=N).
[...] (Остается понять, являются ли предложения типа Он не знал, где сидеть
свидетельством того, что ХР может быть еще и АР, а X—А.)
* Для переменной, значениями которой являются типы составляющих NP,
VP, АР, здесь выбран более наглядный символ ХР вместо использованного в
оригинале символа X. Последний вошел в теорию трансформационных грамматик из
работы Chomsky 1970. — Прим. перев.
202

Если окажется так, что определение инфинитива посредством абстрактной
конфигурации действительно понадобится, то, возможно, это позволит объяснить,
почему инфинитив более сложен, чем остальные три глагольных части речи, и
почему он так долго не поддавался адекватному описанию: ведь для всех других
глагольных частей речи характерны, как кажется, «конкретные» конфигурации, а
для инфинитива требуется «схема» (обсуждение «Гипотезы базовых схем» см. в
работах Chomsky 1970 и В о w е г з 1976).
Может быть и так, что инфинитив попросту является «немаркированным»,
т.е. глагольная группа VP появляется в поверхностной структуре в виде
инфинитива, если она не стоит ни в одноЗ из трех специальных конфигураций,
определяющих другие глагольные части речи.
В разд. 6 мы видели, что отказ от признаковой гипотезы опирался на
разбор инфинитива. Последнее обсуждение показывает, что конфигурационная
гипотеза тоже существеннейшим образом зависит от правильной трактовки
инфинитива.
16 На самом деле проблема описания подразумеваемых субъектов
деепричастий гораздо сложнее, чем показано в этом разделе. Она обсуждается весьма
подробно в работе Babby 1979.

Поль Гард
РУССКОЕ НАНОВО
Русское слово каково фигурирует в оборотах речи, которые
иностранцы ощущают в значительной степени идиоматическими
в том смысле, что при переводе на иностранный язык (например,
на французский) невозможно найти слово, которое в точности
соответствовало бы русскому каково; перевод может быть
выполнен только на уровне целого предложения, чаще всего при помощи
фразеологического выражения. Так обстоит дело во всех
следующих примерах, за исключением последнего:
Каково было ему в эту минуту?
«Qu'eprouvait-il a ce moment-la?» (в переводе на немецкий
А. В. Исаченко (Исаченко 1968а) 'Wie war ihm in diesem
Augenblick zumute?'.
А каково-то ей все это слушать? (Ф. Абрамов)
'Et quel effet cela lui fait-il d'entendre tout cela?'
Вот каково быть верноподданным! (A. С. Пушкин)
'Voila ce que c'est que d'etre un sujet fidele!'.
Опять он всех обманул. Каково?
'Il a encore roule tout le monde. Comment trouvez-vous ca?'
Каково ей живется теперь?
'Comment vit-elle maintenant?'
Если иностранец испытывает затруднения в поисках
эквивалента для каково в своем языке, грамматисту не менее трудно
классифицировать это слово как какую-либо часть речи. По
правде говоря, большинство грамматик просто никак не упоминает
это слово (в морфологической части) и его функции (в
синтаксической части). Лишь Исаченко (цит. соч.) упоминает каково,
относя его так же, как и как, и по-каковски, к классу
обстоятельственных местоимений (Umstandspronomen). «Словарь Ушакова»
Paul Garde. Russe каково. — In: «Revue des etudes slaves», tome 54,
fascicule 1—2, melanges Pierre Pascal, Institut D'Etudes Slaves, Paris, 1982, p. 79—
86.
© Institut D'Etudes Slaves, 1982.
204

и «Академический словарь» характеризуют его как наречие.
Наконец, А. А. Зализняк (Зализняк 1977) помечает его как
предикатив (предик.).
Местоимение, наречие или предикатив? Если обратиться к
существующим определениям этих терминов, ни одно из них не
позволяет вывести всю совокупность употреблений данного слова.
Однако эти различные определения интересны, по крайней мере
тем, что демонстрируют нам, что слово каково занимает в
системе языка промежуточное положение среди многих групп слов,
каждая из которых обозначается посредством одного из
названных терминов.
Здесь мы хотим показать, что все употребления этого слова
полностью объясняются языковой системой и не содержат ничего
случайного. Для этого мы рассмотрим различные употребления
слова каково и попытаемся заменить их другими членами той же
синтаксической (и даже морфологической) парадигмы, чтобы
прийти к более точной грамматической классификации этого
слова.
I. АДЪЕКТИВНОЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ
Форма каково прежде всего представляет собой форму
среднего рода прилагательного каков, употребляемого чаще всего как
вопросительное прилагательное в функции именной части
сказуемого:
Каковы у нас привычки?
А какова у вас река? да не мелка. (И. А. Крылов),
иногда как восклицательное прилагательное:
Каков эгоизм с его-то стороны! (Ф. М. Достоевский)
или как относительное прилагательное:
Каков поп, таков и приход (Пословица).
Для всех этих употреблений формой среднего рода было бы ка-
ково:
Каково у нас правительство?
Каково самолюбие с его стороны!
Каково духовенство, таковы и прихожане.
Поскольку во всех этих употреблениях каков, -а, -о, -ы может
быть только именной частью сказуемого и никогда —
определением, ясно, что оно ведет себя как краткая форма
прилагательного, окончания которой оно и имеет. Соответствующая
морфологически полная форма — каковой — употребляется совсем иначе,
так как может служить только относительным прилагательным.
Кроме того, полная форма свойственна больше книжному стилю,
тогда как слово каков чаще встречается в разговорном языке.
Ясно поэтому, что между каков и каковой в настоящее время нет
никакой связи, кроме этимологической.
205

Однако наряду с формой каков существует полная форма
какой, употребляющаяся параллельно: там, где каков
используется в качестве именной части сказуемого, в качестве определения
фигурирует какой:
Каковы порядки? — Какие порядки они ввели?
Каков эгоизм с его стороны! — Какой эгоизм он проявляет!
Обратное не всегда верно: определению какой может
соответствовать в качестве именной части сказуемого как каков, так и
какой. Но такое же отношение существует между любой полной
формой и любой краткой формой прилагательного. Н. Ю.
Шведова (Шведова 1952) справедливо отмечает, что среди
прилагательных в функции именной части сказуемого прилагательные в
краткой форме отвечают на вопрос каков?, а прилагательные в
полной форме — на вопрос какой?
Можно поэтому предположить, что каков служит
супплетивной краткой формой для какой (так же, как таков — для такой),
В обоих случаях морфологическая нерегулярность сводится к
наличию в краткой форме дополнительного суффикса <ов>;
окончания же регулярны. Есть параллелизм между потреблениями какой
и любого прилагательного:
Какой это человек? Это веселый человек, это глупый человек.
Каков этот человек? Этот человек весел, этот человек глуп.
Здесь следует отметить только дополнительный смысловой
оттенок, появляющийся в результате соединения в слове каков
значения краткой формы с вопросительным значением. Сказуемое
в полной форме указывает на особое место подлежащего в ряду
других членов того же класса 1 и поэтому выражает обычно более
нюансированное суждение, нежели сказуемое в краткой форме;
высказывание этот человек глуп содержит более категоричную
оценку, нежели высказывание этот человек глупый. Эта
категоричность плохо уживается с вопросительностью. Вот почему слово
каков нередко теряет свое вопросительное значение и приобретает
значение риторического вопроса или восклицания. Выражение
каков этот человек?, если допустить, что оно еще воспринимается
как вопрос, со значительно большей степенью вероятности
предполагает ответ этот человек глуп, чем этот человек весел. Поэтому
слово каков (и вместе с ним форма среднего рода каково) в
современном языке имеет тенденцию быть связанной со значением
отрицательной оценки. Если это значение отсутствует,
предпочтительнее употребить вопросительное прилагательное какой, какое.
II. ПРЕДИКАТИВНОЕ БЕЗЛИЧНОЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ
Этот тип употребления свойствен, как известно, многим
качественным прилагательным среднего рода в краткой форме. При
таком употреблении прилагательное входит в качестве сказуе-
206

мого (сопровождаемого связкой) в предложение, которое мы
назовем дативно-безличным предложением: речь идет о безличном
предложении, которое может содержать субъект в дательном
падеже 2 и которое обозначает состояние (физическое,
психологическое и т. п.) этого субъекта:
мне весело (мне было весело, мне становится весело, сердцу
будет веселей и т. п.); нам холодно (нам было холодно, и нам
показалось холодно, и т. п.); им (было) уютно, обидно, тесно,
трудно, неловко и т. п.
Этот оборот факультативно может сопровождаться
инфинитивом, указывающим на причину (физическую или психологическую)
данного состояния субъекта или на то, что привело бы его в это
состояние:
Ей весело танцевать.
Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете?
(Л. Н. Толстой).
Теперь уж мне влюбиться трудно — вздыхать неловко и
смешно (А. С. Пушкин).
Субъект в дательном падеже может быть не выражен, что
указывает на неопределенный субъект (французское «on»). Это
возможно как при наличии, так и при отсутствии инфинитива:
Скучно на этом свете, господа! (Н. В. Гоголь).
Приятно дерзкой эпиграммой взбесить оплошного врага
(А. С. Пушкин).
Отсутствие субъекта в дательном падеже может также
означать, что субъектом является лицо, на которое указывает
контекст, чаще всего — сам говорящий:
И скучно, и грустно, и некому руку подать... (М. Ю.
Лермонтов) .
Как-то грустно и обидно сознаваться перед самим собою, что
молодость моя прошла вовсе без любви (А. П. Чехов).
Мы напомним здесь хорошо известные факты, связанные с
функционированием различных вариантов этого типа дативно-без-
личных предложений, для того чтобы подчеркнуть, что во всех
этих вариантах позицию сказуемого может занимать форма
каково-, или, выражаясь точнее, позицию, занимаемую в
вышеприведенных примерах краткой формой среднего рода
прилагательных веселый, тесный, трудный, неловкий, смешной, скучный,
грустный, обидный, может также занимать краткая форма
вопросительного прилагательного какой:
с именем в дательном падеже без инфинитива: Каково вам?;
с именем в дательном падеже и инфинитивом: Каково вам это
слушать?-,
с инфинитивом, без имени в дательном цадеже: Каково это
слушать?;
307

без инфинитива и имени в дательном падеже: Каково? (ср.
французский перевод 'Comment trouvez-vous cela?').
Заметим только, что в этом случае в качестве
предполагаемого контекстом субъекта выступает не говорящий, а
слушающий * (французское vous?), что вытекает из семантики
вопросительного предложения: о самом себе вопросы не задают.
Во всех этих случаях, как и во всех предложениях с именным
сказуемым, можно добавить имеющую внешнее выражение
связку, например: было, будет, показалось и т. п.
Все эти вопросы предполагают ответ в форме безличных
предложений того же типа с прилагательным в краткой форме
среднего рода в качестве предиката:
мне весело,
мне весело это слушать,
весело это слушать,
весело.
В то же время следует заметить, что слово весело здесь хотя
и возможно с грамматической точки зрения, но вряд ли мы его
услышим в качестве ответа на вопрос, содержащий
вопросительное слово каково. Последнее претерпевает тот же семантический
сдвиг, который мы уже отметили у слова каков: вопрос с каково
почти всегда является риторическим вопросом, предполагающим
неблагоприятный ответ, так что ожидаемым или предполагаемым
ответом будет не весело, а какое-нибудь другое слово того же
грамматического класса, но имеющее противоположный смысл,
как, например, скучно, неловко, неприятно, грустно, тяжело,
смешно и т. п.
Это пейоративное значение, как и характер грамматического
функционирования слова каково, четко выявляется на примере
ряда реальных употреблений этого слова:
С именем в дательном падеже без инфинитива:
(1) Обидеть легко, да душе каково? (В. Даль).
(2) <аИ не знает никто на всем свете, каково мне теперь...»,—
и вымолвив это «жалкое» слово, Грушенька вдруг не выдержала...
(Ф. М. Достоевский).
(3) Я знаю, что вам со мной не скучно, а мне-то с вами
каково? (И. А. Гончаров).
(4) Маруся гордая, говорит — это в порядке вещей, но я
понимаю, каково ей (В. Панова).
* Это замечание едва ли точно — ср. хотя бы приводимый автором пример
(14). Ср. также примеры (10) —(12), допускающие отождествление субъекта с
говорящим, но исключающие такое отождествление со слушающим.
Вообще, соображение о том, что «не задают вопросы о себе самом», едва ли имеет
отношение к вопросам с каково: ведь эти вопросы, как отмечает и сам автор,
почти всегда являются риторическими. — Прим. ред.
208

(5) Каково было бы досточтимым учителям, если бы из неких
«высших» интересов укатали их собственного сына? (3.
Богуславская) .
(6) Зорин знает, каково ей в этой бригаде, но что он может
делать? (В. Белов).
(7) Поймет все без слов: каково ему пришлось, пока не
виделись (В. Распутин).
В (7) пришлось представляет собой глагол-связку, ту же
самую, что используется в выражениях ему круто пришлось, дорого
пришлось и т. п. Следовательно, в качестве ответа предполагается
одно из этих выражений.
С именем в дательном падеже и инфинитивом:
(8) А каково-то ей все это слушать? (Ф. Абрамов).
(9) Приятно вам разговаривать, а каково мне слышать?
(Пословица) .
С инфинитивом, без имени в дательном падеже:
(10) Каково это было переживать? (М. Шолохов).
(11) Каково на старости лет сына лишиться? (Ф. Абрамов).
(12) Можете себе представить, каково было, не евши, сидеть
и держаться (И. А. Гончаров).
(13) Наплачется он у меня, узнает, каково идти на
Троекурова (А. С. Пушкин).
Без инфинитива и имени в дательном падеже:
(14) И мог он
Как добрый человек со мной прощаться,
И мне давать подарки — каково/ (А. С. Пушкин).
Можно отметить мимоходом разнообразие фразеологических
оборотов французского языка, которые следовало бы употребить
при переводе:
(1), (2), (3), (4) 'Qu'est-ce qu'on ressent, qu'est-ce qu'on
eprouve?'
(5) 'Que diraient-ils si...?'
(6) 'Ce qu'elle doit supporter.'
(7) 'Ce qu'il a du endurer.'
(8), (9) 'Quel effet cela fait de..?'
(10), (11), (12) 'Ce que cela signifie de...'
(13) 'Ce qu'il en coute de...'
(14) 'Alors, qu'en dites vous?'
Нетрудно также найти русские прилагательные (все
выражающие неприятные ощущения), которые могут рассматриваться
как более или менее синонимичные слову каково в каждой из
этих фраз:
(1) На душе тяжело.
(2) Как грустно мне теперь.
(3) Мне с вами скучно.
(4) Как тяжело ец.
209

(5) Было бы обидно.
(6) Как трудно ей.
(7) Ему круто пришлось.
(8), (9) Мне неприятно.
(10), (11), (12) Тяжело (было).
(13) Как опасно идти на Троекурова.
(14) Странно!
В то же время в качестве ответа на каково можно вообразить
и слова, которые в отличие от приведенных выше не являются
формами прилагательного, например: все равно (не существует
прилагательного *весь равный), совестно (не существует
прилагательного * совестный), невтерпеж, а также такие выражения,
как не по себе:
Каково ей все это слушать? Ей все равно, ей совестно, ей
невтерпеж, ей не по себе.
Речь идет о словах и выражениях, имеющих ту же
синтаксическую функцию, что и такие адъективные формы, как скучно,
тяжело и т. п.; или как само каково, но специализирующиеся на
употреблении исключительно в этой функции и не
принадлежащие к парадигме прилагательного; а именно они не могут быть
определениями к существительному: можно сказать скучная
работа, тяжелая работа, ко не *вся равная работа, * совестная
работа, *не по себе работа. Если допустить, что
безлично-предикативная функция свойственна прилагательным, то такие слова, как
все равно, совестно, невтерпеж, не по себе будут определены как
дефектные прилагательные, способные выполнять одну из
функций прилагательного, но не остальные. Мы предлагаем
зарезервировать за прилагательными этого типа название предикативов,
обычно используемое в более широком значении (см. Щерба
1974, 77—100; Виноградов 1972, 319—335; Исаченко 1968а,
194—205; L'H er mitte 1964, 138—142), поскольку под этим
названием объединяют все слова, не являющиеся глаголами и
употребляющиеся как безличные сказуемые, в том числе такие,
которые, подобно словам весело, скучно, тяжело, каково и т. п.,
принадлежат парадигме прилагательного.
III. НАРЕЧНОЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ
У обычных качественных прилагательных краткая форма
среднего рода употребляется также в третьей функции: как
определитель глагола, то есть в наречном употреблении: весело, трудно.
В этом употреблении местоимение-прилагательное какой
выступает обычно в особой форме с нулевым окончанием — как 3 и
такой в форме так. Известно, что эти слова заменяют более
старые формы на -о: како, тако.
210

Что касается вопросительной формы, как или како в течение
долгого времени конкурировали в этом употреблении с каково.
Так, в письмах Петра Великого встречаем:
А каково делать, и тому послал я образец 4.
Еще в XIX в. каково в значении наречия могло фигурировать
во множестве разнообразных выражений:
Ну, каково, приятель, поживаешь? (И. А. Крылов).
Каково почивал, миленький? (Н. Г. Чернышевский).
В настоящее время говорят только Как поживаешь? Как спал?
По-видимому, каково в качестве наречия, в значении 'как',
встречается только в дативно-безличных предложениях, имеющих в
своем составе безличный возвратный глагол, например:
Каково ей теперь живется?
Каково ему спалось?
Речь, таким образом, идет об остаточном явлении, которое
имеет место только в тех случаях, когда каково используется
по аналогии с безличным предикативным употреблением,
исследованным ранее.
IV. выводы
Теперь мы в состоянии ответить на вопрос, поставленный в
самом начале: к какой части речи принадлежит слово каково?
— Каково — не наречие: термин «наречие» может быть
отнесен лишь к совсем небольшой части его употреблений, в
настоящее время близкой к исчезновению. Чтобы назвать его наречием,
надо было бы придерживаться такого терминоупотребления,
которое справедливо критикуется Л. В. Щербой (Щерба 1974, 84).
Оно сохраняется во многих современных работах и суть его
состоит в том, что к «наречиям» причисляются все слова, которые
Щерба относил в категорию состояния и которые большинство
авторов впоследствии стали называть «предикативами».
— Но каково не является и предикативом в строгом смысле
этого слова. Несомненно, безлично-предикативная функция в
настоящее время является его основной, но не единственной
функцией, поскольку эта же форма каково еще довольно часто
встречается в качестве формы среднего рода прилагательного каков.
Представляется более предпочтительным сохранить термин
«предикатив» для таких слов, как совестно, невтерпеж и т. п.,
которые не имеют других функций, кроме предикативной.
Таким образом, мы рассматриваем каково как форму
прилагательного: это форма среднего рода прилагательного каков,
которое в свою очередь представляет собой супплетивную краткую
форму прилагательного какой. На самом деле отношение каково
к каков и какой точно такое же, как отношение любого прилага-
211

тельного в безлично-предикативном употреблении к своей краткой
и полной форме:
каково = весело = тяжело
каков весел тяжел
какой веселый тяжелый
Как и многие краткие прилагательные среднего рода, каково
имеет три функции: адъективную, предикативную и наречную.
В последней функции каково в течение длительного времени
соперничает с формой как и в настоящее время почти полностью
вытеснено ею.
— В то же время каково, без всякого сомнения, можно отнести
к местоимениям. Нет противоречия в утверждении, что слово
является одновременно местоимением и прилагательным (или
местоимением и существительным, как кто; или местоимением и
числительным, как сколько). Прилагательное, существительное
и т. п. определяются на основе их синтаксических функций.
Местоимение определяется на основе семантики: это слово,
обозначающее свое означаемое в его отношении к речевой ситуации, а
не в отношении к внеязыковой действительности (Виноградов,
1972, 255). Вопросительное местоимение, к классу которых
принадлежат какой, каков, каково, показывает нам, что его
означающее в данном речевом акте является объектом вопроса. В
предикативном употреблении слова каково объектом вопроса
является физическое или психологическое состояние субъекта *.
Следовательно, мы имеем дело с местоимением.
Таким образом, мы определим каково как средний род
супплетивной краткой формы каков местоимения-прилагательного
какой, указав, что в современном языке основной (если не
единственной) функцией этой формы является
безлично-предикативная функция.
Однако следует понимать, что данное определение
представляет собой моментальный снимок синхронного состояния
системы, находящейся в процессе развития. На самом деле мы
настаиваем на том, что семантическое развитие каково в
безлично-предикативной функции ведет к превращению его в риторический
вопрос и делает из него своего рода экспрессивный синоним слов
тяжело, скучно, неприятно, обидно и т. п., обозначающих
неприятное состояние.
Начиная с того момента, когда данное слово превратится в
риторический вопрос, т. е. в вопрос, не требующий ответа и уже
* Это утверждение не вполне точно. Объектом вопроса каково? в
изолированном употреблении может быть вся ситуация в целом —вопрос относится к
глобальной оценке ситуации, а не к состоянию субъекта — см., например, (14).—
Прим. ред.
212

содержащий ответ в себе самом, оно ipso facto перестанет быть
местоимением. Семантическая значимость слова каково станет
постоянной, такой же, как у слов скучно, тяжело и т. п., и
перестанет зависеть от речевой ситуации. Перестав быть
вопросительным местоимением, оно тем самым утратит парадигматические
связи со словом какой, сохраняющим вопросительное значение в
чистом виде. Первым признаком отрыва каково от какой служит
почти полная утрата словом каково наречных функций.
Если этот процесс будет завершен, каково перестанет быть
прилагательным: представленная выше пропорция,
подтверждающая данную классификацию, перестанет существовать: между
каково и какой не будет больше такой связи, которая существует
между тяжело и тяжелый. Необходимо будет квалифицировать
каково как предикатив: либо как личный и безличный предикатив
одновременно, если связь между каково и каков будет
продолжать существовать, либо только как безличный предикатив
(совестно, невтерпеж и т. п.), если эта связь исчезнет.
Ту же эволюцию уже претерпело другое восходящее к
местоимению слово, непосредственно связанное с каково
синтаксическим употреблением и семантической значимостью, а именно ни-
чего:
Каково ему? Ему ничего.
Вам-то ничего, а нам-то каково? (В. Даль).
Из этих примеров видно, что эти два слова тесно связаны
друг с другом, но довольно сложным образом. С формальной
точки зрения они противопоставлены как вопрос и ответ. Но с
точки зрения их реально семантического содержания в результате
того, что они оба испытали смысловой сдвиг по сравнению с их
местоименными прототипами — отрицанием для ничего,
риторическим вопросом для каково, они стали противопоставляться друг
другу как два антонима, означающие приблизительно: ничего —
'неплохо', каково — 'плохо'.
С грамматической точки зрения здесь имеется точный
параллелизм, если не считать того, что ничего играет также роль
личного предикатива и тем самым составляет пару не только для
каково, но и для каков:
Каковы порядки? Порядки ничего.
Можно даже поставить вопрос, не доходит ли параллелизм
между этими двумя словами до уровня морфологии: возможно,
финаль слова ничего в этом употреблении должна
интерпретироваться как морфологически тождественная финали слова каково:
то есть как <ов + о> (суффикс <ов> + окончание среднего рода),
а не <ово> (окончание родительного падежа). Тогда это ничего
(которое следовало бы писать (ничево) было бы просто омонимом
родительного падежа ничего, как каково представляет собой
омоним (с точностью до ударения) родительного падежа какого 5.
313

Как бы то ни было, слово ничего в данной функций, не
имеющее более никакого отношения к местоимению ничто, следует
не колеблясь отнести к классу предикативов, и оно представляет
нам пример завершения развития, в процессе которого находится
каково.
Отсюда видно, что, характеризуя каково как «предикатив»,
А. А. Зализняк только предвосхитил это развитие и предельно
ясно определил будущий статус этого слова. Очевидно также, что
каково представляет собой пункт пересечения всех тех проблем,
которые представляет русский язык в связи с теорией частей речи.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Относительно данного определения полной формы и значения обеих форм
см. Babby 1975а.
2 Мы принимаем здесь предложенное Маргаритой Гиро-Вебер (Guiraud-
Weber 1978, 129—137) определение имени в дательном падеже как субъекта
безличного предложения. Мы употребляем термин «субъект» вместо
используемого в ее работе термина «синтаксическое подлежащее».
8 Об отношениях между как и какой см. Garde 1977.
4 Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. I, С.-Пб., 1887, с. 26
(Цитируется по «Словарю русского языка XI-—XVII вв.», т. VII, АН СССР. М.,
1980 —статья каково).
5 Можно также сопоставить с ничего местоименный предикатив того
(иногда пишущийся тово), функции которого исследованы Л. Н. Засориной
(Засорина 1965, 26—40).

Поль Гард
СТРУКТУРА РУССКОГО МЕСТОИМЕНИЯ
Термином «местоимение» мы обозначаем все слова,
«определяющие действительность в ее отношении к говорящему лицу, к
данной обстановке речи» (Виноградов 1972, 255). Данное
определение — универсально: под него подпадают слова,
определяемые в русской грамматической традиции как собственно
местоимения — а именно: местоимения-существительные: я, кто, этот,
никто и др.; а также местоименные прилагательные, такие, как
мой, какой, такой, никакой, и местоименные наречия: где, когда,
там, никуда и др.
Мы разделяем точку зрения, согласно которой две
классифакации — классификация полнозначных слов на основании их
синтаксической функции (существительные, прилагательные,
наречия, глаголы) и классификация по основному семантическому
критерию1: слова, непосредственно отображающие
экстралингвистическую реальность (неместоименные слова), и слова,
представляющие ее в отношении к данной обстановке речи
(местоименные, или дейктические, слова), не тождественны, а взаимно
дополняют друг друга. Бессмысленно задаваться вопросом, как это
пытались делать целые поколения грамматистов, что есть лексема
какой — прилагательное или местоимение; куда — наречие или
местоимение. Ведь какой есть местоименное прилагательное, а
куда — местоименное наречие (последнее, разумеется, при
условии признания синтаксического класса наречий; об этом мы
поговорим ниже).
Многие авторы — Tesnierе 1959; Засорина 1965; Liston
1974 — по-разному ставили и решали вопрос о наличии
«местоименных глаголов», слов, выполняющих синтаксическую роль
глаголов, и одновременно определяющих действительность в
отношении акта речи: данная проблема нами здесь не рассматривается.
В работе будут описаны местоимения-существительные,
местоименные прилагательные и наречия.
Paul Garde. De la structure du pronom russe. — In: «Papers in Slavic
Philology», I, Michigan Slavic Publications, Ann Arbor, 1977, p. 100—111.
(g) Michigan Slavic Publications, 1977.
215

Говоря о данной категории слов, позволим себе довольно
тривиальное замечание, из которого, однако, как правило, не
делается надлежащего вывода, а именно: местоимения чрезвычайно
частотны в синтагматическом плане. Вот результаты
статистического обследования по полнозначным неглагольным лексическим
единицам (существительные, прилагательные, наречия). Материал
выборки — две первые страницы пьесы А. Н. Островского «Волки
и овцы» (образец русской диалогической речи):
Неместоименные слова
Местоименные слова
Общее количество
% местоименных слов

Существительные
83
40
123
32%

Прилагательные
20
12
32
37%
Наречия
8
24
32
75%
Общее число
единиц
111
76
187
40%
Ценность проведенного обследования незначительна,
во-первых, из-за малого объема и стилистической специфичности
выборки, во-вторых, из-за спорности отнесения ряда слов к тому или
иному классу. Тем не менее предварительные результаты таковы:
в речи местоимения составляют около половины (в выборке —
40%) словесных единиц: говорящий почти с одинаковой
частотностью, если синтагма этому не препятствует, обозначает
предметы как путем соотнесения с ситуацией высказывания, так и вне
данной соотнесенности.
Несмотря на обилие местоимений в текстах, их значительно
меньше в системе языка: местоименных корней чуть больше
десятка (ср. меня, тебя, себя, нас, вас, его, сего, того, кого, самого,
одного, всего, иного)-, с их помощью образуется ограниченное
число лексем.
Обычно в грамматиках отводится мало места местоимениям;
это объясняется скорее их немногочисленностью в плане
парадигматики, чем их синтагматическим обилием. Все используемые
в грамматическом описании категории выведены из наблюдения
над неместоименными словами; это в общем-то логично:
количество неместоименных слов безгранично и они лучше поддаются
научному наблюдению. Выведенные категории затем снова, без
достаточных оснований, используются при описании
местоимений; при этом предполагается, что они образуют ряд
микросистем, в которых масса исключений и изучать которые —
чрезвычайно трудно.
Видимо, это не совсем так. Мы уже говорили о том, что
местоимения в практически реализованном тексте составляют
примерно половину словесных единиц, и в этой связи следовало бы
213

включать в описание лингвистической системы в целом лишь те
категории, которые могут использоваться с одинаковой
строгостью как при описании местоимений, так и неместоименных
слов.
В настоящей работе мы попытаемся использовать при
описании местоимений основные категории русской морфологии.
Общепринято (Meillet 1903, 117; Грамматика 1970, 30 и
сл.; Чурганова 1973, 41 и сл.; Маслов 1975, 167 и сл.), что
всякое полнозначное слово русского языка содержит два
морфологических элемента:
— окончание, которое состоит из одной морфемы и
помещается в конце слова (за ним могут следовать лишь немногие
частицы); окончание само по себе выражает основные
грамматические категории и, в частности, функцию слова в предложении;
— основу, которая находится перед окончанием и может
состоять из нескольких морфем. Считается, что все формы,
имеющие одинаковую основу и различающиеся лишь окончанием,
являются формами одного и того же слова.
В основе различают по крайней мере одну морфему — корень,
являющийся носителем наиболее специфической лексической
информации. Нередко в основе выделяют и другие морфемы: обычно
это суффиксы, следующие за корнем (между корнем и
окончанием). Суффиксы, и только они, выполняют функцию
трансляторов 2, т. е. они могут переводить основу из одной синтаксической
категории в другую; например star- (основа прилагательного
стар-ый)+ -их (суффикс)—>-star-ux- (основа существительного
старух-а).
Попытаемся приложить данные понятия к местоимениям:
1) Местоимения-существительные — непроизводные слова,
легко сводимые к схеме корень + окончание: к-то, к-ого, к-ому; v,
Ф s, - + -0 = весь, v, =^=s, +ovo= всего и т. д. Иногда
выделение корневой основы предполагает распознание явлений
супплетивизма и чередований (on-/-j- в он, его, ему: ja/men-/mn- в я,
меня, мне, мной; m-/n- в мы, нас, нами, и т. п.), которые, вообще
говоря, встречаются и вне местоименной системы, например, в
иду, шел (супплетивизм) или лягу, лечь; пойму, понять
(чередование). Выделяется несколько рядов падежных окончаний, напр.,
-а, -е, -oj в меня, мне, мной; тебя, тебе, тобой; себя, себе, собой;
-ovo-, -omu, -om, -em и др. в того, тому, том, тем; кого, кому, ком,
кем; и т. п.
В формах что, чего, чему, чём, чем следует различать те же
самые падежные окончания -to, -ovo, -omu, -om, -em, что и в кто,
кого, кому, ком, кем и основу ё-, которая разбивается на корень
*-+ суффикс -,0- (ноль и палатализация предшествующего
задненебного). Подобный нулевой суффикс, вызывающий изменения
различительного признака предшествующей фонемы, широко
217

представлен в деривации, например, в глухой —глушь; дикий —
дичь; мелкий — мелочь3 Формы, содержащие этот суффикс
(формы на (с-) и не содержащие его (формы на k-),
противопоставляются по признака «неодушевленный/одушевленный», что обычно
выражается окончаниями. Можно найти и другие примеры, когда
грамматические оппозиции, обыкновенно выражаемые
окончаниями, в порядке исключения выражаются суффиксом: к таким
исключительным случаям относится, например, выражение
множественного числа при помощи суффикса ? j-: в брат — братья;
лист — листья; или выражение оппозиции «настоящее время/ин-
финитив» суффиксом в формах вр-у, вр-а-ть; пишу, пис-а-ть; го-
вор-ю, говор-и-ть и др. Поэтому нет ничего искусственного в том,
чтобы отнести бессуффиксные формы на k- и формы на с-,
(содержащие суффикс -,0-) к словоизменительной парадигме одного
слова кто, построенной на двух основах k- и с-, так же как
словоизменение слова брат строится на двух основах — brat- и brat, j-
или слова врать — на двух основах vr- и vra-.
Основы местоимений кто-то, кто-нибудь, никто, кое-кто, тот же,
этот содержат, кроме корня, постпозитивные частицы (следующие
за окончанием) либо препозитивные частицы (стоящие перед
корнем и в определенных случаях отделенные от него предлогом:
ни у кого, кое с кем). Находящиеся в постпозиции частицы имеют
статус, сходный с частицей -ся возвратных глаголов; лишь
препозитивные частицы представляют собой особенность местоименной
системы.
2. Все местоименные прилагательные представляют собой
производные лексемы, в которых обнаруживается корень
местоимения-существительного, присоединенный к суффиксу: k-ak в какой,
V, ? s, -ak- в всякий; k-, ? j- в чей, чья: m-oj-, tv-oj-, sv-oj- в мой,
моя; твой, твоя; свой, своя. Можно, следовательно, считать, что
каждое местоименное прилагательное содержит суффикс, который
переводит существительное в прилагательное и напоминает по
функции (а нередко и по форме) суффиксы, встречаюшчеся в
отыменных неместоименных прилагательных:
-, ?j- —в чей, -oj — в мой, твой, как -in- —в мамин, -? j- —
в лисий, лисья.
-ak- — в какой, такой, всякий, как -,?sk- — в царский,
сельский, творческий.
Таким образом, описывая местоименные прилагательные так
же, как и существительные-местоимения (первые всегда
образуются от вторых), можно в принципе использовать те же самые
грамматические категории, что и при описании неместоименных
слов.
3. В случае местоименных наречий мы сталкиваемся с более
сложной проблемой. Рассмотрим в качестве примера слово тогда.
Здесь можно отметить, что:
218

а) в нем вряд ли можно выделить более двух морфем: t-,
обнаруживаемая в тот, того, те, такой, туда, так, и -ogda,
встречающаяся в когда, иногда, всегда. Элемент -ogda не подлежит
дальнейшему морфологическому делению;
б) начальный элемент t- представляет собой корень и
функционирует как таковой во всех других приведенных выше словах;
в) в отношение элемента -ogda можно сказать следующее: он
стоит в конце слова; ничто не отделяет его от корня; он указывает
на функцию слова в предложении. В силу приведенных выше
определений можно сделать вывод о том, что -ogda имеет все
свойства окончания: в самом деле, смысл этой морфемы —
в указании функции слова, а ее положение — в конце слова, за
ней не следует никакая другая морфема.
Если рассматривать -ogda как окончание, то формы т-огда,
к-огда, вс-егда, ин-огда суть простые слова, состоящие только из
корня и окончания, и в которых основа k-, t-, v-, ? s-, in- совпадает
с корнем.
Если у этих слов та же основа, что и у к-то, т-от, весь,
ин-ой, а различаются они лишь окончанием, то представляется
разумным (опять же согласно приведенным выше определениям)
рассматривать их как формы склонения этих четырех
местоимений-существительных, а не как отдельные лексические единицы.
Аналогичный вывод можно сделать в отношении слов с
окончанием -uda и -d, е: куда, туда, сюда и где, везде (k-d, е; v, ?s,
-d, е).
Рассматривая парадигму вопросительных слов, то есть всех
форм, где за одной из двух основ к- или с- следует одна морфема,
которую можно с полным основанием определить как окончание,
мы встречаем следующие формы:
к-то ч-то
к-ого ч-его
к-ому ч-ему
к-ом ч-ём
к-ем ч-ем
г-де
к-уда
к-огда
Первые десять форм в точности соответствуют падежам
склонения неместоименных существительных; логично обозначить их
теми же терминами: именительный (кто пришел? брат пришел),
родительный-винительный (кого он встречает? он встречает брата)
и т. д.
Функции трех последних форм не могут быть выражены
падежами неместоименного склонения; специальная падежная форма
219

местоимения соответствует здесь предложной именной
конструкции:
Где он работает? Он работает в Москве.
Куда он поехал? Он поехал в Ленинград.
Когда он вернется? Он вернется в понедельник.
Отмеченные выше соответствия носят обязательный характер.
В том же контексте нельзя употребить конструкцию с
местоимением, аналогичную предложно-падежной конструкции с
существительным: *В чем он работает?*Во что он поехал?*Во что он вер-
нется? Некоторые из этих конструкций в принципе возможны, но
они употребляются в других контекстах и с другим смыслом:
В чем он работает? Он работает в спецовке.
Где он работает? Он работает в Москве.
Таким образом, в именном склонении происходит
нейтрализация оппозиции, которая четко прослеживается в местоименной
флексии.
Итак, мы приходим к выводу о том, что местоименное
склонение содержит дополнительные падежи, отсутствующие в
именном склонении. Если встать на точку зрения морфологии и
исходить из наличия специфических окончаний -d, е, -uda и -ogda, мы
насчитаем три таких падежа; их можно обозначить условными
терминами (частично заимствованными из финской грамматики):
«инессив» — где, везде;
«иллатив» — куда, туда, сюда;
«темпоралис» — когда, тогда, всегда, иногда.
К данному списку было бы, несомненно, уместно добавить
четвертый ряд форм, представляющих собой по происхождению
предложную конструкцию (предлог от + форма иллатива), но в
настоящее время застывших, отличных от иллатива по ударению
и противопоставленных ему по смыслу; это так наз. «элатив»:
«элатив» — откуда, оттуда, отсюда, отовсюду.
Опираясь на понятие супплетивизма (его проявления здесь
не более сложны, чем те, о которых речь шла выше),
представляется возможным включить в эти рубрики и другие
морфологически неправильные формы (см. таблицу ниже, где они
специально выделены). Получаем следующие парадигмы:
Именительный: кто тот сей, этот весь, иной
Родительный: кого того сего, этого всего иного
и др. везде, —
«Инессив»: где тан здесь, тут всюду
«Иллатив»: куда туда сюда —4 —
«Элатив« откуда оттуда отсюда отовсюду —
«Темпоралис»: когда тогда сейчас всегда иногда
теперь
220

А для составных от кто и тот:
Именительный: кто-то кто-нибудь никто тот же
Родительный кого-то кого-нибудь никого того же
и др.
«Инессив»: где-то где-нибудь нигде там же
«Иллатив»: куда-то куда-нибудь никуда туда же
«Элатив»: откуда-то откуда-нибудь ниоткуда оттуда же
«Темпоралис»: когда-то когда-нибудь никогда тогда же и др.
Подобные таблицы обычно приводятся в грамматиках
(Tesniere 1945, 133; Исаченко 1962, 512; Vincenot 1975, 81),
поскольку системный характер отношений между рядами форм не
вызывает сомнений. Обычно, однако, их представляют как ряды
семантических соответствий; в действительности же мы имеем
дело не с чем иным, как с парадигмой склонения. Как и в любой
другой таблице склонения, в ней по горизонтали происходит
замена одной основы другой (при изменении смысла) и по вертикали
замена одного окончания другим (при изменении грамматической
функции), и на все это накладываются редкие случаи
супплетивизма.
Нетрудно заметить, что категории «инессива» и «иллатива»
приложимы и к двум другим формам: дома и домой: где он? он
дома; куда он? он домой. «Элатив» можно обнаружить в
устойчивой предложной конструкции из дому (с «родительным на -и»,
который употребим только в этом случае). При этом данные
формы имеют местоименный характер — в том смысле, что это
анафорические элементы, значение которых определяется лишь
по отношению к контексту; они означают 'y себя (у меня, у него,
и т. д.)', 'от себя (от меня, от него и т. д.)', а не в дом, в доме,
из дома (Исаченко 1965, I, 119). Можно предположить наличие
у слова дом двух разных парадигм: одной, свободной от какого-
либо анафорического значения, со смыслом 'дом',
представляющей собой обычную шестипадежную именную парадигму; и
парадигмы с анафорическим значением, со смыслом 'дом лица,
известного по контексту': здесь речь идет о девятипадежной
местоименной парадигме, с «инессивом», «иллативом» и «элативом».
Если рассматривать, как мы только что предложили, элементы
-d, е, -uda, -ogda как окончания, то возникают два вопроса:
1. Согласно определению, окончание — терминальная морфема,
стоящая обычно в конце слова, за которой могут следовать лишь
немногие частицы. Но имеются случаи, когда за -ogda и -d, е
идет суффикс -sn-, а за ним окончание прилагательного,
например, в словах всегдашний, тогдашний и здешний. Следует, однако,
заметить, что тот же суффикс -sn- встречается также после
конечных элементов, которым никак нельзя отказать в грамматическом
статусе окончаний: домашний, правдашний. Исаченко (Исачен-
221

ко 1969, 63—64)5, впрочем, показал, что данный суффикс
раскладывается на два элемента: -x- и -?, n-. Причем вторая из
этих морфем — обычный суффикс адъективного словообразования
(«adjectival classifier», по терминологии Исаченко), ср. средний,
дальний. Складывается впечатление, что предназначение элемента
-х- как раз и состоит в преобразовании полного слова в
деривационную основу, устраняющем непременно терминальный
характер окончания, если таковое имеется. Он выполняет эту функцию
и после окончания склоняемого слова, как в приведенных выше
примерах, и после морфологически нечленимых слов: ныне,
нынешний; вчера, вчерашний. У этого элемента несколько вариантов,
распределяемых по простому правилу: -х- после гласной (см.
приведенные выше примеры), -ох- после любой другой согласной,
кроме -x-: тамошний, теперешний; 0 после х: ихний.
Таким образом, здесь речь идет о морфеме, выполняющей в
языке весьма специфическую функцию; ее наличие не
противоречит рассмотрению -ogda, -d, е в качестве окончаний.
2. Фонологическая структура рассматриваемых окончаний
отличается от других именных окончаний: в них имеются взрывные
согласные, которые обычно встречаются лишь в глагольных
окончаниях: -it, -it, е, -, at и т. д.; окончание -ogda содержит, кроме
того, группу согласных, а это уже абсолютное исключение во всей
системе языка. Однако нет ничего удивительного в том, что
местоименные окончания обладают присущей только им
фонологической структурой; то же самое наблюдается и в отношении
местоименных корней: никакие другие корни не могут состоять из
одной-единственной согласной t-, s-, k-, j- (Trubetzkoy 1934,
176; Исаченко 1970, 88). У системы местоимений отмечаются
два взаимодополняющих свойства, а именно: большая сложность
окончаний и меньшая сложность корней. Данное явление
объяснимо с точки зрения теории информации: в этой системе большее
число окончаний и меньшее число корней в сравнении с именной
системой 7.
Отметим еще одну особенность собственно местоименных
падежных форм, а именно: здесь нейтрализуются противопоставления
по роду и числу, которые свойственны неместоименным
существительным и другим падежным формам местоимений: «иллатив» от тот
имеет лишь форму туда, в то время как у именительного падежа
отмечается целая серия форм: тот, та, то, те; у «иллатива» от кто
есть лишь форма куда при том, что у именительного падежа — две
формы: кто, что, выражающие оппозицию
«одушевлённость/неодушевлённость», отмечаемую у вопросительных местоимений.
Дополнительные падежи в местоименной парадигме
склонения — особенность не только русского, но и других
индоевропейских языков. Известно, что ситуация, наблюдаемая в латыни (как
и в других древних индоевропейских языках), вполне аналогична
222

ситуации, с которой мы встречаемся в русском: латинские
местоименные наречия можно рассматривать как падежные формы
местоимений: ubi, quo, unde; ibi, ео, inde и т. д. Еще более
интересным представляется тот факт, что языки, полностью утратившие
именное склонение, сохранили падежные формы в местоимениях:
французский — je, me; il, le, lui, y en; qui, que, dont и т. д.;
английский — I, me; he, him; who, whom, whose, where и архаическая
форма — whither. В этих парадигмах смешаны формы,
восходящие к древним падежам, общим для имени и местоимения (il, le,
lui; who, whom, whose), и формы, восходящие к падежам,
свойственным только местоимениям (en, у; where, whither).
Таким образом, если к рассмотренным выше формам
приложить принципы морфологического и функционального анализа,
которые применяют к неместоимениым словам, то следует
трактовать их не как местоимения-наречия, а как падежные формы
местоименных существительных, отражающие ряд особенностей
местоименного склонения.
Остается еще один ряд местоимений-наречий, который мы до
сих пор не рассматривали; в него входят такие слова, как:
так, как, этак, всячески, иначе
как-то, как-нибудь, никак, так же и др.
Все эти слова образуют один ряд как с семантической (образ
действия), так и с морфологической точек зрения: во всех
встречается морфема -аk, либо в конечной позиции, либо за ней
следует дополнительное окончание (в словах: всячески, иначе).
Можно полагать, что в этом ряду так же, как и в выше
рассмотренных примерах, представлен дополнительный местоименный падеж;
его можно было бы назвать «модальным».
Здесь возможны следующие возражения:
1. С функциональной точки зрения местоимения этого ряда
в отличие от предыдущих заменяются не на имена
существительные, а на наречия образа действия, образованные от
прилагательных. Ср.:
Куда он поехал? В Ленинград (имя существительное) ;
Когда он вернется? В понедельник (имя существительное); но:
Как он настроен? Весело (наречие, производное от
прилагательного) .
2. С морфологической точки зрения: морфема -ak-,
присутствующая в словах этого ряда, не отвечает приведенному выше
определению окончания. Она идентична суффиксу -ak-
местоименных прилагательных такой, какой, всякий. То, что речь идет о
суффиксе, подтверждается тем, что за ним следует окончание
(-oj и другие падежные окончания), а также тем, что он может
предшествовать другому суффиксу, как в следующих
местоименных прилагательных: таковой, таковский, каковой качественный,
всячина, переиначить, переиначивание.
223

Рассматривая -ak- в качестве суффикса, за которым cлeдyeт
нулевое окончание в формах как, так, необходимо признать, что
данные формы строятся на той же основе k-ak, t-ak, что и
местоименные прилагательные какой, такой. Следовательно, они — эти
формы — включаются не в парадигму
местоимений-существительных, а в парадигму местоименных прилагательных какой, такой,
произведенных от этих местоимений-существительных при помощи
суффикса -ak-. Точно так же всячески и иначе входят в
парадигму весь и иной, когда имеют место явления супплетивизма,
описанные выше.
Для русского языка вообще характерна принадлежность
наречия образа действия к парадигме прилагательного: от любого
прилагательного свободно образуется наречие образа действия
при помощи определенного окончания, без прибавления
суффикса 8:
веселый совершенный героический какой такой
весело совершенно героически как так.
Отмечается лишь единственное отличие парадигмы
местоименных прилагательных от парадигмы большинства других
прилагательных, а именно: в весело, совершенно (но не в героически)
форма наречия имеет окончание -о, идентичное окончанию
краткой формы прилагательного среднего рода, противостоящему в
парадигме краткой формы другим окончаниям -0, -a, -i мужского
и женского рода и множественного числа. Напротив, так и как
имеют нулевое окончание, противопоставленное только
окончаниям полной формы. Таким образом, различаются парадигмы:
полная форма: веселый, -ая, -ое, -ые какой, -ая, -ое, -ие
краткая форма: весел, -а, -о, -ы
наречие: весело как.
Не следовало бы, однако, рассматривать «краткую форму»
парадигмы какой как «пустую клетку». У этого прилагательного
отмечены по меньшей мере следы неизменяемой краткой формы,
а именно как. Вот эти следы:
1) как играет роль неизменяемой краткой формы в
клишированных выражениях: как ваше имя? как ваша фамилия? как ваше
здоровье?
2) как/какой и так/такой соотносятся как краткая и полная
форма: как он мил/какой он милый; он так мил/он такой милый.
Можно, следовательно, утверждать, что в случае как и так,
так же как и в весело, отмечается совпадение наречия и среднего
рода краткой формы; здесь, однако, краткая форма не изменяется
и имеет нулевое окончание.
224

И таким образом, из трех отмеченных синтаксических классов
местоимений остаются два:
1. Местоимения-существительные, характеризуемые бессуффикс-
ной основой: основа состоит из одного лишь корня (t-ogo,
k-ogo, vs-ego и др.); если же имеется дополнительный элемент,
то это не суффикс, стоящий между корнем и другим суффиксом,
а частица, находящаяся либо в препозиции, либо в постпозиции
по отношению к слову: кто-то, тот же. Лишь местоимение кто
имеет две основы, одна из которых — бессуффиксная k-, а вторая —
суффиксальная —с-. Парадигма склонения неличных местоимений
включает шесть падежей неместоименного склонения плюс четыре
дополнительных падежа (к которым не приложимы категории
рода и числа).
2. Местоименные прилагательные, образованные путем
деривации из местоимений-существительных с помощью суффиксов.
Среди так называемых «местоименных наречий» одни, такие,
как когда, туда, везде (без суффиксов), суть формы склонения
местоимений-существительных; другие — как, так (с суффиксом
прилагательного -ak- и нулевым окончанием) —входят в
парадигму местоименных прилагательных точно так же, как
неместоименные наречия образа действия входят в парадигму
качественных прилагательных.
Проведенный выше анализ не исключает случаи
нерегулярности, свойственные системе местоимений, однако он позволяет
осветить их несколько по-иному. Местоимения — все
высокочастотные слова, и, как таковым, им, естественно, свойственны
многочисленные морфологические причуды; этим отличаются и
высокочастотные слова неместоименного характера: быть, идти,
человек и т. п. Поэтому здесь и наблюдаются многочисленные случаи
супплетивизма и нерегулярных чередований. Все эти
неправильности, однако, касаются лишь формы, причем они в основном
одинаковы у всех высокочастотных слов. На уровне системы
отмечаются черты, свойственные языку в целом, а также черты,
характерные либо для системы не-местоимений, либо для системы
местоимений; вся совокупность фактов может анализироваться
при помощи одних и тех же методов и понятий.
И тогда грамматика языка предстает перед нами как
единство, состоящее из грамматики не-местоимений и грамматики
местоимений. Причем вторая имеет отнюдь не меньшее значение —
напротив, во многих отношениях она даже более поучительна,
чем первая.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 О семантическом характере этого различия см. Исаченко, 1962.
2 О понятии трансляции см. Тesnierе 1959.
3 Об этом типе морфем см. Garde 1965, 386; Исаченко 1970, 335—352.
8 Зак. 108
225

4 В настоящее время не существует этимологической оппозиции между везде
(инессив) и всюду (иллатив): у обеих форм отмечается значение инессива.
5 Предложенный Исаченко анализ элемента -х- или -ох- как «показателя
основы, функцией которого является преобразование наречий определеного типа в
именные основы», представляется верным, однако он недостаточно показывает
специфичность данной морфемы; во всей системе языка она единственная,
способная превращать слово (оканчивающееся словесной границей) в
деривационную основу (не оканчивающуюся словесной границей). Термин «интерфикс»,
применяемый к данной морфеме Е. А. Земской (Земская 1964, 42),
представляется также слишком общим.
6 Работа Н. С. Трубецкого цитируется по: Shevelov 1957.
7 Напомним, что в старославянском языке необычность окончания -ogda
была еще более заметной: в нем была группа согласных, не встречавшаяся больше
нигде в языке (см. Vaillant 1948, 26).
8 Принадлежность наречия образа действия к парадигме прилагательного
показана для латинского языка Босом в работе Bos 1967, 106—122; см. также
Babby 1975а, 20—22.

III. СЕМАНТИКА И СИНТАКСИС
КАТЕГОРИЙ ГЛАГОЛА
Ханс Роберт Мелиг
СЕМАНТИКА ПРЕДЛОЖЕНИЯ И СЕМАНТИКА ВИДА
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
(к классификации глаголов Зино Вендлера)
В 1957 году Зино Вендлер в статье «Глагол и время»
предложил классификацию английских глаголов, которая оказалась
чрезвычайно полезной для описания видовременной системы
английского языка 1. Ниже мы попытаемся выяснить, в какой степени
эта классификация релевантна для описания семантических и
синтаксических свойств категории вида в русском языке. Таким
образом, настоящая статья представляет собой попытку внести
вклад в решение часто обсуждаемой проблемы взаимодействия
видового и лексического значения глагола. Возможно ли
выделение лексемных классов, релевантных в отношении реализации
видовых противопоставлений? И если да, то в какой степени
лексическая семантика глагола влияет на грамматическую функцию
категории вида? Насколько лексико-семантические различия
обуславливают различия в интерпретации грамматических значений
вида?
Ввиду противоречивости существующих толкований категории
вида, необходимо вначале кратко охарактеризовать ее
грамматическую функцию в русском языке. Далее на материале
глагольных классов 3. Вендлера будет описано взаимодействие между
видовым и лексическим значением глагола.
I. ГРАММАТИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ КАТЕГОРИИ ВИДА
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Несовершенный вид в русском языке, как и в других
славянских языках, имеет две основные функции: он может обозначать
как актуальные, так и неактуальные ситуации. Хотя эти две
различные функции исторически тесно взаимосвязаны, с синхронной
точки зрения их нельзя описать с помощью одного общего семан-
Hans Robert Mehlig. Satzsemantik und Aspektsemantik im Russischen
(Zur Verbklassifikation von Zeno Vendler). Настоящая статья является
сокращенным и переработанным автором вариантом статьи, напечатанной в сборнике
«Slavistischen Beitragen», Band 147, Verlag Otto Sagner, Munchen, 1981, S. 95-—151.
© Verlag Otto Sagner, 1981.
8*
227

тического признака. При актуальной интерпретации такое
предложение, как, например,
(1) Игорь заполнял анкеты
соотносится с некоторой «конкретной» ситуацией. Это
предложение обозначает одну и только одну ситуацию, которая привязана
к определенному моменту или отрезку времени в прошлом,
причем эта ситуация складывается из нескольких событий, каждое
из которых в данном случае может быть обозначено как
«заполнение (одной) анкеты» 2. Эта однократная, конкретная ситуация,
состоящая в нашем примере из нескольких событий, описывается
благодаря несовершенному виду как интратерминальная, то есть
изображается «изнутри» и, таким образом, как бы в момент
своего развертывания, после того, как началась и до того, как она
окончилась. Если заменить вид глагола в данном предложении
на совершенный, то при той же актуальной интерпретации
указанная ситуация будет представлена уже не «изнутри», а «извне»,
то есть как единое целое. Перфективация может быть выражена
здесь как формой совершенного вида того же глагола, так и
особым глаголом делимитативного способа действия:
(1) (а) Игорь уже заполнил анкеты.
(b) Игорь позаполнял анкеты и бросил.
Если перфективация осуществляется с помощью формы
совершенного вида, то предложение информирует о том, что
заполнение анкеты уже достигло своей цели (Telos). Действие
интерпретируется как осуществленное и не может быть продолжено. Если
же перфективация происходит, как в примере (lb), с помощью
глагола, выражающего делимитативный способ действия, то, хотя
ситуация заполнения анкеты также рассматривается «извне»,
терминально, однако предложение не содержит никакой
информации о том, достигло ли действие своей цели; речь здесь может
идти и о незаконченном действии. Как показывают эти примеры,
совершенный и несовершенный вид в актуальном понимании
могут быть представлены, как это предлагалось С. Иванчевым
(Иванчев 1971, 24 и сл.) и Н. Б. Телином (Thelin 1978, 111),
в качестве членов эквиполентной оппозиции. Совершенный вид
сигнализирует о наличии внешнего дейксиса, что мы обозначаем
положительным значением признака „целостность" (Totalitat) :
+ ТОТ, несовершенный вид — о наличии внутреннего дейксиса,
что мы обозначаем отрицательным значением признака
„целостность": — ТОТ.
Возможна, однако, и такая интерпретация предложения (1),
при которой несовершенный вид соотносится с неактуальной
ситуацией. Примерами на употребление несовершенного вида в этой
второй функции могут служить так называемые общефактическое
(1с) и неограниченно-итеративное (Id) значения несовершенного
вида:
228

(lc) Игорь уже заполнял такие анкеты. Он знает, как это
делается.
(Id) По вечерам Игорь заполнял анкеты.
Оба эти предложения обозначают такую ситуацию, которая прямо
не соотносится ни с каким конкретным моментом или отрезком
времени в прошлом: либо, как в примере (1с), вообще отсутствует
указание на какой-либо определенный момент времени (и при
этом остается неизвестным, имела место упомянутая ситуация
однократно или многократно), либо, как в примере (Id),
некоторая многократная ситуация занимает неопределенное место на
временной оси в прошлом. A.A. Потебня (Потебня 1977, 90—91)
обозначал такие ситуации как «абстрактные», А. В. Бондарко
(Бондарко 1971, 56—61), ссылаясь на Э. Кошмидера, говорит
о «действиях, не локализованных во времени», Н. Б. Телин
(Thelin 1978, 14) —о событиях, которые «локализованы вне
временной оси». Такое употребление несовершенного вида, описывающее
абстрактные, не локализованные во времени ситуации, мы, вслед
за Ф. Копечным (Kopecny 1962, 15 и сл.) и С. Иванчевым
(Иванчев 1971, 24 и сл.) будем обозначать с помощью
отрицательного значения признака „актуальность" (Aktualitat): — АКТ.
Актуальная и неактуальная интерпретации несовершенного вида
отличаются друг от друга, во-первых, тем, что несовершенный
вид при актуальной интерпретации обозначает одну и только одну
ситуацию, а при неактуальной интерпретации только благодаря
контексту можно определить, идет ли речь об одной или о
нескольких ситуациях. Второе существенное отличие их состоит в
том, что при неактуальной интерпретации противопоставление
внутреннего и внешнего дейксиса нейтрализуется:
морфологическое выражение значений признака „целостность" возможно в
русском языке только тогда, когда предложение соотносится с
актуальной ситуацией. Отсюда следует, что признак
„целостность" подчинен признаку „актуальность". Иерархическое
соотношение данных признаков можно пояснить следующим
алгоритмом:
предложение
„актуальность"
I
да
„целостность" -
I
да
i
совершенный вид
229
нет >-несов. вид
нет >-несов. вид

Так как морфологическая выраженность значений признака
„целостность" всегда предполагает наличие положительного
значения признака „актуальность", то совершенный вид достаточно
охарактеризовать как обладающий значением +ТОТ, а
несовершенный— как обладающий значениями —ТОТ и —АКТ.
Возможность употребления совершенного вида в неактуальных
контекстах, как это имеет место при так называемом наглядно-
примерном значении совершенного вида, мы, вслед за Ф. Лема-
ном (Lehmann 1977, 134), интерпретируем как грамматическую
транспозицию:
(2) Игорь всегда поможет брату.
Стилистический эффект такого употребления совершенного вида
основан на контрасте между контекстом, предполагающим
неактуальную интерпретацию, и грамматической функцией
совершенного вида, обозначающего одну и только одну актуальную
ситуацию в ее целостности.
2. КЛАССЫ ГЛАГОЛОВ 3. ВЕНДЛЕРА
Зино Вендлер различает четыре класса глаголов, а именно
глаголы исполнения (Accomplishments), глаголы деятельности
(Activities), глаголы достижения (Achievements) и глаголы состояния
(States) *. Разбиение глаголов на классы производится им на
основании главным образом двух критериев:
1. Может ли данный глагол употребляться в продолженной
форме?
2. Может ли данный глагол сочетаться с так называемыми
инклюзивными обстоятельствами времени (типа in two hours 'за
два часа')? **.
Глаголы исполнения и деятельности, по 3. Вендлеру,
характеризуются тем, что они могут употребляться в продолженной
форме:
* X. Р. Мелиг использует в тексте статьи непосредственно английские
термины; нам представляется, что из возможных русских эквивалентов наиболее
целесообразно воспользоваться буквальным переводами. Ср. также предложенные
Т. В. Булыгиной термины, имеющие сходное, хотя и не тождественное
содержание: глаголы постепенного осуществления (Accomplishments), гомогенные
(нецеленаправленные) процессы (Activities) и происшествия (Achievements)
(см. Булыгина Т. В. К построению типологии предикатов в русском
языке. — Глава 1 колл. монографии: «Семантические типы предикатов». М., 1982,
с. 7—85). — Прим. neрев.
** Имеются в виду, очевидно, обстоятельства, в значение которых входит
указание на отрезок времени, «включающий» момент завершения действия или
достижения результата. — Прим. перев.
230

(3) I am writing a letter. (Глагол исполнения)
'Я пишу письмо'
(4) I am pushing a cart. (Глагол деятельности)
'Я толкаю повозку'
Глаголы достижения и состояния, напротив, не могут
употребляться в данной форме:
(5.) *I am finding the treasure. (Глагол достижения)
'*Я (в данный момент) нахожу сокровище'
(6) *I am knowing John. (Глагол состояния)
'*Я (в данный момент) знаю Джона'
Внутри полученных таким образом групп 3. Вендлер
производит дальнейшее разбиение на основе сочетаемости с
инклюзивными обстоятельствами времени. Глаголы исполнения могут
сочетаться с обстоятельствами типа in two hours:
(За) I wrote the letter in two hours. (Исполнение)
'Я написал письмо за два часа'
Для глаголов деятельности это невозможно:
(4а) *I pushed the cart in two hours. (Деятельность)
'*Я толкнул повозку за два часа'
Глаголы достижения и состояния, которые в отличие от
глаголов деятельности не могут принимать продолженную форму,
различаются также в отношении сочетаемости с инклюзивными
обстоятельствами: глаголы достижения сочетаются с
инклюзивными обстоятельствами времени, глаголы состояния — нет:
(5а) I found the treasure in two hours. (Достижение)
'Я нашел сокровище за два часа'
(6а) *I knew John in two hours. (Состояние)
'*Я знал Джона за два часа'.
Таким образом, получаем следующую матрицу:
Глагол исполнения
Глагол деятельности
Глагол достижения
Глагол состояния
Возможна ли
продолженная форма?
Да
да
нет
нет
Сочетается ли
с инклюзивными
обстоятельствами ?
да
нет
да
нет
Вендлер подчеркивает, что он исходил в этой
классификации из «основного значения» глаголов и не рассматривал
вторичные, а также переносные значения. Он добавляет далее, что
произвольный глагол может иметь в общем случае более одного
значения и, в зависимости от рассматриваемого значения,
попадать в различные классы.
231

3. ГЛАГОЛЫ ИСПОЛНЕНИЯ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
3.1. Глаголы исполнения и деятельности в английском языке
Согласно 3. Вендлеру, глаголы исполнения и деятельности
отличаются друг от друга тем, что глаголы исполнения
характеризуются некоторым пределом (terminus), в отличие от глаголов
деятельности. Глаголы исполнения описывают ситуации, которые
«развиваются по направлению к некоторому пределу,
существование которого логически необходимо для того, чтобы их можно
было считать „исполнениями"» (Vendler 1967, 101). В отличие
от этого глаголы деятельности не предполагают никакого предела.
Теоретически они могут продолжаться бесконечно, и длительность
их совершения никак не может обусловить их прекращение.
Поэтому они обозначают «гомогенные» ситуации: все признаки,
существенные для смысла глагола деятельности, даны уже в начале
этой ситуации. Глаголы исполнения, напротив, обозначают
негомогенные ситуации, которые могут считаться совершившимся
только тогда, когда они достигли своего предела. Отсюда
различие тех импликаций, которые имеют место для данных глаголов
в продолженной форме. Для глаголов деятельности верно, что из
истинности предложения в продолженной форме следует
истинность соответствующего предложения в простой форме:
John was running ->John run.
'Джон бежал/бегал' -> 'Джон побежал/побегал'
Для глаголов исполнения, однако, это неверно. Из истинности
предложения John was writing a letter 'Джон писал письмо' не
следует истинность предложения John wrote a letter 'Джон
написал письмо':
John was writing a letter ?> John wrote a letter
Одновременно с 3. Вендлером Г. Б. Гэрей показал, что
различие между такими предикатами, которые предполагают наличие
цели, и такими, которые не предполагают наличия цели,
релевантно также для видовременной системы французского языка.
Г. Б. Гэрей говорит о целевых и нецелевых предикатах и
использует для их различения следующий тест:
«If one was VERB-ing but was interrupted while VERB-ing, has
one VERB-ed?* (Garey 1957,105).
* Этот тест трудно точно перевести на русский язык. Содержательно
наиболее близким является следующий эквивалент: «Если действие продолжалось
некоторе время, но было прервано, верно ли, что оно было осуществлено?»,—
Прим. ред.
232

Этот тест объясняет наблюдение 3. Вендлера относительно
того, что глаголы исполнения обозначают негомогенные ситуации,
а глаголы деятельности — гомогенные. Поскольку первые могут
считаться совершившимися только тогда, когда достигнута их
цель, то указанный тест для глаголов исполнения будет давать
отрицательный ответ. Напротив, все признаки, существенные для
глагола деятельности, даны уже в начале ситуации. Поэтому для
них ответ будет положительным.
3.2. Глаголы исполнения и деятельности в русском языке
3.2.1. Исполнение и деятельность как семантические признаки
глагола. Если сравнить примеры 3. Вендлера с их русскими
соответствиями, то можно заметить, что те глаголы, которые 3. Венд-
лер относил к глаголам исполнения, в русском языке могут
образовывать так называемые видовые пары. Одному английскому
глаголу исполнения в русском языке соответствуют, как правило,
два глагола, один из которых совершенного, а другой
несовершенного вида:
get up J
сов. встать
несоз. вставать
., « ,, f сов. написать письмо
write a letter |несов# писать письмо
В каждой паре русские глаголы имеют одинаковое лексическое
значение. Они обозначают одну и ту же ситуацию, однако
характеризуют ее по-разному в отношении ее внутреннего предела.
Совершенный вид глагола сигнализирует о том, что ситуация
достигла или достигнет своего внутреннего предела. Несовершенный
вид соответствующего глагола этой информации не содержит. Он
характеризует процесс либо как актуальный и при этом «изнутри»
(—ТОТ), либо как неактуальный (—АКТ).
В отличие от глаголов исполнения, глаголы, обозначающие
деятельность, не образуют чисто видовых пар. Глаголы
деятельности в русском, как и во всех остальных славянских языках,
являются imperfectiva tantum. Ситуации, обозначаемые глаголами
деятельности, не могут быть «завершены», они могут быть лишь
прерваны, и поэтому перфективация таких глаголов возможна,
как правило, лишь с помощью префиксов, выражающих делими-
тативный или пердуративный способы действия:
(7) Игорь побегал часа два.
(8) Игорь пробегал два часа.
Поскольку глаголы деятельности не предполагают наличия цели
и обозначаемые ими ситуации с самого начала воспринимаются
233

как совершившиеся, то из истинности предложения с глаголом
деятельности в несовершенном виде всегда следует истинность
соответствующего предложения с делимитативным глаголом:
(9) Игорь бегал -> Игорь побегал.
Напротив, ситуации, описываемые глаголами исполнения,
считаются совершившимися только тогда, когда их внутренний
предел достигнут. Поэтому на основании истинности предложения с
глаголом исполнения в несовершенном виде нельзя признать
истинность предложения с соответствующим глаголом в
совершенном виде:
(10) Игорь писал статью -//-> Игорь написал статью.
Другое различие между этими глаголами состоит в том, что
глагол исполнения, если он стоит в несовершенном виде, может
быть интерпретирован конативно или пропинквитивно:
(11) Игорь писал статью, но еще не написал ее.
Глаголы деятельности такого понимания не допускают, поскольку
обозначаемые ими ситуации не предполагают наличия цели,
предела.
Наконец, глаголы исполнения и деятельности в русском языке
также различаются своей сочетаемостью с дуративными
обстоятельствами времени. Глаголы деятельности, при соотнесенности
с однократными событиями, сочетаются только с
неинклюзивными дуративами:
(12) Игорь бегал/побегал часа два.
(12а) *Игорь бегал/побегал за два часа.
Напротив, глаголы исполнения сочетаются и с инклюзивными
дуративами. Однако это имеет место лишь в том случае, если
предложение описывает ситуацию в целом, то есть включая цель
соответствующего процесса. Если же ситуация исполнения
содержит внутренний дейксис и представлена в развитии от начала
к концу, то соответствующий глагол сочетается только с
неинклюзивными дуративами:
(13) Игорь писал статью три дня.
Отсюда следует, что глаголы исполнения в несовершенном виде
в сочетании с инклюзивным дуративом и при соотнесенности с
однократным событием всегда интерпретируются неактуально.
Предложение типа:
(13а) Игорь писал статью за три дня.
не может указывать на актуальную ситуацию в ее протекании.
Оно может лишь означать, что Игорь по меньшей мере однажды
написал статью в трехдневный срок. Таким образом, становится
ясно, что сочетаемость с неинклюзивными дуративами не
является критерием, позволяющим различать глаголы исполнения и
деятельности, поскольку при наличии отрицательного значения
признака „целостность" глаголы исполнения также сочетаются
234

с этими обстоятельствами времени. И наоборот, сочетаемость с
дуративными обстоятельствами времени также не является
критерием для различения положительного и отрицательного
значения признака „целостность", поскольку даже те глаголы
деятельности, которые относятся к делимитативному и пердуративному
способу действия и, таким образом, характеризуются
положительным значением признака „целостность", сочетаются, как
показывает пример (12), только с неинклюзивными дуративами3.
Если мы, вслед за Г. Б. Гэреем, охарактеризуем глаголы
исполнения как имеющие положительное значение признака
„наличие цели" (Telisch) : + TEL, а глаголы деятельности — как
имеющие отрицательное значение этого признака: —TEL, то наши
рассуждения можно будет подытожить следующим образом.
Глаголы, которые имеют положительное значение признака „наличие
цели", в русском языке могут образовывать видовые пары.
Напротив, глаголы, имеющие отрицательное значение признака
„наличие цели", могут выражать значение + ТОТ только с помощью
модификаций по способу действия. Отсюда ясно, что
семантический признак „наличие цели" только тогда релевантен для
морфологии русского вида, когда признак „целостность" принимает
положительное значение. Следовательно, семантический признак
глагольной лексемы „наличие цели" подчинен аспектуальному
семантическому признаку „целостность".
3.2.2. Исполнение и деятельность как семантические признаки
предложения. До сих пор в наших рассуждениях мы молчаливо
исходили из того, что существует возможность однозначного
отнесения изолированного глагола к глаголам исполнения или
деятельности. Однако уже 3. Вендлер в своей статье отмечал, что
предложенная им классификация глаголов определяется не только
свойствами самих глагольных лексем и часто один и тот же
глагол попадает в различные классы в зависимости от контекста.
Например, отнесение в тот или иной класс псевдонепереходных
глаголов * может зависеть от того, имеется при них дополнение
в аккузативе или нет. Многие глаголы, которые 3. Вендлер
относит к глаголам исполнения, обозначают при абсолютивном
употреблении нецеленаправленные процессы. Примерами являются
русские глаголы писать, читать, рисовать и играть. Если дополнение
у этих глаголов отсутствует, то они, при соотнесенности с
однократным событием, не сочетаются с инклюзивными
обстоятельствами времени:
(14) *Игорь играл за час.
* То есть семантически и синтаксически неодноместных глаголов, объектная
валентность которых может регулярно не выражаться на поверхностном
уровне. — Прим. перев.
235

Соответственно, при абсолютивном употреблении аспектуальное
значение +ТОТ может быть выражено только глаголом делимита-
тивного способа действия:
(14) а) После ужина Игорь поиграл на пианино и лег спать.
b) *После ужина Игорь сыграл на пианино и лег спать.
Таким образом, данные глаголы, при незаполненной объектной
валентности, следует относить к нецелевым, то есть глаголам
деятельности, а не исполнения.
На основании примеров с псевдонепереходными глаголами
можно было бы заключить, что для различения целевого и
нецелевого употребления глагола достаточно только синтаксических
критериев. Однако это не так. Во многих случаях только внеязы-
ковая ситуация, с которой соотносится данный глагол, определяет
принадлежность этого глагола к целевым или к нецелевым. При
этом различие между исполнением и деятельностью выходит за
рамки чисто лингвистической проблемы. Следующие два примера
могут пояснить это:
(15) Когда я пришел, Игорь как раз прыгал в воду.
(16) Когда я пришел, Игорь как раз заполнял анкету.
Исходя из наших прежних критериев, глаголы в обоих
предложениях следует считать целевыми. Они сочетаются с
инклюзивными обстоятельствами времени; кроме того, значение
достижения цели может быть выражено формой совершенного вида:
(15а) Когда я пришел, Игорь уже прыгнул в воду.
(16а) Когда я пришел, Игорь уже заполнил анкету.
Однако между этими двумя примерами имеется существенное
различие. В примере (16) аспектуальное значение +ТОТ может,
при соотнесенности с однократным событием, выражаться не
только формой совершенного вида, но и с помощью делимитатив-
ной модификации:
(16b) Игорь позаполнял анкету и вышел.
Для примера (15), при соотнесенности предложения с
однократным событием, такая возможность отсутствует. Ср.:
(15b) Игорь попрыгал в воду и пошел домой.
Предложение (15b) приемлемо только в том случае, если оно
соотносится с ситуацией, состоящей из нескольких событий, то
есть если Игорь несколько раз подряд прыгнул в воду, а потом
пошел домой. Таким же образом различаются два следующих
предложения:
(17) Когда я вошел, Игорь как раз включал настольную лампу.
(18) Когда я вошел, Игорь как раз писал свою статью.
Пример (17), при соотнесенности с однократным событием, не
допускает модификации по способу действия:
(17а) Игорь повключал настольную лампу и лег спать.
Делимитативный способ действия приемлем в предложении (17а)
только в том случае, если оно соотносится с многократным собы-
236

тием — с многократным включением и выключением лампы перед
сном, а такая ситуация на основании наших знаний о мире
представляется маловероятной. Глагол включать, таким образом, в
данном контексте следовало бы считать ингерентно целевым.
Напротив, для псевдонепереходного глагола писать, хотя его
валентность заполнена именем, обозначающим некоторое конечное
множество, возможна и модификация по способу действия, то есть
глагол писать в следующем контексте может обозначать как
целенаправленный, так и нецеленаправленный процесс:
(18) а) После ужина Игорь написал свою статью и лег спать.
b) После ужина Игорь пописал свою статью и лег спать.
Чем обусловлено это различие? Те примеры, в которых аспекту-
альное значение + ТОТ может, при соотнесенности с однократным
событием, выражаться как формой совершенного вида, так и
глаголом делимитативного способа действия, описывают
ситуации, характерной чертой которых является возможность
частичного достижения цели. Ход событий, описываемых в
предложениях (16) и (18), может быть прерван: статья может писаться в
несколько этапов, каждый из которых является частичным
достижением результата. Аналогично, при заполнении анкеты
возможны промежуточные этапы, по мере прохождения которых анкета
становится частично заполненной. Напротив, предложения (15) и
(17) описывают такие события, которые не могут быть
реализованы частично и поэтому не могут прерываться: однократный
прыжок в воду или однократное включение настольной лампы не
имеют промежуточных этапов, эти события нельзя остановить
на середине.
Для описания этого различия мы вводим признак „частичная
реализация" (Partiell, сокращенно PART). Этот признак
принимает положительное значение в том случае, если, при
соотнесенности с однократным событием, цель может быть достигнута
частично и ход события приостановлен. В этом случае «целевой»
процесс всегда предполагает существование на каком-то этапе
«нецелевых» процессов. Таким образом, признак „наличие цели"
может принимать как положительное, так и отрицательное
значение. Что касается выражения вида, то аспектуальное значение
+ ТОТ может выражаться как формой совершенного вида, так и
делимитативным глаголом. Если значение + ТОТ, при наличии
положительного значения признака „частичная реализация",
выражено делимитативным глаголом, то соответствующее
высказывание не содержит информации о том, достигнута цель или нет:
(19) Игорь порешал задачу минут десять и решил ее.
(19а) Игорь порешал задачу и бросил.
(Ингерентно) целевые глаголы, у которых признак „частичная
реализация" имеет отрицательное значение, всегда могут перейти
в другой класс, приняв множественный актант, и, таким образом,
237

поменять значение признака „частичная реализация" на
положительное. Так, исходя из приведенных выше соображений, мы
должны приписать глаголу выдавать — выдать значение —PART
в следующем контексте:
(20) Когда я пришел, Игорь как раз выдавал книгу.
Одна книга не может быть выдана «частично». Но если глагол
выдавать имеет, как в примере (21), актант во множественном
числе, и имеется в виду, что книги выдаются не одновременно,
а одна за другой, то признак „частичная реализация" принимает
положительное значение:
(21) Когда я пришел, Игорь выдавал книги.
Поэтому в данном случае значение + ТОТ может выражаться не
только формой совершенного вида, но и делимитативным
глаголом, который получает при этом дистрибутивную интерпретацию:
(21а) Игорь повыдавал книги и ушел.
Глаголы, у которых положительное значение признака „частичная
реализация" является результатом перехода в другой класс
благодаря наличию множественного актанта и которые могут
выражать аспектуальное значение + ТОТ с помощью модификации
по способу действия, сочетаются как с инклюзивными, так и с
неинклюзивными обстоятельствами времени:
(2lb) Игорь повыдавал книги за час.
(21с) Игорь повыдавал книги примерно час.
Из этого становится ясно, что сочетаемость с инклюзивными
обстоятельствами времени только в том случае является
однозначным критерием, позволяющим различать процессы и действия,
если предложение соотносится с однократным событием. При
соотнесенности же с многократным событием глаголы деятельности
также сочетаются с инклюзивными обстоятельствами типа за два
часа.
Таким образом, мы приходим к выводу, что отдельные глаголы
могут быть однозначно охарактеризованы как глаголы исполнения
или деятельности. Очень многие глаголы, однако, могут
употребляться и как целевые, и как нецелевые. То или иное выражение
признака „наличие цели" может зависеть, как показал пример
псевдонепереходных глаголов, от таких синтаксических критериев,
как заполненность или незаполненность валентности
соответствующего глагола. Но во многих случаях только описываемая
глаголом внеязыковая ситуация определяет, следует ли данный
глагол относить к глаголам исполнения (+ TEL) или глаголам
деятельности (—TEL). Таким образом, различие между исполнением
и деятельностью оказывается относящимся не к собственно
глагольной семантике, а к семантике предложения. Как правило,
именно семантические свойства всего высказывания в целом
определяют, принимает ли в данном случае признак „наличие цели"
положительное или отрицательное значение.
238

ГЛАГОЛЫ ДОСТИЖЕНИЯ
4. 1. Глаголы достижения в английском языке
Согласно 3. Вендлеру, глаголы достижения и состояния
характеризуются тем, что они, в отличие от глаголов исполнения и
деятельности, не могут употребляться в продолженной форме:
(22) *John is finding his key. (Достижение)
**Джон (в данный момент) находит свой ключ'
(23) *John is knowing Anton. (Состояние)
'*Джон (в данный момент) знает Антона'
Они при этом отличаются друг от друга тем, что состояния, в
противоположность достижениям, не сочетаются с инклюзивными
обстоятельствами времени типа за два часа:
(22а) John found his key in a few minutes.
'Джон нашел свой ключ за несколько минут'
(23а) *John knew Anton in two years.
'*Джон знал Антона за два года'
Характерным признаком глаголов достижения 3. Вендлер считает
то, что они не могут развертываться во времени; на временной
оси они связаны с точкой, а не с интервалом. Поэтому глагол
всегда следует относить к «достижениям», если обозначаемое им
событие описывается как мгновенное или точечное, вне
зависимости от его реальной продолжительности. Так как употребление
продолженной формы всегда предполагает представление
ситуации во временной протяженности, то глаголы достижения, если
они все же принимают продолженную форму, осмысляются в
английском языке как описывающие многократное событие,
поскольку «достижение» только тогда может иметь временную
протяженность, когда оно имеет место неоднократно:
(24) I am finding more and more mistakes in your paper.
'Я нахожу все новые и новые ошибки в вашей статье'.
4.2. Глаголы достижения в русском языке
4.2.1. Достижение как семантический признак глагольной
лексемы. В русском языке существуют глаголы, которые обозначают
мгновенные события и должны быть отнесены к глаголам
достижения. Они характеризуются тем, что в несовершенном виде
всегда интерпретируются неактуально (при условии, что они
соотносятся с однократным событием). Предложение типа
(25) Игорь уже находил то, что он потерял
может означать только то, что Игорю однажды уже случалось
находить потерянное им, а не то, что Игорь в определенный
момент времени был занят «нахождением» потерянного 4. Как
показывает этот пример, аспектуальный признак „целостность" только
239

тогда может принимать отрицательное значение, когда событие
описывается во временной протяженности. Внутренний дейксис и
точечное представление события взаимоисключают друг друга,
событие только тогда может рассматриваться интратерминально
(то есть в развитии от начального момента к конечному), когда
оно обладает временной протяженностью.
Для характеристики временной протяженности события мы
вводим признак „мгновенность" (Momentan, сокращенно MOM):
+ MOM означает соотнесенность с событием, лишенным
временной протяженности, —MOM — соотнесенность с событием,
обладающим временной протяженностью. При наличии
положительного значения признака „мгновенность" возможно только
положительное значение признака „целостность". При отрицательном
значении признака „мгновенность" на значения признака
„целостность" не накладывается никаких ограничений: события,
характеризующиеся временной протяженностью, могут иметь как
положительное, так и отрицательное значение признака „целостность".
Отсюда следует, что отрицательное значение признака
„целостность" всегда обуславливает отрицательное значение признака
„мгновенность":
-ТОТ->-МОМ
Можно ли однозначно определить, какими значениями признака
„мгновенность" обладают изолированные глаголы, иными
словами, существуют ли глаголы, в силу своих внутренних свойств
всегда соотносящиеся с мгновенными событиями? Список таких
глаголов, которые обычно интерпретируются как соотносящиеся
с мгновенными событиями и должны быть отнесены к классу
«достижений», приводится Ю. С. Масловым (Маслов 1948, 310,
315). Глаголы типа сиротеть— осиротеть, проговариваться —
проговориться или ушибаться — ушибиться, как правило, если они
не употреблены метафорически, не могут обозначать конкретную
однократную ситуацию в ее развертывании. Аналогично ведут
себя, как показал Ю. С. Маслов (Маслов 1948, 304), глаголы
движения с приставкой при-, обозначающие однократное
движение и употребленные не в переносном значении; они
характеризуются тем, что выражают события, лишенные временной
протяженности. Предложение типа
(26) К нам приходил Игорь
никогда не может обозначать конкретный процесс «прихода»,
развертывающегося во времени. При соотнесенности с однократным
событием это предложение может интерпретироваться только
неактуально.
Признак „мгновенность" принимает положительное значение и
в том случае, если глагол описывает событие, наступающее
внезапно, неожиданно. Поэтому в сочетании с наречиями типа вдруг,
240

неожиданно, сейчас же или сразу могут употребляться только
глаголы совершенного вида (соотносящиеся с однократными
актуальными событиями). Если высказывание содержит целевой
предикат, то употребление указанных наречий предполагает, что цель
была достигнута. В то же время событие рассматривается как
мгновенное. Поэтому при соотнесенности с однократным
актуальным событием должен употребляться только глагол совершенного
вида. Если в этом контексте все же употребляется глагол
несовершенного вида, то соответствующее предложение понимается как
соотносящееся с неактуальным и, как правило, повторяющимся
событием, так как обусловленное данными наречиями отсутствие
временной протяженности события исключает интерпретацию
глагола в несовершенном виде как — ТОТ:
(27) Вдруг гас свет и становилось темно.
Точно так же, глаголы ронять — уронить, вываливаться —
вывалиться или разбивать — разбить должны быть отнесены к
мгновенным (при условии, что они обозначают случайное,
ненамеренное действие)5. Если эти глаголы понимаются как соотносящиеся
с ненамеренным действием, то в императиве они могут
употребляться только с отрицанием (в значении предупреждения). В то
время как в русском языке отрицательный императив нормально
требует постановки глагола в несовершенный вид, здесь, при
соотнесенности с ненамеренным действием, может употребляться
также совершенный вид:
(28) Смотри не разбей эту чашку!
4.2.2. Достижение как семантический признак предложения.
Хотя существует возможность однозначной классификации
отдельно взятых глаголов (и, соответственно, случаев употребления
глаголов) как мгновенных, как правило, только тип ситуации, с
которой соотносится глагол, определяет, принимает ли признак
„мгновенность" положительное или отрицательное значение.
Например, глаголы лопаться — лопнуть или терять — потерять вне
контекста понимаются как описывающие мгновенное событие.
Однако в соответствующем контексте эти глаголы могут обозначать
и события, имеющие временную протяженность. В то время как
разрыв автомобильной шины или потеря книги, как правило,
являются мгновенными событиями, разрыв бутылки или потеря
терпения могут описываться и как события, имеющие временную
протяженность, о чем свидетельствует возможность их сочетания
с модальными наречиями типа медленно или постепенно:
(29) Бутылка лопалась медленно.
(30) Игорь все больше и больше терял терпение.
Таким образом, эти глаголы в данном контексте следует
классифицировать как —MOM, что подтверждается и возможностью
приписать им отрицательное значение признака „целостность'4:
(29а) Когда я вошел, бутылка медленно и с треском лопалась.
241

(30а) Игорь уже терял терпение, но нам удалось его успокоить.
Глаголы с приставкой при-, будучи употреблены в переносном
значении, также могут описывать события, имеющие временную
протяженность, и, следовательно, принимать отрицательное
значение признака „целостность":
(31) Когда я дарил Игорю эту книгу, я видел, как он приходил
в восторг.
Глаголы, имеющие положительное значение признака
„мгновенность", всегда могут перейти в противоположный класс, приняв
множественный актант: значение признака изменится в этом
случае на отрицательное. Как правило, предложения, содержащие
„мгновенный" глагол и имя во множественном числе, допускают
два понимания. Ср. следующий пример:
(32) Лопнули шары.
С одной стороны, это предложение может означать, что несколько
шаров одновременно лопнули. При этом не только каждый
отдельный акт, но и все событие в целом представляются как
мгновенное. Отсюда следует, что отрицательное значение признака
„целостность" здесь невозможно. Однако предложение (32)
может быть понято и в том смысле, что несколько шаров лопнули
один за другим. При этом событие, происходящее с каждым
отдельным шаром, является мгновенным, но, так как эти
мгновенные события происходят не одновременно, ситуация в целом
получает временную протяженность и должна характеризоваться не
положительным, а отрицательным значением признака
„целостность". Поэтому глаголу лопаться в этой второй
(дистрибутивной) интерпретации можно приписать отрицательное значение
признака „целостность", при котором событие может быть
представлено не только как точка, но и как отрезок на временной оси:
(32) а) Когда я пришел, лопались шары.
b) Весь день лопались шары.
Так как для повторяющегося события с несколькими
однородными актантами возможно частичное достижение цели, то в этом
случае признак „частичная реализация" всегда принимает
положительное значение. Это означает, что аспектуальное значение
+ ТОТ может выражаться как формой совершенного вида, так
и модификацией по способу действия:
(32) с) Лопнули шары.
d) Полопались шары.
Если аспектуальное значение + ТОТ выражено формой
совершенного вида, то предложение не содержит никакой информации
о том, лопались ли шары одновременно или один за другим,
то есть глагол может принимать как положительное, так и
отрицательное значение признака „мгновенность". Напротив, при
модификации по способу действия с помощью приставки по- признак
„мгновенность" должен принимать отрицательное значение, по-
242

скольку положительное значение признака „частичная реализа-
ция" возможно только тогда, когда предложение соотносится с
ситуацией, имеющей временную протяженность.
Таким образом, наши рассуждения ясно показывают, что хотя
отдельно взятые глаголы можно относить к мгновенным на
основании их внутренних свойств, для большинства глаголов только
ситуация в целом определяет, какое значение принимает признак
„мгновенность". Следовательно, признак „мгновенность" является
фразовым. Не изолированные глаголы, а семантические свойства
высказывания в целом определяют, обладает ли событие
временной протяженностью или нет. Аспектуальный признак
„целостность" подчинен фразовому семантическому признаку
„мгновенность", так как, при соотнесенности с однократным актуальным
мгновенным событием, всегда выбирается положительное значение
признака „целостность". Если же признак „мгновенность" имеет
отрицательное значение, то на значения признака „целостность"
не накладывается никаких ограничений. Класс «достижений»
(+МОМ) является подклассом класса глаголов исполнения
(+ TEL). В него входят те и только те глаголы исполнения,
которые обозначают события, лишенные временной протяженности,
и которые, следовательно, при соотнесенности с однократным
актуальным событием допускают только положительное значение
признака „целостность".
5. СОСТОЯНИЯ
5.1. Состояния в английском языке
В качестве примера состояний 3. Вендлер приводит глаголы
know 'знать', possess 'обладать', rule 'управлять' и educate
'воспитывать'. Эти глаголы характеризуются тем, что они, как и
достижения, не могут иметь продолженной формы:
(33) *John is knowing geography.
'*Джон (в данный момент) знает географию'.
При этом глаголы состояния отличаются от глаголов достижения
тем, что они не сочетаются с инклюзивными обстоятельствами
времени:
(33а) *John knew geography in two years. (Состояние)
'*Джон знал географию за два года'.
(34) John found his key in a few minutes. (Достижение)
'Джон нашел ключ за несколько минут'.
Другое различие между глаголами состояния и достижения
состоит в том, что глагол достижения в форме простого презенса
может обозначать многократное событие:
(34а) John often finds his key, when he has lost it.
'Когда Джон теряет ключ, он часто его находит'.
Напротив, простой презенс глагола состояния никогда не может
243

пониматься как соотносящийся с многократным событием:
(33b) *John often knows geography.
'*Джон часто знает географию'.
Глаголы состояния характеризуются, как показывают примеры
3. Вендлера, невозможностью выражения процессного значения в
подлинном смысле слова: «Может быть так, что я сейчас знаю
географию, но это не означает, что процесс знания географии
развертывается в настоящий момент и состоит из фаз, сменяющих
одна другую во времени» (Vendler 1967, 100).
Таким образом, специфика состояний определяется тем, что они
всегда обозначают неактуальные ситуации. Поэтому
положительное значение признака „состояние" (State) имплицирует
отрицательное значение признака „актуальность":
+ STATE—> — АКТ
Поэтому сочиненные глаголы состояния никогда не могут
обозначать двух следующих друг за другом во времени событий и
описывать развитие ситуации. Если признак „состояние" принимает
отрицательное значение, то указанная интерпретация сразу
становится возможна:
(35) Не loved his wife and hated his mother-in-law. (+STATE)
*Он любил жену и терпеть не мог тещу'.
(36) Не entered the room and opened the window. (— STATE)
'Он вошел в комнату и открыл окно'.
Это ограничение непосредственно следует из неактуальности
состояний: последовательность в пределах какого-то отрезка
времени предполагает локализацию на временной оси.
5.2. Состояния в русском языке
5.2.1. Состояние как семантический признак глагола. В русском
языке также существуют глаголы, которые характеризуются тем,
что они могут обозначать только неактуальные события. Примеры
этого содержатся в работах Дж. Миллера (Miller 1970, 491) и
Н. Б. Телина (Thelin 1978, 105). Так, признак „состояние"
принимает положительное значение для всех глаголов,
обозначающих отношения: весить, стоить, содержать, принадлежать,
соответствовать, состоять, находиться и т. п. Предложение типа:
(37) В этом сосуде находится мышьяк
не обозначает никакого конкретного процесса в его развитии.
Хотя в сосуде могут находиться различные объекты и в
различном количестве, но само нахождение внутри является
предикатом, определяющим такое свойство сосуда, которое остается
неизменным. Точно так же, к состояниям следует относить все те
глаголы, которые являются естественно-языковыми
эквивалентами квантора существования, например, иметь, существовать,
находиться или иметься.
244

Так как глаголы состояния никогда не обозначают актуальных
событий в их развитии, они не могут быть использованы в ответах
на вопрос типа Что он сейчас делает? в связи с тем, что в этом
контексте возможны только такие глаголы, которые способны
выражать актуальные события. Аналогично, итеративные глаголы
состояния, образованные по типу сиживать, певать, не обозначают,
в отличие от этих последних, повторяющиеся события. Такое
предложение, как
(38) Я знавал Игоря в лучшие его годы
не обозначает многократного знания (ср. Исаченко 1962, 407),
поскольку отрицательное значение признака „актуальность",
которое всегда имеет место для состояний, исключает возможность
соотнесенности с несколькими конкретными отрезками в разных
местах временной оси.
С точки зрения вида глаголы состояния в русском языке
характеризуются тем, что они, как и глаголы деятельности,
являются imperfectiva tantum. Но, в отличие от глаголов
деятельности, глаголы состояния не могут выражать аспектуальное
значение + ТОТ даже с помощью модификации по способу действия.
Глаголы, обозначающие состояния, не образуют ни делимитати-
вов, ни пердуративов. Таким образом, они не допускают ни
положительного, ни отрицательного выражения признака
„целостность".
Теперь можно более точно описать сходство и различие между
глаголами состояния и достижения с точки зрения категории
вида. Общей чертой глаголов состояния и достижения является
невозможность выражения отрицательного значения признака
„целостность". Поэтому несовершенный вид глаголов состояния и
достижения, при соотнесенности с однократным событием, всегда
интерпретируется неактуально. У глаголов состояния данное
ограничение связано с тем, что эти глаголы обозначают только
неактуальные события и поэтому аспектуальный признак
„целостность" для них вообще не определен. Напротив, глаголы
достижения могут обозначать только актуальные события. Они
допускают, при соотнесенности с однократным событием, только
положительное значение признака „целостность", так как обозначают
события, лишенные временной протяженности. Отсюда ясно, что
приписывание аспектуального значения —ТОТ не только
предполагает наличие у соответствующей ситуации временной
протяженности, но и невозможно без условия соотнесенности данной
ситуации с определенной точкой или интервалом на временной
оси; другими словами, приписывание значения —ТОТ возможно
только при наличии отрицательных значений признаков
„состояние" и „мгновенность":
L-MOM J
245

5.2.2. Состояние как семантический признак предложения.
3. Вендлер в своей статье указывал на то, что многие глаголы
могут принимать вторичное значение состояния. В качестве
примера он приводил глагол smoke 'курить'. В высказывании Are you
smoking? 'Курите ли вы (сейчас)?' глагол smoke относится к
классу глаголов деятельности. В отличие от этого в вопросе
Do you smoke? 'Курите ли вы (вообще)?' глагол smoke обозначает
привычку и поэтому должен быть отнесен к классу глаголов
состояния, так как в этом втором значении он не может
употребляться в продолженной форме. Аналогично, такой глагол, как
write 'писать', с одной стороны, должен быть признан глаголом
исполнения, а именно тогда, когда он обозначает конкретный
процесс письма. Если же глагол write указывает на способность или
обыкновение писать, как в предложении Не writes novels 'Он
пишет романы', write следует считать глаголом состояния. Таким
образом, состояния являются для 3. Вендлера «той загадочной
категорией, в которой роль (собственно) глагола превращается
в роль предиката (вообще), и действия сливаются с качествами
и отношениями» (Vendler 1967, 109).
Состояния в узком смысле, выражаемые глаголами типа know,
rule или educate, и производное значение состояния, которое
могут приобретать глаголы деятельности, исполнения и достижения
в определенном контексте, 3. Вендлер различал также
терминологически. Первые он называл исходными состояниями (Generic
States), последние — вторичными состояниями (Specific States).
Исходные состояния являются, таким образом, подмножеством
вторичных состояний. Это те и только те глаголы, которые, как
правило, не могут обозначать никаких индивидуальных, то есть
локализованных во времени ситуаций.
В русском языке высказывания, характеризующиеся
значениями семантических признаков + TEL, — TEL или + MOM, также
могут принимать производное значение состояния. Так, писать
в контексте Игорь сидит и пишет письмо выражает процесс, а в
предложении Игорь красиво пишет тот же самый глагол может,
при одном из пониманий, указывать на способность или
обыкновение, то есть относиться к вторичным состояниям. Исходные и
вторичные состояния в русском языке также характеризуются
общим морфологическим признаком: они всегда имеют форму
несовершенного вида.
Признак „состояние" принимает положительное значение не
только тогда, когда описываются свойства, но и при
соотнесенности предложений с неизменяемыми состояниями. Таким
образом, еще раз подтверждается, что во многих случаях только тип
ситуации, с которой соотносится данный глагол, определяет,
какое значение принимает признак „состояние".
Противопоставление предложений (39) и (40) поясняет это:
246

(39) Их ссоры доходили до драки.
(40) Сад доходил до самой реки.
В предложении (39) глагол доходить имеет отрицательное
значение признака „состояние", в предложении
(40)—положительное. Поэтому в контексте (39) доходить может быть
трансформировано в форму совершенного вида, в контексте же (40) это
невозможно.
(39а) Когда я пришел, их ссоры уже дошли до драки.
(40а) *Сад дошел до самой реки.
Это различие связано с тем, что доходить в примере (39)
соотносится с изменяемым состоянием. Ссора может быть начата,
прервана или закончена. Поэтому доходить в данном контексте
может указывать также на определенный момент времени:
(39b) Когда я пришел, их ссоры доходили до драки.
В отличие от этого, в примере (40) доходить обозначает
состояние, которое описывается как неизменяемое. Свойство иметь
определенную протяженность является для сада постоянным. Поэтому
ситуация, описанная в (40), не допускает актуализации; в
контексте (40) доходить не может указывать на определенный момент
времени:
(40b) *Когда я пришел, сад доходил до самой реки.
Так называемые глаголы состояния также могут иметь как
положительное, так и отрицательное значение признака „состояние".
В примере (41) представлено положительное значение:
(41) Киев лежит на Днепре.
Это высказывание интерпретируется как соотносящееся с
неизменяемым состоянием. Свойство «находиться на Днепре» для Киева
не является изменяемым. В отличие от этого, лежать в
примере (42) соотносится с изменяемым состоянием:
(42) Игорь лежит на солнце.
Поэтому (42) может модифицироваться делимитативом:
(42а) Игорь полежал на солнце.
В контексте же (41) лежать подобной модификации не допускает:
(41а) *Этот город полежал на Днепре.
Эти примеры показывают, что наличие у глаголов состояния того
или иного значения признака „состояние" зависит от
прагматических пресуппозиций. Наличие отрицательного значения признака
„состояние" предполагает, что субъектная именная группа
обозначает нечто подвижное. Поэтому предложение (43) обычно
интерпретируется как соотносящееся с неизменяемым состоянием:
(43) Памятник Пушкину стоит в центре города.
Но так как памятник, в отличие от города, может быть
перемещен, (43) допускает также актуальную интерпретацию и,
следовательно, употребление делимитатива и пердуратива:
(43а) Памятник Пушкину простоял здесь только два года, а
потом его перенесли в центр,
247

То или другое значение признака „состояние" может зависеть
также от референциальных свойств именной группы, являющейся
подлежащим данного глагола:
(44) Сахар растворяется в воде.
Если субъектная именная группа обозначает в (44)
универсальную субстанцию и перед нами родовое употребление, то глагол
растворяться следует классифицировать как + STATE. Если же
субъектная именная группа в примере (44)
конкретно-референтна, то есть имеется в виду определенное количество сахара, то
(44) может обозначать актуальный процесс. В этом случае
растворяться следует классифицировать как — STATE. При этом
признак „целостность" может принимать как положительное, так
и отрицательное значение:
(44) а) Когда Игорь вошел, сахар уже растворился.
b) Когда Игорь вошел, сахар уже растворялся.
Так как родовое употребление характеризуется тем, что всякое
указание на конкретную речевую ситуацию и, соответственно,
наличие положительного значения признака „актуальность"
исключено, то глаголы в контексте родового употребления следует, как
правило, классифицировать как + STATE. Отсюда следует, что
при родовом употреблении в русском языке возможен только
несовершенный вид, а в английском языке — только простая форма
презенса. Поэтому (44) в родовом понимании должно быть
переведено на английский язык с использованием простой формы:
(45) Sugar dissolves in water.
Таким образом, становится ясно, что, хотя существуют глаголы,
которые должны считаться глаголами состояния в силу своих
внутренних свойств, как правило, наличие положительного или
отрицательного значения признака „состояние" зависит от вне-
языковой ситуации, которую описывает данный глагол.
Положительное значение имеет место в том случае, если высказывание
описывает неизменяемую ситуацию, отрицательное значение —
если ситуация описывается как изменяемая. Таким образом,
признак „состояние" также оказывается фразовым. Как и в случае
с глаголами исполнения (+TEL), деятельности (—TEL) и
достижения (+МОМ), для глаголов состояния (+STATE) также
невозможно в общем случае определить тип изолированного
глагола, это в значительной степени определяется семантическцми
характеристиками всего высказывания в целом.
Итак, наши рассуждения показали, что предложенное 3. Венд-
лером различение глаголов исполнения, деятельности,
достижения и состояния в самых различных отношениях релевантно для
описания грамматической категории глагольного вида в русском
языке. Различие между исполнением и деятельностью, то есть
между целевыми и нецелевыми высказываниями, релевантно для
морфологической реализации положительного значения аспекту-
246

ального признака „целостность". Глаголы исполнения (+ TEL)
образуют видовые пары, глаголы деятельности (—TEL) могут
выражать указанное значение только с помощью модификации
по способу действия. Глаголы достижения (+МОМ), то есть
глаголы, обозначающие события, лишенные временной
протяженности, характеризуются тем, что они могут выражать отрицательное
значение аспектуального признака „целостность" только при
соотнесенности с многократным событием, так как отсутствие
временной протяженности и наличие отрицательного значения
признака „целостность" взаимоисключают друг друга. Наконец, класс
состояний охватывает те глаголы, которые могут выражать
только отрицательное значение аспектуального признака
„актуальность" и которые поэтому не допускают ни положительного, ни
отрицательного выражения значений признака „целостность".
ПРИМЕЧАНИЯ
1 3. Вендлер опубликовал статью «Verbs and Times» в 1957 г. в «The
Philosophical Review», LXVI, 143—160; с незначительными изменениями она позднее
вошла в его книгу Vendler 1967, 97—121. Наши цитаты приводятся поэтому
последнему изданию.
2 Мы проводим терминологическое различие между ситуацией (Sachverhalt)
и событием (Ereignis): ситуация может состоять как из одного, так и из многих
событий.
3 Во многих работах семантический признак глагольной лексемы „наличие
цели" и аспектуальный семантический признак „целостность" различаются
недостаточно отчетливо. В частности, это имеет место в том случае, когда
сочетаемость с неинклюзивными обстоятельствами времени выбирается в качестве
критерия для определения наличия цели, то есть все те глагольные лексемы и
словоформы, которые сочетаются с обстоятельствами времени типа zwei Stunden lang
'в течение двух часов', объявляются нецелевыми. На основании этого критерия,
например, В. Цидатис (Zydati? 1976, 43) и Р. Деклерк (Decklerk 1979, 767)
любой глагол английского языка, употребленный в продолженной форме, относят
к нецелевым. Однако продолженная форма выражает, в общем случае,
отрицательное значение аспектуального признака „целостность", поэтому отсутствие
сочетаемости глаголов процесса в продолженной форме с инклюзивными
обстоятельствами времени типа in two hours 'за (через) два часа', обусловлена не
лексической семантикой глагола, а аспектуальной семантикой.
4 В немецком языке глаголы, соотносящиеся с мгновенным событием, также
могут быть интерпретированы неактуально. Предложение типа
(25а) Igor findet, was er verloren hat.
может быть понято как соотносящееся с будущим событием и переведено на
русский язык с помощью глагола совершенного вида:
(25b) Игорь найдет то, что он потерял.
Однако оно может быть также понято как соотносящееся с неактуальным
событием и передано на русском языке и с помощью формы презенса
несовершенного вида:
(25с) Игорь (всегда) находит то, что он потерял.
5 Ср. предложенное О. П. Рассудовой различение «целенаправленных» и
«случайных, не зависящих от воли агенса действий» (Рассудова 1968, 31).

Нильс Б. Телин
ВИД И СПОСОБ ДЕЙСТВИЯ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Каждый из нас не раз испытывал чувство
неудовлетворенности, пытаясь при помощи обычных грамматических описаний
логически убедительно и исчерпывающе объяснить самому себе или
своим ученикам употребление глагольных видов в русском языке.
В чем причина этого? Тот факт, что в принципе те же самые
трудности возникают и перед преподавателями, для которых
русский язык является родным, показывает, что решение этой
проблемы следует искать в области теории. Впрочем, и при чисто
теоретическом характере нашего последующего изложения мы
не исключаем возможность обратной связи лингвистической
теории с практикой преподавания языка. Попытку такого
применения нашей теории вида мы будем рассматривать как одну из
возможных форм ее эмпирической проверки.
Традиционная грамматика — как структуралистская, так и до-
структуралистская, — обычно исходит из текста как из некоторой
данности. С помощью индуктивного метода с текстом или его
компонентами (например, видовыми формами) соотносятся
определенные значения. Таким образом, текст является исходным пунктом,
а парадигматические отношения (такие, как морфологическая
полярность видовых форм) приобретают решающее значение для
семантического анализа.
Другая отличительная особенность господствовавшей до сих
пор «поверхностной» аспектологии может быть охарактеризована
как представление о полном и однозначном соответствии между
семантическим содержанием и морфологической реализацией. Это
представление отразилось в попытках «генерализовать» видовую
семантику, то есть найти «общее значение» вида и описать всю
видовую семантику с помощью единственной оппозиции. В рамках
Nils В. Thelin. Aspekt und Aktionalitat im Russischen. — In: «Die Welt der
Slawen», Halbjahresschrift fur Slawistik, XXV, 2; N. F. IV, 2, S. 428—440. Verlag
Otto Sagner, Munchen, 1980. Данная статья написана на основе доклада,
прочитанного автором 15 июня 1979 г. в Институте славистики Гейдельбергского
университета.
© Verlag Otto Sagner, 1980,
250

этого статического, индуктивного метода понятие контекста
играет роль модифицирующего фактора внутри текста.
Альтернативу указанному типу описания мы находим в
представлении о тексте как о результате языкового кодирования и
одновременно исходном пункте языкового декодирования. Такому
процессуальному пониманию языковой коммуникации
соответствует процессуальный, дедуктивный метод лингвистического
описания. В соответствии с этим текст рассматривается в первую
очередь как реализация иерархически организованных глубинных
структур в общем процессе перехода «смысл -<-> текст» (ср.
Апресян 1974). В рамках процессуальной, или генеративной,
семантики описание видовых значений естественным образом
может осуществляться вне непосредственной зависимости от
способов их морфологического выражения. Таким образом,
обеспечивается возможность внутрисистемного анализа, позволяющего с
достаточной полнотой отразить комплексный характер и
иерархическую организацию видовых значений. Кроме того, указанный
метод дает возможность рассматривать видовую семантику как
универсальное языковое явление и, исходя из этого, использовать
такие семантические признаки, которые могли бы трактоваться
как общие для всех языков. В рамках дедуктивного метода
контекст уже относится не к внутритекстовым факторам,
модифицирующим употребление видов, а представляет собой, скорее,
совокупность важнейших понятийных пресуппозиций, которые лежат
в основе порождения каждой видовой формы.
Эта последняя альтернатива, избранная нами, лежит в основе
излагаемого ниже иерархически организованного компонентного
анализа категории вида в русском языке. Однако мы начнем с
критического рассмотрения наиболее распространенной
индуктивной теории вида, так называемой теории предельности (ср. В и -
ноградов 1947; Воронцова 1948 и 1960; Бондарко 1967;
Маслов 1976) и одновременно проанализируем соотношение
между семантикой вида и семантикой способов действия.
Понятие предельности применяется к двум морфологически
различным классам глаголов: глаголам совершенного (СВ) и
несовершенного (НСВ) вида. На основании этого обычно вводится
одна-единственная привативная оппозиция, где СВ
приписывается значение 'достижение внутреннего предела действия', в то
время как у НСВ это значение считается невыраженным.
Эта теория связана с представлением о том, что все глаголы
в отношении выражаемого ими способа действия являются либо
предельными, либо непредельными, то есть в значении глагола
либо содержится, либо не содержится указание на предел, к
которому направлено действие. Ср.:
(1) Предельные глаголы: делать, совершенствовать, чинить и т. д.
Непредельные глаголы: знать, лежать, беседовать и т. д.
261

Согласно этой теории, вся семантика вида и способов действия
основана на двух оппозициях: а) на лексико-семантической
(verbsemantisch), то есть на наличии или отсутствии указания на
предел в значении глагола; и б) на аспектуально-семантической,
то есть на наличии или отсутствии указания на достижение этого
предела.
Существенный недостаток этой теории в том, что
противопоставление по виду считается возможным только у тех глаголов,
которые указывают на предел. СВ таких глаголов означает
достижение предела, тогда как НСВ выражает движение к пределу
или ориентацию на предел соответствующего действия (ср.,
например, переделать — переделывать). Однако что касается
непредельных глаголов, то они, согласно рассматриваемой теории,
остаются, так сказать, целиком вне видового противопоставления. Это
положение противоречит традиционной точке зрения, в
соответствии с которой в принципе все глагольные формы выражают то
или иное видовое значение. Е. Курилович (Kurylovicz 1956,
25) сформулировал этот тезис следующим образом: «Так же как
существительное может обходиться без артикля, глагольная
система может функционировать без формального различения
времен (ср. семитские языки). Однако вид является конститутивной
категорией глагола, существующей во всех языках».
Другой слабой стороной этой теории является необходимость
рассматривать СВ как несовместимый с непредельными
глаголами. Например, Ю. С. Маслов (Маслов 1976, 129) пишет:
«Именно поэтому в славянских языках непредельные глаголы
принципиально являются одновидовыми, глаголами imperfectiva
tantum». Этой точке зрения противоречит существование так
называемых делимитативного и пердуративного значений у
производных непредельных глаголов типа полежать, простоять,
проболеть, побеседовать, почитать и т. д. Правда, А. В. Бондарко
высказывает мнение, что перфективация такого рода может иметь
место только в сочетании с изменением лексического значения
глаголов. Однако это положение А. В. Бондарко не кажется нам
убедительным. В таких сочетаниях, как почитать книгу и
перечитать книгу, основное значение 'читать' в обоих случаях
сохраняется. Источник различий — не в основном значении глагола, а
в типе префиксации. Определяющим здесь является то, что дели-
митативное значение в глаголе почитать выступает как временная
модификация, вызывающая целостное представление о действии
и, следовательно, не допускающая имперфективации для
выражения актуального значения, тогда как пространственная
модификация *, выраженная префиксом пере-, совместима также с неце-
* Термины «временная модификация» и «пространственная модификация»
употребляются автором в не вполне традиционном значении, как следует из этого
и особенно из дальнейшего контекста. — Прим. перев.
252

нецелостным представлением о действии. Это означает, что глагол
перечитать может быть трансформирован в форму
несовершенного вида для выражения, например, актуального значения в пре-
зенсе: перечитываю.
Данные различия не могут быть объяснены теорией, по
которой СВ всегда выражает достижение предела. Ведь в значении
глаголов совершенного вида, относящихся к делимитативному и
пердуративному типу, указание на предел отсутствует. Иными
словами, мы бы предпочли такую теорию, которая позволила бы
избежать подобных «исключений».
Итак, мы можем констатировать, что исходный глагол читать
может быть подвергнут перфективации с помощью временной
модификации, не выражая при этом значения достижения предела.
Этот же глагол приобретает значение предельности в результате
пространственной модификации. Указанные факты
свидетельствуют о том, что перфективацию не следует a priori
рассматривать как средство выражения значения достижения предела. Это
значение выражается СВ лишь тогда, когда глагол уже обладает
значением предельности. Указанные факты свидетельствуют
также— и это является существенной поправкой к традиционным
представлениям о предельности — что, помимо непредельных
глаголов, существует обширная группа глаголов, являющихся
нейтральными в отношении признака „предельность", ср.:
(2) Глаголы, нейтральные в отношении признака „предельность":
читать, писать, смотреть, слушать, строить, работать, идти
и т. д.
Такие глаголы приобретают предельное значение, только
сочетаясь с префиксом пространственной семантики или же приобретая
вносимое контекстом значение целенаправленности действия
(семантика префиксации и традиционное понятие способа действия,
а также их связь с семантикой вида подробно рассмотрены в
нашей монографии).
Итак, если мы будем исходить из предположения, что то или
иное видовое значение свойственно всем глагольным формам, то
мы сможем отказаться от теории, исключающей из рассмотрения
большие группы весьма употребительных непредельных или
нейтральных глаголов. Отсюда следует, что теория, основанная на
понятии предельности, не объясняет сущности видовых значений.
Приведенные здесь факты указывают на то, что предельность
следует рассматривать скорее как лексический признак исходных
(бесприставочных) глаголов и их пространственных приставочных
модификаций, а также на то, что значение предельности следует
описывать отдельно от видовых значений.
Каким же образом, учитывая все сказанное, можно описать
то общее значение совершенного вида, которым обладает и
глагол почитать и глагол перечитать? В этом вопросе мы придержи-
253

ваемся той точки зрения, в соответствии с которой СВ выражает
представление о действии в целом, то есть целостность (ср.
Saussure 1949; Dostal 1954; Исаченко 1968а и др.). У
делимитативного непредельного глагола почитать значение
целостности является необходимым результатом временной
делимитативной модификации, с ее значением ограниченной протяженности во
времени. И только у предельного глагола перечитать значение
целостности имплицирует значение достижения предела. Однако
значение предельности совместимо и с видовым значением
нецелостности; в этом случае оно выражает движение к пределу или
ориентацию на предел.
Семантика НСВ представляет собой более сложную картину.
В качестве члена привативной оппозиции СВ обычно считался
маркированным по признаку „целостность", тогда как НСВ —
немаркированным, то есть, в соответствии с такой точкой зрения,
НСВ мог обладать, но мог и не обладать положительным
значением признака „целостность".
Таким образом, у НСВ внутри одной и той же
морфологической сущности усматривали два различных значения: как
нецелостное (в случае так называемого «процессуального» значения),
так и целостное (в случае итеративного значения). Эту попытку
объединить в одной форме НСВ противоположные значения
признака „целостность" обосновывали предположением, что
итеративное значение выражает особого рода «процесс».
Индуктивный подход к данному видовому
противопоставлению, разумеется, не может служить основой для построения
модели, обладающей объяснительной силой. Тот факт, что как
«целостные», так и «нецелостные» действия могут подвергаться ите-
ративизации, скорее, свидетельствует о том, что итеративность
следует рассматривать как самостоятельный и иерархически
подчиненный признак в системе видовой семантики. Если мы будем
связывать итеративность с выражением особого
противопоставления, то мы сможем не только объяснить выбор вида, но и
предсказать его. Следовательно, подобное решение согласовывалось
бы с дедуктивным подходом к видовой семантике.
Таким образом, понятие целостности может лежать в основе
простой эквиполентной оппозиции ± ЦЕЛОСТНОСТЬ, где под
отсутствием целостности в действительности имеется в виду
парциальность [частичная реализация] действия. Действия могут быть
представлены как полностью или частично связанные с
временной осью. Частичный контакт с временной осью отражает как бы
ограниченный во времени взгляд на внутреннюю фазу действия.
Что же касается традиционных терминов «дуративность» и
«процессуальность», то они затемняют то обстоятельство, что в
описанных условиях релевантно именно указание на некоторую часть
процесса, а не на процесс в целом. Как известно, в финском
254

языке так называемое процессное значение выражается не чем
иным, как партитивным падежом объекта, ср.:
(3) Eilen han kirjoitti kirjetta (партитив), kun mina tulin.
'Вчера он (а) писал (а) письмо, когда я пришел'
Данное видовое противопоставление может быть представлено
графически следующим образом:
(4)
Если мы, в соответствии с нашим дедуктивным подходом, введем
два видовых признака, ЦЕЛОСТНОСТЬ и ИТЕРАТИВНОСТЬ,
то мы сможем сформулировать следующее правило выбора
видовой формы (ср. ниже (5)): формы несовершенного вида могут
описывать как неитеративные парциальные действия (так
называемое «процессуальное» значение), так и итеративные действия,
причем в последнем случае действие может быть как целостным,
так и нецелостным (парциальным); формы совершенного вида
описывают только целостные и неитеративные действия:
255
Дедуктивный метод, таким образом, предполагает иерархизацию
видовых значений и соответственно динамическое (prozessuell)
порождение видовых форм — фактических результатов реализации
процесса порождения на морфологическом уровне.
До сих пор мы исходили из того, что рассматриваемые
действия связаны с временной осью или полностью, или частично;
иными словами, мы имели дело только с действиями,
локализованными во времени (zeitbezogen). Однако действия могут быть
представлены в языке и как нелокализованные во времени. Мы
имеем в виду те случаи, когда форма НСВ выражает простую
констатацию факта; ср.:
(6) Вы читали «Анну Каренину»?— Читал.

Перед нами — важнейшее видовое противопоставление, которое
часто не принимается во внимание или оценивается неверно.
Используя наименования типа «общефактическое значение» или
«simple denotation», этот признак обычно рассматривают как
вторичное значение НСВ наряду с его прочими значениями (ср.
Бондарко 1971, 28, 32). Между тем мы считаем это
противопоставление (мы будем обозначать его как «± время»), которое
дает возможность, с одной стороны, конкретизировать действие,
привязав его к определенному участку временной оси, или, с
другой стороны, просто констатировать его осуществление, описывая
его как находящееся вне временной оси, одним из основных в
системе видов. Схематически его можно представить следующим
образом:
(7) + ВРЕМЯ К ^
X
- ВРЕМЯ **-
Предложенный анализ согласуется с точкой зрения (ср. Thelin
1978), что видовые значения исторически развились в ходе
«временного осмысления» (Temporalisierung) так называемых чистых
видов, то есть из общего противопоставления
ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ : НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ. Сходное развитие Ф.
Рундгрен считал вероятным для семитских языков (Rundgren 1959,
91, 307). Это представление о связи между видовыми и
временными значениями имеется и у Э. Кошмидера (Koschmieder
1929, 13; 1934, 228), который писал о «придании временного
характера различным значениям глагольной определенности („Ver-
zeitlichung der Verbaldetermination")». К сожалению, эти
плодотворные сами по себе идеи Э. Кошмидера были затемнены его
менее убедительной теорией видовой «направленности» (Rich-
tungsbezogenheit).
Уже с точки зрения системного синхронного языкового
описания ясно, что тип контакта с временной осью — полный или
частичный — может быть определен только тогда, когда известно,
что действие вообще локализовано во времени. Из структурных
соображений мы также должны рассматривать
противопоставление «dz время» как иерархически более высокое по сравнению с
противопоставлением «± целостность». Насколько нам известно,
на принципиальное значение данного противопоставления
указывал только Ю. С. Маслов (Маслов 1973, 82). Он предполагает
(по нашему мнению, вполне обоснованно), что это
противопоставление носит универсальный характер. А. В. Бондарко
(Бондарко 1971, 10, 14, 31—32) вводит для описания данного явле-
256

ния противопоставление «± локализованность», но в его модели
оно занимает иерархически подчиненное положение.
Если речь идет о значении '+ время', то имеется в виду
описание действия как соотносящегося с конкретным временным
окружением (zeitlicher Kontext) или с определенной ситуацией.
Мы хотели бы подчеркнуть, что указанное временное окружение
никоим образом не следует смешивать с временной
последовательностью (temporale Ordnung), то есть с категорией
(собственно) времени. Действия, представленные как находящиеся вне
временной оси (то есть имеющие значение '— время') и
выражающие простую констатацию факта, тем не менее могут быть
упорядочены во времени ср.:
(8)
Система времен подробно рассматривается в нашей монографии
(см. Thelin 1978).
Тот факт, что нелокализованные во времени действия могут
подвергаться итеративизации, свидетельствует о необходимости
описывать признак „итеративность" отдельно от собственно
противопоставления «± целостность», имеющего отношение лишь к
локализованным во времени действиям.
Правило порождения видовых форм может быть теперь
представлено следующей схемой:
(9) > ВРЕМЯ-
Вернемся теперь к отношению между значениями вида и
значениями способа действия. Мы уже отмечали, что
противопоставление ПРЕДЕЛЬНОСТЬ : НЕПРЕДЕЛЬНОСТЬ должно
считаться в принципе «лексическим». В связи с этим важно подчеркнуть,
что мы не разделяем точку зрения, согласно которой вид
является «грамматической» категорией в традиционном смысле этого
слова, то есть в противоположность семантическим категориям.
Сторонники этого взгляда считали лексическую семантику гла-
9 Зак. 108
257

гола (прежде всего представленную оппозицией
ПРЕДЕЛЬНОСТЬ : НЕПРЕДЕЛЬНОСТЬ) иерархически более значимой
категорией по сравнению с семантикой вида, как если бы
лексическая семантика глагола предопределяла видовые значения (ср.
Бондарко 1967, 11). Это снова следствие индуктивного
подхода. Если мы применим к описанию видовой и лексической
семантики глагола дедуктивный метод, то есть построим модель,
отражающую фактический процесс порождения этих языковых
сущностей, то мы будем вынуждены рассматривать вид как
семантическую категорию, иерархически более высокую, чем
лексическая семантика глагола. В пользу этого анализа
свидетельствует то обстоятельство, что для реализации значения
предельности необходимо, чтобы признак „время" принимал
положительное значение. Если же действие не локализовано во времени, то
значение предельности не выражается, и префиксы, которые
обычно сочетают значение предельности с пространственным
значением, теряют первое значение, ср.:
(10) — Ты когда-нибудь перешивала платье? — Перешивала.
Выше мы уже отмечали, что приставочные образования от
непредельных или нейтральных глаголов также могут выражать
положительное значение признака „целостность". В связи с этим
необходимо, однако, тщательнее исследовать видовой характер так
называемых стативных глаголов. Они, безусловно, являются
непредельными. Возникает вопрос: могут ли приставочные
образования от стативных глаголов выражать значение целостности?
Если вслед за А. В. Бондарко (Бондарко 1967, 26) считать
такие глаголы, как лежать, стоять и т. д., стативными, то ответ
будет утвердительным (ср. полежать, простоять). Однако
действительно ли глаголы этого типа являются стативными? Тот
факт, что они могут выступать в форме императива,
свидетельствует скорее о том, что они выражают значение деятельности
(ср. Lakoff 1966). Нам представляется, что стативное значение,
например, глагола лежать, всегда возникает на основе некоторой
деятельности (например, лечь) или представляет собой результат
этой деятельности. Поэтому эти глаголы нельзя считать чисто
стативными. К тому же стативные глаголы, как правило, не
допускают формы императива, ср.:
(11) Собственно стативные глаголы: знать, видеть, состоять, су-
ществовать, бодрствовать и т. д.
Если отвлечься от префиксальных инхоативных производных типа
узнать, увидеть и т. д. (на наш взгляд, здесь представлены
сложные образования, а именно комбинации инхоативно-предельного
и стативного значений), то можно заключить, что стативные
глаголы принципиально не могут иметь производных со значением
целостности.
258

Если мы утверждаем, что глаголы типа лежать выражают
деятельность, это не означает, что стативное значение у таких
глаголов всегда проявляется в тексте одновременно со значением
деятельности. Эти глаголы могут выражать и только стативное
значение. Такая возможность двоякой — активной или статив-
ной — интерпретации действия существует также у другой, менее
сложной по своей структуре разновидности стативных глаголов.
Речь идет прежде всего о глаголах со значениями
местонахождения или эмоционального состояния, ср.:
(12) Глаголы, допускающие как стативную, так и активную
интерпретацию: находиться, присутствовать, отсутствовать,
оставаться; грустить, радоваться и т. д.
Возможность различной интерпретации действий в отношении
значений признака „стативность" свидетельствует о том, что этот
признак является не только и не столько лексическим, сколько
отражает характеристику действия как такового в семантико-син-
таксической глубинной структуре. Эта гипотеза находит
подтверждение в том, что противопоставление «dz стативность» с
необходимостью должно быть признано иерархически более
высоким, чем видовые противопоставления. Это последнее
становится очевидным из того, что наличие стативности, как было
показано, предполагает отсутствие целостности или, точнее, полную
иррелевантность противопоставления «± целостность».
Если мы будем исходить из предположения, что порождение
предикатов (вообще говоря, не только глагольных), основано на
относящемся к способу действия противопоставлении «±
стативность», то в этом случае правило выбора видов можно
изобразить с помощью следующей схемы:
(13)
Универсальный характер этой модели подтверждается тем, что
она, с одним небольшим изменением, может быть применена и к
английскому языку, ср.;
9*
259

(14) + СТАТИВНОСТЬ -
В заключение мы можем отметить, что понятие способа
действия, отраженное здесь в противопоставлениях «± стативность»
и «± предельность», в действительности соответствует
иерархически различным семантическим категориям. Так, последний
признак подчинен первому, но не наоборот:
15) + СТАТИВНОСТЬ ->- ПРЕДЕЛЬНОСТЬ (существовать)
— СТАТИВНОСТЬ -* + ПРЕДЕЛЬНОСТЬ {совершенствовать)
± ПРЕДЕЛЬНОСТЬ (читать)
— ПРЕДЕЛЬНОСТЬ (беседовать)
Как мы и предполагали, одно противопоставление «±
стативность» не может служить достаточным критерием для проведения
лексической классификации глаголов, а функционирует скорее
как признаковая характеристика действий в семантико-синтакси-
ческой глубинной структуре. В системе порождения предикатов
это противопоставление выполняет основополагающую функцию
и, как было показано выше, в семантической структуре
иерархически подчиняет категорию вида. Противопоставление же «±
предельность» связано с такими семантическими сущностями,
которые иерархически подчинены категории вида: с одной стороны,
со сферой глубинных падежей (в понимании Ч. Филлмора, ср.
Fillmore 1968), так как, например, для этого
противопоставления может быть релевантно наличие или отсутствие объекта
действия, и, с другой стороны, с лексической семантикой
исходного глагола и его префиксальных пространственных
модификаций.

Ален Тимберлейк
ИНВАРИАНТНОСТЬ И СИНТАКСИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА ВИДА
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
1. ВВЕДЕНИЕ
Каждый глагол русского языка относится к одной из двух
видовых категорий: совершенному или несовершенному виду.
Хотя виды выражаются несколькими способами, их можно
считать грамматически выраженными категориями. Виды
употребляются для передачи частично отличающихся друг от друга
семантических признаков, таких, как длительность, многократность,
продолженность, завершенность и т. п. Каждое употребление
некоторой видовой формы для выражения одного из этих
семантических признаков представляет собой контекстный вариант
данного вида.
В рамках структурного подхода изучение вида в русском
языке сводилось в основном к попыткам сформулировать для
каждой из этих двух грамматических категорий свое
инвариантное значение. Предполагается, что инвариант должен, как
минимум, учитывать все семантические признаки (или контекстные
варианты), которые кодируются данным грамматическим видом.
В остальном статус инварианта не совсем ясен, но, по-видимому,
имеется в виду, что инвариант должен выступать как
центральный для категории вида, организующий ее принцип и что
формулировка инвариантного значения и есть цель лингвистического
описания.
В настоящей статье предпринимается попытка проверить,
действительно ли роль инварианта так велика. Пересмотр
структурного анализа русского вида представляет интерес и в более
общем плане, так как проблема определения инварианта
оказывается существенной и при рассмотрении вида в других языках
(см., например, Friedrich 1974 о греческом языке, Friedman
1977 о македонском, Li — Thompson 1981 о китайском).
Alan Timberlake. Invariance and the syntax of Russian aspect. — In:
«Tense-Aspect: between Semantics & Pragmatics», P. J. Hopper (ed.). John
Benjamins Publishing Co., Amsterdam — Philadelphia, 1982, p. 305—331.
© John Benjamins Publishing Co., 1982.
261

2. АНАЛИЗ «НЕЗАКОННОГО» ИНВАРИАНТА
В соответствии с предположением, что между формой и
значением имеется тесная связь (предположение, выраженное в
формуле «одна форма — одно значение»), в исследованиях
структурного направления обычно ставится задача дать формулировку
инвариантного значения, которое охватывало бы все
семантические признаки (или контекстные варианты), объединяемые
данной грамматической категорией. Так, в обширном исследовании
по русскому виду Форсита (Forsyth 1970) определение
инварианта совершенного вида как значения, указывающего на
рассмотрение события в его неделимой целостности, покрывает
употребления совершенного вида, выражающие завершенное
действие, действие с реальным результатом, неотрицательное
побуждение и т. п.; отрицательное определение несовершенного вида
как отсутствие указания на целостность события покрывает
употребления несовершенного вида, выражающие незавершенное
действие, многократное действие, актуально-длительное действие,
отрицательное побуждение и т. п.
Структурализм исходит из положения, что элементы
лингвистической подсистемы (такие, как грамматически кодируемые
видовые категории) определяются в первую очередь или даже
исключительно через свое отношение к другим элементам данной
системы, а не через отношение к элементам, лежащим за
пределами системы (таким, как семантические характеристики вида) 1.
В соответствии с этим в рамках структурного подхода требуется,
чтобы инвариантные значения категорий были центральными и
первичными, тогда как семантические характеристики, которые
кодируются этими категориями, являлись периферийными и
вторичными. Инвариант в этом случае является элементарным
понятием грамматики, а не простым описанием совокупности
контекстных вариантов.
Несмотря на ту значительную роль, которая отводилась
инвариантности в структурализме, остается неясным, какие следствия
должны вытекать из такого подхода к грамматическим
категориям и, в частности, к виду. Два следствия, однако,
представляются вполне естественными, по крайней мере, если быть
достаточно последовательными.
Во-первых, если инвариант является первичным, а контекстные
варианты вторичными, то можно ожидать, что отношение
соответствия между семантическими характеристиками и
грамматическими категориями вида будет прямым и автоматическим;
контекстные варианты можно надеяться вывести из инварианта. Так,
видимо, считает Форсит (Forsyth 1970), хотя его анализ
отношений между инвариантом и контекстными вариантами
выглядит несколько путанным. С одной стороны, Форсит утверждает
262

(с. 11), что «употребление совершенного вида определяется
потребностью говорящего представить событие в его целостности;
употребление несовершенного вида — потребностью избежать
такого рассмотрения события, которое свойственно совершенному
виду. Таким образом, система употребления видов основана
исключительно на этом контрастивном принципе».
Ср. также (с. 117): «Все случаи употребления форм
прошедшего времени (совершенного и несовершенного вида) получают
удовлетворительное объяснение только через отсылку к
основополагающей структурной системе, определяющей все другие
критерии — а именно через оппозицию „перфективного" представления
действия как целостного события отсутствию такого способа
представления». Отметим в этих цитатах категорические усилительные
выражения «исключительно» и «только». Однако Форсит также
пишет и другое (с. 118): «Похоже, что эти вторичные критерии
(контекстные варианты) так жестко ассоциируются с
несовершенным видом, что в представлении носителя русского языка
они в какой-то степени являются критерием для позитивного
выбора несовершенного вида».
Поэтому, основываясь на исследовании Форсита, довольно
трудно составить связное представление об отношении между
инвариантом и его контекстными вариантами. Но если утверждается,
что система видов базируется исключительно на оппозиции
инвариантов, из этого можно заключить, что контекстные варианты
выводимы из инварианта. Во всяком случае, как только
оказывается необходимым специально рассматривать контекстные
варианты, утверждение о первичности инварианта становится
сомнительным.
Во-вторых, можно ожидать, что такой подход к виду должен
каким-то образом отражаться на синтаксисе вида, причем этот
термин используется в самом широком смысле для обозначения
синтагматического влияния, оказываемого видовой формой на
другие процессы грамматического кодирования, так или иначе
связанные с видом. Если инвариант является основным
принципом, организующим грамматические категории, то можно ожидать,
что другие процессы кодирования будут зависеть от инвариантных
значений грамматических категорий вида (или, что то же самое,
от того множества семантических свойств, которые кодируются как
грамматический вид). Эта закономерность изображена на схеме
(1), где impf1 и impf2 обозначают разные контекстные варианты
несовершенного вида, X и Y — другие грамматические категории,
связанные с видом, а символ «—>» обозначает 'сочетается c'.
(1) {jgftb*
pf ^Y
263

Фактически правило (1) утверждает, что синтагматическое
влияние вида может быть описано как функция, непрерывная на
множестве всех контекстных вариантов несовершенного вида.
Эта закономерность, касающаяся синтагматического влияния
вида, отмечена Якобсоном (Jakobson 1936, 40), который
иллюстрирует ее примером минимальной пары: брал деньги с
глаголом несовершенного вида и дополнением в винительном падеже
vs. взял денег с супплетивным глаголом совершенного вида и
дополнением в родительном падеже. Сочетание дополнения в
родительном падеже с глаголом совершенного вида получает
объяснение в терминах инвариантного значения совершенного вида2.
Напротив, когда синтагматическое влияние вида на другие
процессы кодирования приходится формулировать в терминах
контекстных вариантов видовых категорий, первичность
инварианта становится уязвимой. Например, может случиться так, что
один вариант несовершенного вида, объединяясь с совершенным
видом, противопоставляется другому варианту несовершенного
вида при кодировании некоторого грамматического
противопоставления, как показано на схеме (2) :
го УЬх
impf2->Y
Возможно также, что в иерархии совершенный вид будет
занимать место между двумя вариантами несовершенного вида, как
показано на схеме (3) :
(в) impf1->X
pf->X ~ Y
impf2->>Y
Как в случае (2), так и в случае (3) функция, которая описывает
синтагматическое влияние вида, не является непрерывной на
множестве контекстных вариантов несовершенного вида. Такие
модели несовместимы с признанием инварианта как основного
принципа, организующего грамматические категории типа категории
вида.
В настоящей работе я хочу показать, что инвариант не
является единственным центральным или первичным моментом и что,
напротив, семантическим характеристикам вида должно быть
отведено в грамматике отдельное место.
Сделать это можно двумя способами. Во-первых, можно
показать, что переход от семантических характеристик к
грамматическому виду не является автоматическим. Суть этого
доказательства состоит в том, чтобы продемонстрировать, что для
адекватного описания кодирования вида в грамматике необходимо систе-
264

матическое различение семантических признаков. Этот способ
доказательства применяли Бондарко (Бондарко 1971). Халтоф
(Haltof 1967; 1968), Маслов (Маслов 1973) и другие. Веским
аргументом в пользу такого подхода является обширный
материал, содержащийся в исследовании Форсита, хотя установка
последнего была прямо противоположной. Поэтому обсуждение
семантических характеристик вида дается здесь в программном
виде как посылка для второго аргумента.
Второй аргумент касается синтаксиса вида, т. е.
синтагматического влияния видовых характеристик на другие процессы
грамматического кодирования. Это влияние должно формулироваться
в терминах семантических характеристик, а не инвариантных
значений совершенного и несовершенного видов, скорее в виде
правил (2) или (3),чем (1).
Некоторые предварительные замечания.
Обсуждаемые далее примеры были проверены с 6 носителями
русского языка в обширных контекстах3. Их оценки
формулировались в терминах следующей шкалы:
(4) без пометы — приемлемо, предпочтительно/встречается
наиболее часто
«+» — приемлемо, не предпочтительно/встречается
часто
«?» — на грани приемлемости/встречается не часто
«*» — неприемлемо/встречается редко
Если примеры, где встречаются как одна, так и другая форма,
остаются непомеченными, это означает, что оба примера
одинаково приемлемы.
3. ХАРАКТЕРИСТИКИ ВИДА
В данном разделе предлагается ряд семантических
характеристик, необходимых для описания грамматического кодирования
вида в русском, а возможно, и в других языках. В значительной
степени эти характеристики представляют собой модификации
признаков, встречающихся в литературе, посвященной виду
вообще и русскому виду в частности, хотя в нашей работе имеются
и особенности, касающиеся как деталей, так и общей
организации. Рассматриваемый здесь набор характеристик наиболее
близок к тем, которые предлагались в (Haltof 1967) и (Маслов
1973). Я полагаю, что эти характеристики в принципе могут
сочетаться друг с другом в отличие от того, как это описывается
в (Comrie 1976b, 25), где контекстные варианты представлены
дизъюнктивно в виде дерева. Квазиматематическая терминология
принята здесь главным образом в качестве метафоры, однако в
конечном счете она призвана еще и обеспечить предпосылки
создания более формального описания.
265

При анализе вида в терминах характеристик становится
очевидным, что одни и те же (или сходные) характеристики
описывают разные уровни семантической структуры. Возьмем простой
пример: некоторые предикаты обозначают ситуации, которые по
природе своей являются циклическими или многократными
('мерцать', 'стучать', 'колоть'), другие обозначают ситуации, которые
по природе не являются многократными ('падать', 'замечать').
Однако, кроме того, ситуации могут получать значение
многократности в данном конкретном высказывании вне зависимости от того,
являются ли они по природе многократными или нет, как в
примере Она обычно мерцает, когда падает.
При описании таких явлений я исхожу из двух
предположений. Во-первых, я считаю, что семантическая структура ситуации
состоит из нескольких вложенных друг в друга уровней: база
(естественная семантика лексической единицы); глагол (база с
семантическими операциями типа «начинательность» или «стати-
визация») ; предикат (глагол с его основными синтаксическими
аргументами, в частности, подлежащим и дополнениями);
пропозиция (предикат с его временными и модальными
характеристиками) и текст (пропозиция в ее отношениях с другими ситуациями,
описываемыми в тексте). На практике нет необходимости (или
довольно трудно) строго различать все эти уровни. Обычно
достаточно выделять в семантической структуре два макроуровня,
которые можно обозначить как лексический (включающий уровни
базы, глагола и предиката) и пропозициональный (включающий
уровни собственно пропозиции и текста).
Во-вторых, можно считать, что потенциально каждая видовая
характеристика имеет значение на всех уровнях семантической
структуры. Это равносильно утверждению о том, что видовые
характеристики обладают сферой действия. Описывая
грамматическое кодирование вида, важно выделять сферу действия данной
видовой характеристики, типа сферы действия многократности на
лексическом или пропозициональном уровне в рассмотренном
выше примере. (Наличие у видовых характеристик сферы
действия может рассматриваться как доказательство того, что они
являются семантическими операторами, а не статическими
свойствами, однако здесь я не буду развивать это положение).
Необходимо сказать еще несколько слов специально о
пропозициональном уровне. Важнейшим свойством вида на этом
уровне является то, что он относится не только к ситуации как
таковой, но и к некоторой точке зрения на временной оси, с которой
ситуация и оценивается в отношении вида. В последующем
изложении точка зрения будет называться видовым ориентиром.
Видовой ориентир может устанавливаться с помощью явно
выраженных обстоятельств времени (в то время, вчера, в то время
как а) или может неявно задаваться широким контекстом. Как
266

должен продемонстрировать дальнейший анализ, рассматривать
грамматически кодируемые виды типа
совершенного/несовершенного в русском языке или продолженного/непродолженного в
английском без такого понятия невозможно 4.
Предлагаемая ниже модель для описания видовых
характеристик основывается на грамматике, рассматриваемой с точки
зрения говорящего как механизм кодирования, в котором
многомерное семантическое пространство отображается в ограниченный
набор грамматических способов выражения. Ситуация может быть
представлена как геометрическая фигура, расположенная в
некотором пространстве, в котором имеются оси времени и наклонения
(и возможно, некоторые другие). Ситуация как геометрическая
фигура определяется в терминах как минимум двух измерений,
одним из которых является ось времени, другое может быть
названо измерением активности в том смысле, что оно определяет
в абстрактной форме изменение активности ситуации.
Видовые характеристики, описываемые ниже, подразделяются
на 2 класса в зависимости от того, характеризуют ли они
топологические или метрические (количественные) свойства ситуации.
3.1. Динамичность. С течением времени ситуации могут в
большей или меньшей степени изменяться по оси активности. На
лексическом уровне статив — это ситуация, которая имеет одно и
то же значение на оси активности; к числу типично стативных
относятся предикаты, выражающие неотъемлемые свойства или
психологические состояния. Динамическая ситуация или
процесс— это такая ситуация, которая каким-то образом изменяется
по оси активности.
На пропозициональном уровне ситуация может оцениваться
как статическая или динамическая относительно видового
ориентирования данной ситуации.
Отсюда продолженность (как особая грамматическая
категория) может интерпретироваться приблизительно следующим
образом: продолженность обязательно означает, что ситуация
включает видовой ориентир в качестве внутренней точки. Однако,
кроме того, грамматически выраженный продолженный вид
обычно не может образовываться от лексических стативов, даже если
они имеют временную протяженность и могли бы включать (или
не включать) видовой ориентир. Это указывает на то, что
продолженность требует изменения по оси активности.
Продолженность, таким образом, передает динамичность относительно
видового ориентира на пропозициональном уровне 5.
3.2. Замкнутость. Топологическая фигура может быть
охарактеризована как замкнутая, если она включает предел, или как
незамкнутая, если она его не включает. Это разграничение
применимо к динамическим ситуациям как на лексическом, так и на
пропозициональном уровне. На лексическом уровне данный пре-
267

дикат может иметь естественный предел (был предельным) или
не иметь такого предела (быть непредельным). На
пропозициональном уровне замкнутость ситуации оценивается относительно
видового ориентира. Если предельная ситуация действительно
достигает своего предела относительно видового ориентира (в
действительности ориентир может и быть этим самым пределом), она
является замкнутой на пропозициональном уровне; если она не
достигает своего предела (например, тогда, когда ориентир
является внутренней точкой интервала, занимаемого ситуацией), то
является незамкнутой. Важно подчеркнуть, что значимый для
вида предел — это скорее предел на оси активности, чем на оси
времени. Любая ситуация, в том числе стативная, имевшая место
в прошлом и закончившаяся к моменту речи, имеет временной
предел, расположенный до момента речи, и может быть
охарактеризована как замкнутая на оси времени. Только замкнутость по
оси активности получает в русском языке особое грамматическое
выражение.
3.3 Кодирование видовыми формами топологических
характеристик. Две характеристики стативность/динамичность и
(применительно только к динамическим ситуациям)
незамкнутость/замкнутость могут послужить основой для предварительной
формулировки правила кодирования вида в русском языке.
Природные стативы, выраженные глагольными лексемами,
имеют форму несовершенного вида, как в примере (5) :
(5) Веретенников молчал.
(6) Широкий рот придавал его лицу довольное выражение.
(7) Средняя школа № 13 открывалась на улице Ленина.
Многие предикаты могут иметь и стативное, и процессуальное
значение, например, придавать в примере (6) и открываться в
примере (7). Хотя и неясно, как сформулировать соотношение
между стативными и активными значениями глагола, ясно, что
для выражения стативного значения употребляется
несовершенный вид. Если бы здесь был употреблен совершенный вид, то
только в начинательном значении (например, придал = 'стал
придавать' в примере (6)).
Лексически непредельные процессы (выражающиеся в русском
языке, как правило, с помощью бесприставочных глаголов)
относятся только к категории несовершенного вида, например, делать
или читать.
Лексически предельные глаголы могут выступать как в форме
совершенного, так и в форме несовершенного вида в зависимости
от того, достигнут ли на самом деле предел к моменту,
обозначенному видовым ориентиром. В приводимом ниже примере (8) в
момент, обозначенный видовым ориентиром, действие уже не
продолжается, но, так как оно представляет собой неудавшуюся
попытку, соответствующий глагол выступает в форме простого
268

несовершенного вида. В примере (9) совершенный вид в
придаточном предложении устанавливает видовой ориентир для
предельной ситуации главного предложения. Если этот ориентир
находится внутри ситуации главного предложения, то в главном
предложении используется форма несовершенного вида.
(8) Калиф багдадский рубил ему голову, а он все-таки жив.
(9) Когда Насреддин подошел к нему, он как раз записывал.
Если ориентир находится за пределами интервала, занимаемого
ситуацией главного предложения, последняя может расцениваться
как замкнутая относительно ориентира, если она завершается до
ориентира (пример (10)) или после него (пример (11)).
(10) Когда отгремели последние выстрелы, группа уже покинула
район.
(11) Когда танки достигли канала, фашисты взорвали мост.
Таким образом, для лексически предельных ситуаций
основным критерием при выборе вида является взаимоотношение
ситуации и видового ориентира: если ориентир находится внутри
ситуации, она не может быть замкнутой (и соответственно иметь
форму совершенного вида); если ориентир находится вне
ситуации, она может быть замкнутой (и иметь форму совершенного
вида).
В ряде случаев имеется некоторая свобода в оценке
относительного преобладания процессуальности или замкнутости даже
тогда, когда видовой ориентир может интерпретироваться как
находящийся вне ситуации. В примере (12) центральная ситуация
расположена в последовательности между двумя или, быть
может, более чем двумя ситуациями, которые являются замкнутыми
и выражаются формами совершенного вида; однако для
выражения этой ситуации требуется несовершенный вид, что обусловлено
присутствием обстоятельства с каждой секундой, которое
подчеркивает процессуальность ситуации в противовес ее пределу.
В примере (13) семантически более слабое наречие постепенно
допускает употребление обоих видов в зависимости от того, что
хочет подчеркнуть говорящий: постепенность процесса
(несовершенный вид) или его конечный результат (совершенный вид).
(12) Миноносцы обошли вокруг транспорта. Напряжение
Заросло/нарастало с каждой секундой. Мы собрались на палубе.
(13) Постепенно тело опять приобрело/приобретало гибкость.
3.4. Длительность. Две рассмотренные выше характеристики
описывают топологические свойства ситуации: динамичность
характеризует одномерные (стативные) и двухмерные
(динамические) ситуации, а замкнутость — незамкнутые/непредельные и
замкнутые/предельные ситуации. Остальные две характеристики
описывают количественные, или метрические, свойства ситуации.
Ситуации могут измеряться вдоль оси времени, т. е. по своей
длительности. Длительность на лексическом уровне, по-видимому,
269

не оказывает заметного влияния на кодирование вида в русском
языке. Когда длительность эксплицитно выражена на
пропозициональном уровне (с помощью обстоятельств времени), требуется
несовершенный вид. Заметим, что в примере (14) некоторая
ситуация входит в последовательность ситуаций, выраженных
формами совершенного вида, и, не будь специального указания на
длительность, можно было бы предположить, что она замкнута:
(14) Рогов взял шарики и долго *разглядел/разглядывал, даже
понюхал.
Как в русистике, так и в исследованиях по другим языкам
длительность традиционно оценивалась как важный аспект вида.
Отчасти это может быть просто вопрос терминологии;
представляется, что термин «длительность» использовался как общий
термин, покрывающий собой все другие видовые характеристики, в
частности, многократность и продолженность (Friedrich 1974,
Friedman 1977). Для многих ситуаций эти признаки
действительно связаны таким образом, что многократность, например,
обычно подразумевает длительность. Однако есть случаи, когда
такой зависимости нет, так что длительность должна
существовать отдельно от других характеристик.
Ситуация может быть многократной, но не длительной по оси
модальности в том случае, когда понятие временной длительности
нерелевантно (см. пример (21)); такие примеры доказывают, что
многократность не совпадает с длительностью.
Попытка свести продолженность к длительности, по-видимому,
основывается на предположении, что для того, чтобы включать
видовой ориентир в качестве внутренней точки, ситуация должна
иметь некоторую положительную протяженность. Хотя такое
предположение и имеет некоторый смысл, в нем смешивается два
понятия: длительность (протяженность по оси времени) и
динамичность (изменение по оси активности). Соответствующее
разграничение подсказывается двумя соображениями. Во-первых,
состояния могут иметь значительную протяженность во времени, но
обычно они не имеют формы продолженного вида; когда же они
все-таки бывают продолженными, как в английских примерах
типа you're being silly 'вы ведете себя глупо', имеется в виду
скорее временное, чем длительное состояние. Напротив, формы
продолженного вида в случае процессов часто имеют значение
неизбежного прекращения, как продолженная форма глагола
«достижения» типа английского Не was just reaching the top when we
spotted him 'Он почти достиг вершины, когда мы обнаружили его'
(оба наблюдения заимствованы из Macaulay 1971). Во-вторых,
разницу между длительностью и продолженностью можно
продемонстрировать на примере образования форм некоторых
«процедурных» глаголов, которые выступают преимущественно в форме
совершенного вида (Forsyth 1970, 19 и сл.). Как показал Мер-
270

рил (Merrill, in preparation), процедурные глаголы
несовершенного вида могут употребляться с несколько меньшей степенью
приемлемости в продолженном значении (пример (15)) и не
могут в строго длительном (пример (16)):
(15) +Пока он засматривался на девушку, украли его шапку.
(16) *Он сидел на скамейке и долго засматривался на девушку.
Эти аргументы доказывают, что метрическая характеристика
длительности должна отличаться от топологической характеристики
продолженности.
3.5. Кратность. Ситуация может быть единичной или
множественной, то есть состоящей из ряда дискретных и эквивалентных
друг другу субситуаций. Наиболее известный тип множественных
ситуаций — те, которые многократно повторяются во времени,
однако ситуация может быть также распределена по субъектным
или объектным участникам (то есть быть множественной на
предикатном уровне) или быть множественной с точки зрения
возможного изложения хода событий (то есть быть множественной
на оси модальности). Противопоставление
единичности/множественности может быть описано как кратность ситуации.
По своей природе многократная ситуация имеет сложную
структуру в том смысле, что она состоит из индивидуальных
субситуаций, которые в совокупности составляют одну общую
многократную макроситуацию. Чтобы определить вид в случае
многократной ситуации, необходимо рассмотреть сферу действия
видовых характеристик, то есть оценить видовые характеристики как
на уровне субситуации, так и на уровне макроситуации. Каждый
уровень вносит свой вклад в выбор грамматического вида.
Если индивидуальные субситуации сами по себе не замкнуты
(например, если они начаты, но не завершены), несовершенный
вид должен употребляться даже тогда, когда количество
субситуаций ограничено (так что степень кратности макроситуации
низка).
(17) Он дважды нам *доказал/доказывал обстоятельно, что он
жертва случая.
Если субситуации замкнуты, то оцениваться с точки зрения
замкнутости может макроситуация в целом. При ограниченном
числе субситуаций (низкая степень кратности макроситуации)
макроситуация может быть оценена и как незамкнутая, и как
замкнутая. В примере (18) макроситуация незамкнута в силу
того, что субситуации распределены по большому интервалу
времени, так что несовершенный вид оказывается более
предпочтительным; в примере (19) макроситуация замкнута благодаря тому,
что субситуации сосредоточены в ограниченном интервале
времени и составляют единое событие, так что более
предпочтительным оказывается совершенный вид:
271

(18) Вместе трижды ?прорвались/прорывались из окружения
летом сорок первого года.
(19) 17 октября он дважды преодолел/+преодолевал Днепр
вплавь.
При неограниченном количестве субситуаций макроситуация
является незамкнутой и употреблять следует несовершенный вид:
(20) Когда Куликов о чем-либо *спросил/спрашивал, он
отделался/отделывался каким-нибудь предлогом.
Пример (21) иллюстрирует другого рода множественность,
которая представляет собой скорее множественность возможных
событий, не имеющих конкретной референции, чем многократное
повторение во времени:
(21) Директор мог бы купить артисту билет и даже помочь
отправить багаж, когда тот ?решил/решал уехать.
Множественность (высокая степень кратности), очевидно,
представляет собой семантический признак, который
предопределяет выбор несовершенного вида. Существенность этого признака
может быть продемонстрирована на примере вида инфинитивов,
зависящих от синтаксически безличного глагола
удаться/удаваться (данная проблема обсуждается в (Fielder, in preparation)).
Семантика этого управляющего глагола в сильной степени
предполагает замкнутость ситуации, выраженной инфинитивом, так что
при главном глаголе совершенного вида в контексте
длительности (пример (22)) и при главном глаголе несовершенного вида,
обусловленном наличием отрицания, инфинитив обязательно
выступает в форме совершенного вида.
(22) В течение двух месяцев мне удалось перетянуть/*перетяги-
вать на свою сторону всех педагогов.
(23) Больше полугектара поднять/*поднимать не удавалось.
(24) Иногда нам удавалось произвести/+производить сильный
нажим.
Несовершенный вид при этом главном глаголе допустим лишь
тогда, когда ситуации многократно повторяются, как в
примере (24). Таким образом, в контексте этого глагола употребление
инфинитива совершенного вида «немаркировано», так что
инфинитив несовершенного вида имеет маркированное значение
многократности.
3.6. Итоги анализа видовых характеристик. Намеченные выше
характеристики могут быть использованы для достаточно
эксплицитного описания кодирования видов, или, во всяком случае,
такое описание может быть построено при добавлении к
имеющемуся списку еще ряда характеристик.
Действительно, существуют некоторые общепризнанные
случаи кодирования видов, которые здесь не обсуждаются. К ним
относится употребление совершенного вида для обозначения
субситуаций, представляющих многократную макроситуацию (так
272

называемое наглядно-примерное значение), взаимодействие вида
с модальностью и взаимодействие вида с пресуппозицией
(включая использование несовершенного вида для констатации факта) ;
и возможное различение между аористным вариантом (в котором
видовой риентир является пределом ситуации) и перфектным
вариантом совершенного вида (в котором видовой ориентир отделен
от ситуации).
Возвращаясь к рассмотренным ранее характеристикам, можно
заметить, что имеется возможность дать общее ограничение на
кодирование грамматического вида в русском языке. Ситуация
может быт выражена глаголом совершенного вида только в том
случае, если она замкнута на пропозициональном уровне (то есть
относительно видового ориентира данной ситуации). Отсюда
могут быть эксплицитно сформулированы условия незамкнутости
ситуации. В терминах топологических характеристик: ситуация
не может быть завершенной, если ее можно охарактеризовать
как (1) стативную, (2) непредельный процесс, (3) предельный
процесс, который начат, но не завершен, (4) предельный процесс,
который незамкнут в силу того, что он содержит внутри себя
видовой ориентир. В терминах метрических характеристик:
ситуация не может быть обозначена глаголом совершенного вида,
если она является (1) длительной или (2) множественной (с
высокой степенью кратности).
Не удивительно, что такая общая формулировка правила
кодирования видов дает практически тот же результат, что и
описание через инвариант в духе определения, данного Форситом:
«глагол совершенного вида выражает действие как целостную
ситуацию по отношению к одному особому моменту» (Forsyth
1970, 8). Наше определение отличается в первую очередь тем, что
дает более эксплицитное описание кодирования видов, и особенно
тех условий, при которых ситуация может оказаться незамкнутой.
Тот факт, что видовые характеристики являются необходимым
компонентом грамматического описания вида, можно
продемонстрировать на примере влияния видовых характеристик на два
процесса грамматического кодирования, которые оказываются
зависимыми от вида: это — выбор времени глагола в
дополнительных придаточных предложениях и выбор падежа для именной
части сказуемого. В обоих случаях сначала сообщаются основные
сведения, позволяющие установить общий принцип,
регулирующий выбор грамматической формы; затем рассматривается
взаимодействие вида с каждым из этих процессов.
Изучение синтагматического влияния вида на другие
процессы может быть проведено с разной степенью точности. Однако
для доказательства того, что результаты синтагматического
влияния вида необходимо формулировать в терминах видовых
характеристик, достаточно провести более или менее подробный анализ.
273

Разумеется, более тонкое исследование выявит более сложную
картину, но эта сложность будет просто еще одним
подтверждением того, что синтагматическое влияние вида не может быть
описано без учета видовых характеристик и контекстных
вариантов.
Далее будут рассмотрены только две из перечисленных выше
характеристик и соответственно два контекстных варианта
несовершенного вида: во-первых, ситуации, незамкнутые относительно
видового ориентира,— этот вариант может быть назван
«одновременностью». Во-вторых, многократные ситуации. Как указывалось
выше, эти две характеристики не обязательно исключают друг
друга, так что, например, каждая субситуация многократной
ситуации может быть или не быть продолжающейся относительно
многократного появления видового ориентира. Однако в
последующем рассмотрении наиболее интересным подтипом
многократности является такой, в котором каждая субситуация является
замкнутой, тогда как макроситуация в целом незамкнута;
субситуации являются «скрыто перфективными» в том смысле, что, не
будь ситуация многократной, она была бы выражена формой
совершенного вида. Совершенный вид будет рассматриваться как
единая категория, хотя, возможно, следовало бы различать в нем
перфектный и неперфектный (аористный) варианты.
4. ВИД И ВЫБОР ВРЕМЕНИ
В качестве первого примера синтагматического влияния вида
рассмотрим выбор формы времени в придаточных предложениях
с личным глаголом. Вообще существуют две возможные
стратегии определения формы времени в таких предложениях. Они
обычно описываются в терминах выбора разных временных точек
отсчета: при «относительной» временной стратегии в качестве
точки отсчета выбирается ситуация главного предложения, при
«абсолютной» — акт речи.
Для многих возможных синтаксических конструкций и
допустимых сочетаний временных форм вариативность несущественна,
и поэтому они не представляют особого интереса. Наибольший
интерес представляют собой придаточные дополнительные
предложения при условии, если глагол главного предложения имеет
форму прошедшего времени, а глагол придаточного предложения
имеет форму несовершенного вида и обозначает ситуацию,
одновременную ситуации главного предложения; наш анализ, кроме
того, ограничивается случаем, когда придаточные предложения
вводятся союзом что, а в главном предложении употребляется
глагол восприятия.
При этих условиях становится возможным выбор между
относительным временем (форма настоящего времени, если ситуации
274

одновременны) и абсолютным временем (форма прошедшего
времени, если ситуация главного предложения предшествует акту
речи, ситуация придаточного предложения одновременна ей),
однако обычно предпочтение отдается относительному времени.
Выбор между этими двумя формами определяется рядом
независимых, но вместе с тем пересекающихся условий (см. Boeck 1957;
1958; Brecht 1979). Важный подкласс этих условий имеет
отношение к тому, что можно было бы назвать синхронизацией,
то есть степенью, в которой ситуации придаточного и главного
предложений совпадают (то есть являются синхронными) в их
временной отнесенности, в особенности в области верхних границ
временных интервалов этих двух ситуаций (см. Boeck 1958,
221—222). Даже в тех случаях, когда ситуация придаточного
предложения совпадает по времени с ситуацией главного, могут
возникать различия в степени синхронизации.
Степень синхронизации влияет на то, в какой мере
расположение во времени ситуации придаточного предложения
относительно акта речи может быть определено через ситуацию главного
предложения, что в свою очередь влияет на выбор временной
стратегии. Если ситуация придаточного предложения не
синхронна ситуации главного предложения (в особенности в области
верхней границы), ее расположение во времени по отношению к
акту речи неопределенно; при этом условии употребляется
относительное время. С другой стороны, если ситуация придаточного
предложения полностью синхронна ситуации главного, ее
расположение относительно акта речи может быть косвенным образом
определено через временную отнесенность ситуации главного
предложения; если ситуация придаточного предложения синхронна
имевшей место в прошлом ситуации главного предложения, она
также предшествует и по отношению к акту речи. При высокой
степени синхронизации более вероятно абсолютное время. Прежде
чем продемонстрировать влияние вида на выбор времени, полезно
рассмотреть два примера синхронизации.
Один связан с использованием обстоятельств времени. В
нейтральном случае при отсутствии обстоятельства явное
предпочтение отдается относительной временной стратегии (форма
настоящего времени (пример 25)).
Когда синхронность ситуаций придаточного и главного
предложений эксплицитно выражена с помощью дейктического
обстоятельства времени (типа в этот момент), абсолютная
временная стратегия (форма прошедшего времени) становится более
приемлемой (пример (26)):
(25) Он понял, что Петров не слушает/?слушал его.
(26) Он понял, что в этот момент Петров не слушает/ослушал
его (П. Проскурин), [слушал (прош.)]
Строго говоря, такое обстоятельство не является препятствием
275

для того, чтобы ситуация придаточного предложения
продолжалась за пределами ситуации главного, однако оно акцентирует
одновременность этих двух ситуаций, тем самым
синхронизируя их.
Второй случай синхронизации связан со стативностью. Как
говорилось выше, стативам не свойственно изменение по оси
активности, которое характерно для процессов. Это означает, что
стативы сравнительно труднее синхронизировать в области
верхней границы с ситуацией главного предложения. (Можно
выразить это и другим способом: состояния можно считать
продолжающимися в течение более или менее неопределенного времени
за пределами ситуации главного предложения, тогда как процессы
в какой-то степени можно считать приближающимися к концу.)
Как следствие этого, стативы требуют относительного времени
(пример (27)), тогда как процессы в какой-то мере допускают
абсолютное время (примеры (25) — (26) (см. Boeck 1958, 215).
(27) Он думал о том, что жизнь никогда не оставляет/(оставляла
человека без забот (И. Стаднюк). [оставляет (наст.)]
Эти два условия подытожены в таблице (28) :
28) метапризнак несинхронность синхронность
временное обстоя- нейтральное эксплицитное
тельство
динамичность статив процесс
грамматическая настоящее прошедшее
форма время время
Эти два отдельных условия могут быть охарактеризованы в
терминах более общего условия синхронности, которое естественным
образом описывает влияние более частных условий на выбор
времени. В принятых здесь терминах правило выглядит
следующим образом: при несинхронности предпочтительнее
относительное время, при синхронности — абсолютное.
Влияние вида глагола главного предложения на выбор
времени также может быть описано в терминах синхронизации. В
общих чертах это влияние таково: если в главном предложении
употреблен глагол несовершенного вида со значением
одновременности, гораздо предпочтительнее относительное время (форма
настоящего времени, при условии одновременности ситуаций
придаточного и главного предложений). В примере (29) ситуация
«замечать» обозначена глаголом несовершенного вида, так как
она одновременна ситуации, описываемой в предшествующем
предложении и выраженной глаголом несовершенного вида,
который и устанавливает видовой ориентир в прошлом; для глагола
придаточного предложения, обозначающего ситуацию, одновре-
276

менную ситуации главного предложения, гораздо
предпочтительнее настоящее время:
(29) Сейчас она хлопотала у печи. Павлик замечал, что ее плечи
вздрагивают/?вздрагивали (И. Стаднюк). [вздрагивают
(наст.)]
Аналогично, если в главном предложении употребляется глагол
совершенного вида, гораздо предпочтительнее относительное
время, как в примере (30), хотя в тексте засвидетельствовано
абсолютное (прошедшее) время:
(30) Докия издали заметила, что только труба над ее хатой
грустит/?грустила без дыма (И. Стаднюк). [грустила
(прош.)]
A priori можно было бы ожидать, что наличие в главном
предложении глагола совершенного вида должно в большей степени
способствовать синхронизации, поскольку вообще совершенный
вид обязательно замкнут в области своего верхнего временного
предела; и вследствие этого абсолютное время должно было бы
быть более предпочтительным в этой ситуации, чем в случае
несовершенного вида в значении одновременности. В опыте моей
предшествующей работы с коренными носителями языка
последовательных различий такого рода не обнаружилось, однако
некоторые существенные аргументы приводятся в (Boeck 1958, 220).
Они основаны на частоте встречаемости в тексте разных форм
времени в таком контексте, где подчиняющий предикат
представляет собой деепричастие несовершенного вида (например,
замечая) или совершенного вида (например, заметив). В таком
контексте грамматическая форма несовершенного вида фактически
всегда выступает в значении одновременности 6. Согласно Беку,
деепричастие несовершенного вида имеет тенденцию
обусловливать относительное (настоящее) время последующего глагола
придаточного предложения, а деепричастие совершенного вида —
абсолютное (прошедшее) время. Таким образом, в этом
контексте при совершенном виде абсолютное время более
предпочтительно, чем при несовершенном виде, имеющем значение
одновременности.
В противоположность как несовершенному виду со значением
одновременности, так и совершенному, абсолютное время (форма
прошедшего времени при указанных здесь условиях) с
многократным несовершенным видом употребляется вполне свободно:
(31) Она подчас поражалась, что при Тодоске у нее откуда-то
+берутся/брались острые слова. (И. Стаднюк) [брались
(прош.)]
(32) Иногда заходил Саша. Он с восхищением посматривал на
Наталку, и Серега замечал, что она при этом +опускает/
опускала глаза. (И. Стаднюк). [опускала (прош.)]
277

Заметим, что для передачи значения одновременности в
примере (29) и значения многократности в примере (32)
используется одна и та же грамматическая форма несовершенного вида.
В рассматриваемых примерах с многократным несовершенным
видом каждая отдельная субситуация макроситуации главного
предложения соотносится с отдельной субситуацией ситуации
придаточного предложения; это означает, что каждая субситуация
придаточного предложения завершается до начала следующей
субситуации главного предложения. В результате этого между
субситуациями придаточного и главного предложений возникает
высокая степень синхронизации, и абсолютное (прошедшее) время
становится вполне допустимым или даже несколько более
предпочтительным 7.
В целом зависимость времени от вида глагола главного
предложения может быть описана следующим образом:
(33) метапризнак несинхронность синхронность
вид
грамматическая
форма
несов.
одновр.
наст.
?прош.
сов.
прош.
?наст.
несов.
многократ.
+наст.
прош.
Проинтерпретированное в терминах синхронизации влияние вида
на выбор времени согласуется с двумя сформулированными выше
условиями.
Однако независимо от этой интерпретации изложенные выше
факты представляют интерес с точки зрения инвариантности. При
выборе между относительной и абсолютной временными
стратегиями один из вариантов несовершенного вида (вариант со
значением одновременности) объединяется с совершенным видом
в противоположность многократному варианту несовершенного
вида. Таким образом, выбор между временными стратегиями
представляет собой пример того, что синтагматическое влияние
вида основано на противопоставлении, не совпадающем с
грамматическими категориями совершенного и несовершенного вида.
5. ВИД И ВЫБОР ПАДЕЖА ИМЕННОЙ ЧАСТИ СКАЗУЕМОГО
Вторым грамматическим процессом, зависящим от вида,
является выбор падежа имен (существительных, прилагательных,
причастий), выступающих в роли сказуемого. Предлагаемый анализ,
включая основные наблюдения о влиянии вида на падеж (так же
как и некоторые примеры), основан на подробном исследовании
этих конструкций, проведенном Никольс (Nichols 1981).
278

Для склоняемых имен в позиции сказуемого существует в
принципе две возможности выбора падежа: первая — выбрать
падеж контролирующей именной группы (именительный,
винительный и т. п.), что отражает осуществление процесса согласования,
вторая — выбрать творительный падеж, что отражает отсутствие
согласования. Употребление творительного падежа в качестве
падежа именной части сказуемого неслависту может показаться
несколько странным, но это выглядит не так уж и странно, если
вспомнить противопоставление предложений типа она агроном
(им. п.) и она здесь агрономом (тв. п.).
Выбор падежа именной части сказуемого определяется рядом
иерархически организованных факторов. Некоторые из них
оказываются общими свойствами правил, использующих понятия
именного контролера и мишени, и можно считать, что они
учитывают силу контролера (субъект > объект, одушевленный >
неодушевленный, субъект придаточного предложения > субъект
оборота) или доступность мишени (причастие > прилагательное >
> существительное). Эти условия на правила для дальнейшего
анализа несущественны.
Помимо условий на правила, существует класс
«пропозициональных» условий, учитывающих время, наклонение и вид. Эти
условия объединяются метапризнаком ограниченности (limitation)
(данное понятие введено Уортом (Worth 1963), который
называет его «ограничением» (restriction)). Суть этого понятия
заключается в следующем. Некоторая ситуация в той или иной
степени может сопоставляться с другими возможными ситуациями.
Если ситуация представляется без отсылки к другим возможным
ситуациям, она является неограниченной и предпочтение отдается
именительному падежу (согласованию). Если ситуация
имплицитно сопоставляется с некоторым множеством возможных
ситуаций, она соответственно является ограниченной и предпочтение
отдается творительному падежу (несогласованию). Прежде чем
рассматривать ограниченность в области вида, полезно привести
ряд примеров, демонстрирующих влияние значения
ограниченности на время и наклонение (в этих примерах употребляются
именные сказуемые со связкой в форме прошедшего времени).
Если ситуация не ограничена во времени, то вполне допустим
именительный падеж, хотя возможен и творительный:
(34) Ему приписывали и мудрость, и высокое происхождение, а
он сам был простой наемный косец/+простым наемным
косцом (Л. Леонов) [косец (им. п.)].
(35) Он был незаурядный шаман/+незаурядным шаманом, и этот
дар он унаследовал от отца (В. Арсеньев) [шаман (им. п.].
Если ситуация ограничена во времени, например, она имела
место в некоторый более ранний момент времени, а затем прекра-
279

тилась, для именного сказуемого более предпочтителен
творительный падеж:
(36) До того, как сломал ногу, он был ?жокей/жокеем (Тарахно)
[жокеем (тв. п.)].
Сходным образом творительному падежу отдается
предпочтение при условии ограниченности по оси модальности. Сравним
примеры (34) — (35) с изъявительным наклонением и пример (37)
с ирреальным; в последнем примере имеет место имплицитное
сопоставление ирреального мира, в котором ситуация в принципе
могла бы существовать, и реального, в котором ее на самом деле
нет:
(37) Если бы он был ?простой наемный косец/простым наемным
косцом, ему бы не приписывали мудрость.
На основании этих примеров может быть сформулирован ряд
иерархически организованных условий, управляющих выбором
падежа (см. таблицу в (38)), отдельные условия объединены мета-
признаком ограниченности: при наличии ограниченности
предпочтение отдается творительному падежу, в ее отсутствие —
именительному.
(88) метапризнак неограниченность ограниченность
временная постоянное временное
ось
модальная реальное ирреальное
ось
грамматическая именительный творительный
форма
Для исследования влияния вида на выбор падежа полезно
проанализировать особую конструкцию, которая описывает
состояние субъекта в ситуации (движение, положение в
пространстве или местонахождение) ; здесь будет использована видовая
пара возвратиться (или вернуться) /возвращаться в форме
прошедшего времени.
В этой конструкции при выражении одновременности с
помощью глагола несовершенного вида гораздо более
предпочтительным является употребление именительного падежа (см.
пример (39)); аналогично при выражении в тексте с помощью
несовершенного вида описательного фона (на что указывает инверсия
подлежащего и глагола) именительный падеж также гораздо
предпочтительнее (см. пример (40)).
(39) Когда он возвращался с поля разбитый/?разбитым от
усталости, его встретила Феня.
(40) Задумчивый/?задумчивым и грустный/?грустным
возвращался он домой (Соловьев), [задумчивый (им. п.), грустный
(им. п.)],
280

Несовершенный вид в значении одновременности встречается
в текстах сравнительно редко, однако во всех пяти примерах,
которые мне удалось найти (включая пример (40)), употреблен
именительный падеж.
При глаголах совершенного вида допустима как форма
именительного, так и форма творительного падежа, при этом первый,
может быть, несколько предпочтительнее:
(41) Домой Платон возвратился под вечер
отягощенный/+отягощенным тревожными чувствами (Я. Стаднюк).
[отягощенный (им. п.)]
(42) Степан, месяц провалявшись в больнице, вернулся
здоровый/здоровым (Я. Стаднюк), [здоровым (тв. п.)]
В текстах именительный падеж употребляется при
совершенном виде в 77% (23 из 30) собранных мной примеров 8.
При несовершенном виде, употребленном в контексте с
эксплицитно выраженной многократностью, предпочтительнее
творительный падеж (см. примеры (43) — (44)). В обоих примерах
несовершенный вид выражает неограниченное повторение
замкнутых субситуаций; отметим, что здесь употреблен тот же
несовершенный вид, что и в рассмотренных ранее примерах (39) — (40)
с несовершенным видом, выражающим значение одновременности.
(43) Петров (каждый день он успевал побывать не на одном
участке) возвращался из войск +успокоенный/успокоенным
(Крылов), [успокоенным (тв. п.)]
(44) Каждый день Калина Иванович запрягал Малыша и
отправлялся за продуктами. За ним увязывались два-три
колониста. Все эти счастливцы обыкновенно возвращались из
города ?сытые/сытыми (А. С. Макаренко) [сытыми (тв.п.)].
Именительный падеж употреблен в 56% (5 из 9) собранных мной
по текстам примеров. Однако носители языка последовательно
отдают предпочтение творительному падежу. В целом
оказывается, что в текстах именительный падеж употребляется чаще, чем
в речи носителей языка, как при совершенном виде, так и при
многократном несовершенном, но относительное различие —
употребление именительного падежа в 77% случаев при
совершенном виде и в 56% при многократном несовершенном — все же
довольно доказательно.
Зависимость в рассматриваемой конструкции падежа именной
части сказуемого от вида может быть описана следующим
образом:
метапризнак неограниченность ограниченность
вид
грамматическая
форма
несов.
одновр.
им.
?твор.
сов.
им.
+твор.
несов.
многократн.
+ИМ.
твор.
281

Влияние вида на выбор падежа может быть описано в терминах
категории ограниченности при условии, что это понятие будет
распространено с категорий времени и наклонения на вид. Как
мы видели, несовершенный вид в значении одновременности
обозначает ситуацию, включающую видовой ориентир. Относительно
этого ориентира ситуация, выраженная формой несовершенного
вида со значением одновременности, является неограниченной.
В соответствии с обобщением, сформулированным в таблице (38),
предпочтение в этом случае отдается именительному падежу.
Совершенный вид обозначает замкнутую ситуацию и поэтому
частично ограничен; при нем возможны формы как именительного,
так и творительного падежа. Многократный вид предполагает
сопоставление субситуаций, когда ситуация является длительной,
и сопоставление с другими ситуациями, когда это не так, поэтому
многократные ситуации в высшей степени ограничены, и
творительный падеж является предпочтительным; это особенно ясно
в случае многократного повторения замкнутых субситуаций.
Однако вне зависимости от предложенной интерпретации
очевидно, что с точки зрения своего влияния на выбор падежа
именной части сказуемого несовершенный вид ведет себя не как
инвариантная, единая категория. Можно было бы ожидать, что
одновременный и многократный варианты несовершенного вида в
отличие от совершенного будут одинаково влиять на выбор
падежа. Вместо этого совершенный вид оказывается расположенным
между этими двумя вариантами несовершенного вида. Таким
образом, выбор падежа обусловлен семантическими видовыми
характеристиками, однако эти характеристики организованы иначе,
чем при кодировании грамматического вида.
6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Два рассмотренных выше процесса обусловлены
семантическими видовыми характеристиками в соответствии со следующей
иерархией:
(46) НеСОВ.одновр. (>) СОВ. > НеСОВ.многокр.
Что касается выбора времени, то аргументы в пользу
разграничения совершенного вида и несовершенного вида со значением
одновременности, быть может, пока не вполне достаточны, так
что формула (46) может рассматриваться в минимальном
варианте как иерархия из двух элементов. Для случая именной части
сказуемого имеется явное свидетельство в пользу иерархии из
трех отдельных элементов (максимальный вариант формулы (46)).
Иерархия (46) демонстрирует, что с точки зрения своего
влияния на два описанных процесса несовершенный вид ведет
себя не как единая инвариантная категория. Очевидно, что для
того, чтобы описать влияние вида на другие процессы граммати-
282

ческого кодирования, необходимо обращаться к семантическим
характеристикам — контекстным вариантам, а не к
инвариантному значению грамматически выраженных видовых категорий.
Это подрывает существующий в неявном виде постулат
структурализма об инварианте как центральном или первичном
структурном стержне вида.
В обоих процессах различие между несовершенным
одновременным и несовершенным многократным видом наиболее явно
проявляется в случае такой многократности, когда отдельные
субситуации являются замкнутыми. Это, однако, не уменьшает
значимости данного аргумента. Макроситуация, состоящая из
множества замкнутых субситуаций, выражается с помощью
несовершенного, а не совершенного вида; если бы синтагматическое
влияние вида прямо соотносилось с инвариантным значением
грамматического видового противопоставления, эта особенность
многократного несовершенного вида не имела бы значения.
С точки зрения структурализма можно было бы возразить,
что инвариант и не должен описывать синтагматическое влияние
одной категории (в данном случае вида) на другие (падеж
именной части сказуемого, время глагола в придаточных
предложениях). Скорее он должен описывать парадигматические
закономерности, значение, объединяющее все контекстные варианты
данной грамматической категории. Согласно такой точке зрения,
приводимые здесь аргументы не служат доказательством того, что
инварианта не существует, а лишь демонстрируют, что инвариант
не может быть использован для описания синтагматического
влияния вида на другие категории 9.
Это справедливо. Однако если инвариант имеет
исключительно парадигматический статус и не способен описывать
синтагматические закономерности, то как структурный принцип
грамматики, он носит явно ограниченный характер. Поскольку, как
продемонстрировано здесь, синтагматическое влияние вида
необходимо формулировать в терминах контекстных вариантов,
значение инварианта соответственно уменьшается.
Каков же тогда статус инварианта? Для ответа на этот
вопрос можно еще раз обратиться к влиянию вида на выбор времени
и падежа именной части сказуемого. По-видимому, это влияние
должно быть эксплицитно сформулировано в грамматическом
описании в виде правил, отображающих семантические свойства в
грамматическую форму падежа и времени. Кроме того, можно
установить метапризнаки более высокого уровня, которые
покрывают собой иерархии, содержащиеся в формулировках
конкретных правил; для выбора времени возможным метапризнаком
является «синхронизация», для именной части сказуемого —
«ограниченность». Во всяком случае, важно отметить тот факт, что
такой метапризнак не может послужить для детального описания
283

реального влияния вида (или любых других семантических или
синтаксических свойств) на то или иное правило грамматического
кодирования. Скорее это утверждение о согласованности
различных конкретных условий на применимость правил.
По-видимому, такую интерпретацию следует принять и
применительно к виду. А именно существует (в принципе) некоторое
множество в высшей степени специальных правил отображения,
которые устанавливают, каким образом различные комбинации
семантических характеристик (замкнутость, кратность и т. п.)
выражаются в форме совершенного или несовершенного вида.
Кроме того, имеется метаутверждение о внутренней
согласованности этих частных правил. Для русского вида метапризнак типа
«замкнутость ситуации относительно видового ориентира»
описывает кодирование определенной комбинации семантических
характеристик формой совершенного вида. Инвариант, таким
образом, может пониматься как необходимое (но, по-видимому,
недостаточное) метаутверждение о внутренней согласованности между
собой конкретных правил, которые отображают видовые
характеристики в грамматическую категорию вида.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 «Каждый язык рассматривается как система отношений, элементы которой
имеют значимость лишь постольку, поскольку они находятся друг с другом в
отношениях эквивалентности или противопоставления» (Lyons 1969, 50; русский
перевод с. 67).
2 Этот аргумент носит несколько более косвенный характер. В своем анализе
падежа Якобсон утверждает, что родительный падеж может употребляться «с
перфективными глаголами, вид которых указывает на завершенность действия»
(Jakobson 1936, 40). В другой работе он дает определение инварианта
совершенного вида: «Можно точно определить, что совершенный вид в отличие от
несовершенного сообщает о завершенности действия» (Jakobson 1932, 6).
Таким образом, фактически употребление родительного падежа с глаголами
совершенного вида объясняется в терминах инвариантного значения совершенного
вида.
3 С информантами проверялись примеры из разделов 4 и 5. Обычный
разброс оценок этих примеров таков: трое или четверо информантов выступают в
поддержку постулируемого различия, один или двое не оказывают предпочтения
ни одному из вариантов, оценка одного из информантов в отдельных случаях
может быть противоположной.
4 Представляется важным разъяснить это положение, поскольку
относительно него в исследованиях по виду имеется некоторая неясность. Определение
этого понятия у Хокетта (Hockett 1958, 237) выглядит туманно («виды
имеют дело не с локализацией ситуации во времени, а с временным
распределением или „контуром"»). Лайонз (Lyons 1977, 703—718) не говорит ни о какой
временной точке зрения, за исключением относительно очевидного случая
совершенного вида. Комри утверждает (Comrie 1976b, 5), что категории вида и
времени «соотносятся с реальным временем совершенно по-разному. Грамматическое
время размещает ситуации во времени. Вид связан не с привязкой времени
ситуации к некоторой другой временной точке, а скорее с внутренней временной
характеристикой одной данной ситуации». Я нахожу это утверждение несколько
непонятным. Понятие точки зрения довольно регулярно используется в работах
284

Рассудовой (Рассудова 1968), Бондарко (Бондарко 1971) и Маслова
(Маслов 1973). Позиция других специалистов по русскому виду в этом
вопросе неясна. Халгоф (Haltoff 1968) по какой-то причине представляет
статус различительного признака употреблению несовершенного вида в
продолженном значении исключительно в настоящем времени; об употреблении в
продолженном значении форм других времен у нее ничего не говорится. В определении
совершенного вида, принадлежащем Форситу (Forsyth 1970, 8), употребляется
выражение «относительно одного конкретного момента», но остается неясным,
понимается ли под «моментом» естественная граница предельных предикатов
или нечто вроде рассматриваемого в данной работе видового ориентира; во
всяком случае понятие «одного конкретного момента» едва ли фигурирует в
последующем описании.
5 При такой интерпретации функция продолженности состоит не просто в
том, что она, как, видимо, обычно считается, размещает одномерный временной
интервал по обе стороны видового ориентира (Reichenbach 1947, 290;
Vendler 1957, 149; Scott 1970); для того чтобы употреблять продолженную
форму, нужно иметь возможность расположить вокруг ориентира двухмерную
фигуру.
6 Бек не выделяет в ясной форме конкретные варианты деепричастий
несовершенного вида. Деепричастия, имеющие значение многократности, но не
одновременности, в отдельных случаях могут иметь форму несовершенного вида
(благодаря значению многократности), но гораздо чаще выступают в форме
совершенного вида (благодаря значению следования во времени) (см. Forsyth
1970, 312—315). Это оправдывает интерпретацию деепричастия несовершенного
вида как выражающего значение одновременности.
7 Следует обсудить одно возможное возражение (сообщено Р. Ротштейном
в личной беседе), возникающее при рассмотрении многократного несовершенного
вида и времени. Для многих примеров этого типа получается так, что каждая
отдельная субситуация придаточного предложения завершается до достижения
верхней границы субситуацией главного предложения; и если бы не
многократность, ситуация выражалась бы в форме прошедшего времени совершенного
вида. Однако это наблюдение не влияет на доказательство в целом. В таких
случаях ситуация главного придаточного предложения удовлетворяет условию
одновременности на уровне макроситуаций, и поэтому даже для таких «скрытых
перфективов» допустима относительная временная стратегия; формами
несовершенного вида они выражаются в силу своей многократности. Если бы
синтагматическое влияние вида на употребление форм времени определялось
исключительно инвариантным значением вида, можно было бы ожидать, что несовершенный
вид со значением многократности будет вести себя так же, как и вариант со
значением одновременности.
8 Высказывания коренных носителей языка и примеры из текстов дают
возможность предположить, что использование понятия сферы действия позволило
бы дать более тонкий анализ. По-видимому, творительный падеж употребляется
при глаголе совершенного вида в том случае, если ситуация, выраженная
именным сказуемым, имеет значение «неявного изменения состояния» (Nichols
1981, 156), то есть если именное сказуемое входит в сферу действия
замкнутости. Именительный падеж употребляется в том случае, когда именное
сказуемое описывает скорее сопутствующие состояния, чем изменение состояния, то есть
когда именное сказуемое не входит в сферу действия замкнутости. Это
предположение согласуется с употреблением творительного падежа в примере (42)
(именное сказуемое описывает состояние, возникшее в результате месяца
пребывания в госпитале) и именительного падежа в примере (41) (сопутствующее
обстоятельство).
9 Как отмечалось в Pettit 1977; Nichols 1979; и Kucerа (в личной
беседе), рассматриваемая здесь разновидность структурализма, по сути дела,
представляет собой скорее парадигматическую, чем синтагматическую теорию.

Жак Веренк
ДИАТЕЗА И КОНСТРУКЦИИ С ГЛАГОЛАМИ НА -СЯ
Определим прежде всего термины «диатеза», «залог», «genus
verbi» и «переходность».
В работах, посвященных глагольным категориям, эти
термины, или по крайней мере три первых термина, употребляются чаще
всего недифференцированно. Обнаруживается также, что
большинство словарей лингвистической терминологии отсылают от
одного из этих терминов к другому1, если только они не забывают
вовсе упомянуть о «genus verbi» или о «диатезе». Впрочем, как
это часто бывает, избыток терминов, используемых для одного
и того же объекта исследования (на первый взгляд простого)
только обнаруживает интуитивно ощущаемую сложность этого
объекта. В настоящее время можно провести с помощью
терминов «диатеза», «залог» и «genus verbi» достаточно существенные
содержательные разграничения.
1. Диатеза — это синтаксическое свойство высказывания: она
указывает на расположение актантной схемы, которая
характеризует данный глагол в данном употреблении. Если
расположение данной актантной схемы меняется без соответствующих
изменений в денотативной ситуации (т. е. «объективной ситуации»),
будем говорить, что произошла смена диатез. Именно в этом
направлении была сделана попытка использовать понятие
«объектная диатеза» в качестве показателя высказываний, названных
нами «транслокативными», типа: намазать масло на
хлеб/намазать хлеб маслом (Veyrenc 1976). Эта объектная диатеза
затрагивает только актанты, зависящие от правой валентности
(группа дополнения), в противопоставлении диатезе в широком
смысле, которая затрагивает как актанты, зависящие от левой
валентности (группа подлежащего), так и актанты, зависящие от
правой валентности. Большинство лингвистов, определяющих
диатезу как синтаксическую категорию, интерпретация которой свя-
Jacques Veyrenc. Diathese et constructions pronominales. — Глава из
III части книги: Jacques Veyrenc. Le Verbe Russe. Institut d'Etudes Slaves,
Paris, 1980, p. 233—235.
© Institut d'Etudes Slaves, 1980,
286

зана с теорией глагольных валентностей, признают, что
существует основная диатеза, соотносимая с исходной схемой
семантических актантов, и что этой основной диатезе
противопоставлена одна или несколько производных диатез,
соотносимых с одной или несколькими трансформациями исходной схемы
семантических актантов. Это представление, однако, имеет тот
недостаток, что в результате происходит взаимное наложение
синтаксиса и семантики, и к тому же иерархия семантических
актантов далеко не для всех исследователей и во всех ситуациях
является очевидной. Вот почему мы считаем, что основную
диатезу лучше было бы определить (в противоположность
производной диатезе или производным диатезам) как синтаксический
коррелят немаркированного залога, то есть действительного залога,
понимаемого двояким образом: морфологически и синтаксически
(см. следующий раздел).
2. В противоположность диатезе, которая определяется на
синтаксическом уровне, залог определяется на уровне
морфологии. Мы ограничимся тем, что приведем здесь формулу Холодо-
вича: залог — это «грамматически маркированная в глаголе
диатеза» (ср. Veyrenc 1976). В статье «Агентный залог/объектный
залог» (Veyrenc 1978а) выдвинута гипотеза о том, что
противопоставление залогов основывается на составе сем глагола: сема
HABERE (иметь) определяет актив (действительный залог), сема
ESSE (быть)—пассив (страдательный залог). Следует отметить,
что в русском языке данное семантическое противопоставление
может находить формальное отражение благодаря
противопоставлению разных глагольных приставок и предлогов: отмывать руки
от грязи/смывать грязь с рук (ср. Veyrenc 1978а).
3. Что касается выражения genus verbi, то оно лишь изредка
используется во французской грамматической традиции. Было бы
полезно здесь реабилитировать этот термин, указав такой
уровень определения, который бы отличал genus verbi как от
диатезы, так и от залога. Этим уровнем является уровень семантики, а
не синтаксиса (как для диатезы) и не морфологии (как для
залога). Можно сказать, в частности, что genus verbi позволяет
противопоставить два класса процессов: с одной стороны,
процессы, заключающие в себе все элементы полного значения и
самодостаточные; с другой стороны, процессы, которые получают
законченный смысл и становятся самодостаточными только при
добавлении внешних элементов. Мы не будем использовать здесь
ни терминов, которыми пользуется Бенвенист, когда он
противопоставляет «внутреннюю диатезу» и «внешнюю диатезу»
(Benveniste 1966), ни тех терминов, которые позволяют некоторым
авторам различать среди видов процессов «центробежные» и
«центростремительные» (Гухман 1964, 8—9). Чтобы избежать
чужих терминов, связанных с определенными коннотациями, мы
267

будем говорить здесь об «интроверсивных» процессах для первого
типа genus verbi и об «экстраверсивных» процессах для второго
типа genus verbi.
Заметим, что иногда одна и та же глагольная форма, такая,
как писать или рисовать, может соотноситься, в зависимости от
употребления, как с интроверсивным, так и с экстраверсивным
процессом; сохнуть соотносимо с процессом, который может быть
только интроверсивным, а сушить, напротив того,— с процессом,
который может быть только экстраверсивным. Процессы, которые
обозначаются вторичными имперфективами типа прочитывать,
съедать, могут быть только экстраверсивными, в отличие от
соответствующих простых имперфективов (читать, есть), которые могут
быть как интроверсивными, так и экстраверсивными в зависимости
от того, в какой диатезе они используются (Veyrenc 1965).
Противопоставление, которое мы относим здесь к категории
genus verbi, примерно соответствует проводимому латинскими
грамматиками разграничению между vis passiva и vis activa 2.
4. Наконец категория переходности противопоставлена всем
остальным категориям (диатезе, залогу и genus verbi), поскольку
она относится к совсем другому уровню анализа — уровню
синтагматики. В самом деле, мы называем переходной всякую
глагольную форму, которая допускает управление прямым объектом
(петь, писать, получать, посылать), и непереходной — всякую
глагольную форму, которая не допускает такого управления
(вставать, выходить), относя сюда также случаи косвенного
управления, которые часто рассматриваются особо как составляющие
класс косвенно-переходных глаголов (возвращаться, участвовать,
помогать, располагать).
Таким образом, мы имеем четыре уровня анализа, которые
схематически соответствуют четырем определяемым нами
понятиям, а именно:
Уровень синтаксиса Диатеза (основная/производная [-ые] )
Уровень морфологии Залог (действительный/страдательный)
Уровень семантики Genus verbi
(экстраверсивный/интроверсивный)
Уровень синтагматики Управление (переходное/непереходное)
При всяком исследовании отношений между глаголом и его
актантами, устанавливаемых в структуре высказывания, следует
принимать во внимание (поочередно или одновременно) эти
четыре уровня анализа, причем особый показатель залога (=
уровень морфологии), в случае его однозначности, по праву занимает
первое место в процессе описания.
Известно, что в русском языке ситуация характеризуется
наличием двух морфологических структур, способных выражать
пассив: аналитической и синтетической. Аналитическая структура
288

(Дом был построен рабочими) образуется сочетанием глагола
быть, функционирующего в качестве вспомогательного глагола-
связки (-Ес), со страдательным причастием прошедшего или
настоящего времени переходного глагола (= part, passif) в
соответствии со следующей моделью:
(SNnom +) Ес + Vpart. passif ( + SNinstr)
Этому перифрастическому выражению пассива
противопоставлено выражение синтетического типа с глаголом на -ся* (Дом
строится рабочими) у строящееся по следующей модели:
(SNnom +)V_СЯ ( + SNinstr)
Именно эту синтетическую модель с глаголом на -ся мы
считаем основной реализацией категории залога в силу следующих
трех соображений:
1. Аналитическая модель, по определению, представляет собой
перифразу, состоящую из двух ударных слов: (Дом) был
построен; в то же время синтетическая модель представлена одним
словом, которое может интерпретироваться и интерпретируется
нами как обычная парадигматическая форма глагола без -ся:
строить/строиться.
2. Синтетическая модель — единственная модель, нормально
функционирующая в немаркированной форме временной
парадигмы, т. е. в настоящем времени (Дом строится, Дом
отстраивается), в то время как аналитическая модель не может
употребляться в этом положении (*Дом строим, *Дом отстраиваем).
3. Форма прошедшего времени страдательного причастия,
которая чаще всего служит для создания аналитического пассива,
не существует (или существует лишь в исключительных случаях)
в немаркированной форме вида, т. е. в несовершенном виде: ?пи-
сан, ?крыт, *записывай, *посылан.
По своей формальной структуре, синтаксическому
функционированию и по конфигурации своей морфологической парадигмы,
аналитический пассив выступает в русском языке как
периферийное и второстепенное выражение залога. Вследствие этого
основное внимание при анализе залога следует уделять синтетическому
пассиву, или пассиву на -ся. Но здесь мы сталкиваемся с
определенными трудностями, вытекающими из того факта, что в русском
языке только часть конструкций с глаголами на -ся функциони-
* Термин «возвратный глагол» в русской лингвистической литературе
употребляется как в широком смысле (когда возвратными называются все глаголы
с постфиксом -ся), так и в более узком смысле (когда возвратными называются
все глаголы с постфиксом -ся, кроме глаголов страдательного залога). Во
избежание недоразумений для перевода термина «verbe pronominal»,
соответствующего термину «возвратный глагол», понимаемому в широком смысле, здесь
используется термин «глагол на -ся», для перевода термина «verbe reflexif»,
специально введенного автором в данной работе, — термин «рефлексивный глагол»
(«verbe reflechi» передается как «возвратный глагол»). — Прим. перев.
10 Зак. 108
289

рует как пассив3. Каким же образом мы сможем уверенно
различать глаголы на -ся, имеющие значение пассива, и глаголы на
-ся, не имеющие этого значения?
Без сомнения, нет другой такой области, в которой недостатки
семантического подхода ощущались бы так остро, как в
исследовании глаголов на -ся. Существующие классификации по большей
части лишь развивают расплывчатую классификацию,
унаследованную от древнего трехчленного деления на активный, пассивный
и средний залог. Мы здесь попытаемся, исходя из рассмотрения
форм, построить чисто функциональную классификацию. Так как
в случае пассива на -ся морфологический показатель залога не
однозначен, мы воспользуемся синтаксическими признаками
диатезы, чтобы различить, в первом приближении, два класса
конструкций с глаголами на -ся, которые приведут нас к двучленному
разделению активных и пассивных значений. Один из этих
классов (в дальнейшем обозначаемый II) включает всю совокупность
конструкций, в которых агенс процесса не выражен
грамматическим подлежащим при глаголе на -ся. В других терминах и более
строго можно сказать, что этот класс составляют все те случаи,
когда в конструкциях с глаголами на -ся (а. Дом строится
рабочими; б. Дом строится) по сравнению с соответствующими
конструкциями без -ся (Рабочие строят дом) можно наблюдать
удаление на задний план (recession) составляющей, которая
выполняет в основной диатезе функцию подлежащего, будь то без
окончательного исчезновения (как в а.) или с окончательным
исчезновением (как в б.). В таком случае мы будем говорить о
рецессивных конструкциях, предполагая, что все конструкции с
глаголами на -ся, имеющими значение страдательного залога, являются
конструкциями этого типа.
Другой класс (в дальнейшем обозначаемый I) включает все
остальные конструкции с глаголами на -ся, то есть те, которые
нельзя интерпретировать как возникшие из соответствующих
конструкций с глаголами без -ся в результате того, что подлежащее
лишилось статуса первого актанта: к данному классу
принадлежат такие конструкции, как Он причесывается (ср. оборот с
глаголом без -ся: Он причесывает себе волосы) или Он кусается
(ср. оборот с глаголом без -ся: Он кусает). В таких случаях мы
будем говорить о «рефлексивных глаголах», противопоставляя
рефлексивные глаголы рецессивным конструкциям,
охарактеризованным выше 4.
Говоря о рефлексивных глаголах, а не о рефлексивных
конструкциях, мы хотим показать, что для нас
причесываться — это совсем другой глагол, нежели причесывать, а кусаться —
не тот же глагол, что кусать: в этих случаях мы имеем два
различных слова, требующие двух различных словарных статей.
Напротив, говоря о рецессивных конструкциях, а не о рецессивных
290

глаголах, мы хотим показать, что строиться (в вышеуказанном
употреблении)—тот же глагол, что строить, пассивной формой
которого он и является; таким образом, в данном случае мы
имеем не два разных слова, а две разные формы одного и того же
слова, так что следует ожидать, что они будут рассматриваться
в одной и той же словарной статье.
I. КЛАССИФИКАЦИЯ РЕФЛЕКСИВНЫХ ГЛАГОЛОВ НА -СЯ
Мы укажем здесь общий принцип классификации, основанный
всюду только на критерии субституции.
1. Употребления, при которых показатель -ся может быть
заменен на себя: утешаться/утешать себя; обижаться/обижать
себя; унижаться/унижать себя; превращаться в.../превращать
себя в...; держаться/держать себя и т. п.
Как мы видим, речь идет чаще всего о процессах, не имеющих
конкретного содержания. В то же время заметим, что значение
рефлексивного глагола никогда точно не соответствует значению
конструкции с себя, так как лишь эта последняя в точности
выражает значение возвратности (см. Исаченко 1960, II, 396) и
может подкрепляться в этой функции добавлением самого
(унижать себя самого, унижать самого себя). В работе,
озаглавленной «Кореференция, эмфаза и рефлексивность» (Veyrenc 1978с),
уточняется связь, существующая, с общетеоретической точки
зрения, между эмфазой и рефлексивностью.
К этому первому подстановочному классу принадлежат также
несколько глаголов, выражающих конкретные процессы. Разница
в значении рефлексивного глагола и соответствующей
конструкции с себя для этих глаголов ощущается гораздо сильнее, чем для
процессов, не имеющих конкретного содержания: застрелиться/
застрелить себя; убиться/убить себя; лишиться жизни/лишить
себя жизни и т. п. (Виноградов 1947, 631).
Следует, наконец, заметить, что во всех случаях только
конструкции с себя допускают сочинение: отравлять себя и других/
*отравляться и других (Schaarschmidt 1970).
2. Употребления, при которых показатель -ся может
заменяться объектом, выражающим способности человека, причем этот
объект чаще всего сопровождается возвратно-притяжательным
местоимением свой: изъясняться/изъяснять свои мысли, свои
мнения, свои чувства,...; сосредоточиваться/сосредоточивать свои
усилия, свое внимание, свои мысли,...
Этот второй класс употреблений очень во многом
приближается к первому, до такой степени, что возникают сомнения, куда
отнести тот или иной рефлексивный глагол. Мы будем называть
оба эти класса глаголов «глобально-возвратными» («reflechis a
reference globale»).
10*
291

3. Употребления, при которых показатель -ся может быть
заменен указанием на объект со значением неотъемлемой
принадлежности, но без слова себе: надуваться/надувать губы;
хмуриться/хмурить лицо, брови; скалиться/скалить зубы; уткнуться/
уткнуть голову, лицо; заткнуться/заткнуть глотку; понуриться/
понурить голову и т. п.
4. Употребления, в которых показатель -ся может быть
заменен указанием на объект со значением неотъемлемой
принадлежности, причем возможно сочетание с себе: бриться/брить себе
щеки; помадиться/помадить себе губы; умываться/умывать себе
лицо; причесываться/причесывать себе волосы;
краситься/красить себе волосы; гримироваться/гримировать себе лицо и т. п.
Рефлексивные глаголы этого 4-го класса в русском языке не
столь многочисленны, как во французском: je me suis pince
переводится на русский язык эксплицитным аналитическим оборотом
я прищемил себе палец, щеку, ногу...; также и s'essuyer
переводится в зависимости от ситуации вытирать себе лицо, руки,
лоб,... *. Следует, в частности, принять во внимание правило не-
совмещаемости: рефлексивные глаголы обычно употребляются
только в одном значении. Поэтому глагол кусаться (отнесенный
ниже к 7-му классу) не означает se mordre, щипаться — se pincer
и т. п.
Так как все эти употребления, основанные на глаголах с ап-
пликативной семантикой, всегда обозначают изменение объекта
(части тела), затронутого процессом, мы назовем их «частично-
возвратными модификационными глаголами» («reflechis modifica-
tifs a reference partielle»): первая характеристика
(«частично-возвратные») противопоставляет 3-й и 4-й классы 1-му и 2-му, в то
время как вторая характеристика («модификационные»)
противопоставляет 4-й класс 3-му классу.
5. Употребления, при которых функцию показателя -ся может
выполнять объект со значением отчуждаемой принадлежности;
застегиваться/застегивать одежду, пуговицу,...;
запахиваться/запахивать полы пальто, шинель...; укладываться (уложиться)/
укладывать свои вещи, свои книги, свою одежду; прибираться/
прибирать комнату, квартиру, помещение; тратиться/тратить свои
деньги; проматываться/проматывать свои деньги, свое имущество;
строиться/строить себе дом, жилье и т. п.
Здесь есть конструкции с притяжательным прилагательным и без
него, конструкции с себе и без себе.
Заметив, что первые четыре класса состоят из «внутренне
возвратных глаголов» («reflechis a reference intrinseque»), будь то
«глобально-возвратные» (1-й и 2-й класс) или «частично возврат-
* Возможен и перевод при помощи глагола на -ся; вытираться. — Прим. ne+
рев.
292

ные» (3-й и 4-й класс), можно противопоставить 5-й класс
предыдущим как класс «внешне возвратных глаголов» («reflechis a
reference extrinseque»).
6. Употребления, при которых сочетание рефлексивного
глагола с дополнением (которое не может стоять в винительном
падеже) можно заменить сочетанием соответствующего глагола без
-ся с тем же самым дополнением, но стоящим в винительном
падеже, то есть
V-ся + SN (-асе) ^ V + SN (+асс)
В подобных случаях составляющая SN (—асе) чаще всего
стоит в творительном падеже: бросаться каменьями/бросать
каменья; задаваться вопросом/задавать вопрос; запасаться
дровами/запасать дрова; тереться ногой о стул/тереть ногу о стул
и т. п.
Но символ (—асе) может заменяться не только на
творительный падеж, но также на предложные конструкции:
нянчиться с детьми/нянчить детей; свататься к девушке/сватать
девушку; свататься за девушкой/сватать девушку; хвататься за
соломинку/хватать соломинку; взяться за револьвер/взять револьвер
и т. п.
Поскольку эти рефлексивные глаголы противопоставляются
всем прочим рефлексивным глаголам тем, что они требуют
наличия второго актанта (т. е. — асе), можно противопоставить
этот класс пяти предыдущим как класс «косвенно-возвратных
глаголов» 5 («reflechis indirects»).
7. Употребления, при которых показатель -ся может
заменяться нулем.
a) Некоторые из этих употреблений соотносимы с
переходными глаголами без -ся: кусаться/кусать; жечься /жечь;
пачкаться/пачкать ; бодаться/бодать ; лягаться/лягать ;
брыкаться/брыкать; ругаться/ ругать; браниться/бранить и т. п.
b) Среди употреблений, соотносимых с непереходными
глаголами без -ся, единое целое образуют глаголы, обозначающие цвет:
белеться/белеть ; зеленеться/зеленеть ; краснеться/краснеть ;
чернеться/чернеть; синеться/ синеть; желтеться/желтеть и т. п.
c) Прочие употребления, соотносимые с непереходными
глаголами, имеют самые разные значения: стучаться/стучать;
звониться/звонить ; дымиться/дымить ; светиться/светить ; стареться/
стареть ; мучаться/ мучат ь ; грозиться/грозить ;
плакаться/плакать; хвастаться/хвастать; проситься/ просить; обещаться/обещать
и т. п.
Мы противопоставим этот класс предыдущим как класс
«возвратных глаголов с медиальным значением» («reflechis a valeur
moyenne»), хотя признаем, что это медиальное значение, если оно
предполагает в каждом случае усиление6 процесса, выраженного
293

возвратным глаголом, по сравнению с процессом, выраженным
соответствующим невозвратным глаголом, может существенным
образом различаться как применительно к трем только что
выделенным подклассам (7а, 7b, 7с), так и применительно к глаголам,
принадлежащим к одному подклассу (особенно внутри
подкласса 7с).
8. Употребления, при которых показатель -ся ничем не может
быть заменен (= reflexiva tantum).
a) Reflexiva tantum, для которых не засвидетельствован
соответствующий глагол без -ся: бояться/*боять;
стремиться/*стремить, надеяться/*надеять; оставаться/доставать и т. п.
b) Reflexiva tantum, соотносимые с засвидетельствованными
глаголами7: влюбиться/любить; накуриться/курить;
расплакаться/плакать ; доискаться/искать; выспаться/спать ; изолгаться/
лгать и т. п. Но соответствующая префиксальная форма или не
существует (*расплакать, *доискать, *выспать, *изолгать), или,
если существует, не соотносима по значению с формой на -ся
(накурить рядом с накуриться). Здесь также можно говорить о
reflexiva tantum.
9. Употребления, для которых никакая замена показателя -ся
не может дать в результате конструкцию, способную обозначить
ситуацию того же рода, что и ситуация, обозначаемая глаголом
на -ся: не существует сочетания мчать + х, соответствующего
мчаться, или поднимать + х, соответствующего подниматься, или
спускать + х, соответствующего спускаться, или относить + х,
соответствующего относиться, и т. п.8
Эти употребления также нельзя объяснить на основе
конструкций, в которых подлежащее глагола на -ся выступает в функции
объекта, соответствующего глагола без -ся: нет семантической
соотносительности между выражениями Его купали и Он купался,
между Их поднимали и Они поднимались, между Её прогуливали
и Она прогуливалась и т. п. Действительно, конструкция с
глаголом без -ся с необходимостью предполагает наличие двух
актантов, в отличие от конструкции с глаголом на -ся9.
Среди рефлексивных глаголов 9-го класса выделяются два
подкласса:
a) Несоотносимые по смыслу рефлексивные глаголы (Reflexifs
disjoints). Не существует никакого трансформационного
отношения, связывающего глагол на -ся с глаголом без -ся: таковы
бросаться по отношению к бросать, кидаться по отношению к кидать,
нестись по отношению к нести, перебираться по отношению к
перебирать и т. п. Эти несоотносимые по смыслу рефлексивные
глаголы можно рассматривать как примыкающие к reflexiva
tantum.
b) Рефлексивные глаголы с обратным смысловым
соотношением (Reflexifs inverces). Существует в то же время некоторый
294

тип трансформаций, позволяющий перейти не от глагола без -ся
к глаголу на -ся, а наоборот, от глагола на -ся к глаголу без -ся.
Эта трансформация опирается на оператор «фактитив» (= Fact.):
колебать = заставлять колебаться (по Ожегову) ; то же самое
садить (= сажать), обозначающее Fact. + садиться, удалять =
= Fact. + удаляться; сближать = Fact. + сблиоюаться;
останавливать = Fact. + останавливаться и т. п. Правда, эта
трансформация в общем случае передает значение глагола лишь
частично.
ЗАМЕЧАНИЯ О ГЛАГОЛАХ С ВЗАИМНЫМ ЗНАЧЕНИЕМ
В противоположность большинству существующих
классификаций, противопоставляющих взаимное значение возвратному
значению, мы считаем взаимное значение особым вариантом
возвратного значения10. Глаголы с взаимным значением на самом деле
не что иное, как перекрестно-возвратные глаголы, причем
перекрещивание может иметь место как в конструкциях с
множественным подлежащим (Они борются), так и в конструкциях,
распространенных дополнением типа s + SN instr (Они борются с
тобой; Он борется с тобой).
Естественно поэтому, что среди рефлексивных глаголов с
взаимным значением выделяются те же основные классы, что и среди
рефлексивных глаголов с возвратным значением.
1') Глаголы с глобально-взаимным значением: знаться,
встречаться, видеться и т. п.
4') Глаголы с частично-взаимным значением: целоваться,
грызться, обнюхиваться, облобызаться и т. п.
6') Глаголы с косвенно-взаимным значением: делиться (с кем-
нибудь) куском хлеба, меняться (с кем-нибудь) книгами,
обмениваться (обменяться) галошами и т. п.
7') Глаголы со средне-взаимным значением: дружиться.
8') Reciproca tantum: а) бороться, здороваться, брататься
и т. п.; b) перемигиваться, переругиваться, перебраниваться,
сходиться, разлетаться и т. п.
9') а. Несоотносимые по смыслу глаголы с взаимным
значением: судиться, прощаться и т. п.
b. Глаголы с взаимным значением, имеющие обратное
смысловое соотношение: согласоваться (при согласовать = Fact. +
согласоваться) ; мириться (при мирить = Fact. + мириться) ;
ссориться (при ссорить = Fact. + ссориться) и т. п.
Следует заметить, что возвратные обороты чаще имеют
взаимное значение во французском языке, чем в русском: ils s'aiment,
ils se haisent, ils se comprennent можно передать по-русски только
с помощью аналитических оборотов Они любят друг друга, Они
ненавидят друг друга, Они понимают друг друга и т. п.
295

II. КЛАССИФИКАЦИЯ РЕЦЕССИВНЫХ КОНСТРУКЦИЙ
С ГЛАГОЛАМИ НА -СЯ
Множество рецессивных конструкций характеризуется тем
фактом, что первым актантом в них является второй (или
второстепенный) актант соответствующих конструкций с глаголом без -ся,
причем первый актант конструкций с глаголом без -ся либо
вообще не присутствует в рецессивной конструкции, либо занимает
в ней периферийное положение. Именно то, в какой функции
выступает в рецессивной конструкции этот пониженный в ранге
актант, является основным критерием классификации. В качестве
второстепенных критериев выступают: 1) распространенность
синтаксической парадигмы; 2) наличие (или отсутствие)
параллельного аналитического пассива (типа Ес + Vpart.passif); 3) личный или
безличный характер рецессивной конструкции.
1. Рецессивные конструкции с полной парадигмой, то есть:
+ V_CH(+SN[-acc]).
Иногда актант, пониженный в ранге, не представлен, как в
Он волнуется, Они ожесточились, Улицы оживляются, Мы
обманулись, Ребенок успокоился, Я смущаюсь и т. п.
Иногда же актант, пониженный в ранге, представлен
дополнением, которое, в зависимости от глагола, может выступать в
разных падежах (за исключением винительного). Чаще всего это
дополнение стоит в творительном падеже — SNinstr: плениться
красотой, ослепляться приятной наружностью, увлекаться работой,
восхищаться природой, прельщаться обещаниями и т. п. Но оно
может также стоять в родительном падеже — SNgen (Не ужасайся
этого!), в дательном — SNdat {Мы радуемся твоему приезду) или
это может быть дополнение с предлогом (злиться на брата,
сердиться на всех, печалиться об обстоятельствах, мучиться от жары,
томиться от голода и т. п.).
Эти конструкции соответствуют «общевозвратным значениям»,
как их называет Виноградов (Виноградов 1947, 632). Они
имеют значение изменения психического состояния, чаще всего
мотивированного второстепенным актантом (или же сирконстан-
том), даже если этот актант лишь подразумевается. Этим
рецессивные конструкции отличаются от рефлексивных глаголов с
обратным смысловым соотношением, обозначающих изменения
физического состояния (см. выше с. 295), которые не требуют
наличия второстепенного актанта (или сирконстанта),
подтверждающего мотивированность процесса.
Тем не менее можно для симметрии говорить в данном случае
о рецессивных конструкциях с «обратным смысловым
соотношением», когда форма глагола без -ся толкуется чаще всего на
основе фактитивной деривации из формы на -ся, согласно
отношению: радовать = Fact. + радоваться-, сердить = Fact. + сер-
206

диться; конфузить = Fact. + конфузиться; огорчать = Fact. +'
+огорчаться и т. п.11 Этот обратный характер деривации
отличает рецессивные конструкции 1-го класса от всех последующих
и не позволяет просто уподобить их в точности пассивным
конструкциям 12.
С формальной точки зрения рецессивные конструкции с
обратным смысловым соотношением принадлежат к полным
синтаксическим парадигмам. Действительно, они могут употребляться в
трех лицах (Я веселюсь, Ты интересуешься), в двух видовых
формах (Мы обрадовались и Мы радовались; Вы изумились и Вы
изумлялись), в повелительном наклонении, как и в прочих
наклонениях (Не удивляйтесь) ; в форме деепричастия и причастия
(одушевляясь, вдохновившись). Эти конструкции — единственные
среди рецессивных, имеющие не дефектную синтаксическую
парадигму.
2. Личные рецессивные конструкции с составляющей SNmstr,
то есть: SNnom + V-ся (+SNinstr).
Это самый обычный тип, представляющий собой пассивную
трансформацию соответствующего действительного оборота,
дающую оборот с глаголом на -ся: Рабочие строят дом—>Цом
строится рабочими; Все наблюдали его явление—>Его явление
наблюдалось всеми; Широкая публика читала эту книгу—>Эта
книга читалась широкой публикой и т. п.
Составляющая SNinstr может быть выражена неодушевленным
существительным: Эти книги не дозволялись цензурой.
Она может остаться подразумеваемой: Эти продукты (нами)
больше не продаются.
2-й класс — это класс личных пассивных рецессивных
конструкций со вторым актантом SNinstr. Такие конструкции обычно
функционируют лишь в 3-ем лице несовершенного вида и их
употребления в повелительном наклонении и в деепричастной форме
являются исключениями13.
Дефектные части парадигмы заполняются, как правило,
аналитическими формами страдательного залога: Дом был построен
рабочими; Эти книги будут прочтены широкой публикой и т. п.
3. Личные рецессивные конструкции с единственным актантом,
то есть: SNnom + V
Выделяются следующие значения:
a) Употребления со значением повторения: Магазины
открываются в девять часов, Обед подается из трех блюд, Эти газеты
печатаются вечером и т. п.
b) Употребления со значением возможности: Посуда бьется,
Игрушки ломаются, Шкаф не открывается и т. п.14
c) Употребления со значением предписания: Настоящий
студень варится из одних ног; Берется сахар, мука, одно яйцо...
Эти личные рецессивные конструкции с единственным актан-
297

том дефектны в тех же частях, что и конструкции 2-го класса.
Но общее для них итеративное значение мешает в этом случае
регулярному функционированию аналитических форм
страдательного залога для заполнения парадигмы.
4. Безличные рецессивные конструкции с отрицанием,
содержащие составляющую SNgen, то есть SNgen + не — V-ся [imp].
Этот тип можно проиллюстрировать следующими примерами:
Документов не сохранилось, Конца не предвидится, Сводок не
публикуется, Таких результатов еще никогда не показывалось,
Препятствий не обнаружилось.
Можно считать, что исходной является действительная
конструкция с отрицанием и неопределенным подлежащим вроде
Документов не сохранили. В самом деле, как показывают все
примеры, безличная конструкция здесь возможна лишь с
отрицанием (исключается любая утвердительная форма типа
^Документов сохранилось), кроме того, она ограничена небольшим числом
глаголов со значением существования или проявления объекта
или события 15.
Параллельно данным конструкциям в тех же ограниченных
условиях могут функционировать и аналитические формы
страдательного залога, за исключением форм со страдательным
причастием настоящего времени, ср. Документов не (было) сохранено,
но * Документов не (было) сохраняемо.
Отметим, наконец, что данный безличный страдательный
оборот с существительным в родительном падеже имеет, по
сравнению с соответствующими личными конструкциями, партитивное
значение: Документов не сохранилось переводится как II ne s'est
pas conserve de documents, Документы не сохранились — как Les
documents ne sont pas conserves.
5. Безличные рецессивные конструкции с семой [+ квантита-
тив], содержащей член SNgen, то есть (если обозначить сему
[+ квантитатив] показателем на-, соответствующим приставке
на-, имеющей аккумулятивное значение) SNgen + на — \ЛСЯ
[imp].
В большинстве конструкций этого типа действительно
встречаются глаголы с префиксом на-: Всяческих безделушек накупилось,
Дров на зиму накололось, Яиц накрасилось на пасху, Денег на-
тратилось, Грибов насобиралось и т. п.
Эти конструкции представляют собой пассивную
трансформацию неопределенно-личных действительных конструкций типа:
Накупили всяческих безделушек, Накололи дров на зиму и т. п.
Функционирование конструкций этого типа ограничено
формами совершенного вида в прошедшем времени. Но не
исключается и будущее время: Дров на зиму не наколется.
Аналитический страдательный залог возможен в тех же
ограниченных условиях и за исключением форм с причастиями на-
298

стоящего времени: Дров было наколото, Яиц было накрашено
и т. п.16 ./2!
6. Безличные рецессивные конструкции с косвенным
управлением, то есть (если обозначить через prep. — SNX различные типы
дополнений с предлогами) V-ся [imp.] + prep. — SNX.
Примеры: Рассказывалось о войне, Каждый месяц объявляется
об очередном собрании, Никогда об этом не забудется и т. п.
Эти страдательные конструкции также соответствуют
неопределенно-личным действительным конструкциям: Рассказывали о
войне, Объявляют об очередном собрании и т. п.
В настоящее время встречаются также аналитические формы
страдательного залога, за исключением форм с причастием
настоящего времени: Было объявлено о собрании, Про книгу было
забыто и т. п.
7. Безличные рецессивные конструкции с придаточным
изъяснительным предложением или с дополнением в форме
инфинитива, то есть V-ся [imp.] + prop, compl. или inf. compl.
Глаголами, входящими в эти конструкции, являются глаголы
суждения, утверждения и волеизъявления: Говорится, что она не
вернется; Выяснилось, что он был не прав; Предполагалось, что
он ошибся; Разрешается приносить для него книги и газеты;
Рекомендуется не опаздывать и т. п.
Здесь также в аналитических формах страдательного залога
не встречаются формы страдательного причастия настоящего
времени: Было выяснено, что..., но *(Быле) выясняемо, что...
Заметим, наконец, что эти страдательные конструкции, как и
конструкции, принадлежащие к трем предыдущим классам,
соответствуют неопределенно-личным действительным конструкциям:
Говорим, что... Разрешают приносить...
8. Безличные рецессивные конструкции в абсолютном
употреблении, то есть V-ся [imp].
Речь идет о пассивной трансформации глагола действительного
залога с неопределенно-личным подлежащим и без дополнения:
например, Работается по отношению к работают. Однако
известно, что русское предложение Работается ь принципе имеет другое
значение, нежели латинское Laboratur (см. далее под номером 9).
Мы ограничимся здесь лишь замечанием о том, что этот 8-й класс
представлен в русском языке только несколькими особыми
примерами: Не ехалось, а тащилось! И врагу такой езды не пожелаю!
(в переводе с украинского языка) 17.
Соответствующие аналитические формы страдательного залога
имеют диалектный характер, они часто сопровождаются
дополнением вида у + SN gen, обозначающим агенс действия: У него уеха-
но, Было у него выпито, У волков тут идено, У кур наклевано,
Мух гоняно и т. п.17
299

9. Рецессивные конструкции, содержащие член SNdat, то есть
SNdat + ...V-ся...
Эти конструкции отличаются от всех ранее рассмотренных тем,
что они имеют во всех случаях модальное значение
невозможности или долженствования. В работе «Регрессивные конструкции
с дативом» (Veyrenc 1978b) эти конструкции рассматриваются
как пассивные трансформации инфинитивных предложений с
модальным глаголом-связкой: Ему (было) не спать—>Ему не
спится, Ему не спалось 19.
Модель с модальной семантикой и с дополнением в дательном
падеже не имеет аналитических форм страдательного залога:
можно сказать Ему думалось, что..., но нельзя *Ему было поду-
мано, что...
Подводя итоги и делая выводы, заметим, что рецессивные
конструкции с глаголами на -ся в общем случае отличаются от
конструкций с рефлексивными глаголами на -ся совершенно ясным
образом. Хотя конструкции, содержащие рефлексивные глаголы
с обратным смысловым соотношением (1.9), и рецессивные
конструкции с обратным смысловым соотношением (II. 1)
смешиваются многими авторами и действительно обладают важным
общим свойством — участвовать в обратной деривации (от глагола
на -ся к глаголу без -ся при помощи оператора фактитива), их
следует, тем не менее, различать даже на синтаксическом уровне,
так как первые не требуют, в отличие от вторых, наличия
второстепенного актанта, обозначающего мотивировку процесса. Тот
факт, что эта мотивировка может только подразумеваться, не
отменяет законности резко очерченного различия: Он смущается,
Он радуется, Он успокаивается принадлежат к иной
синтаксической модели, нежели Он садится, Он спускается, Он
приближается. Семантическое различие между изменениями
пространственного характера также должно интерпретировать как результат
противопоставления синтаксических моделей: одной с
единственным актантом (в 1.9) и другой — с двумя актантами (в П. 1).
Осталось дать строгое определение страдательным глаголам
на -ся. Мы говорим, что страдательные глаголы на -ся появляются
лишь внутри рецессивных конструкций с глаголами на -ся. Но
обратное неверно. Конструкции с глаголами на -ся могут быть
рецессивными, не будучи обязательно страдательными. В
частности, таковыми являются рецессивные конструкции с глаголами на
-ся, служащие примером обратной деривации (от глагола на -ся
к глаголу без -ся при помощи оператора фактитива, то есть:
удивлять—>¦ Fact. + удивляться). Так как такие конструкции
встречаются лишь в нашем 1-м классе, мы считаем, что все остальные
классы (со 2-го по 9-й) содержат страдательные глаголы на -ся.
Остается, таким образом, доказать, что обороты типа Ему не
спалось интерпретируются как страдательные по отношению к
300

Ему не спать, Ему было не спать. Это и является целью
работы, посвященной «регрессивным конструкциям с дативом»
(Veyrenc 1978b).
Опираясь на синтаксические факты, связанные с
функционированием диатезы так, как мы ее охарактеризовали выше, можно
более точно установить, какие из глаголов на -ся принадлежат
страдательному залогу, параллельно вводя в то же время на
каждом этаже классификации (за исключением 3-го и 9-го класса)
периферийные реализации аналитического страдательного залога.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 См., например, в словаре лингвистических терминов Рикарда Симеона
статью «Лицо»: «залог или форма, или genus verbi, или диатеза» (Simeon
1969, 1,762).
2 Наше определение имеет своей целью лишь найти применение термину
genus verbi, который, подчеркнем еще раз, используется во многих лингвистических
школах просто как эквивалент термина «грамматический залог». См. прежде
всего [Havranek 1928, 1934]. Термин «genus verbi» (или его буквальный
перевод) распространен в этом значении в большинстве славянских языков — в
чешском и словацком («slovesny rod»), в лужицком («slowjesny rod»), в
украинском («стан дЕэслова»), в македонском («генус», «глаголски род»), в
сербскохорватском («glagolski rod»), в словенском («genus», «nacin»). В немецком также
используются термины «verbales Genus», «genus verbi». См. SSLT 1977, 386—
387; в этом словаре французский термин «диатеза» («diathese») приводится как
эквивалент термина «залог» («voix»), а сербскохорватский термин «dijateza» как
эквивалент термина «glagolski rod».
3 «Что же касается возвратных глаголов, то их морфологическая
характеристика (слабая, недостаточная) сводится лишь к принципиальной способности
служить как активу, так и пассиву» (Бондарко 1976, 224). Автор, основываясь
на этом утверждении, считает, что формы страдательного причастия, т. е. формы
аналитического пассива, занимают центральное положение в морфологическом
ядре — то положение, которое, по нашему мнению, занимает синтетический
страдательный залог.
4 Наше противопоставление «рефлексивных глаголов» и «рецессивных
конструкций» лишь частично соотносимо с противопоставлением между
возвратными глаголами отсубъектного образования и возвратными глаголами отобъект-
ного значения, предложенным Н. А. Янко-Триницкой. Мы считаем, в частности,
что не существует такой формы на -ся, которая бы не принадлежала к одному
или другому из этих двух классов. Тем не менее предложенные нами критерии
разграничения частично внушены книгой Янко-Триницкая 1962 (в
особенности с. 171 и сл. и с. 81 и сл.).
5 Наше определение «косвенно-возвратных глаголов» является строго
синтаксическим и лишь частично соответствует определению «косвенно-возвратных
значений», которое приводится, например, у В. В. Виноградова (Виноградов
1947, 634).
6 Шахматов 19416, 195. Автор говорит буквально:
«усилительно-определительное значение», уточняя, что первая часть этого сложного термина
применима больше к глаголам типа 7с, а вторая — к глаголам типа 7Ь. Заметим,
впрочем, что А. Маргулиес объединяет 7а и 7Ь в одну категорию, которую он
называет «динамический залог», независимо от того, является ли соответствующий
невозвратный глагол переходным или непереходным (Margulies 1924,
цитируется в Виноградов 1947, 635).
7 О соотношении этого подкласса со способами глагольного действия
(Aktionsarten) см. Исаченко I960, 403.
301

8 К этому 9-му классу принадлежат, помимо так называемых «глаголов
общевозвратного значения» (Грамматика 1960, 1, 417—418), также все
глаголы, обозначающие изменения физического состояния (но не глаголы,
обозначающие изменения психического состояния). Это разграничение проводится
В. В. Виноградовым, который называет первое значение «средневозвратным
значением» (Виноградов 1947,631—632).
9 Только на основании данной синтаксической характеристики выделяются
глаголы на -ся со значением изменений психического состояния (типа
радоваться— см. ниже в первом пункте раздела, посвященного описанию рецессивных
конструкций).
10 «Значение „взаимности" является и здесь результатом логического, а не
лингвистического анализа» (Исаченко 1960, II, 385).
11 И. П. Мучник характеризует отношение глаголов радовать — радоваться
как «каузативно-следственное отношение» (Мучник 1938). Обзор других
работ и критическую аргументацию см. ниже (Янко-Трииицкая 1962, 166—
168).
12 Кажется, именно к такому решению склоняется Н. А. Янко-Триницкая
(Янко-Триницкая 1962, 169).
13 Заметим, что здесь речь идет не об абсолютном запрете: Н. А.
Янко-Триницкая приводит несколько случаев употребления этих конструкций в
повелительном наклонении (Янко-Триницкая 1962, 139—140), а также еще
больше случаев употребления в совершенном виде (с. 140—143), в 1-ом и во 2-ом
лицах (с. 143—145) так же, как в деепричастной форме (с. 148).
14 Примеры заимствованы у А. В. Исаченко, который говорит здесь о
возвратных глаголах с «пассивно-качественным значением» (Исаченко 1960, II,
389).
15 О трансформационном изучении конструкций этого типа, а также
нескольких последующих типов см. Ruzicka 1963а; 1968, 137—138.
16 Другие примеры можно найти в книге: Попов 1976, 204—205.
17 Пример приводится в: Янко-Триницкая 1962, 221.
18 Эти и другие примеры см. в: Обнорский 1953, 157—159; см. также
более поздние работы Кузьмина-Немченко 1971, 60 и сл.; L'
Herrnille 1978.
19 А. В. Бондарко считает, что в конструкциях с глаголами на -ся такого
рода происходит нейтрализация противопоставления залогов (Бондарко 1976,
225, 232).

IV. СЕМАНТИКА И СИНТАКСИС
КАТЕГОРИЙ ИМЕНИ
Анна Вежбицка
ДЕЛО О ПОВЕРХНОСТНОМ ПАДЕЖЕ
ВВЕДЕНИЕ
Падеж — одно из наиболее иррациональных
явлений языка.
О. Есперсен
Грамматические падежи переживают трудные времена. Никто
больше не верит в них. Никто не принимает их всерьез. Они
потеряли даже свое имя. Их больше нельзя назвать «падежи», они
должны называться «поверхностными падежами».
Поскольку падежи — это, как полагают многие, поверхностное
явление, их стали рассматривать как простую случайность формы,
как каприз «внешней», «поверхностной» стороны языка.
Глубинные языковые категории (по мнению одних, агенс, пациенс или
инструмент; по мнению других, субъект, прямой объект и
косвенный объект) могут облекаться в форму любого поверхностного
падежа; это только вопрос «падежной маркировки» или
«падежного места». «Поверхностные падежи» маркируют глубинные
синтаксические и/или семантические категории, и они так же
произвольны, как показатели или символы любой условной знаковой
системы1.
В подтверждение этого взгляда приводятся классические
доказательства произвольности языковых знаков в целом:
синонимия, омонимия, изменение во времени, варьирование в
пространстве. Говорится, что одна и та же функция может выполняться
двумя разными падежами — в одном и том же языке (например,
агенс, или глубинный субъект, при переходном глаголе в
грузинском языке может иметь форму именительного, эргативного или
дательного падежа в зависимости от категорий времени и
наклонения) или в двух разных языках (например, цель, или глубинный
объект, в латинском языке обычно, хотя и не всегда, выражается
Anna Wierzbicka. The case for surfase case. Karoma Publishers, Inc.,
Ann Arbor 1980, p. XI—XIX, 1—27, 95—109 (с сокращениями), 147—152, 155—
162
(g) Karoma Publishers Inc., 1980,
303

винительным падежом, а в эскимосском — обычно, хотя и не
всегда, абсолютным падежом). Один и тот же поверхностный падеж,
например творительный в русском, может выражать глубинные
категории орудия действия, агенса, объекта и многие другие.
Грамматический падеж может утратить некоторые из своих
функций (например, в польском языке творительный падеж утратил
значение сравнения, сохранившееся в русском) и развить новые
(например, в латинском языке дательный падеж развил значение
агенса в конструкции dativus auctoris)2.
На основе таких наблюдений делается вывод, что падежи
(«поверхностные падежи») представляют «одно из наиболее
иррациональных явлений языка» (Jespersen 1924, 186).
Цель настоящей работы — оспорить этот, господствующий
ныне взгляд. Я пытаюсь воскресить старую точку зрения: падежи
имеют значения, они не менее «рациональны» (хотя, возможно,
более неуловимы), чем времена, наклонения, или любая другая
категория грамматики Я пытаюсь также выявить причины того,
почему эта старая точка зрения приобрела дурную славу, и
предлагаю модель лингвистического описания, которая позволяет
продемонстрировать— строгим и поддающимся проверке способом —
рациональную основу, скрывающуюся за внешним хаосом в
употреблении падежей; эта рациональная основа проницательно
осознавалась предтрансформационной лингвистикой, хотя и не была
сформулирована с достаточной четкостью; именно поэтому
формально ориентированные лингвисты хомскианского и послехом-
скианского периода не смогли воспринять «рациональное» в
падеже.
Традиционная грамматика не считает нужным доказывать, что
падежи имеют значение. Повсеместно принимается, что
большинство падежей многозначно. Традиционные грамматики русского
или латинского языков приводят обычно десяток или несколько
десятков значений для каждого (косвенного) падежа. Эти
значения имеют названия (ярлыки), наделяемые собственной
объяснительной силой, и иллюстрируются примерами. Например,
А. А. Потебня в своей грамматике перечисляет следующие
значения русского творительного: творительный социативный
(общности); творительный места, времени, орудия и средства,
(пассивного) деятеля; творительный причины, образа действия, меры,
отношения, характерного признака и состояния; творительный
предикативный, аппозитивный — и многие другие (хотя число этих
значений трудно подсчитать, поскольку А. А. Потебня делит
некоторые из употреблений на типы, подтипы и подподтипы, и не
всегда ясно, какие из них следует рассматривать как отдельные
значения).
Легко понять, почему сегодня многие лингвисты считают
такой подход неудовлетворительным. Для каждого из падежей по-
304

стулируются многочисленные значения, и не делается попытки
показать, что ни одно из этих, предположительно разных,
значений не может быть сведено к другим. Также не делалось попыток
выработать критерии для отделения разных значений одного
падежа друг от друга. Названия падежей, которые могли бы
идентифицировать эти значения, не объясняют их полностью, а если
и объясняют, то не всегда подходят к иллюстрирующим их
примерам. Так, А. А. Потебня классифицирует как «творительный
орудия и средства» именные группы в творительном падеже в
предложениях типа:
1. Она плакала горькими слезами.
2. Пахнет сеном.
Очевидно, что если горькие слезы и сено можно рассматривать
как орудия, то тогда само название «орудие» употребляется в
смутном, произвольном и не объясняющем самое себя значении.
Хотя А. А. Потебня пытался объяснить, почему «орудие»
подходит в данном случае больше, чем, например, «образ», он, кажется,
сам был в этом недостаточно убежден. Авторы таких описаний
часто говорят, что нет четких границ между значениями падежа,
что одно значение «перетекает» в другое и что любая строгая
категоризация этих значений будет искусственной, разрушающей
до определенной степени текучую, недискретную природу
обсуждаемого явления. Соответственно тот факт, что разные авторы
классифицируют предполагаемые значения падежей по-разному,
никого особенно не волновал.
Такое отношение к категоризации значений часто сочеталось
с историческим подходом к значению, характерным для дострук-
туралистского языкознания, когда не проводилось четкого
различия между совокупностью значений, представленных в данном
синхронном состоянии, и совокупностью значений падежной
формы, представленных в историческом аспекте.
Ретроспективный взгляд помогает понять, почему структурная
лингвистика обрушилась на такой способ описания. Вклад
структурализма в теорию падежей состоял прежде всего в
разграничении синхронного и диахронного аспектов, в попытке ввести
какой-то порядок в текучую массу традиционных «значений»,
сначала постулируя дискретные категории с четкими границами
взамен недискретных и затем сокращая число постулируемых
значений до поддающегося обозрению числа (ср., например, работы:
Hjelmslev 1953; Jakobson 1936; Kurylowicz 1949; De
Groot 1956 и Benveniste 1962). Это направление нашло
наиболее полное выражение в знаменитой статье Якобсона «К
общему учению о падеже» («Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre»).
Само название звучало как полемическое эхо названия работы
Дельбрюка «Синкретизм: к учению о германском падеже»
(«Synkretismus: Ein Beitrag zur germanischen Kasuslehre»). И действи-
305

тельно, в работе Якобсона была предложена модель
лингвистического описания, во многих важных пунктах противостоящая дель-
брюковской. Подход Якобсона в отличие от Дельбрюка был
синхронным, дискретным, системным, ориентированным на
инварианты.
Якобсон стремился показать, что при всем разнообразии
употреблений каждого падежа все эти употребления взаимно связаны
и фактически могут быть сведены к одной инвариантной формуле.
Более того, каждый семантический инвариант содержит (подобно
фонеме) пучок признаков. Падежи языка связаны друг с
другом и образуют систему, и, хотя каждый из них в отдельности
представляет уникальный набор семантических признаков, все
падежи описываются через один и тот же набор признаков;
падежи входят в различные оппозиции друг с другом на основе этих
признаков, значения которых они передают или не передают.
Например, русский творительный родствен дательному, потому что
они оба содержат признак „периферийность", и два этих падежа
противостоят винительному как «центральному» (не
периферийному) падежу; творительный падеж родствен также и
именительному по отсутствию признака „направленность" в
противоположность винительному и дательному — направленным падежам.
Нет сомнения, что, использовав эту модель. Якобсон смог дать
исключительно глубокий анализ употребления русских падежей.
Яркость якобсоновского анализа, по-моему, следует отнести как
к его искусству, так и к его методу. Вряд ли есть необходимость
останавливаться на сильных сторонах синхронного и системного
подхода Якобсона. Но в его подходе была и слабость, состоящая
в непроверяемости (и кроме того, в чисто субъективных и
описательных решениях). Формулы типа «плюс периферийность минус
направленность» не имеют собственной объяснительной силы
(хотя и в меньшей степени, чем традиционные названия «способ»
или «инструмент»), их можно толковать по-разному, чтобы легче
приспособить к фактам. Даже если слепо следовать за
Якобсоном в употреблении и интерпретации этих формул, все же можно
оказаться на неправильном пути: дело в том, что они имеют
весьма ограниченную предсказующую силу, а получаемые с их
помощью прогнозы часто неверны. Человек, не знающий русского
языка, не может овладеть употреблением русских падежей,
пользуясь формулами Якобсона.
Например, по-русски можно сказать:
Иван убил Петра топором,
употребив слово топор в творительном падеже, поскольку топор
рассматривается говорящим как «периферийный» по отношению
к действию и не затрагиваемый действием. На первый взгляд
формула Якобсона как будто подходит. Но в таком случае
должно быть правильным и предложение;
306

* Давид убил Голиафа пращей,
поскольку праща также «периферийная» и «ненаправленна»;
однако этот прогноз оказывается ложным.
Ввиду семантической неопределенности якобсоновских формул
естественно ожидать, что они могут подойти ко многим другим
языкам, особенно родственным русскому (например, к польскому),
имеющим похожие падежные системы. Разве польский
творительный не такой же «периферийный» и «ненаправленный», как
русский? Но, как мы увидим позднее, русский и польский
творительный различаются многими деталями3. Приведем здесь только
один пример: в польском языке можно употребить творительный
падеж в предложениях типа:
Jan wyskoczyl oknem.
Но по-русски нельзя сказать:
*Иван выпрыгнул окном.
Это говорит о том, что формула Якобсона слишком обща и
неопределенна, чтобы быть эмпирически адекватной. Она
подходит не только ко всем употреблениям русского творительного, но
и к таким предложениям, где творительный падеж невозможен.
Поэтому она не выдерживает практической проверки на
адекватность.
В целом то же самое можно сказать и о подходе («форма —
контекст»), представленном в таких работах, как исследование
Э. Гарсиа об испанской системе местоимений (Garcia 1975).
Хотя, на мой взгляд, анализ падежей в испанском, сделанный
Гарсиа, столь же блестящ, как и анализ русских падежей
Якобсона, семантические формулы для описания семантических
инвариантов отдельных падежей, предложенные Гарсиа, настолько
неопределенны, что их практически нельзя проверить; и поэтому их
можно приложить не только к испанскому, но и ко многим другим
языкам. Например, если винительный падеж в испанском языке
определить как падеж, обозначающий «наименее активного
участника ситуации», а дательный — как падеж, обозначающий «менее
активного участника», как же в этом случае отличать испанские
падежи от их двойников, скажем, в немецком (не говоря о том,
что в обоих языках и винительный и дательный могут относиться
к таким явлениям, которые вообще не активны)? И все же
употребления дательного и винительного в этих двух языках имеют
существенные различия.
Я не сомневаюсь, что Гарсиа так или иначе смогла бы объяснить
эти различия. Но остается фактом, что ее семантические формулы
сами по себе не имеют предсказующей силы и, следовательно, не
могут быть верифицированы, если не считать, конечно, крайне
субъективных высказываний типа: «О да, это звучит достаточно
убедительно».
307

Итак, отдавая дань уважения и восхищения ряду работ,
посвященных поиску целостного значения падежей, все же нетрудно
понять, почему генеративная грамматика повернулась спиной к
такому подходу. Пожалуй, наиболее серьезные обвинения в его
адрес были высказаны Филлмором в серии работ, начатых
известной статьей, названной несколько дезориентирующе «Дело
о падеже», где он писал, что недавние «попытки уловить единые
всеобъемлющие „значения" падежей страдали той
неопределенностью и нечеткостью, которую естественно ожидать от всякой
попытки дать семантическую характеристику
поверхностно-синтаксическим явлениям» (Fillmore 1968, 9).
Фактически вся идея «падежной грамматики» покоится в
значительной степени на предположении, что поверхностные падежи
не могут быть охарактеризованы в семантических терминах4.
Исследования в рамках этого подхода выявили многие
скрытые отношения и в целом внесли большой вклад в наше
понимание языка (так же как и противоположные им по духу работы
Якобсона, Гарсиа и близкие к ним). Однако, на мой взгляд, это
не означает, что основная посылка падежной грамматики верна.
Притягательная точка зрения, согласно которой явные
(открытые) грамматические категории пусты и поверхностны и
только скрытые категории имеют семантическую основу (или
сообщают нечто о глубинных ментальных структурах), является, как
мне кажется, наиболее парадоксальным результатом в принципе
интересных поисков скрытых лингвистических категорий. Совре-
меная лингвистика (в особенности трансформационная
грамматика) достаточно убедительно продемонстрировала реальность и
значимость скрытых категорий. Но не слишком ли далеко она
зашла, утверждая, что в большинстве случаев только скрытые
категории реальны? Почему языки должны быть столь извращенными
и неэкономными? Почему они должны обременять говорящих
сотнями явных категорий, лишенных какой-либо семантической
значимости? Не разумнее ли полагать, что скрытые
категории функционируют в языке в добавление к явным (поскольку
явных категорий недостаточно для выполнения сложных задач
человеческой коммуникации)?
Есть существенная разница между взглядом, согласно
которому морфология — это единственно надежный путь для
проникновения в глубинную структуру, и другим взглядом, по которому
данные морфологии вообще не следует принимать во внимание.
Одно дело — сказать: «Мы можем взглянуть за морфологию»
(Anderson 1976, 7), и другое дело — сказать: «Мы можем
взглянуть поверх морфологии». И все же многие современные авторы
говорят первое, а продолжают делать второе.
Мысль о том, что явные (морфологические) категории суть
пустой обман, представляется мне a priori не внушающей дове-
308

рия. Думаю, это легко доказать на фактическом материале.
Поверхностные падежи, подобно другим морфологическим
категориям, представляют важное (хотя и недостаточное) звено в
познании глубинных структур5. Возможно, вообще не существует
семантически произвольной «падежной маркировки» — хотя бы в
том смысле, что с семантической точки зрения всегда важно,
какой из падежей, возможных в данном синтаксическом окружении,
практически выбирается говорящим 6.
Подводя итоги, можно назвать четыре теории падежа,
выдвинутые в языкознании:
1. Падежи имеют значения, но они многозначны; большинство
падежей имеет много значений, которые, однако, нельзя четко
отделить друг от друга (Дельбрюк, Потебня).
2. Падежи имеют значения, но этих значений немного;
значения падежей могут быть четко разграничены (De G root 1956;
Benveniste 1962).
3. Падежи имеют значения, но они не многозначны
(Jakobson 1936; 1958; Garcia 1975).
4. Падежи не имеют значений, «падежная маркировка» чисто
поверхностное явление (Fillmore 1968).
Теория падежа, развиваемая в данной работе, отличается от
всех выше названных, хотя и имеет нечто общее с каждой из
них. Ее можно изложить таким образом: падежи имеют значения;
каждый падеж имеет большое количество значений, которые,
однако, могут быть четко отграничены друг от друга. Все различные
значения падежа взаимосвязаны. Поскольку каждое значение
падежа является сложным (т. е. содержит разные компоненты),
большинство значений связано друг с другом общими
компонентами; возможно, и даже весьма вероятно — хотя вовсе не
обязательно,— что все значения одного падежа могут иметь общие
компоненты (отсюда впечатление, что у каждого падежа есть
семантический инвариант). Но различные употребления падежа
нельзя рассматривать как простые контекстные варианты одного
значения, потому что формула, выражающая такое общее
значение, будет слишком абстрактной, чтобы иметь какую-то
прогнозирующую силу7; по этой причине часто нужно постулировать не
одно, а несколько различных, хотя и связанных значений. Падежи,
взятые изолированно, не имеют значений — их значения
соотносятся со специфическими синтаксическими конструкциями (люди
говорят не падежами, а предложениями); поэтому правильнее
говорить о десяти, двадцати или большем количестве конструкций
с творительным падежом и об их десяти, двадцати или большем
количестве взаимосвязанных значений, чем о десяти, двадцати
или большем количестве значений творительного падежа как
такового 8.
309

Последнее и, пожалуй, самое важное: каждое значение
каждого падежа (т. е. каждой падежной конструкции) может и
должно быть представлено в точной и проверяемой формуле, которая
обладает полной предсказующей силой; и эти формулы должны
иметь собственную объяснительную силу, т. е. их следует строить
на основе самодостаточных семантических первоэлементов
(semantic primitives).
ТВОРИТЕЛЬНЫЙ ПАДЕЖ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
В поддержку теории, выдвинутой в предисловии, я хочу
привести примеры, выбрав в качестве образца русский творительный
падеж9. Этот падеж особенно интересен для общей
лингвистической теории, поскольку он проливает свет на ряд проблем,
которые сейчас вызывают большой интерес: эргативность, пассив и
антипассив, грамматические отношения и др. В то же время
русский творительный хорошо известен своими противоречивыми
свойствами. Например, акад. В. В. Виноградов писал в своем
классическом труде «Русский язык» следующее: «У современных
грамматистов больше всего тревоги возбуждает категория
творительного падежа» (Виноградов 1972, 142).
Виноградов с одобрением цитирует следующее место из По-
тебни: «Мы привыкли, например, говорить об одном творительном
падеже в русском языке, но на деле этот падеж есть не одна
грамматическая категория, а несколько разных, генетически
связанных между собою... Собственно у нас несколько падежей,
обозначаемых именем творительного... Не зная числа падежей в
истинном значении этого слова, конечно, нельзя правильно судить
о том, уменьшается ли их число или нет» (Виноградов 1972,
141).
По Виноградову, Потебня доказал, «что целый ряд функций
творительного падежа выделился из системы других, внутренне
связанных между собой значений этого падежа, обособился от них
и тяготеет к другим грамматическим категориям, ср., например,
адвербиализацию творительного времени (...) или творительного
образа (...)» (Виноградов 1972, 141).
Но, как дальше указывает Виноградов, другой ведущий
лингвист А. М. Пешковский возражал против дробления категории
творительного падежа на несколько грамматических категорий,
аргументируя это следующим образом: «Мы получили бы
абсолютно однозначные категории (...). А так как установить число
значений одной и той же формы и далее распределить эти
значения на оттенки и на самостоятельные значения — дело необычайно
трудное и выполняемое обычно различными лингвистами
различно, то понятие категории потеряло бы свою объективную значи-
310

мость (связанную со звуковой стороной его)» (Виноградов
1972, 143).
Виноградов отмечает, однако, что, несмотря на эти
теоретические опасения, «Пешковский... должен был признать, что в
творительном падеже заключены частью однородные (переходящие
друг в друга), частью совершенно разнородные значения»
(Виноградов 1972, 143). Виноградов добавляет со своей стороны,
что «расширение функций творительного падежа парализуется и
ограничивается превращениями многих форм и употреблений
творительного падежа в отдельные слова-наречия. Так, форма
стрелой в выражении нестись стрелой тяготеет к категории наречия»
(Виноградов 1972, 143).
Грамматика 1954 следует более ранним описаниям в
постоянном использовании таких выражений, как «тяготеть к...»,
«переходить (перетекать) в...», «почти сливаться», «быть очень
близким к...» и т. д. Здесь авторы также говорят о множестве
значений творительного падежа, «некоторые из которых можно
отграничить друг от друга, а другие переплетены столь тесно, что
их вряд ли можно разрывать» (Виноградов 1972, 126—127)10.
Я согласна с Потебней в том, что русский творительный имеет
много разных значений и представляет не одну, а несколько
грамматических категорий. Я согласна с Пешковским и в том, что
задача разграничения разных значений очень трудна; как и он, я
считаю достойным сожаления тот факт, что описания русских
падежей содержат разное количество и разную категоризацию
падежных значений. Однако я полагаю, что разные значения
можно классифицировать на строгой и принципиальной основе,
показав одновременно их взаимосвязь и их дискретность.
Но чтобы сравнивать значения, их нужно сначала определить.
Для определения значения выражения или конструкции нужен
семантический метаязык. В соответствии с общей программой,
которой я следую уже более 10 лет (Wierzbicka 1967; 1970; 1971;
1972 и др.), я попытаюсь дать определение рассматриваемых
синтаксических конструкций с помощью простых и интуитивно
понятных предложений естественного языка. Это, как я полагаю,
обеспечивает проверяемость (доказуемость) и раскрытость
семантических репрезентаций. Но та часть естественного языка, на которой
формулируются семантические репрезентации, строго ограничена,
стандартизована и в значительной степени независима от
конкретного языка (то есть изоморфна соответствующим частям
других естественных языков). Поэтому естественный язык,
принятый в толкованиях, может рассматриваться как формальный
семантический метаязык.
Уровень анализа, принятый в данной работе, не есть самый
глубокий, и единицы, используемые в толкованиях, не являются
семантическими первоэлементами, как я их себе представляю; но
311

для целей настоящей работы идти глубже необязательно и
нежелательно. В частности, следовало бы проанализировать такие
выражения, как «делать», «случаться», «может мыслиться (как)»
(«can be thought of (as)»), «может быть сказано об этом («сап
he said about»), и немногие им подобные; эти выражения
семантически достаточно просты, но далеки от того, чтобы быть
элементарными. Все они анализировались в терминах семантических
первоэлементов в другом месте *. Мы остаемся на данном уровне
анализа (глубоком, но не самом глубинном), чтобы сделать наши
семантические репрезентации четкими и легко воспринимаемыми.
ТВОРИТЕЛЬНЫЙ ИНСТРУМЕНТА (ОРУДИЙНЫЙ)
Главная функция творительного падежа в русском языке —
это, конечно, указание на орудие действия («инструмент»). Мы
говорим, что эта функция главная, поскольку так
предположительно следует из самого названия падежа: творительный, или
инструментальный, падеж идентифицируется в любом языке как
падеж, имеющий среди своих функций функцию обозначения
«инструмента».
Но что такое «инструмент»?
В Оксфордском словаре говорится: «Инструмент (instrument) —
это вещь, с помощью которой или через которую делается что-то».
Если верить этому определению, то собака и дверь должны
рассматриваться как инструменты в следующих предложениях:
Я прошел прямо через дверь.
Я играл с моей собакой.
Но кто же назовет дверь или собаку инструментом? Если
понимать слово «инструмент» буквально, как это делается в обычном
языке, то ему, пожалуй, больше подойдет то определение, которое
Оксфордский английский словарь дает слову «орудие» (tool):
«Механическое приспособление для работы с чем-либо» (слово
«приспособление» определяется как «устройство, инструмент
и т. п., используемое в какой-либо области или выполняющее
какую-либо часть работы»). Недостатки второго определения
(возникающий порочный круг, сложные неопределенные понятия в
дефинициях) слишком очевидны, чтобы на них останавливаться.
Однако, если отвлечься от этих недостатков и обратиться к сути
определения, можно заметить (и согласиться с этим), что,
например, молоток — это инструмент (потому что это механическое
изделие, предназначенное специально для работы над чем-либо).
Но когда лингвисты говорят об инструментальном падеже как
падеже, указывающем на инструмент, они вовсе не думают именно
* См. работы Вежбицкой в библиографии в конце наст, сборника. — Прим,
ред.
313

о таких предложениях, где упоминаются инструменты или орудия
действия. Например, они не имеют в виду предложения типа
Молоток лежал на полу. Они имеют в виду предложения,
описывающие действия, совершаемые с помощью инструментов.
Например:
Иван резал мясо ножом.
Универсальное определение «инструментального падежа»
должно включать, следовательно, примерно такую характеристику: это
падеж именной группы, имеющей референцию к инструменту,
который использован как инструмент. Задача, следовательно,
состоит в том, чтобы дать четкое отражение не только понятию
«инструмент», но и понятию «быть использованным как
инструмент». Второе, пожалуй, важнее, чем первое, потому что, если
предложение соотносится с действием, совершаемым без
инструмента, но нечто (например, часть тела) используется как
инструмент, лингвисты не колеблются назвать это «нечто» инструментом.
Весьма характерно также, что, когда грамматисты пытаются дать
определение глубинному «инструментальному падежу», они
вообще не обращаются к каким-либо «инструментам» или
«приспособлениям». Например, Лонгакр определяет его как падеж
неодушевленного предмета или части тела, которые намеренно
использует одушевленный агенс, чтобы совершить действие или вызвать
процесс (Longacre 1976, 31), а Филлмор определяет
инструментальный падеж так: «падеж неодушевленного объекта или
неодушевленного источника силы, вовлеченных в действие или
состояние, обозначенное глаголом, в качестве его причины» (Fillmore
1968,24).
Определение Филлмора содержит один простой (не первичный,
а относительно простой) семантический компонент обсуждаемого
понятия: причина. Очевидно, что нож действительно причинно
включен в действие, описываемое предложением с творительным
орудийным (Иван резал мясо ножом). Но это определение
достаточно широко — в конце концов и Иван и мясо также причинно
(преднамеренно) включены в действие. Конечно, Ивана следует
исключить, если считать, что творительный инструментальный
относится только к неодушевленному объекту, но мясо на этом
основании исключить нельзя. По-видимому, Филлмор имел в виду
активное причинное включение. Заменив не обязательные здесь
сложные понятия «активный», «включение» более простыми, мы
получим в качестве первого приближения следующее толкование
понятия «нечто используется как инструмент».
Нечто произошло с Y,
потому что нечто произошло с IN,
потому что X сделал нечто,
где IN — инструмент, X—агенс, Y —пациенс. Эта формула
содержит не только представление о том, что нечто, использованное
313

в качестве инструмента, причинно вовлечено в действие, но
также и представление, что инструмент (орудие) занимает
срединную позицию в причинной цепочке событий: позицию между
действием агенса и тем, как это действие отражается на па-
циенсе.
Мы можем дальше уточнить эту формулу, введя относительно
простой компонент, содержащийся в определении Лонгакра (в
котором, кстати сказать, многие компоненты сложнее
определяемого термина): намеренность (т. е. желание). Обычно
инструменты действительно используются намеренно, т. е. они причинно
включены в действие, потому что агенс хочет каузировать, чтобы
произошло нечто. Представление о том, что агенс использует
нечто как инструмент, можно, очевидно, объяснить, соединив
иерархически понятия каузации и намерения: нечто происходит с
«пациенсом», потому что нечто происходит с «инструментом»,
потому что агенс делает нечто; и агенс совершает нечто, потому что
он хочет вызвать определенное состояние пациенса, не
«инструмента». Агенс делает так, что нечто происходит с «инструментом»
(прямо) и с «пациенсом» (косвенно), но он не заботится об
«инструменте», он заботится о «пациенсе». Мы можем уточнить,
таким образом, нашу первичную формулу:
нечто произошло с Y,
потому что нечто произошло с IN,
потому что X сделал нечто,
потому что X хотел, чтобы нечто произошло с Y
(чтобы нечто могло быть сказано об Y),
не потому что X хотел, чтобы нечто произошло с IN
(чтобы нечто могло быть сказано об IN).
Эта формула достаточно ясна, точна и могла бы стать
кандидатом на универсальное определение «инструментального
падежа»: мы могли бы сказать, что инструментальный падеж во
всяком языке — это падеж, который независимо от других своих
функций имеет также функцию референции к инструментам в
смысле этой формулы.
Мне представляется, что эта формула проста, легко
схватывается и интуитивно привлекательна, поэтому я критикую и
отвергаю ее с искренним сожалением 11.
И тем не менее я думаю, что ее следует критиковать, и, если
не полностью отвергнуть, то, во всяком случае, серьезно
модифицировать. Для объяснения этого рассмотрим следующие примеры:
Иван застрелил Петра из ружья.
Давид убил Голиафа (стреляя) из пращи.
Ситуации, описываемые этими предложениями, прекрасно
подходят к данной выше формуле (рущье и праща — это
инструменты). И тем не менее в русском языке орудия убийства, подобные
ружью и праще, не могут быть обозначены формой творительного
314

падежа. Конечно, мы могли бы сказать, что группы из ружья и
из пращи следует назвать «инструментами». Но тогда как
отличить этот новый «инструментальный падеж» от старого,
например от формы ножом в предложении:
Иван резал мясо ножом.
Формы ножом (твор. пад.) и из ружья (род. пад.) подходят к
нашей семантической формуле одинаково хорошо. Это не годится.
Нам нужна такая семантическая формула, которая подходила бы
к формам типа ножом и исключала бы формы типа из ружья.
В поисках этой формулы полезно задаться вопросом, почему
такие орудия убийства, как ружье или праща, не могут быть
обозначены формой творительного падежа.
Обращает на себя внимание такое явление. Предложение
*Иван застрелил Петра ружьем (рогаткой).
звучит странно, в то время как предложение
Иван убил змею ружьем (рогаткой).
приемлемо, но оно обозначает, что Иван убил змею, ударив ее
ружьём (или рогаткой), а не застрелив ее.
Почему ружье может обозначаться формой творительного
падежа, когда оно используется как орудие удара, но не как орудие
выстрела? Возможно, объяснение этому следует искать в том, что
в первом случае ружье приходит в соприкосновение с «пациен-
сом», а во втором нет. Отсюда возникает предположение, что
творительный инструментальный можно использовать только в том
случае, если событие, включающее орудие действия, не отделимо
от события, которое включает объект (пациенс), т. е. эти два
события — включающее инструмент и включающее
объект—могут мыслиться скорее как два аспекта одного и того же события,
чем как два отдельных события.
Означает ли это, что инструмент, обозначенный формой
творительного падежа, мыслится как связанный теснее с пациенсом,
чем с агенсом? Или то же требование «единства события»
сохраняется и для агенса? В поисках ответа на вопрос рассмотрим
следующую ситуацию. Петр лежит на кровати; прямо над головой
Петра на веревке висит топор; Иван входит в комнату и
перерезает веревку; топор падает и убивает Петра. Можно ли сказать
по-русски в этом случае:
Иван убил Петра топором.
Ответ один: нет. Отсутствие прямого контакта между агенсом
(Иван) и орудием действия (топор) исключает возможность
обозначить топор формой в творительном падеже. Это говорит о том,
что творительный падеж можно употребить только в том случае,
если событие, включающее инструмент, мыслится как
неотделимое от события, включающего агенс, в той же степени, в какой
оно неотделимо от пациенса. Можно сказать, что Иван убивает
Петра топором, если то, что делает Иван, и то, что происходит
315

с топором, являются не двумя разными событиями, но двумя
разными аспектами одного события (или могут мыслиться таковыми).
Описывая это событие, мы соотносим его и с Иваном, и с топором:
Иван двигает топор. Сходным образом то, что происходит с
топором, и то, что происходит с Петром, представляются (или могут
мыслиться) не как два разных события, но как два аспекта того
же самого события. Описывая это событие, мы соотносим его и
с Петром, и с топором (топор вонзается в тело Петра). Поскольку
в приведенной выше формуле не отражено это обязательное
условие употребления творительного падежа, ее придется отвергнуть
и заменить другой.
Фактически мы ищем толкование, которое позволило бы
эксплицитно выразить неуловимую разницу между «прямой» и
«косвенной» каузацией — вопрос, активно обсуждающийся в
современной литературе. В чем конкретно состоит различие между
предложениями 1 и 2:
1. John opened the door (with a key).
'Джон открыл дверь (ключом)'.
2. John made the door open (by means of a special device).
'Джон сделал так, что дверь открылась (с помощью
специального средства)'?
По-видимому, причинная цепочка: Джон — инструмент — дверь —
одна и та же в обоих случаях. Отличие первого предложения от
второго состоит, на мой взгляд, во внутренней целостности
события (как его видит говорящий) ; все, что происходит с ключом,
непосредственно затрагивает агенс либо пациенс; но со «скрытым
(специальным) средством» происходит нечто, что не связано ни
с агенсом, ни с пациенсом. Поэтому выведенная раньше формула
годится для второго случая (косвенная каузация) и не годится
для первого (прямая каузация). Для прямой каузации я
предлагаю следующую формулу:
нечто произошло с Y,
что может мыслиться, как нечто происшедшее с IN
(например, IN входит в контакт с Y),
потому что X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее с IN
(например, X привел в движение IN),
потому что X хотел, чтобы нечто произошло с Y
(чтобы нечто могло быть сказано об Y),
не потому что X хотел, чтобы нечто произошло с IN
(чтобы нечто могло быть сказано об Y).
Такова формула, которую я предлагаю как базовую для
универсального определения «инструментального падежа»12:
инструментальным в любом языке является падеж, имеющий среди
своих функций функцию обозначения «инструментов» в
предложениях, подходящих к этой формуле. Без сомнения, эта формула
316

не является семантическим инвариантом всех конструкций с
инструментальным падежом в любом произвольно взятом языке.
Хорошо известно, что падеж, обозначающий инструмент в
предложениях типа Джон резал мясо ножом, обычно выполняет
множество других функций, и это множество дополнительных
функций в известной степени варьируется от языка к языку.
Например, вполне возможно, что в каких-то языках орудия стрельбы
будут трактоваться совершенно так же, как орудия удара и
разрезания. То, что я хочу здесь высказать, сводится к утверждению:
предложения типа Джон резал мясо ножом (т. е. предложения,
обозначающие сознательное действие, которое осуществляется с
помощью «механического приспособления», входящего в контакт
с агенсом и пациенсом) демонстрируют универсальную модель
«инструментальности» («орудийности»). Наша формула
описывает эту модель в точных обобщенных терминах.
* * *
Мы сказали, что основная функция творительного падежа в
русском языке — как и в любом другом, где выделяется
творительный падеж вообще, — это, по определению, функция
обозначения «инструмента» в предложениях, описывающих намеренное
действие. Однако это не означает, что основное употребление этого
падежа должно быть выделено в отдельное значение.
Предложенная нами формула описывает семантический инвариант
предложений, на базе которых мы можем идентифицировать
инструментальный падеж. Но эти предложения не обязательно
формируют отдельную инструментальную конструкцию с собственным
значением.
Поясним этот пункт гипотетическим примером. Допустим, что
в языке L используются две разные падежные формы для слова
stick в предложениях типа 1 и 2:
1. John, on purpose, hit Peter with a stick.
2. John accidentally hit Peter with a stick.
В этом случае мы сказали бы, что только в первом, но не во
втором предложении в языке L представлен инструментальный
падеж. Более того, мы должны были бы сказать, что, поскольку
в языке L морфологически различаются случаи намеренного и
случайного использования «инструмента», в нем представлена
специальная инструментальная конструкция намеренного
действия, в значение которой включен признак намеренности.
Рассмотрим, однако, язык типа русского, где отсутствует
морфологическое различие между инструментами намеренных
действий и квазиинструментами непроизвольных действий.
1. Иван нарочно ударил Петра палкой.
2, Иван нечаянно ударил Петра палкой,
317

Следует ли считать, что в этих предложениях форма палкой
имеет одно и то же значение или два разных значения? Иначе
говоря: должны ли мы считать, что эти два предложения
демонстрируют одну и ту же синтаксическую конструкцию и
отличаются друг от друга только лексически или же они представляют
разные синтаксические конструкции? Если в предложении типа
Иван резал мясо ножом считать намеренность частью значения
инструментального падежа, тогда, конечно, мы должны сказать,
что значение инструментального падежа неодинаково в двух
предложениях. Но что заставляет нас утверждать это? Ведь
русский творительный падеж фактически безразличен к тому,
намеренно совершается действие или нет. Поскольку a priori ясно,
что не следует увеличивать полисемию, когда в этом нет особой
необходимости, предпочтительнее считать творительный падеж
скорее нейтральным, чем однозначным по признаку намеренности.
Тогда наша семантическая формула для «творительного
инструмента» в русском языке (в отличие от гипотетического языка L)
будет включать лишь следующие компоненты:
Иван ударил Петра палкой. =
нечто произошло с Y,
что может мыслиться как нечто происшедшее с IN
(например, IN входит в контакт с Y),
потому что X сделал нечто,
что может мыслиться как происшедшее с IN
(например, X привел в движение IN),
не потому что X хотел, чтобы еще что-то произошло с IN
(чтобы нечто могло быть сказано об IN).
Последний компонент толкования кажется необходимым,
потому что, независимо от присутствия компонента намеренности
(т. е. независимо от того, желает ли агенс воздействовать на па-
циенса тем способом, каким он это делает), действие совершается
не для того, чтобы достичь нового состояния «инструмента». Если
в предложении акцентируется, что действие было намеренным,
тогда толкование (предложения, но не использованной в нем
конструкции) приобретает добавочный компонент:
потому что X хотел, чтобы нечто произошло с Y.
Если в предложении подчеркивается, что действие было
случайным, тогда толкование будет содержать иной компонент:
не потому что X хотел, чтобы нечто произошло с Y.
Но компонент:
не потому что X хотел, чтобы что-то еще произошло с IN —
присутствует в обоих случаях.
Следует отметить, что предлагаемые толкования отражают не
только причинную связь событий (которая может быть
установлена объективно), но и определенный способ осмысления
ситуации. Таким образом, вводится параметр субъективности, играю-
318

щий важную роль в предлагаемой интерпретации, об одной й
той же ситуации можно думать по-разному. Различие между
объектом (пациенсом) и инструментом, по крайней мере частично,
определяется точкой зрения говорящего. Даже в ситуации, когда
один человек убивает другого топором, топор не обязательно
будет рассматриваться как простой инструмент; он также может
рассматриваться как пациенс, например:
Иван использовал топор (чтобы убить Петра),
или как предмет, фактически осуществляющий данное
действие, например:
Топор ударил Петра по шее.
Иначе говоря, языки располагают средствами для «повышения
ранга» того, что обычно рассматривается как инструмент, до роли
прямого дополнения или подлежащего (...). Языки также
располагают средствами «понижения ранга» прямого дополнения (или
подлежащего) до роли «квазиинструмента». Однако процессы
«повышения» и «понижения ранга» не являются семантически
нейтральными, они, следовательно, отражают различия в
значении; поэтому они не могут служить аргументом в пользу того, что
поверхностные падежи не имеют значения13.
ТВОРИТЕЛЬНЫЙ ОБЪЕКТА В ПРЕДЛОЖЕНИЯХ
СО ЗНАЧЕНИЕМ ДЕЙСТВИЯ
Одно из самых интересных употреблений творительного падежа
в русском (и других славянских языках) — это использование его
как бы в роли прямого дополнения. Это можно показать на
примерах типа:
Иван швырял камнями.
Петр крутил рулем.
Глаголы, допускающие дополнение в творительном падеже (как
швырять или крутить) у обычно присоединяют также
«нормальные» прямые дополнения в винительном падеже:
Иван швырял камни.
Петр крутил папиросу.
Таким образом, именная группа в творительном падеже может
занимать место, предназначенное в норме для именной группы в
винительном падеже. Но эти два падежа отнюдь не эквивалентны.
Якобсон указал на важное различие между ними. Критикуя точку
зрения Пешковского, считающего пары типа швырять камни —
швырять камнями простыми стилистическими вариантами,
Якобсон отметил, что «здесь творительный падеж указывает также на
вспомогательную, периферийную роль предмета, а винительный
падеж показывает, что действие направлено прямо на предмет.
Таким образом, здесь опять проявляется контраст между сред-
319

ством и целью, инструментом и самодостаточным объектом»
(Jakobson 1936, 47). Якобсон иллюстрирует это положение
примером:
Чтобы пробить стену, они швыряли камнями.
В этом предложении функция «творительного объекта» очень
близка к функции творительного инструмента: субъект делает
нечто, что затрагивает некие камни: и он делает это не потому,
что желает, чтобы что-то произошло с камнями, а потому, что
желает, чтобы нечто произошло с чем-то другим (в данном
случае со стеной).
Но «творительный объекта» может использоваться и в случаях,
гораздо менее напоминающих сознательное использование
инструмента. Те же самые предложения:
Иван швырял камнями.
Петр крутил рулем.
могут обозначать совершенно бесцельную деятельность. В самом
деле, «творительный объекта» особенно характерен при указании
именно на праздную бесцельную деятельность, и некоторые
глаголы вообще допускают творительный объекта только в тех
случаях, когда они обозначают такого рода деятельность. Особенно
интересен в этом отношении глагол играть. В соединении с
творительным объекта он обозначает абсолютно праздное, бездумное
поигрывание, например:
От нечего делать Маша играла ключом.
Тот же глагол может обозначать организованную,
целенаправленную игру, но в этом случае он требует винительного падежа
с предлогом в:
Дети играли в мяч (*мячом).
Интересно сравнить в этом плане русский и польский языки.
В польском указанное различие проходит на лексическом уровне:
глагол grac обозначает игру по определенным правилам,
приводящую к выигрышу, этот глагол требует винительного падежа с
предлогом w; глагол bawic sie обозначает либо легкое, не
направленное на выигрыш развлечение, и в этом случае управляет
творительным падежом, либо организованную игру, и в этом случае
управляет винительным с предлогом:
Dzieci graly w pilke (w domino, w szachy, etc).
'Дети играли в футбол (в домино, в шахматы и т. п.)\
Dziewczynka bawila sie warkoczem (kluczem).
'Девочка играла косой (ключом)'.
Dzieci bawily sie w chowanego (w teatr).
'Дети играли в прятки (в театр) .
В польском языке все игры без правил относятся к
нецеленаправленным, даже и в том случае, когда речь идет об игре с
игрушками; в русском языке, напротив, игры с игрушками обозна-
320

чаются как целенаправленные — может быть, потому что само
использование специальных игрушек предполагает наличие цели,
польск. Dzieci bawily sie lalkami (*w lalki),
русск. Дети играли в куклы (*куклами).
Для творительного объекта (как в русском, так и в польском
языках) действительно существенно не то, что он обозначает
предмет в функции инструмента, а то, что он указывает на
периферийную и подчиненную роль этих предметов в действии.
Если кто-то «швыряет камнями», а не «швыряет камни», то его
не интересуют камни, которые он бросает. Ему может быть
интересно что-то другое (и в этом случае он использует камни как
инструмент), либо у него нет специального интереса (и он
просто так швыряет камни). Ни в том ни в другом случае действие
не мотивировано желанием агенса воздействовать на камни14.
Сходным образом, если кто-то играет «с чем-то», его действие
не мотивируется желанием изменить состояние объекта, с которым
он играет. Эти наблюдения ведут нас к такому семантическому
толкованию:
Иван швырял камнями.=
X делал нечто,
что может мыслиться как нечто происходившее с Y,
не потому что X хотел, чтобы что-то еще произошло с Y
(чтобы нечто могло быть сказано об Y).
Польская конструкция bawic sie czyms, которая, как мы
видели, не совпадает полностью с русской играть чем-то, отличается
присутствием добавочного компонента: цель субъекта
сосредоточена в нем самом. Играть чем-то обозначает абсолютно
нецеленаправленное действие; bawic sie czyms обозначает действие с
целью развлечь самого себя.
польск. Dziewczynka bawila sie lalkami. =
X делал нечто,
что может мыслиться как нечто происходившее с Y,
потому что она (X) хочет, чтобы нечто могло быть
сказано о ней,
не потому что она хочет, чтобы нечто могло быть сказано
об Y.
русск. Девочка играла ключом. =
X делал нечто,
что может мыслиться как происходившее с Y,
не потому что она (X) хотела, чтобы нечто могло быть
сказано об Y.
Несмотря на различие глаголов bawic sie и играть (связанное
с возвратной формой польского глагола), рациональное основание
для употребления творительного объекта одно и то же: отсутствие
интереса у агенса действия (или, може быть, у говорящего) к тому,
И Зак. 108
321

что может произойти в результате данного действия с объектом
игры.
Интересно отметить, что глаголы и глагольные группы,
предполагающие изменение состояния объекта, никогда не
присоединяют творительный падеж объекта:
*Иван швырнул камнем в воду.
*Иван повернул рулем.
(В результате действия камень оказывается в воде, руль меняет
свое положение.) В этом случае возможен только винительный
падеж:
Иван швырнул камень в воду.
Иван повернул руль.
Более того, глаголы и глагольные группы, которые
предполагают, что у субъекта есть иная цель, кроме непосредственно
подвергающегося действию объекта (т. е. по существу перемещаемого
объекта), не допускают винительного падежа; в этом случае
перемещаемый объект должен быть обозначен формой
творительного падежа:
Иван швырнул камнем в Петра.
*Иван швырнул камень в Петра.
(Иван хотел воздействовать на Петра, а не на камень).
Эти факты дают дополнительное подтверждение в пользу
нашего мнения (согласующегося с трактовкой «творительного
объекта» в традиционных грамматиках) о том, что «творительный
объекта» в предложениях со значением действия не является
настоящим прямым дополнением, т. е. он не подходит под
формулу:
нечто произошло с Y,
потому что X сделал нечто.
Семантически и синтаксически глаголы обсуждаемого типа при
наличии «творительного объекта» не являются переходными.
Например, они не пассивизируются:
Иван швырнул камнем в Петра.
*Камень был брошен* Иваном в Петра.
Этим они отличаются от глаголов со значением «управлять кем/
чем-либо», при которых формальный творительный является
семантически винительным падежом прямого дополнения15:
Женщины управляют страной.
Страна управляется женщинами.
Из того, что в русском языке невозможны предложения:
*Иван швырнул камень в Петра.
*Иван швырнул камнем в воду,
и напротив, возможны
* Пассив здесь образован от глагола бросить, а не швырнуть. Точнее было
бы *камень был швырнут Иваном в Петра. — Прим. перев.
322

Иван швырнул камнем в Петра.
Иван швырнул камень в воду,
мы можем заключить, что различие в приемлемости двух
предложений:
*Камень был брошен (Иваном) в Петра.
Камень был брошен (Иваном) в воду.
объясняется возможностью пассивизации дополнения в
винительном падеже и невозможностью пассивизации дополнения в
творительном падеже.
Поскольку с точки зрения внеязыковой действительности
предмет, обозначаемый формой творительного падежа, вполне
соответствует идее «прямого дополнения» действия (будучи в
большинстве случаев единственным предметом, который действительно
перемещается благодаря субъекту), решение говорящего
трактовать этот предмет как нечто менее значительное, чем прямое
дополнение, следует рассматривать как операцию «понижения»
(«demotion») sui generis16. Мы можем сказать, следовательно,
что дополнения в творительном падеже в предложениях со
значением действия представляют собой «пониженные» (demoted)
прямые дополнения (синтаксическое «понижение» выступает как
эхо и следствие понятийного). Сама по себе данная конструкция
может рассматриваться как тип «антипассива» 17.
ТВОРИТЕЛЬНЫЙ ПАДЕЖ НАЗВАНИЙ ЧАСТЕЙ ТЕЛА
Класс творительного объекта в русском и в других славянских
языках включает интересную подгруппу: творительный падеж
названий частей тела, например:
Иван пожал плечами.
Маша топнула ногой.
Петр кивнул головой.
Все такие предложения скорее следует считать имеющими
непереходный, чем переходный глагол. Они не могут подвергнуться
пассивизации, и, более того, они не образуют безагенсных
возвратных конструкций. Последнее особенно интересно, поскольку
параллельные предложения с прямыми дополнениями в
винительном падеже, обозначающими части тела, также не имеют
пассивных конструкций, однако соответствующие безагенсные
возвратные конструкции у них представлены:
Больной открыл глаза.
Глаза больного открылись.
Иван пожал плечами,
*Плечи Ивана пожались.
Существенно, что те же ограничения действуют для
английских эквивалентов русских предложений:
1. John opened his eyes.
11*
323

John's eyes opened.
2. John shrugged his shoulders.
* John's shoulders shrugged.
Это говорит о том, что, хотя в английском языке нет явных
морфологических различий между предложениями 1 и 2, они тем не
менее различаются синтаксически: конструкция первого является
«более переходной», чем конструкция второго.
Кроме того, предложения с названиями частей тела — прямыми
дополнениями в винительном падеже (так же как и их
эквиваленты в английском) имеют результативные формы:
Глаза больного были широко открыты.
Но предложения с названиями частей тела в творительном
падеже никогда не обозначают такие действия, которые приводят
к изменению положения соответствующей части тела (ср. топнуть
ногой и скрещивать ноги; моргать глазами и сомкнуть глаза;
прищелкнуть языком и высовывать язык. Естественно, что они не
имеют и результативных форм:
*Плечи Ивана были пожаты.
Отсюда ясно, что, если в предложениях с винительным
объекта действие может быть мотивировано желанием изменить
положение части тела, в предложениях с творительным объекта это
невозможно; например, если кто-то широко открывает глаза, он
делает движение веками, чтобы они широко раскрылись (и
начинает хорошо видеть) ; но если кто-то пожимает плечами, он делает
это не для того, чтобы придать плечам новое более удобное
положение. В первом приближении мы можем, следовательно,
различить две конструкции с помощью следующих толкований:
Иван открыл глаза =
нечто произошло с частью Y тела X,
потому что X сделал нечто;
что-то еще могло быть сказано об Y вследствие
действия X.
Иван пожал плечами =
X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее с частью Y
тела X,
не потому что X хотел, чтобы еще что-то могло быть
сказано об Y (ничего иного не могло быть сказано об Y
вследствие действия X).
Большинство предложений с творительным объекта (названиями
части тела) обозначает движения, являющиеся знаками. Так,
кивнуть головой — значит сказать «да», покачать головой — сказать
«нет», пожать плечами — значит не согласиться с чем-то, топнуть
ногой — выразить гнев, помахать рукой — поприветствовать и т.д.
В русском и других славянских языках для обозначения всех
подобных знаков-жестов используется творительный объекта. Мы
324

можем выделить, следовательно, отдельный подтип творительного
объекта для названий частей тела, в семантическое толкование
которого войдет дополнителный компонент, четко называющий эту
знаковую функцию:
Иван кивнул головой. =
X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее с частью Y
тела X,
потому что X хотел сказать нечто,
не потому что X хотел, чтобы что-то еще могло быть
сказано об Y
(ничего иного не могло быть сказано об Y вследствие
действия X).
Другой подтип, который также следует выделить отдельно,—
это предложения, обозначающие непроизвольные действия,
являющиеся симптомами внутреннего состояния, например:
Иван стучал зубами от холода.
Маша во сне скрежетала зубами.
Однако в некоторых предложениях данной группы сообщается
как будто бы только о том, что положение части тела не
изменилось и что сама эта часть тела не значима, периферийна, с точки
зрения говорящего. Например:
Иван шмыгал носом.
Петр умеет двигать ушами.
Маша не знала, что ответить, и смотрела на него, моргая
глазами.
Для толкования таких предложений достаточно компонентов
нашей формулы:
X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто,
что произошло с частью Y тела X,
не потому что X хотел, чтобы еще что-то могло быть
сказано об Y (ничего иного не могло быть сказано об Y
вследствие действия X).
Неясно, таким образом, имеются ли достаточные основания
для выделения отдельных подтипов внутри общего класса
предложений с творительными объекта — названиями частей тела и
не следует ли сохранить эту последнюю формулу для всех таких
предложений. (...)
ТВОРИТЕЛЬНЫЙ МЕСТА
Неоднократно отмечалось, что в русском и других славянских
языках есть также творительный места: существительное в
творительном падеже указывает на место свершения действия,
обычно — место, по которому движется человек, чтобы достичь
325

другого места. Якобсон отметил, что в предложении типа Иду
полем творительный падеж представляет не место действия, а
скорее средство, обстановку прогулки, особую фазу действия,
направленного на что-то иное:
Иду полем в деревню.
Иду полем, потом лесом и лугом.
Нельзя сказать: Воздухом летит птица.
можно только
По воздуху летит птица.
«потому что птица не может летать вне воздуха» (Jakobson
1936, 56).
Мы можем попытаться формализовать эти наблюдения с
помощью следующей формулы:
Он шел лесом. =
X делал нечто,
что может мыслиться как нечто сказанное о месте Р
(X двигался в Р),
потому что он хотел достичь другого места (не потому
что он хотел быть в Р).
Однако эта формула недостаточна. Она подходит к русским и
соответствующим польским примерам. (...) Но хотя в обоих
языках есть «творительный места, рассматриваемый как путь
к другому месту», эти языки существенно различаются по
характеру его использования. Показать это можно на следующих
примерах:
польск. Olbrzymi tlum szedl ulica Swietojanska, Placem
Zamkowym.
русск. *Огромная толпа шла улицей Горького, потом Красной
площадью.
польск. Tratwy ze zbozem plynely Wisla do morza.
*Баржи с зерном плыли Волгой к морю.
Эти примеры показывают, что в русском языке имя в
творительном падеже не может идентифицировать путь движения
(например, здесь нельзя употребить собственное имя), в то время как в
польском языке таких ограничений нет. В русском языке место
действия может быть упомянуто, охарактеризовано в целом
(чтобы показать, какого рода это место), но оно не помещается в
фокус внимания и не идентифицируется. Место передвижения не
имеет самостоятельного интереса для говорящего — он
«пользуется» им только как способом охарактеризовать действие.
Употребление творительного падежа в русском можно сравнить с
употреблением предлога by в английском в контекстах типа:
How did he travel? — by sea.
'Как он путешествовал? — Морем'.
How did the letter go? — by sea.
'Как шло письмо? — Морем'.
326

Море как таковое не представляет никакого интереса для
говорящего, и с помощью существительного его нельзя
идентифицировать:
*Не traveled by the sea.
'*Он путешествовал этим морем'.
*The letter went by the Baltic Sea.
'*Письмо пришло Балтийским морем'.
Говорящий упоминает море, чтобы охарактеризовать способ,
которым осуществляется передвижение. Он ничего не хочет сказать
о месте, в котором происходит движение; он только хочет
сказать, какого рода это место, потому что только это важно для
цели охарактеризовать движение.
Приведенная выше формула не отражает этих фактов: она
соответствует польскому языку, но для русского нужен
дополнительный компонент. Я предлагаю другую формулу:
Он шел лесом. =
X делал нечто,
что может мыслиться как нечто,
что может быть сказано о месте Р (X движется в Р),
потому что X хочет достичь иного места
(не потому что он хотел быть в Р),
я говорю нечто о Р, потому что я хочу,
чтобы вы могли представить Х-а, двигающегося в Р,
не потому что я хотел, чтобы вы думали о Р.
Отсутствие полной эквивалентности между русским и
польским «творительным места» находит яркое проявление в наличии
второй инструментальной конструкции в польском языке,
отсутствующей в русском:
Jan wyskoczyl oknem.
'Иван выскочил из окна'.
Smierc, znuzona, nareszcie kominem wejsc musiala (Kraszewski).
'Смерть утомленная должна была, наконец, войти через трубу'
(Крашевский).
В этом случае имя в творительном падеже относится скорее
к объекту, чем к месту, но к такому объекту, который может
мыслиться как место перемещения из одной точки в другую
(дверь, окно, труба, дыра и т. п.). Для этих конструкций
предлагается следующая формула:
X сделал нечто, что может мыслиться как нечто,
что произошло с Y (X двигался внутри Y),
потому что X хотел переместиться из одного места,
которое может мыслиться
как место, где был Y, в другое место, которое может
мыслиться
как место, где был Y
(не потому что X хотел быть (находиться внутри Y).
327

В русском языке значение, соответствующее этой конструкции,
не может быть передано с помощью творительного падежа:
*Иван выпрыгнул окном.
* Смерть должна была войти трубой.
В свете сказанного выше отсутствие данной конструкции в
русском языке кажется логичным. Существительные типа дверь,
окно, труба, по определению, представляют дискретные
индивидуальные объекты. Поскольку русский творительный места
затушевывает дискретную и индивидуальную природу тех мест,
которые он называет, и поскольку он представляет их скорее как
качества, чем как предметы (сущности), то естественно, что
существительные, называющие дискретные (и определенные) объекты,
неуместны в конструкции с указанным значением.
ТВОРИТЕЛЬНЫЙ ВРЕМЕНИ
Творительный времени представлен в предложениях типа:
Они встретились осенью в Париже.
Ночью Маша тайно встретилась с Иваном.
Пытаясь определить специальное значение творительного времени,
русские грамматики обычно указывают на его «партитивный»
характер: «Творительный обозначает здесь заполнение лишь части
периода, обозначенного во временном существительном...»
(Пешковский 1956, 305). Этим он отличается от винительного
времени, который указывает на то, что действие занимает
обозначенный период целиком: Я лето целое все пела (И. А. Крылов,
пример Пешковского).
Это наблюдение, возможно, верно, но недостаточно для
описания значения творительного времени. С одной стороны, оно не
объясняет различия между творительным времени и
разнообразными предложными конструкциями, также указывающими на то,
что действие длится только часть названного времени, например:
Снег выпал только в январе, на третье в ночь (Пушкин,
пример Пешковского).
Далее это наблюдение не проливает света на ограничения в
использовании творительного времени: фактически эта форма
присуща только названиям времен года и частей дня:
Теплым весенним утром девочки пошли купаться.
*Понедельником девочки пошли купаться.
Более того, даже если творительный времени — название части
дня, его нельзя распространить идентифицирующим определением:
1. Он пришел ночью.
2. Он пришел в ночь рождества.
3. *Он пришел ночью рождества.
Однако можно сказать:
4. Он пришел рождественской ночью.
328

Эти ограничения могут показаться столь специфичными, что
приведут к выводу об отсутствии творительного времени как
регулярной конструкции: речь может идти только об идиоматических
выражениях, в которых творительный времени употреблен без
смысла и причины.
И все же, если тщательно сопоставить конструкции, где
творительный времени возможен и где его нельзя использовать,
некоторые обобщения и объяснения напрашиваются сами собой. На
одну вещь надо обратить внимание: конструкции с творительным
времени делают нечто большее, чем просто обозначают время.
В предложениях со значением действия они как будто
имплицируют причинную связь между действием и временем. Вряд ли
случайно, например, что секретное свидание Марии с Иваном
состоялось ночью, а не при ярком дневном свете; столь же не случайно,
что маленькие девочки идут купаться теплым весенним утром
скорее, чем, скажем, холодной зимней ночью. Этот намек на
возможную причинную связь, пожалуй, может объяснить, почему
календарные даты не могут появиться в творительном времени:
календарные даты произвольны, и сами по себе они не дают
возможного объяснения, почему действие имело место в данное, а
не в другое время.
Это наблюдение можно формализовать следующим образом:
X делал нечто во время t,
благодаря чему-то, что можно сказать о времени t.
Может быть, более точно:
X делал нечто во время t,
потому что он думал, что это подходящее время, чтобы
делать это.
Творительный времени, очевидно, означает, что, если кто-то
делает нечто в определенное время, он делает это в данное время,
потому что хочет совершить данное действие и потому что
данное время является подходящим для этого действия — не потому,
что он не знает, чем заняться в это время и поэтому решает
заполнять его данным действием. Агенс «использует» время, чтобы
достичь некоей самостоятельной цели; он не «использует»
действие, чтобы заполнить данное время. Время для него —
«инструмент», средство к достижению цели.
Но это еще не вся история (если это действительно часть
истории). Творительный времени может встретиться также в
предложениях, не указывающих на чье-либо действие, например:
Долгими зимними вечерами в колонии было жутко.
* Пятницами в колонии было жутко.
Поскольку в этих предложениях сохраняется (и, может быть,
ярче всего проявляется) специфика творительного времени
(например, характерные ограничения на его употребление
одинаковы для личных и безличных предложений), можно думать, что
329

важная часть значения этой конструкции связана с чем-то,
что не имеет никакого отношения ни к агенсам, ни к их
намерениям.
Примеры реальных и запрещенных предложений, приведенных
выше, показывают, что творительный времени не может давать
произвольную (субъективную) категоризацию времени. Очевидно,
такие именные группы используются для того, чтобы
охарактеризовать тип времени, когда происходит нечто, а не для того,
чтобы четко его датировать. Они призваны создать обстановку,
помочь слушающему представить, как происходило событие, не
называя точные астрономические или исторические координаты.
Поучительно сравнить в этом плане четыре предложения о
ночном приходе мужчины, приведенные выше. Первое предложение
построено правильно, потому что оно сообщает о времени суток
и ни о чем больше. Второе предложение также звучит хорошо,
так как указывает на календарную дату, чего нельзя сделать с
помощью именной группы в творительном падеже. Третье
предложение грамматически неправильно, потому что в нем
конкретная календарная дата указывается с помощью формы в
творительном падеже. Четвертое предложение как будто синонимично
третьему, тем непонятнее его приемлемость. Но при более
детальном рассмотрении выясняется, что предложения 3 и 4 на самом
деле не синонимичны: прилагательное рождественская не просто
выступает как средство идентификации — оно создает
определенную атмосферу; фактически оно вообще не имеет конкретной
референции к конкретной ночи — оно имеет целью дать
качественную характеристику времени происшедшего события.
Замечательно сходство творительного времени с творительным
места:
1. а) Они шли лесом.
b) *Они шли Арбатом.
2. а) Они отправились утром.
b) *Они отправились пятницей.
Но ограничения на два творительных, хотя и очень близки,
не тождественны: творительный времени может
идентифицировать время (равно как и охарактеризовать его), тогда как
творительный места делает только последнее:
Этой ночью они отправились в Париж.
*Этим лесом он ходил когда-то к своей подруге.
Поэтому здесь и требуются, хотя и сходные, но все же слегка
различающиеся семантические формулы: творительный времени
характеризует время и обычно не идентифицирует его, хотя в
принципе способен к идентификации; творительный места
характеризует место и никогда не идентифицирует его. Я предлагаю
следующие формулы (немного сокращенные), в которых учтены
и сходства, и различия между двумя творительными:
330

Он шел лесом. =
X двигался в месте ?,
потому что X хотел достичь места иного, чем Р,
я говорю нечто о Р,
потому что я хочу, чтобы мы представили X делающим
это,
не потому что я хочу, чтобы вы могли думать о Р.
Он отправился ночью. =
X делал нечто во время t,
потому что X думал, что t — подходящее время сделать
это,
я говорю нечто о t,
потому что я хочу, чтобы вы могли представить X
делающим это.
(Только в первой формуле в явном виде устраняется конкретная
референция.)
Здесь вновь интересно сопоставить русский и польский языки.
В польском творительный времени также качественно
характеризует время действия и не может указывать на случайные
календарные даты. Но в отличие от русского в польском языке
творительный времени не может присоединять определений и
указательных местоимений. Таким образом, возможны формы ночью и
noca, но формы * ta noca, *ciepla wiosenna noca в польском
неправильны, в то время как в русском они нормальны: этой ночью,
теплой весенней ночью. (...)
Особенность славянского творительного можно лучше понять,
если рассмотреть употребление предлога by в английском. В
конструкциях Paris by night 'Париж ночью' существительное night
'ночь' характеризует тип времени, а не называет случайный класс
временных отрезков (*Paris by Friday '*Париж пятницей').
Данная конструкция также скрывает в себе причинную связь: она
содержит тот смысл, что Париж стоит увидеть именно ночью
благодаря особому характеру этого времени и особому виду Парижа
в это время. (...)
* * *
В русском языке есть также творительный, указывающий на
протяженность во времени, ср.:
Он (целыми) часами возился с радиоприемником.
Он (целыми) неделями носился с этой идеей.
Количественный определитель целыми факультативен. Но
независимо от его присутствия период времени, обозначенный
творительным, всегда мыслится как длительный. Так, нельзя сказаты
*Он секундами возился с радиоприемником.
Время, обозначенное творительным, не может быть измерено;
*Он двумя часами возился с радиоприемником.
331

Это говорит о том, что форма творительного падежа не
просто указывает на продолжительность: говорящий «использует»
протяженность ситуации во времени, чтобы сказать нечто о самой
ситуации. В отличие от того как используются названия частей
суток и времен года в творительном падеже, говорящий не
стремится, чтобы слушающий представил себе период времени (можно
представить себе ночь или весну, но вряд ли можно представить
себе долгие часы как таковые); календарные даты, такие, как
часы и недели, вполне возможны в этой конструкции. Но сама
длительность времени, проведенного в занятиях, — если она
велика— может передать дополнительные сведения об агенсе,
например, какой он увлеченный и сосредоточенный или как ему
трудно было сделать нечто.
Следующая формула поможет объяснить сферу использования
этой конструкции:
Он часами возился с радиоприемником. =
X делал нечто долгое время,
я говорю нечто об этом времени,
потому что я хочу сказать нечто об X,
не потому что я хочу, чтобы вы знали, сколь длительным
было это время.
* * *
Другое употребление творительного времени демонстрирует
пример:
Временами ему казалось, что он ни на что не способен.
В предложениях этого типа творительный падеж может
обозначать только неопределенный промежуток времени (ср. англ. at
times 'временами'). Иногда такой творительный называют
дистрибутивным. В русском языке есть также следы аналогичного
«дистрибутивного» — творительного — места:
В лесу местами еще лежал снег.
Характерной чертой таких дистрибутивных творительных
является то, что они не имеют конкретной референции к
определенным местам или к определенным временным отрезкам. Говорящий
упоминает время (или место), но отказывается уточнять то или
другое, потому что хочет сделать абсолютно ясным, что его не
интересуют время и место как таковые. Упоминание о времени,
когда произошло нечто, есть средство сказать нечто о человеке,
с которым это произошло.
Временами ему казалось, что он ни на что не способен. =
были периоды времени, когда X делал нечто (...),
я говорю это потому, что я хочу сказать нечто об X,
не потому что я хочу, ^тобы вы могли думать об этих
периодах времени.
332

В лесу местами еще лежал снег. =
были места в L, о котором могло быть сказано нечто
я говорю это потому, что я хочу сказать нечто об L,
не потому что я хочу, чтобы вы могли думать об этих
местах.
ОСНОВНЫЕ КОНСТРУКЦИИ С ТВОРИТЕЛЬНЫМ ПАДЕЖОМ
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ И ИХ ТОЛКОВАНИЕ
(Для облегчения сравнения денотаты всех именных групп в
творительном падеже представлены символом IN).
Творительный инструмента (орудия)
Иван ударил Петра палкой. =
Нечто произошло с Y,
что может мыслиться как нечто происшедшее с IN
(например, IN вступил в контакт с Y),
потому что X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее с IN
(например, X привел в движение IN),
не потому что X хотел чтобы что-то еще произошло о IN
(чтобы нечто могло быть сказано об IN).
Сущ.одуш. (Им.) — Глаг.действ. — Сущ. (Вин.) — Сущ.тв. (Instr)
Творительный объекта в предложениях со значением действия
Иван швырял камнями. =
X делал нечто,
что может мыслиться как нечто происходившее с IN,
не потому что X хотел, чтобы что-то еще произошло с IN
(чтобы нечто могло быть сказано об IN),
ничего иного не могло быть сказано об Y вследствие
действия X.
Сущ.одуш. (Им.)—Глаг.действ. —Сущ. (Instr)
Творительный названий частей тела
Иван кивнул головой. =
X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее с его частью
тела IN,
не потому что X хотел, чтобы нечто могло быть сказано
об IN,
ничего иного не могло быть сказано об IN вследствие
действия X.
Сущ.одуш. (Им.)—Глаг.действ. — СуЩ.часть тела (Instr)
333

Творительный объекта в предложениях с возвратными глаголами
Дети объелись сливами. =
X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее с IN,
потому что X хотел, чтобы стало возможным сказать
о нем что-то еще,
не потому что X хотел, чтобы что-то еще могло быть
сказано об IN (ничего иного не могло быть сказано об X)
вследствие действия X.
Я говорю нечто об IN,
потому что я хочу сказать нечто об X,
не потому что я хочу, чтобы вы могли думать об IN.
Сущ.одуш. (Им.) — Глаг •действ. (Возвр.) — Сущ.тв. (Instr)
Творительный эмоций
Иван гордился сыном. —
X делал нечто,
что может мыслиться как нечто,
что может быть сказано об IN
(X думал об IN),
не потому что он хотел, чтобы еще что-то могло быть
сказано об IN,
что-то еще можно сказать об X, благодаря этому (он
чувствовал нечто).
Сущ.одуш. (Им.) — Глаг.эмоц. (Возвр.) —Сущ.тв. (Instr)
Творительный стихийного воздействия
Ивана убило деревом. =
нечто произошло с Y,
что может мыслиться как нечто,
что может быть сказано об IN,
потому что нечто произошло в том месте,
что может мыслиться как нечто происшедшее с IN,
никто не может сказать почему.
Сущ.одуш. (Вин.) —Глаг.действ. 3 л. ед. ч. ср. р. — Сущ.тв. (Instr),
Творительный деятеля в пассивных предложениях
Окно было разбито детьми. =
нечто произошло с Y (может быть сказано об Y),
потому что IN сделал нечто
(нечто может быть сказано об IN).
Я говорю нечто об Y,
не потому что я хочу сказать нечто о чем-то еще.
Я говорю нечто об IN,
потому что я хочу сказать нечто об Y.
Сущ. (Им.)—Глаг.пасс. — Сущ. (Instr^
334

Творительный способа действия в предложениях со значением
действия
Иван нагрузил телегу сеном. =
нечто произошло с Y,
что может мыслиться как нечто происшедшее с IN,
потому что X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее с IN,
потому что X хотел, чтобы что-то еще произошло с IN,
не потому что X хотел, чтобы что-то еще произошло с IN,
что-то еще могло быть сказано об Y благодаря этому.
Я говорю нечто об IN,
потому что я хочу сказать нечто об Y,
не потому что я хочу, чтобы вы могли думать об IN.
СуЩ.одуш. (Им.) — ГлаГ.действ. — СуЩ.места (Вин.) — СуЩ.тв.
(Instr)
Творительный способа действия в предложениях со значением
процесса
Иван харкал кровью. =
нечто произошло с X.
что может мыслиться как нечто происшедшее с каким-то
IN,
Я говорю нечто об IN,
потому что я хочу сказать нечто об X,
не потому что я хочу, чтобы вы могли думать об IN.
Сущ. (Им.)—Глаг •процесс. — Сущ.тв. (Instr)
Творительный сравнения
Он выл волком. =
нечто может быть сказано об X,
что могло быть сказано об IN.
Я говорю: представьте (вообразите) IN,
потому что я хочу, чтобы вы могли представить (вооб«
разить) X,
не потому что я хочу сказать нечто об IN.
СущЛдуш. (Им.) — Глаг
•непер. — Сущ.2 (Instr)
(где глагол соотносится с типичным действием или состоянием
Сущ.2 и Сущ.1 и Сущ.2 сравнимы, но несовместимы).
Творительный образа действия
Она плакала горькими слезами. =
X делал нечто,
что может мыслиться, как нечто происходившее с IN.
Я говорю нечто об IN,
потому что я хочу, чтобы вы могли представить его
делающим нечто,
не потому что я хочу, чтобы вы могли думать об IN.
335

СуЩ.одуш. (ИМ.) — Глаг.действ.— ПрИЛ. (Instr) — СуЩ.тавтол. глаголу
(Instr)
Творительный места
Он шел лесом. =
X делал нечто,
что может мыслиться как нечто, что может быть сказано
об IN.
(X двигался в IN),
потому что он хотел достичь места иного, чем IN
(не потому, чтобы он хотел быть в IN).
Сущ. (Им.) — Глаг .движ. — Сущ •множ. (Instr)
Творительный времени
Он пришел ночью. =
X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее во время t,
потому что он думал, что это подходящее время сделать
это.
Я говорю нечто об этом времени t,
потому что я хочу, чтобы вы могли представить X,
делающего нечто.
СуЩ.одуш. (Им.) — Глаг.действ. — Сущ.о пр. время (Instr)
Творительный временной протяженности
Он часами возился с радиоприемником. =
X делал нечто в течение долгого времени (IN).
Я говорю нечто об этом времени,
потому что я хочу сказать нечто об X,
не потому что я хочу, чтобы вы знали,
как долго длилось это время.
СуЩ. (Им.) —Глаг.несов. — СуЩ. неопр. пер. вр. (МНОЖ. Instr)
Творительный средств передвижения (транспорта)
Они приехали автомашиной. =
X сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее с IN
(X был в IN),
потому что X хотел переместиться из одного места
в другое
(не потому что X хотел, чтобы что-то еще могло быть
сказано об IN),
потому что я хочу, чтобы вы представили его
приехавшим туда не потому что я хочу, чтобы вы думали об IN.
Сущ.одуш. (Им.) — Глаг .движ. — Сущ • сред, передвиж.
(Instr)
Творительный свойства (характеристики человека)
Она была бледна лицом. =
нечто может быть сказано об IN, относящемся к X,

что может мыслиться как нечто, что может быть сказано
об X.
Я говорю это,
потому что я хочу сказать нечто об X,
не потому что я хочу, чтобы вы думали об IN.
СуЩ.одуш. (Им.) — Глаг.связ. — ПрИЛ.предик. — СуЩ.ч. тела/св. чел.
(Instr)
(СуЩ.одуш. СОГЛаСуеТСЯ ПО рОДу И ЧИСЛу С ПрИЛ.предик.)
Творительный предикативный
Он был тогда титулярным советником. =
кто-то мог бы сказать о нем в то время «этот IN».
Я говорю это, потому что я хочу, чтобы вы могли
представить X в то время,
не потому, что я хочу, чтобы вы думали об X как об IN.
Сущ. (Им.) —Глаг. связ. — Сущ. (Instr)
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Взгляд на падежные показатели как на чисто поверхностное явление, не
отражающее никаких «более глубинных» семантических или стилистических
различий, получил особенно яркое выражение в последних работах по эргативности
и эргативным языкам. В настоящее время господствует мнение, что выбор
винительного или эргативного падежа семантически произволен, то есть различие
между эргативными и неэргативными языками никак не соотносится с
семантическими различиями между ними. Таким образом, то, что когда-то было
провозглашено «важнейшим типологическим параметром, свелось к сравнитеьно три-
вильному морфологическому факту» (Anderson 1976, 17; см. также
Comrie 1973; Dixon 1979).
2 Mutatis mutandis это относится и к предлогам. Ср., например, следующую
цитату из Nil sen 1972, 21: «В качестве примера я приведу шесть разных
предложений с предлогом with:
Комитатив: Не went with John.
'Он пошел с Джоном'.
Локатив: Не remained with John.
'Он остался с Джоном'.
Инструментальный: Не hit the ball with a bat.
'Он ударил по мячу ракеткой'.
Посессив: He saw a monster with six hands.
'Он увидел чудовище с шестью руками'.
Объективный: Не stocked the stream with fish.
'Он заселил речку рыбой'.
Образ действия: She sang with unexpected enthusiasm.
'Она пела с неожиданным энтузиазмом'.
Можно также привести примеры, когда один и тот же падеж обозначается
множеством разных предлогов. Если падежи семантически значимы, то можно
предположить, что инструментальное отношение представлено, когда Агенс
контролирует Инструмент. С этой точки зрения в следующих ниже предложениях падеж
выделенных выражений должен рассматриваться как инструментальный, хотя они
содержат разные предлоги:
I hit him with a rake.
'Я ударил его граблями'.
337

We made the trip by auto.
'Мы путешествовали на машине*.
We came the whole way in a car.
'Мы проделали весь путь на машине*.
We came on horseback
'Мы прибыли верхом*.
Не died from an overdose of sleeping pills.
'Он умер от чрезмерной дозы снотворного*.
Если к большому числу with-конструкций добавить еще have-конструкции,
которые Бах считает непосредственно трансформирующимися в конструкции с
„with", то мы придем действительно к большой и разнообразной группе. (...)
Я 'скорее согласен с Ли, который говорит, что „with — это функциональное
слово. Его правильнее вводить с помощью нелексической трансформации,
„правилом переписывания" (a spelling rule)".
Мы будем рассматривать with как такой элемент, который не определяет
падеж существительного и не зависит от него. Он вводится в грамматическое
описание на последнем этапе, подобно by, of, 's, have, be и др., для указания на
грамматическую (а не семантическую) связь двух именных групп».
Таким образом, согласно Нильсену, выбор предлога в английском языке
семантически произволен, т. е. определяется несемантическими факторами.
3 Превосходное описание различий в употреблении падежей в русском и
польском языках дано А. Богуславским и С. Кароляком (Boguslawski —
Karolak 1970).
4 Филлмор переработал свою теорию 1968 года во многих направлениях (см.,
в частности, Fillmore 1977). Но, кажется, это не привело к полной
реабилитации поверхностных падежей. Его недавно опубликованная статья говорит в
этом отношении сама за себя. Независимо от теперешней позиции Филлмора
поверхностные падежи продолжают игнорировать.
Устанавливается интересный параллелизм между недавними дискуссиями о
глубинных падежах и более ранними — о поверхностных падежах. Сам Филлмор
назвал «действительно серьезным критическим замечанием» в адрес своей
теории тот факт, что «никто из ученых, работающих с "падежами" в рамках
различных вариантов грамматик не пришел ни к формулировке принципов
определения (defining) падежей, ни к формулировке принципов осуществления
процедур, с помощью которых можно было бы устанавливать число падежей или
определять, когда мы имеем дело с двумя падежами, обладающими каким-то
сходством, а когда — с одним падежом, но реализуемым в двух вариантах»
(Fillmore 1977, 70).
Но ведь это как раз и есть одно из самых серьезных критических
замечаний, делавшихся ранее в адрес традиционной теории поверхностных падежей!
История «глубинных падежей» как будто повторяет историю «поверхностных».
В обоих случаях отсутствует четкая процедура выделения и сравнения падежей.
Думается, что этот главный вопрос нельзя решить без семантической теории,
которая открыто обращалась бы к универсальным семантическим первоэлементам
(universal semantic primitives).
5 Взгляд на морфологию как важную, хотя и недостаточную основу для
исследования глубинных структур отстаивается, например, в работах Джона Хай-
мана: Haiman 1974 и 1976.
6 Книга Ю. Д. Апресяна (Апресян 1967) представляет собой первое
формальное исследование семантики поверхностного синтаксиса, и особенно
семантики глагольного управления.
7 «Различая „общее значение" (Gesamtbedeutung) и „частные значения"
(spezifische Bedeutungen) падежа, Р. Якобсон рассматривал последние как
позиционные варианты „общего значения". Попадая в речевой поток, „общее
значение" подвергается, согласно такой интерпретации, воздействию контекста и
претерпевает различные модификации. Надо, однако, заметить, что лежащая в
основе всей этой концепции мысль о контекстуальной обусловленности „частных
338

значений" остается в дальнейшем неразвернутой. Чтобы обосновать ее,
следовало бы подвергнуть анализу все „частные значения" каждого падежа и
сопоставить их с его „общим значением", показать, что они на самом деле соотносятся
между собой как общее значение и его частные разновидности. Кроме того,
следовало бы объяснить, почему сходные контексты в разных языках не приводят
к образованию одинаковых „частных" значений... Сопоставление падежей разных
языков показывает, что их значения не всегда совпадают. Можно поэтому
думать, что „частные" значения падежей не возникают окказионально в речи под
воздействием контекста, а являются фактом „языка", его внутренней структуры...
Можно, следовательно, констатировать, что поиски „общих значений" для
падежей не увенчались успехом. Так называемые „частные значения" падежей в
реальности являются не „частными" разновидностями „общего" значения, а
отдельными функциональными единицами, каждая из которых обусловлена систе»
мой языка и должна быть выделена особо» (Кацнельсон 1972, 42—43).
Полагаю, что эти замечания верны. Но вместе с тем они односторонни:
поиски «общих значений» не должны быть просто отвергнуты; но их надо
переопределить как поиски существенных семантических компонентов.
8 В дальнейшем мне придется говорить о значениях падежей, но это только
ради краткости; фактически я всюду имею в виду специфические падежные
конструкции.
9 Предлагаемое исследование русского творительного падежа и его
употреблений не является исчерпывающим. Для исчерпывающего исследования
понадобился бы целый том. Но все главные употребления беспредложного
творительного при глаголе, надеюсь, учтены.
10 Литература о русском творительном падеже и его употреблениях очень
обширна. Ее обсуждение вдвое увеличило бы объем работы. См. ссылки в
Mrazek 1964,
11 Фактически это — определение «инструмента в действии» («instriment in
action»), предложенное мною в Wierzbicka 1978. Со времени написания этой
статьи я слегка изменила некоторые из включенных в нее толкований.
12 Следует отметить, что предложения с творительным инструмента —
особенно обозначающие изменения в положении какого-то объекта — часто бывают
эллиптичны. Например, в ситуации, описываемой предложением Иван убил Петра
топором, топор не является орудием смерти Петра (смерть Петра связана с
Петром и только с ним, а не с Петром и топором). Ситуация, включающая Петра и
топор, эксплицитно не названа в предложении, но она подразумевается: убить
кого-то топором — значит убить, ударив (зарубив, всадив или как угодно)
топором (топор). Следовательно:
Иван убил Петра топором. =
нечто произошло с Петром,
что может мыслиться как нечто, что может быгь
сказано о топоре (он входит в контакт с телом Петра),
потому что Иван сделал нечто,
что может мыслиться как нечто происшедшее с топором
(он привел его в движение),
не потому что Иван хотел, чтобы нечто произошло с топором;
еще что-то произошло с Петром из-за этого (он умер).
13 Таким образом, я вполне соглашаюсь с Кэтфордом, который пишет:
«В конкретной ситуации, когда мальчик открывал дверь ключом, в реальном
мире представлены три участника ситуации; и конечно, независимо от того, как
СКАЗАТЬ о ней, ключ всегда останется инструментом в событии реального мира.
Но такое событие, как взаимодействие трех участников во внешнем мире, не
может быть названо (как полагают некоторые) «глубинной структурой» языкового
высказывания. Событие внешнего мира как таковое вообще не имеет
ЯЗЫКОВОЙ структуры, ни глубинной, ни какой-то другой. Только когда говорящий
осмысляет ситуацию с целью ее языкового обозначения, ей, можно сказать, на-
339

вязывается некая языковая структура. Если говорящий выбирает таком способ
концептуального и грамматического выражения ситуации, при котором ключ
играет роль инструмента, тогда — например, в дагестанских языках —
соответствующее слово в поверхностной структуре получит форму творительного падежа (4).
Если, однако, говорящий осмыслит ситуацию иначе и отправным пунктом,
субъектом его предикации станет ключ, тогда соответствующее слово будет
поставлено в эргативный падеж (5). И наконец, еще одно понимание ситуации
(мальчик использовал ключ) приписывает ключу функцию объекта, выражаемого в
дагестанских языках именительным падежом (6)» (Catford 1975, 15).
14 «Фактитивные глаголы .несвободного" (или „частичного") движения, как
вертеть, ворочать, дергать, качать, трясти, шевелить и др., управляют в русском
языке двумя падежами: винительным или творительным (...) ... В случае
винительного падежа глагол выражает намеренное действие, непосредственно
направленное на объект, а в случае творительного падежа — действие либо
ненамеренное (...), либо хотя и намеренное, но непосредственно направленное на другой
объект. Во втором случае творительный приближается по своей функцик к
обычному инструментальному» (Кацнельсон 1972, 55).
15 Употребление творительного падежа при глаголах со значением
'управлять кем-либо* может показаться совершенно специфичным и семантически
произвольным. Объект в творительном падеже в предложениях типа Женщины
управляют страной, казалось бы, ни синтаксически, ни семантически не отличается
от «нормального» прямого дополнения в винительном падеже. Но я думаю, что,
если форма творительного падежа не отражает в таких предложениях
синтаксического или семантического «понижения», тогда ее надо объяснять, опираясь на
семантику самих глаголов. Хотя они часто имеют при себе дополнения —
неодушевленные имена (например, названия места), фактически эти имена всегда
указывают на людей:
Он управлял страной.
*Он управлял озером.
(страна — по определению, место, где много людей, а озеро —нет). Эти люди
делают определенные вещи определённым образом не обязательно потому, что
хотят делать это так, а потому, что кто-то другой (правитель) принуждает их
действовать таким образом. Они принудительно вовлечены в действия, инициатором
которых является кто-то другой; они не составляют также целевого объекта в
этих действиях. Представляется, что семантическая формула, отражающая эти
факты, должна быть очень близка к формуле, описывающей «инструмент в
действии». Огрублённо можно ее представить так:
Он управлял страной. =
действия происходили в L,
которые могут мыслиться как нечто, что делали в L некоторые люди,
потому что X делал нечто,
что может мыслиться как нечто происходившее с этими людьми
(X отдавал им приказы и т. д.),
потому что X хотел, чтобы эти действия происходили в L.
16 Интересно, что в предложениях со значением действия с «пониженным»
(demoted) дополнением в творительном падеже глаголы часто имеют возвратную
форму. Например, можно сказать
Иван швырял камнями,
но также (и пожалуй, лучше)
Иван швырялся камнями.
Творительный падеж пациенса и возвратная форма глагола, очевидно,
одинаково связаны с антипассивной конструкцией в номинативных языках типа
русского и в эргативных типа дирбал (см. Dixon 1972 и 1976).
340

17 Могут возразить, что, поскольку термин «антипассив» был первоначально
использован при описании эргативных языков, его нельзя применять (даже в
кавычках) по отношению к таким номинативным языкам, как русский. Если бы
речь шла только о терминологическом соглашении, не стоило бы ломать копья.
Но это не так: употребление термина «антипассив» зависит от того, как мы
определим обсуждаемую конструкцию. Если определять ее, исходя из двух
одновременных операций: «понижение объекта» («object demotion») и «повышение
агенса» («agent promotion»), тогда действительно термин антипассив приложим
только к эргативным языкам (потому что нельзя повысить в ранге такой агенс,
который с самого начала занимает высшую позицию в предложении). Но, на мой
взгляд, грамматические конструкции лучше определять не в терминах
гипотетических и непроверяемых правил, а в терминах интуитивно проверяемых
семантических конструкций. Определения, основанные на семантических конфигурациях,
приложимы повсеместно. Если определить антипассив (и «пассив») в терминах
семантической конфигурации, такое определение будет универсально. Думается,
что универсальная применимость — скорее сила, чем слабость семантических
определений синтаксических категорий.

Джоанна Николье
ПАДЕЖНЫЕ ВАРИАНТЫ ПРЕДИКАТИВНЫХ ИМЕН
И ИХ ОТРАЖЕНИЕ В РУССКОЙ ГРАММАТИКЕ
ВВЕДЕНИЕ
В настоящей статье кратко излагаются теоретические
результаты и выводы моей книги (Nichols 1981), посвященной
русским предикативным именам *. Цель моего исследования —
объяснить колебания в выборе именительного и творительного
падежей в русских конструкциях типа Он был веселый vs. Он был
веселым. Полученные теоретические выводы оказались
значительно более широкими, чем можно было ожидать; они поставили под
сомнение два фундаментальных принципа послесоссюровской
лингвистики: принцип семантического инварианта и принцип
кодирующей функции морфологии.
Предшествующая литература по данному вопросу (обзор
которой здесь не дается по причинам недостатка места) распадается
на два класса. Большинство исследований, включая практически
все работы более ранних периодов, а также многочисленные
широко известные утверждения, разбросанные в литературе по
русским падежам, были нацелены на поиск единого, по преимуществу
семантического, инварианта для объяснения выбора того или
иного падежа. Исследования последних лет допускают наличие
нескольких факторов, обусловливающих выбор падежа, и не
ограничиваются подведением этих факторов под какой-либо один
инвариант. Мой собственный вывод состоит в том, что поиск единого
инварианта, обусловливающего выбор падежа в упомянутых
конструкциях,— это ложный путь исследования: обилие и
разнообразие явных факторов, очевидным образом влияющих на выбор
падежа, препятствует их объединению в одной рубрике. Это
обстоятельство в свою очередь ставит под сомнение описательную
и даже теоретическую ценность понятия инварианта. С другой
Johanna Nichols. The instrumental — agreement alternation and its
implications for Russian grammar. Статья написана специально для настоящего
сборника. Редактор и переводчик признательны автору за обсуждение текста
перевода и внесение ряда существенных исправлений.
© Johanna Nichols, 1984.
* О ключевом термине данной статьи и его русском эквиваленте см.
примечание переводчика на с. 344. — Прим. ред.
342

стороны, исследования, допускающие наличие нескольких
обусловливающих факторов, имеют свои недостатки: так, в них
недостаточно четко выражена теоретическая позиция относительно
языковой инвариантности. Все исследования грешат одним общим
серьезным недостатком: ни в одном из них не дается полного
обзора всех типов конструкций, допускающих колебания в выборе
именительного и творительного падежа, или типов
морфологических форм, возможных в конструкциях такого рода. В настоящем
исследовании делается попытка преодолеть указанные недостатки.
В нашем исследовании совмещаются два методических приема:
анализ текстов и опрос информантов. Был исследован корпус
текстов русского литературного языка XX века — как
художественных, так и научных (примеры, приводимые с указанием
источника, взяты из реальных текстов). Остальные примеры были
получены от информантов — носителей русского языка; каждый
пример был проверен по меньшей мере двумя информантами, а
большинство примеров — большим числом информантов.
Литературные примеры также проверялись информантами (каждый
пример по крайней мере одним информантом).
Как известно любому полевому лингвисту, опрос информантов
предполагает взгляд на лингвистику как на экспериментальную
науку: полевой лингвист конструирует специальные контексты для
получения таких минимальных пар языковых выражений,
посредством которых можно проверять те или иные гипотезы —
например, гипотезы, относящиеся к семантическим факторам,
обусловливающим выбор тех или иных форм; далее, ему не следует
излишне доверять получаемым результатам, и он должен
интерпретировать их критически, учитывая все разнообразие факторов,
которые могут повлиять на ответы информантов. Одна из задач
настоящего исследования состоит в защите взгляда на
лингвистику как на экспериментальную науку; мы покажем, что,
руководствуясь этим принципом, можно дать естественное объяснение
многим сложным языковым фактам. Именно критическая
интерпретация очевидных фактов — в большей мере, чем
конструирование разного рода тестов, — отличает экспериментальный подход
от других подходов. Этот подход можно принять даже в
филологически ориентированных исследованиях текстов; при этом
требуется лишь допустить, что существует некоторая гипотеза, которой
соответствует данный пример, и поставить вопрос о том, в чем она
состоит. При таком подходе существенно выполнение двух
требований. Во-первых, исследователь не должен предполагать, что
данная гипотеза дает полное объяснение того, почему и в каких
конструкциях встречается данная языковая форма, а может лишь
предполагать, что данное употребление языковой формы в тексте
проверяет эту гипотезу. Во-вторых, исследователь не должен
предполагать, что все употребления данной языковой формы про-
343

веряют одну и ту же гипотезу. Например, обращаясь к русским
предикативным именам, исследователь не должен предполагать,
что в данном конкретном случае именительный падеж
прилагательного полностью обусловлен женским родом; он может лишь
предположить, что этот случай употребления именительного
падежа проверяет гипотезу о том, что род влияет на выбор падежа.
Разумеется, нельзя предполагать, что все случаи употребления
именительного падежа объясняются родом прилагательного.
Короче говоря, экспериментально ориентированный исследователь не
рассматривает в качестве исходной предпосылки ни принцип
семантического инварианта, ни принцип изоморфизма формы и
функции. В настоящей работе делается попытка показать, что
отказ от подобных исходных предпосылок приводит к более ясной
и четкой трактовке предикативных имен и их морфологических
характеристик.
Ниже мы используем следующие термины. Термин
«предикативное имя» относится к выделенным словоформам в
нижеследующих примерах*:
Он был веселым/веселый.
Он вернулся усталый.
Я считаю его гением.
Я его знал еще ребенком.
Подобные единицы принадлежат либо к именной части речи
(существительным или прилагательным), либо являются именными
формами глагола (т. е. причастиями), либо по синтаксической
функции сближаются с именами (в случае предложного оборота,
наречия, деепричастия и т. п.); они синтаксически подчиняются
глаголу, но связаны с другим именем в том же предложении по
отношению, которое мы называем отношением контроля. Это
другое существительное называется контролером. В приведенных
примерах контролерами являются соответственно слова он, он,
его и либо я, либо его в последнем неоднозначном примере.
Предикативное имя представляет собой предикат, относящийся к кон-
* Приводимое здесь описание ключевого понятия данной работы — predicate
nominal — показывает, что в русской лингвистической терминологии нет
удобного термина для обозначения этого понятия. Термины «предикатив» и
«предикативный член» относятся к именной части составного именного сказуемого с
глаголом-связкой; они неприменимы для ряда predicate nomin als в многочисленных
примерах, например, для выделенных частей следующих примеров, приводимых
автором статьи: Он вернулся усталый; Он работает переводчиком; Мы
видели его спящим; Он напился допьяна; Сначала машину взвешивают
пустую; Зарплата у меня в учителях была высокая; Посуда принимается
в чистом виде; Он вел себя как ребенок; Он пошел в солдаты и др.
В отечественных работах термин «копредикатив» встречается редко. В связи
со сложностью данной ситуации переводчик счел возможным выбрать
наименьшее из зол — для термина predicate nominal использовать «пословный»
эквивалент— «предикативное имя». (Впрочем, термин predicate nominal страдает теми
же недостатками, что и его русский эквивалент.) — Прим. перев.
344

тролеру [имеющий контролера в качестве аргумента]; в тех
случаях, когда контролер является в предложении прямым
дополнением [как в третьем из примеров], в соответствующем
предложении вовсе не утверждается, что предикация (и следовательно,
семантика) данной конструкции сколько-нибудь отличается от
предикации прототипичной конструкции, представленной, например,
в первом из наших примеров. Как бы то ни было, во всех
приведенных примерах обнаруживается единое абстрактное
синтаксическое отношение, и на все представленные в них выделенные
словоформы мы распространяем термин предикативное имя.
Полный перечень типов подобных единиц, различающихся как
морфологическими, так и синтаксическими свойствами, дается в
следующем разделе настоящей работы.
В приводимых здесь примерах предикативные имена выделены
разрядкой. В примерах мы используем следующие символы:
* грамматически неправильно, неприемлемо;
- приемлемо в меньшей степени, хуже (чем конкурирующий
вариант) ;
+ лучше (чем конкурирующий вариант) ;
? сомнительно.
Отсутствие символа при языковом примере указывает на его
полную нормальность и приемлемость. В случае двух альтернатив
соответствующие примеры даются в таком виде:
Он не был -веселый,
веселым
Эта запись указывает, что в подобном случае допустимы оба
падежа предикативного имени — именительный и творительный,
хотя именительный менее приемлем, чем творительный.
ПРЕДИКАТИВНЫЕ ИМЕНА
Первый эмпирический вывод, который можно сделать при
знакомстве с данным материалом, состоит в том, что литература по
предикативным именам ограничивается исследованием лишь
нескольких наиболее типичных представителей таких имен. На
самом деле, конструкции, удовлетворяющие данному выше описанию
предикативного имени, отличаются большим разнообразием.
Классификация предикативных имен может производиться по разным
основаниям, например, по характеру управления (предикативное
имя сильно управляется, слабо управляется или совсем не
управляется глаголом), по наличию/отсутствию у предикативного
имени обстоятельственного значения, по синтаксической функции
контролера, по значению управляющего глагола. Полная
синтаксическая типология [с точки зрения указанных оснований]
конструкций с предикативными именами представлена в следующем
перечне:
345

Сильно управляемые:
Глаголами связочного типа —
Контролируемые подлежащим:
Она была молодая.
Он казался молодым.
Контролируемые дополнением:
Болезнь сделала его бледным.
Его считают гением.
Глаголами более конкретной семантики —
Контролируемые подлежащим:
Он работает переводчиком.
Контролируемые дополнением:
Его наняли переводчиком.
Слабо управляемые:
Прилагательное при глаголах движения или положения —
Контролируемые подлежащим:
Он шел веселый.
Контролируемые дополнением:
Его привели пьяным.
Прилагательное при прочих глаголах [не глаголах движения
или положения] —
Он умер молодым.
Причастие при глаголе восприятия —
Мы видели его спящим.
Существительное со значением статуса при глаголах
движения или положения —
Он вернулся героем.
Прилагательное или наречие со значением состояния —
результата действия —
Он напился пьян/пьяным/допьяна.
Неуправляемые, без обстоятельственного значения:
Контролируемые подлежащим:
Сначала машина взвешивается пустая.
Контролируемые дополнением:
Сначала машину взвешивают пустую.
Неуправляемые, с обстоятельственным значением:
Временные —
Контролируемые подлежащим:
Я его знал ребенком (= когда я был ребенком).
Контролируемые дополнением:
Я его знал ребенком (= когда он был ребенком).
Уступительные —
Контролируемые подлежащим:
Он и спящим не мог забыть это.
Контролируемые дополнением:
Его и спящего все любят.
346

Условные —
Контролируемые подлежащим:
Сладкий этот чай невкусный.
Контролируемые дополнением:
Сладким его невозможно пить.
В большинстве исследований, посвященных предикативным
именам в творительном падеже, рассматриваются лишь
конструкции с предикативными именами, которые контролируются
подлежащими. В действительности предикативные имена могут
контролироваться и прямым дополнением, как показывают приведенные
примеры; более того, они могут контролироваться «субъектом» в
дательном падеже при инверсивном глаголе:
Мне здесь весело жилось ребенком.
В отношении некоторых типов предикативных имен налагаются
более жесткие ограничения на их контроль: например, краткие
прилагательные могут контролироваться только подлежащим.
Другие предикативные имена допускают при себе разные
контролеры: например, обстоятельственные предикативные имена могут
контролироваться косвенным дополнением или обстоятельством:
На него и спящего приятно было посмотреть.
Про него и здорового ходили слухи, что он долго не
проживет.
В Москве даже опустевшей интересно жить.
и даже субъектом со значением посессора в конструкциях с
предлогом у:
У меня еще молодого была интересная жизнь.
Однако в конструкциях такого рода не допускается творительный
падеж предикативного имени:
*На него спящим приятно смотреть.
У предикативных имен с предлогами и союзами может вообще
не быть ограничений на тип контролера. Они могут иметь
контролеры всех перечисленных выше типов, а кроме того — контролеры-
посессоры, которые невозможны у других предикативных имен:
Зарплата у меня в учителях была высокая.
Мучителем
*молодого
Оставляя в стороне вопрос о том, подпадают или нет те или
иные единицы под понятие предикативного имени, можно сказать,
что разные типы единиц в приведенных примерах значительно
отличаются друг от друга, и на этом основании они могли бы в
предварительном порядке квалифицироваться как единицы,
выполняющие разные синтаксические функции. Например,
противопоставление управляемых и неуправляемых имен является в традиционной
грамматике достаточным основанием для выделения разных
синтаксических отношений. Далее, два предикативных имени разных
типов могут встречаться в одном и том же предложении:
347

Раненый этот медведь становится опасным.
С лад кий этот чай невкусный;
равным образом могут встречаться вместе два
обстоятельственных имени:
Даже медвежонком он раненый становится опасным.
Вообще говоря, подобного рода совместная встречаемость имен
является свидетельством различия их грамматических функций.
Кроме того, разные типы предикативных имен имеют разные
синонимические перифразы. Предложение с необстоятельственным
неуправляемым именем типа Он это сказал пьяный
перифразируется сложноподчиненным предложением Когда он сказал это, он
был пьян, в котором союз когда входит в состав придаточного
предложения, а предикативное имя пьян(ый)—в состав главного
предложения. Аналогичным образом предложение со слабым
управленим Он вернулся голодный перифразируется Когда он
вернулся, он был голодный. Однако предложение с
обстоятельственным именем Он красивый спящий перифразируется
сложноподчиненным предложением Он красивый, когда он спит, в
котором союз когда и семантический эквивалент словоформы спящий
входят в одно и то же (придаточное) предложение. Подобным
образом предложение Посуда принимается в чистом виде
перифразируется приблизительно так: Посуда принимается, только если
она чистая. (Управляемые предикативные имена, разумеется, не
допускают подобных перифраз.) Наличие или отсутствие
обстоятельственного значения является главным фактором,
определяющим выбор типа перифразы. (О важности перифраз для
установления грамматических отношений см. Worth 1958, 1963.)
Все указанные различия между именами говорят о том, что
синтаксическая категория предикативного имени охватывает
более обширный круг явлений, чем традиционное понятие
грамматического отношения (статуса имени как члена предложения).
В этом, возможно, кроется одна из причин того, почему
описательной и теоретической грамматике к настоящему времени не удалось
дать полного объяснения поведения предикативных имен: они
представляют собой единицы, не укладывающиеся в рамки
традиционных грамматических понятий.
То же самое верно в отношении морфологических
характеристик предикативных имен. Второй эмпирический вывод нашего
исследования * состоит в том, что различие между предложениями
в парах типа Он был веселый vs. Он был веселым не сводится
лишь к оппозиции именительного и творительного падежа.
Прежде всего именительный падеж выступает здесь просто как
согласованная форма. Это проявляется в следующей паре предложе-
* О первом эмпирическом выводе говорится в начале данного раздела статьи,
см. с. 345. — Прим. перев.
348

ний, где выбор именительного или винительного падежа зависит
от падежа контролера:
Он вернулся домой раненый.
Друзья привели его домой раненого.
Более правильная формулировка рассматриваемого различия
состоит в указании на оппозицию падежного согласования
предикативного имени с контролером и творительного падежа
предикативного имени (а не просто именительного и творительного
падежа). Но и эта формулировка недостаточна, как показывают
следующие примеры:
Он был весел.
Он был в хорошем настроении.
Он был как ребенок.
Он был моложе.
Во всех этих примерах представлены предикативные имена.
В последних трех примерах выбор морфологической формы
целиком определяется смыслом предложения; в первом же примере
выступает краткая форма прилагательного — другой тип
морфологической характеристики предикативного имени.
Ниже приводится достаточно полный перечень
морфологических форм, принимаемых предикативными именами.
Падежно согласован-
Он был веселый.
Он был веселым.
ная форма:
Творительный падеж:
Краткая форма
прилагательного:
Прилагательное в
сравнительной степени:
Наречие:
Деепричастие:
Группа «как +
падежно согласованная
форма»
Он был весел.
Это нужно.
Он был моложе.
Домики выглядели уютно.
Он спит сидя.
Предложные группы:
Его голос звучал как громкий
крик.
Он вел себя как ребенок.
Вы меня за дурака считаете?
Эту ягоду не употребляют в пищу.
Он пошел в солдаты.
Он служил в солдатах.
Он ушел из солдат.
Он работал там в качестее врача
и др.
(В состав таких предложных групп могут входить разные
сложные предлоги, более или менее синонимичные предлогу
349

в качестве: в виде, в состоянии, в форме, в порядке. Подобные
предложные группы могут содержать либо прилагательные, как в
случае в этом качестве, либо зависимое существительное — в
качестве врача. Среди предложных групп выделяются группы,
которые я, вслед за работой Лекант 1976, называю
неспециализированными. Такие предложные группы никогда не
управляются глаголами и — в противоположность перечисленным
выше предложным группам — могут употребляться при связке
быть и других связочных глаголах: Он был в одежде, в хорошем
настроении, с усами, из (числа) разговорчивых,)
Между некоторыми из перечисленных морфологических форм
наблюдаются регулярные чередования. Например, конструкция
с союзом как находится в отношении свободного варьирования
с существительным в творительном падеже в том случае, если
предикативное имя представляет собой существительное или
именную группу; при некоторых глаголах эти две конструкции
находятся в отношении дополнительной дистрибуции с наречиями,
употребляемыми вместо существительного.
Его голос звучал громко,
как громкий крик
громким криком
Ниже будет рассматриваться регулярное чередование между
формой творительного падежа и падежным согласованием
предикативного имени с его контролером. На самом деле, формы
творительного падежа, падежно согласованные формы, краткие формы
прилагательных, вместе с прилагательными в сравнительной
степени и неспециализированными предложными группами,
составляют более широкое множество регулярно чередующихся форм.
Другие ряды чередующихся форм такого рода упоминаются в
Грамматика 1970 (с. 550, 636 и сл.). Эти чередования
любопытным образом связаны с вопросом о способе задания модели
управления для глаголов быть, бывать, стать, оказываться и
делаться, которые способны подчинять формы творительного
падежа, падежно согласованные формы и (частично) краткие
прилагательные, а также с вопросом о способе описания
морфологических средств, кодирующих такие синтаксические отношения, как
обстоятельственное предикативное имя, слабо управляемое
предикативное имя и т. п. Единицы, управляемые этими глаголами,
и средства кодирования данных синтаксических отношений
очевидным образом не сводятся к восьми формам русской падежной
парадигмы, но к дизъюнкции некоторых форм (один из членов
которой — падежно согласованная форма — сам по себе
представляет дизъюнкцию). Это подсказывает следующую гипотезу:
формы, которые управляются в соответствии с определенной
словарной информацией и используются в синтаксисе языка для
кодирования грамматических отношений, вовсе не являются мор-
350

фологическими падежами. Наоборот, это такие формы или
множества форм, структура которых должна определяться именно на базе
синтаксиса. Словоизменительные формы морфологической
парадигмы входят в состав подобных синтаксических «падежей» в
качестве компонентов, и при этом не существенно, что
синтаксические формы (синтаксические «падежи») совпадают с
морфологическими падежами.
Короче говоря, на основе факта падежного чередования в
русских предикативных именах можно подвергнуть сомнению
фундаментальный и, по-видимому, принимаемый большинством
исследователей грамматический принцип, состоящий в том, что
морфология кодирует синтаксис. Факт русского падежного чередования
наводит на мысль, что морфология кодирует формы, которые
в свою очередь кодируют синтаксис. В самом деле, если форма
словоизменения типа именительного или творительного падежа
сама по себе не кодирует тип предикативного имени, то что она
вообще кодирует? В следующем разделе мы покажем, что тот или
иной падеж кодирует отнюдь не синтаксическое отношение, но
некоторый набор факторов, нередко скрытых и весьма тонких,
которые относятся к предложению в целом. Это означает, что
дизъюнкция форм, устанавливаемых на базе словаря или
синтаксиса, разрешается относительно данной словоизменительной
формы не на уровне абстрактной грамматики, но на уровне
конкретного предложения, входящего в состав конкретного текста,
произнесенного или написанного конкретным человеком.
ПАДЕЖНЫЕ ЧЕРЕДОВАНИЯ
Обусловливающие факторы: творительный падеж и падежное
согласование. В данном разделе рассматриваются обнаруженные
нами факторы, определяющие выбор творительного падежа или
согласованной с контролером формы во всех типах конструкций.
Поскольку предложения, содержащие глагол быть в
прошедшем времени, удовлетворяют наиболее широкому кругу факторов,
такие конструкции составляют основной корпус иллюстративного
языкового материала. После общего рассмотрения
обусловливающих факторов исследуется другая конструкция — типа Он шел
веселый, которая также соответствует большинству
обусловливающих факторов.
Относительно интерпретации приводимых ниже примеров
следует сделать три оговорки. Во-первых, эти примеры
иллюстрируют только случаи падежного согласования или творительного
падежа — при том, что вопрос о возможности краткой формы
прилагательного в том же контексте остается открытым. В то же
время, поскольку одни факторы, благоприятствующие формам
творительного падежа, явно предпочитают их как согласованным
351

формам, так и кратким прилагательным, а другие факторы,
благоприятствующие согласованным формам, предпочитают их
кратким прилагательным и формам творительного падежа, то все эти
факты иллюстрируются приводимыми ниже примерами с
достаточной полнотой, хотя весь диапазон противопоставленных форм
эксплицитно не представлен.
Во-вторых, в текстах содержится довольно мало выражений,
образующих минимальные пары, и даже среди примеров,
полученных от информантов, привативные оппозиции встречаются
крайне редко. Например, пары предложений, иллюстрирующие
обусловленность выбора падежа видо-временными факторами,
часто интерпретируются информантами как несущие дополнительное
стилистическое различие. В некоторых случаях говорящие
считают, что пары, иллюстрирующие влияние рода на выбор падежа,
отражают не только дополнительные стилистические, но и
семантические различия.
В-третьих, авторы разных текстов отличаются друг от друга
как по общей частоте употребления предикативных имен, так и по
частоте употребления отдельных их типов или отдельных
морфологических форм. Различия между авторами состоят, по-видимому,
не в их реакциях на конкретные обусловливающие факторы, а в
том, насколько часто эти обусловливающие факторы встречаются
в текстах. Другими словами, пишущие на современном русском
литературном языке пользуются одной и той же грамматикой, но
разительно отличаются друг от друга по тем предпочтениям,
которые они отдают тем или иным конструкциям.
Обусловливающие факторы [называемые ниже требованиями],
проявляющиеся в выборе между творительным падежом и
согласованной падежной формой, бывают пяти типов. (Эта
классификация факторов частично базируется на работах А.
Тимберлейка: Timberlake 1975, 1980а, 1980b.) Требования в
терминах компонентов правил — это требования, зависящие
от внутренних частей или аспектов правил, ведающих (в нашем
случае) контролером, мишенью *, копируемой морфемой и
словарным управлением. Требования в терминах компонентов правил
связаны с силой контролера, доступностью мишени и классами
глагольного управления. Требования стиля определяются
стилистическим жанром текста — высоким или низким,
письменным или разговорным. Пропозициональные требования
связаны с дейктическими или как-либо иначе ориентированными
на говорящего прагматическими характеристиками, соотносящими
пропозицию со шкалами времени, референтности, наблюдаемости,
* О понятии контролера и мишени см. статью Д. Джонсона «О реляционных
ограничениях на грамматики» в сборнике «Новое в зарубежной лингвистике»,
вып. XI. М., 1982, с. 53—54. — Прим, перев.
352

с коммуникативной организацией высказывания или с типом
речевого акта. Требования процесса порождения
высказывания связаны со стратегией говорящего в отношении
предотвращения неоднозначности высказывания. Требования к
выходному результату препятствуют разного рода
стилистическим погрешностям.
Можно выделить еще одну группу обусловливающих
факторов — требования в терминах квази-компонентов
правил. Это требования, которые — с точки зрения
поверхностных факторов — могут формулироваться в терминах правил и их
частей, но на уровне глубинного анализа оказываются
мотивированными пропозициональными или другими требованиями.
Требования в собственном смысле сопровождаются указанием
ряда сопутствующих явлений — сугубо частных словарных и
синтаксических требований, которые сами по себе не способны
автоматически определять выбор падежа, но косвенно отражают
другие требования. Все эти явления упоминались в литературе, а
некоторым из них уделялось значительное внимание. В
соответствии с обычным мнением именно такого рода явления определяют
выбор падежа, и именно эта точка зрения оспаривается в
настоящей работе.
Требования в терминах компонентов правил действуют в
определенных пределах более или менее механически. Они не зависят
от говорящего, его речевой ориентации, содержания высказывания.
Остальные четыре типа требований могут быть объединены как
существенно затрагивающие говорящего — его состояние, точку
зрения, пресуппозиции, речевую ситуацию и другие аспекты,
влияющие на отношение говорящего к речевому акту и его
содержанию.
В таблице 1 (с. 353—354) дан перечень факторов,
обусловливающих выбор падежа предикативного имени. Прокомментируем
таблицу 1 в соответствии с порядком следования факторов.
Таблица 1
ОБУСЛОВЛИВАЮЩИЕ ФАКТОРЫ И ИХ ДЕЙСТВИЕ
Требования в терминах компонентов правил
Сила контролера:
1. именительный/косвенный падеж контролера
2. одушевленность/неодушевленность контролера
Доступность мишени:
3. должен/вспомогательный глагол
4. личная/неличная форма глагола
12 Зак. 108

5. Управляющий глагол:
быть/бывать/стать/оказаться/делаться/ (остаться)
Требования в терминах квази-компонентов правил
Синтаксический тип предикативного имени:
6. обстоятельственный/необстоятельственный
7. неуправляемый/управляемый
8. предикативное прилагательное/существительное
9. род: женский в единств, числе/все остальное
Лексико-семантический класс предикативного
существительного:
10. свойство/функция
Контекстная интерпретация предикативного существительного!
11. переносная/буквальная
12. качественная/...
Требования стиля
13. менее формальный/более формальный
(разговорный/письменный) стиль
Пропозициональные требования
Временные:
14. явные: настоящее/прошедшее/будущее
скрытые:
15. .../давнопрошедшее или прошедшее абитуальное
16. .../подразумеваемое изменение состояния
17. Референтность контролера/предикативного имени
Требования наблюдаемости:
18. .../отрицание
19. изъявительное наклонение/другие наклонения
20. характеризующее прилагательное/...
Коммуникативные:
21. .../предикативное имя в составе пресуппозиции
22. порядок слов: неконечная/конечная позиция предикативного
имени
Требования процесса порождения высказывания
23. Одинаковая/неодинаковая потенциальная референтность
подлежащего и предикативного имени
24. Порядок слов: предикативное имя + глагол + подлежащее/...
25. Атрибутивная интерпретация прилагательного/...
Требования к выходному результату
26. Тождество форм прилагательных
27. Различие форм единиц с разными синтаксическими функциями
28. Морфосинтаксический параллелизм
Обозначения: наклонная черта (/) разделяет альтернативы,
перечисляемые в таком порядке: благоприятствует
согласованной форме/творительному падежу;
многоточие (...) означает отсутствие другой
альтернативы
354

ТРЕБОВАНИЯ В ТЕРМИНАХ КОМПОНЕНТОВ ПРАВИЛ
Сила контролера
1. Падеж контролера: именительный/косвенный. Контролер в
косвенном падеже благоприятствует форме творительного падежа
предикативного имени; ср. два примера — в первом
глагол-сказуемое в действительном залоге (контролер в винительном падеже),
во втором — в страдательном залоге (контролер в именительном
падеже) :
Не покупай здесь хлеб. Его здесь обычно продают черствый.
+черствым
Не покупай здесь хлеб. Он здесь обычно продается +чер ст вый.
черствым
Контролер в именительном падеже при глаголе в страдательном
залоге — в сравнении с поведением контролера в винительном
падеже при глаголе в действительном залоге — благоприятствует
падежно согласованной форме предикативного имени.
В тех случаях, когда падеж контролера именительный или
винительный, а другие факторы — типа личная/неличная форма
глагола — не релевантны, употребление падежно согласованной
формы или формы творительного падежа — это вопрос случайного
выбора и предпочтения. Когда же контролер стоит в дательном
падеже, творительный падеж предикативного имени становится
обязательным в большинстве контекстов:
Ему нельзя прийти *пьяному.
пьяным
К исключениям из этой закономерности, когда возможно
согласование предикативного имени при дательном и других косвенных
падежах контролера, относятся конструкции с порядковыми
прилагательными (первый и т. д.), местоимениями сам и один и
обстоятельственными свободными предикативными
прилагательными. Эти случаи отклоняются от той типичной модели, в которой
именительный и винительный падежи ведут себя одинаковым
образом, и предпочтение отдается согласованным формам.
2. Одушевленность контролера (нерегулярный фактор).
Одушевленные контролеры благоприятствуют употреблению
согласованных форм:
Тарелки лежали в шкафу мокрыми.
Мальчик лежал на койке мокрый.
Этот фактор проявлялся только в искусственно придуманных
примерах, полученных в ходе работы с информантами. Текстовых
данных у нас не было. (В работе Gustavsson 1976, 229—230,
использующей только текстовые данные, указывается, что
одушевленность контролера не влияет существенным образом на
форму управляемого прилагательного при связке быть.)
12*
355

Доступность мишени
3. Вспомогательно-модальные предикаты. Модальный предикат
должен допускает согласованную форму прилагательного:
Он должен быть 'веселый,
веселым
Однако согласованная форма является явно стилистически
сниженной. Никакой другой вспомогательный или модальный
предикат не допускает согласованной формы, хотя другие модальные
предикаты — вместе с предикатом должен — допускают краткую
форму прилагательного. Фазовые глаголы допускают только
форму творительного падежа.
Возможность употребления согласованных падежных форм или
кратких форм прилагательных при инфинитиве имеется только у
глагола быть; инфинитивы других глаголов допускают лишь
формы творительного падежа.
4. Личная/неличная форма глагола. Неличные глагольные
формы (инфинитив, причастие, деепричастие) явно благоприятствуют
форме творительного падежа. Например, все неличные формы
глагола быть требуют творительного падежа — за исключением
случая, когда инфинитив при модальном предикате должен допускает
согласованную форму (см. пример выше) ; при этом все личные
формы глагола быть в определенных контекстах допускают
согласованные падежные формы. Для случаев слабого управления
информанты не возражают против согласованных форм при
неличных формах глагола; однако такого рода примеры менее
приемлемы, в текстах они обнаружены не были.
Она хочет прийти туда 'веселая, красивая.
веселой, красивой
Короче говоря, при неличных формах глагола согласованные
падежные формы ограничены довольно узким кругом контекстов
и крайне редко встречаются в текстах, тогда как при личных
формах глагола они встречаются в разнообразном окружении и в
изобилии представлены в текстах.
5. Управляющий глагол. Сам глагол является, по-видимому,
одним из наиболее важных факторов, определяющих падеж
предикативного имени. В таблице 2 указаны пять глаголов,
допускающих согласованные формы в конструкциях с управляемым
предикативным именем. Порядок перечисления глаголов в таблице 2
соответствует, главным образом, частоте, приемлемости и
легкости получения согласованных форм при работе с информантами.
Данный ряд глаголов открывается глаголом быть, часто и легко
допускающим согласованные формы, и завершается глаголом
делаться, редко и неохотно их допускающим. Глаголы расположены
в таблице по убыванию способности подчинять согласованные
формы.
356

Таблица 2
Согласованные формы при сильно управляющих глаголах
Глагол
быть
бывать
стать
оказаться
делаться
Фактор, обусловливающий согласованную форму

детерминатив
{такой
и т. п.)
X
X
X
X
(х)
стиль
X
X
X
X
(х)
лексический
класс

существительного
X
X
X
X
(х)
скрытый
временной
фактор
X
(х)
X
род
X
X
(х)
модальный
предикат
(должен)
X
Обозначения: х = Дачный фактор допускает согласованную форму при данном глаголе.
(х)=Данный фактор допускает согласованную форму при глаголе неохотно,
редко, непоследовательно.
ТРЕБОВАНИЯ В ТЕРМИНАХ КВАЗИКОМПОНЕНТОВ ПРАВИЛ
Синтаксический тип предикативного имени
6. Обстоятельственное vs. необстоятельственное предикативное
имя. Обстоятельственное предикативное имя явно
благоприятствует согласованным падежным формам. Только для
обстоятельственных предикативных имен можно утверждать, что
согласованная форма является немаркированной формой для
прилагательных. Прилагательные могут выступать в согласованной форме
даже при слабо действующем контролере, например при
субъектном посессоре:
У меня еще молодого была интересная жизнь.
7. Управляемое vs. неуправляемое предикативное имя. Для
сильно управляемого имени более вероятна форма творительного
падежа, чем для неуправляемого или слабо управляемого имени.
В приводимых ниже парах примеров противопоставлены
предикативное прилагательное, сильно управляемое глаголом быть, и
слабо управляемое прилагательное. Стиль (несколько
формальный, свойственный письменному языку), скрытые видо-временные
категории и другие факторы сохраняются постоянными. Хотя
глагол быть, сильно управляющий предикативным именем, наиболее
охотно допускает согласованные формы (см. таблицу 2 и
комментарии к ней выше), в данных примерах они обнаруживаются
только в случае слабо управляемых прилагательных:
Он шел веселый.
Он был веселым.
Он стоял неодетый и неготовый.
357

Он был неодетым и неготовым,
+неодет +неготов
(Интерпретация последней пары примеров осложняется тем
обстоятельством, что прилагательные одетый и готовый нормально
выступают в краткой форме.)
Аналогичным образом переходные глаголы
движения-положения допускают согласованные формы слабо управляемых
предикативных имен, а переходные глаголы типа делать допускают
только творительный падеж сильно управляемого предикативного
имени.
Друзья привели его домой раненого.
Цвет делает его привлекательным.
Кроме этих пар, можно указать еще два типа явлений,
свидетельствующих о том, что сильное управление благоприятствует
форме творительного падежа. Во-первых, обстоятельственные
конструкции явно благоприятствуют согласованным формам, и в то
же время эти последние явным образом не управляются глаголом.
Во-вторых, только относительно случаев сильного управления
(точнее, относительно большинства из них, например, при глаголах
типа казаться, делать, считать и т. п.) можно категорично
утверждать, что в них невозможны согласованные формы предикативных
имен. Для всех остальных типов конструкций согласованные
формы возможны — по крайней мере, в определенных контекстах.
8. Часть речи предикативного имени. Предикативное
прилагательное гораздо свободнее допускает согласованную форму, чем
предикативное существительное, которое может согласовываться
по падежу с контролером только при выполнении определенных
семантических, контекстных и стилистических требований. В
следующей минимальной паре предложений прилагательное
допускает обе формы — согласованную и творительный падеж, причем
согласованная форма предпочтительна в большинстве стилей.
Существительное не допускает согласованной формы.
Он был молодой,
молодым
Он был *ребенок.
ребенком
Причастия (за исключением причастий в пассивной
конструкции) ведут себя аналогично прилагательным. Местоимения (за
исключением местоименных прилагательных один и сам,
допускающих согласование в контекстах, где другие формы исключают
согласование) ведут себя аналогично существительным или
прилагательным.
9. Род предикативного прилагательного. Прилагательные
женского рода в единственном числе легко согласуются, тогда как для
прилагательных в мужском или среднем роде, а также во
множественном числе более вероятна форма творительного падежа. Дан*
358

Ное противопоставление проявляется особенно явно для случаев*
мужского vs. женского рода единственного числа.
Он отправился в путь -веселый.
веселым
Она отправилась в путь веселая.
~веселой
Сначала машину взвешивают пустую.
-пустой
Сначала грузовик взвешивают -пустой.
пустым
Вообще говоря, поведение прилагательных множественного
числа копирует поведение прилагательных мужского рода, хотя
здесь есть определенные осложнения. Прилагательные среднего
рода тоже сходны по поведению с прилагательными мужского
рода, хотя более низкая частота встречаемости существительных
среднего рода, в особенности обозначающих живые существа,
затрудняет конструирование минимальных пар и опрос
информантов.
Описанное влияние рода прилагательного на его падежную
форму для многих конструкций может быть легко выявлено на
основе опроса информантов, однако анализ текстов в данной
связи не дал почти никаких свидетельств.
10. Лексико-семантический класс предикативного существитель«
ного. В целом предикативные существительные, описывающие или
характеризующие контролер, легко согласуются по падежу, а
предикативные существительные, называющие функцию контролера,
легко принимают форму творительного падежа. В число лексико-
семантических классов, которые легко согласуются, входят
следующие:
Оценочные и другие квалифицирующие существительные,
слова-эпитеты и т. п.: дурак, добряк, умница, старик, красавица,
весельчак, живчик и др.
Существительные с родовым значением типа человек, мужчина,
девушка и др., используемые в данной конструкции с зависимыми
словами-определителями.
Существительные, обозначающие национальность: американец,
американка, китаец, китаянка и др. (включая
субстантивированные прилагательные типа русский).
В число слов лексико-семантических классов, употребительных
в форме творительного падежа, входят следующие:
Существительные, обозначающие занятие, статус, функцию:
плотник, председатель, учитель, свидетель и др.
Абстрактные и отглагольные существительные: цель, причина,
занятие и др.
Обозначения родственных отношений: брат, отец и др.
В этом случае творит, падеж обязателен при наличии существи-
359

тельного в дательном падеже (Он был мне братом) и
факультативен при наличии притяжательного местоимения или
существительного в родительном падеже (Он был мой брат/моим братом).
Лексико-семантический класс предикативного существительного
особенно значим для выбора его падежной характеристики при
глаголе быть (как правило, в прошедшем времени). Это
иллюстрируют примеры:
Он был дурак.
*дураком
Он был Мучитель,
учителем
11. Переносная интерпретация предикативного
существительного. Согласованная падежная форма предпочитается в тех слу*
чаях, когда существительное употребляется в переносном
значении, как в следующих примерах, взятых из шутливой беседы:
Он был жена.
Он был лошадь.
(Творительный падеж предикативного имени в обоих примерах
означал бы, что данное лицо реально является женой или
лошадью.) Многие существительные имеют словарно закрепленные
оценочные или другие переносные употребления; такие
существительные (ср. лексико-семантический класс, упомянутый в
комментарии 10), требуют согласования.
Он был индюк.
Раньше он был гадкий утенок, но теперь он стал очень
хорош.
Все, все, все его женщины были младше, кроме одной. О, эта
единственная была фрукт! (Ю. Трифонов)
12. Качественная интерпретация предикативного
существительного. Согласованная форма безусловно предпочитается в тех
случаях, когда предикативное существительное, обозначающее
занятие или статус, определяется прилагательным и вся предикативная
именная группа обозначает скорее свойство или качество, чем
функцию или статус. Ср. минимальную пару из прозы В. Ар-
сеньева:
Хутунка еще молодой был шаманом.
Сунцай был незаурядный шаман, и этот дар
унаследовал от своего покойного отца.
Следующие примеры взяты из «Театрального романа» М.
Булгакова:
...Надо сказать, что Рудольфи был замечательным
редактором и попасть к нему в журнал считалось приятным
и почетным.
У Рудольфи сияли глаза. Дело свое, надо сказать, он любил.
Он был настоящий редактор.
Еще примеры из прозы В. Арсеньева:
360

Он успел со всеми перезнакомиться и везде был желанным
гостем.
Впоследствии я узнал, что они были старые знакомые.
В последней паре предложений именная группа старые знакомые
представляет собой общее описание определенных людей, тогда
как именная группа желанный гость описывает, как было
встречено определенное лицо (и следовательно, его статус) в
некотором селении по некоторому поводу. В этом примере значение
предикативного существительного имеет больший вес, чем скрытые
видо-временные факторы, поскольку общий, вневременной смысл
высказывания нормально благоприятствует форме творительного
падежа, а специфичная временная отнесенность высказывания —
согласованной форме.
Еще одна минимальная пара, полученная от информантов:
Он был учителем.
Он был способный учитель.
13. Требования стиля. Более высокий стиль (формальный,
книжный, технический или письменный язык вообще)
благоприятствует форме творительного падежа; более низкий стиль
(неформальный, нестандартный, разговорный; разговорная речь вообще)
благоприятствует падежному согласованию. Стилевой жанр
обычно называется информантами в качестве главного фактора;
иногда информанты упоминают стиль даже в тех случаях, когда
противопоставление падежей невозможно. При прочих равных
условиях приводимые ниже предложения различаются стилевым
жанром; жанр может подавлять остальные факторы как при
восприятии, так и при производстве высказываний.
Он был грустный [менее формально].
грустным [более формально]
ПРОПОЗИЦИОНАЛЬНЫЕ ТРЕБОВАНИЯ
Временные характеристики
14. Явные характеристики: настоящее, прошедшее, будущее.
По возрастанию степени благоприятствования форме
творительного падежа временные граммемы русского глагола располагаются
в таком порядке: настоящее, прошедшее, будущее время. Данная
временная шкала явным образом и в полном объеме влияет на
выбор падежа предикативного имени только для глагола быть,
В настоящем времени, либо при обычной нулевой форме глагола-
связки, либо при эмфатической форме есть, форма творительнрго
падежа приводит к грамматической неправильности:
Он ^председатель.
Он и есть у ^председателем,
361

В прошедшем времени возможны оба падежа, а их выбор
определяется другими факторами:
Он был грустный,
грустным
В будущем времени также возможны оба падежа; все же
варианты с творительным падежом информантами предпочитаются и
более частотны в текстах. Кроме того, некоторые факторы,
благоприятствующие согласованию в прошедшем времени, не
оказывают влияния на выбор падежа в будущем времени (например,
большинство пропозициональных требований); и, хотя фактор
снижения стиля благоприятствует согласованию и в будущем
времени, и в прошедшем, все же в будущем времени фактор стиля
имеет значительно меньший вес в плане обусловливания
согласованной падежной формы.
Для других управляющих глаголов, допускающих
согласование, релевантна лишь часть полной временной шкалы глагола.
Глагол бывать не имеет формы будущего времени, а в прошедшем
времени редко подчиняет предикативные имена. Для глаголов
стать и оказаться случаи согласования отмечены только для форм
совершенного вида, исключающих настоящее время: все примеры
согласования для этих глаголов, кроме одного, содержат формы
прошедшего времени, что говорит в пользу приведенной выше
иерархии времен. Глагол делаться допускает согласование лишь
маргинально; обнаруженные в текстах примеры с данным
глаголом содержат только формы прошедшего времени совершенного
вида или настоящего времени.
Факты влияния грамматического времени на выбор падежа
в случае неуправляемых предикативных имен в нашем материале
отсутствуют.
Скрытые видо-временные параметры
Здесь можно указать две группы противопоставлений.
15. Давнопрошедшее и прошедшее абитуальное. Это
регулярные, довольно часто выражаемые, скрытые временные категории
в русском языке. Общим для них является то, что обе они имеют
в качестве исходного временного пункта повествовательный
контекст в прошедшем времени и предполагают последующее
изменение общей ситуации. Во всех стилях эти две категории
обусловливают употребление творительного падежа предикативного
имени. В приводимой ниже минимальной паре, полученной у
информанта, противопоставлены простое аористное прошедшее
время (именительный падеж) и прошедшее абитуальное
(творительный падеж) :
Вчера он был веселый.
В детстве он был веселым,
362

Приведем примеры из текстов, содержащие формы творительного
падежа:
Андрей был с ней ласковым, называл кровиночкой... (В.
Распутин)
Изба была крепкой, не знающей веку, но в свое время
недосмотрели и дали осесть углу... (В. Распутин)
Прежде мы были плясивыми да гульливыми, а нонь
совсем обезножели (Б. Ларин).
Так, город был большим...
[из рассказа экскурсовода о Пскове XVI века]
Он был молодым, когда мы вместе с ним ходили на охоту
(В. Арсеньев).
Когда прошедшее время имеет аористное значение,
употребляется форма именительного падежа.
Спуск с куполообразной горы был сначала пологий, но
потом сделался крутым (В. Арсеньев).
Котомки наши были почти пустые, но нести их было
тяжелее, чем наполненные в начале дороги (В. Арсеньев).
У них и физический облик был несколько иной (В. Арсеньев).
Берег напротив острова был широкий, открытый и успел
подсохнуть (В. Распутин).
В научной и публицистической прозе аористное прошедшее
время не встречается. В данных стилях любой глагол в
прошедшем времени обычно просто относит действие к прошлому и
обозначает, таким образом, положение вещей, не свойственное
последующим периодам времени. В этих стилях все прилагательные
при глаголе быть в прошедшем времени обычно стоят в
творительном падеже.
Знание родной истории было очень высоким в древней
Руси... (Д. Лихачев)
Знаний было мало, поэтому выводы были категоричными
(Симченко).
Трудно, однако, понять, почему эти элементы были едиными
у народов явно различного происхождения. И говорили-то
эти народы на разных языках, и по физическому типу были
разными, а культура очень похожая (Симченко).
Употребление форм относительного прошедшего времени в
повествовательном тексте не сводится исключительно к
давнопрошедшему и прошедшему абитуальному. В следующем примере
словоформа был относится к тому состоянию рассказчика, которое
следует за временной точкой отсчета повествования
(давнопрошедшее и прошедшее абитуальное предшествуют этой временной
точке). В этом примере значение словоформы был близко
значению стал.
Через пять минут я был таким же мокрым, как если бы
окунулся с головой в реку (В. Арсеньев).
363

16. Подразумеваемое изменение состояния. Некоторые не
вполне последовательные ответы информантов свидетельствуют
о том, что наличие пресуппозиции изменения состояния
контролера может благоприятствовать форме творительного падежа.
Следующая пара примеров на первый взгляд иллюстрирует
влияние вида на выбор падежа:
Машину взвешивают пустую.
-пустой
Машину взвесили "пустую,
пустой
Однако информант, предложивший эти примеры, настаивал на
том, что выбор падежа здесь не обусловливается механически
временем или видом глагола, а определяется общим смыслом
высказывания: во втором примере подразумевается
предшествующее состояние машины, которая содержала определенный груз,
тогда как первый пример просто описывает отсутствие груза в
машине и не содержит дополнительных пресуппозиций.
Большинство информантов были единогласны в интерпретации следующей
пары предложений, но лишь немногие смогли сформулировать
соответствующее смысловое различие:
Милиция привела его домой пьяного.
Друзья привели его домой пьяным.
Я интерпретирую данное смысловое различие следующим
образом. В первом предложении говорится о том, что милиция нашла
некоторого человека пьяным на улице и привела его домой. Во
втором предложении говорится о том, что друзья выпивали вместе
с ним, видели, как он становился пьяным, или напоили его, а
затем привели его домой. Здесь подразумевается переход человека
в состояние опьянения, то есть изменение состояния.
17. Референтность. Более высокая относительная референтность
контролера благоприятствует падежному согласованию
предикативного имени; более высокая относительная референтность
предикативного имени благоприятствует форме творительного
падежа. Предложения с местоимением это в качестве подлежащего
иллюстрируют первый случай. Когда функция это сводится к
простой идентификации и в тексте для него нет антецедента,
употребляется только согласованная форма.
Это оказались удэхейские дети (В. Арсеньев).
Когда это употребляется как анафорическое местоимение, а
предложение содержит его антецедент, в большинстве контекстов
используется форма творительного падежа:
Это оказалось новостью для всех.
Поскольку употребления это первого типа являются чисто
референтными (в спонтанной речи часто дейктичными), а
употребления второго типа — анафорическими, выбор падежа может быть
предсказан на основе референтности контролера. С другой сто-
364

роны, когда и субъектное и предикативное имена являются
существительными (неместоименными) и, следовательно, потенциально
референтны, творительный падеж предпочитается в случае более
высокой референтности предикативного имени. Когда оба имени
потенциально референтны, любое из них может стоять в
творительном падеже, а соответствующие предложения по смыслу
почти не отличаются друг от друга:
Первые русские, которые пришли на эту землю, были
земледельцами.
Первыми русскими, которые пришли на эту землю, были
земледельцы.
Здесь обе именные группы — первые русские и земледельцы —
могут быть референтными или обозначать некоторый статус.
Однако в следующем примере именная группа древние русские
интерпретируется лишь в референтном смысле; поскольку она не
обозначает статус, она не может стоять в творительном падеже:
Древние русские были земледельцами.
* Древними русскими были земледельцы.
Требования наблюдаемости события
(evidential conditions)
Требования этой группы связаны с оценкой говорящим
истинности высказывания или его применимости для описания
соответствующей ситуации, к источникам знания говорящего и т. п.
В тех случаях когда уместность высказывания, его применимость,
адекватность и т. п. ослаблены, предпочитается форма
творительного падежа.
18. Отрицание. Во всех конструкциях наличие отрицания явным
образом благоприятствует форме творительного падежа.
Например, в случае оценочного предикативного имени дурак, которое
обычно стоит в именительном падеже, отрицание требует
творительного падежа:
Он был дурак.
Он не был дураком.
Приведем пример со свободным необстоятельственным
предикативным прилагательным (где женский род благоприятствует
согласованию) :
Машину взвешивают пустую.
-пустой
Машину не взвешивают -пустую.
пустой
19. Наклонение. Изъявительное наклонение благоприятствует
согласованию; остальные наклонения — творительному падежу.
Повелительное наклонение требует краткой формы прилагатель-
365

ного, хотя некоторые информанты допускают и форму
творительного падежа; именительный падеж здесь неприемлем.
Будь осторожен!
Будь ?веселый!
веселым
Сослагательное наклонение благоприятствует творительному
падежу; впрочем, согласованная форма тоже не исключалась
информантами, однако здесь она считается стилистически сниженной
по сравнению с конструкциями в изъявительном наклонении.
Он был бы -веселый, если бы в жизни у него все шло гладко.
веселым
Конструкции, выражающие значения, близкие к значениям
косвенных наклонений, благоприятствуют творительному падежу, в
том числе даже те конструкции, которые носят явно разговорный
характер:
Добро бы он еще богатым был, а так ведь нищий!
Это обстоятельство позволяет объяснить эффект будущего
времени, если рассматривать будущее время как категорию
наклонения (как это делается, например, в работе Jakobson 1971b).
20. Характеризующие прилагательные. Когда прилагательное
обозначает некоторое объективное свойство, более вероятно
употребление формы творительного падежа; когда оно обозначает
субъективно воспринимаемое или наглядно характеризуемое
качество предмета, более вероятно употребление согласованной
формы. Два следующих примера составляют минимальную пару.
Первый пример — с формой творительного падежа — опирается
на исторические источники; второй — с формой именительного
падежа— представляет собой свидетельство самого автора.
Октябрь 1869 года был на редкость холодным и
дождливым (Ларичев).
Лето в 1906 г. было дождливое (В. Арсеньев).
Аналогичным образом, в следующей паре первый пример
представляет собой научное суждение о некотором физическом
свойстве материи, а второй пример характеризует свойство течения,
наблюдавшегося автором.
Следует заметить, что с космогонической точки зрения нет
уверенности в том, что протопланетное облако было горячим.
Течение в реке было весьма быстрое... (В. Арсеньев)
В нижеследующей паре форма творительного падежа в первом
примере объективно описывает движения самого автора, а во
втором примере форма именительного падежа наглядно
характеризует движения некоторого лица в авторском восприятии.
Поэтому движения мои были до крайности медленными
(В. Арсеньев).
Ходил Георгий быстро, не сгибая ноги в коленном суставе.
Движения его были рассчитанные, машинные (Якубовский).
366

В текстах эта характеризующая функция прилагательных
коррелирует с их лексическим значением: прилагательные,
обозначающие воспринимаемые, в особенности видимые признаки, наиболее
часто стоят в именительном падеже, в прочих случаях
прилагательные чаще стоят в творительном падеже. Таким образом,
употребление форм творительного падежа предпочтительно в
объективных утверждениях, тогда как употребление согласованных
форм естественно для субъективной характеристики
воспринимаемых признаков и наглядного выражения специфики описываемого
события.
Коммуникативная организация высказывания
21. Подразумеваемая синтаксическая роль. Существует
определенный тип предложений тождества, в которых лексическое
содержание предикативного имени составляет новую информацию,
а сам факт, что данное имя выполняет синтаксическую функцию
предикативного имени, относится к старой информации. В
подобных предложениях контролер и глагольная часть сказуемого
относятся к старой информации и с точки зрения их лексического
содержания, и с точки зрения их синтаксической роли. В таких
примерах предпочитаются формы творительного падежа, тогда
как в предложениях тождества другого рода используются
согласованные формы. Приведем минимальную пару с глаголом быть:
Следующая деревня и была Гончаровкой.
Следующая деревня была Гончаровка.
*Гончаровкой
В первом примере предикативное имя несет новую информацию
(что отмечено частицей и). Во втором примере, где
предикативное имя не несет новой информации, форма творительного
падежа невозможна. Для этих двух предложений возникает
дополнительный вопрос о разграничении подлежащего и
предикативного члена: следующая деревня представляет собой подлежащее
в первом предложении и предикативный член во втором.
Приведем аналогичную пару предложений, в которых синтаксические
отношения неизменны:
Это и называется велосипедом.
Это называется велосипед.
*велосипедом
22. Порядок слов. Можно указать несколько случаев, когда
порядок слов влияет на выбор падежа предикативного имени или
как-то соотносится с подобным выбором. В работе
Gustavsson 1976, § 6, обнаружено, среди прочего, что различные
препозитивные прилагательные при связке быть чаще стоят в
именительном падеже, чем постпозитивные; эту корреляцию он
объясняет стилистическими факторами, относя препозитивные дополне-
367

ния в русском языке к сфере разговорной речи. Ряд явлений,
связанных с порядком слов, относится к требованиям процесса
порождения высказывания: форма творительного падежа
предикативного имени снимает неоднозначность определения
синтаксических отношений «подлежащее» и «предикативное имя» в
обсуждаемых ниже примерах с инвертированным порядком слов.
Порядок слов соотносится с типом конструкции: обстоятельственные
предикативные имена (благоприятствующие согласованию) часто
предшествуют глаголу, тогда как необстоятельственные
неуправляемые предикативные имена (благоприятствующие
творительному падежу) обычно следуют за глаголом. Тем не менее в ряде
случаев соотношение порядка слов и падежа предикативного
имени не поддается объяснению с помощью этих факторов и, по-
видимому, связано с коммуникативной организацией
высказывания. В конструкциях типа «ИГ быть ИГ», где две ИГ имеют
разную потенциальную референтность, предикативный член может
стоять в именительном падеже, если он предшествует глаголу:
Первый город в нашей программе был Иркутск,
но в постпозиции при данных условиях обнаруживается только
форма творительного падежа:
Следующий день был последним днем июля.
В случае порядковых прилагательных позиция внутри
предложения обусловливает согласованную форму, а начальная или
конечная позиция прилагательного в предложении обусловливает
форму творительного падежа. Предпочтение творительного
падежа в начальной позиции будет объяснено ниже с помощью
требований процесса порождения высказывания, а творительный падеж
в конечной позиции еще ждет своего объяснения:
Он пошел первым.
В ряде конструкций предикативное прилагательное,
завершающее элементарное простое предложение, стоит в творительном
падеже, если оно является к тому же конечным во всем
предложении, но склонно принимать согласованную форму при наличии
сочинительной цепочки:
Он встал из-за стола голодным.
Он встал из-за стола голодный и пошел на кухню.
Мои информанты не всегда могли дать надежные и
убедительные объяснения для фактов, связанных с коммуникативной
организацией, а анализ текстов дает слишком мало материала
для содержательных обобщений. Поэтому нижеследующие
рассуждения носят сугубо гипотетический характер.
Конечная позиция в предложении — это обычная позиция новой
информации высказывания. Неконечная позиция ассоцируется с
экспрессивной эмфазой (не обязательно на новой информации),
с темой высказывания, со старой информацией. Тогда
соотношение того или иного порядка слов и падежа, возможно, следует из
368

корреляции новой информации с формами творительного падежа,
описанной в предшествующем разделе.
Употребление согласованной формы в случае конечной
позиции прилагательного в составе простого предложения, но не в
составе целого предложения, возможно, соотносится с новой
информацией высказывания, но более косвенным образом. В
идеальном случае предложение передает только одну «порцию» новой
информации. Употребление согласованной формы при наличии
дальнейшего сочинительного распространения данного простого
предложения наводит на мысль о том, что причина, по которой
прилагательное не может полноценным образом выражать новую
информацию, коренится в слишком большом количестве
дополнительной новой информации, выражаемой предложением в целом.
И на самом деле, возвращаясь к последней паре примеров, мы
видим, что первый пример (Он встал из-за стола голодным) легко
можно понять как сообщение, несущее единую нечленимую
порцию информации о том, в каком состоянии встал из-за стола
герой повествования. Второй пример не может быть
интерпретирован подобным образом; в нем просто развертывается
последовательность событий.
Короче говоря, разнообразные корреляции конечной позиции в
предложении и употребления творительного падежа, возможно,
отражают корреляцию новой информации и творительного падежа.
Для подтверждения этого необходимы дальнейший анализ
текстового материала и опрос информантов в атмосфере
непринужденной разговорной речи.
Требования процесса порождения высказывания
Творительный падеж позволяет снять неоднозначность
синтаксических отношений в тех случаях, когда согласование может
привести к интерпретации предикативного имени как подлежащего«
Это не является общим средством снятия неоднозначности: за
исключением одного частного случая, это средство не используется
для предотвращения интерпретации предикативного
прилагательного как определения, которая возникает гораздо чаще, чем
неоднозначность типа «подлежащее — предикативный член».
23. Распределение потенциальной референтности. Как уже было
указано выше для требования 17, в конструкциях типа «ИГ быть
ИГ», где обе ИГ имеют одинаковую потенциальную референтность,
используется форма творительного падежа предикативного
имени— независимо от того, какая по порядку ИГ является
предикативным членом; творительный падеж выступает здесь как средство
снятия неоднозначности.
24. Порядок слов. Цепочка слов типа «предикативное имя +
+ глагол + подлежащный контролер» могла бы породить неодно-
369

значность, если бы в ней использовалась согласованная форма:
тогда предикативное имя могло бы интерпретироваться как
подлежащее, а глагол — как сказуемое, согласующееся с ним. Таким
образом, употребление творительного падежа в случае
предикативных прилагательных в начальной позиции предложения
является, очевидно, средством снятия неоднозначности.
Первым пошел Иван.
Если бы здесь использовалась согласованная форма, цепочка
Первый пошел могла бы интерпретироваться как
последовательность «подлежащее + сказуемое».
25. Атрибутивная интерпретация прилагательного. Только в
одном случае информант признал, что форма творительного падежа
придает прилагательному однозначный статус предикативного
имени. Поскольку личные местоимения в русском языке не могут
подчинять прилагательные в качестве определений, согласованная
форма во втором примере ниже не может интерпретироваться как
определение. В первом примере творительный падеж
прилагательного предотвращает интерпретацию сочетания молоко ... кислое
как определительного сочетания.
Молоко специально продается кислым.
Оно специально продается кислое.
Согласование в первом предложении могло бы привести к
неоднозначности:
Молоко специально продается кислое.
ТРЕБОВАНИЯ К ВЫХОДНОМУ РЕЗУЛЬТАТУ
26. Тождество форм прилагательных. Предикативные
прилагательные в составе сочинительной цепочки должны иметь одну и
ту же форму. Мы не обнаруживаем цепочек следующего типа:
*Он был молодой и веселым.
*Он был молодым и весел.
Поскольку условия, определяющие падеж, применяются к
целому предложению, представляется маловероятным порождение
цепочки, содержащей форму творительного падежа и
согласованную форму. Это условие релевантно прежде всего для выбора
краткой или полной формы прилагательного в том случае, когда
для конкретного прилагательного возможности формообразования
ограничены: прилагательное с дефектной парадигмой, у которого
нет тех или иных форм, может навязывать членам содержащей
его сочинительной цепочки единственно возможную форму
(Чернов 1970; Gustavsson 1976, 212 и сл.).
Данное условие не применяется к формам, отличным от
формы творительного падежа, согласованной формы и краткой формы
прилагательного. Существует много примеров, аналогичных ни-
370

жеследующему, в котором в одну сочинительную цепочку входят
форма родительного падежа, краткое прилагательное и
предложные группы.
Он был высокого роста, немного сутуловат, с черными
помутневшими глазами и с длинною редкою седою бородой
(В. Арсеньев).
27. Различие форм единиц с разными синтаксическими
функциями. Когда ИГ, имеющие разные синтаксические функции, со-
полагаются в предложении, их формы должны различаться. В
следующем примере форма творительного падежа у предикативного
прилагательного невозможна из-за последующего
существительного в творительном падеже, управляемого данным
предикативным прилагательным:
Он вернулся одетый солдатом.
*одетым
28. Морфосинтаксический параллелизм, В случае
параллельных коррелятивных предложений в составе одного целого
существует тенденция постановки предикативных имен в одной и той
же форме:
Насколько подъем был крутым со стороны Тетюхе, настолько
он был пологим со стороны Имана (В. Арсеньев).
Форма творительного падежа крутым в первом простом
предложении мотивируется скрытыми видо-временными факторами;
форма творительного падежа пологим во втором простом
предложении иллюстрирует действие требования к выходному
результату, а именно требования параллелизма. В обычном контексте
это прилагательное стояло бы в именительном падеже, поскольку
это прилагательное характеризующее, а прошедшее время глагола
имеет здесь простое аористное значение.
Сопутствующие явления. Следующие четыре фактора
проявляются в тексте непосредственно; они обнаруживают
последовательную корреляцию с выбором падежа, по крайней мере в
текстовом материале. Большая часть этих факторов рассматривалась
в предшествующей литературе. Ни один из них сам по себе
механически не определяет морфологическую форму предикативного
имени; однако каждый из них связан с тем или иным
обусловливающим фактором из числа упомянутых выше, и именно эти
последние реально отвечают за выбор падежа.
Адъюнкты. Наличие адъюнкта — слова, синтаксически
зависящего от предикативного имени или глагола, — часто
сопровождается несогласованной формой предикативного имени.
(Прилагательные, управляющие дополнениями, обычно выступают в краткой
форме.) В просмотренном мною корпусе текстов не
обнаруживается явной корреляции между наличием адъюнктов и
творительным падежом, хотя в нем встречаются примеры, о которых
информанты говорят, что наличие адъюнкта не только благопри-
371

ятствует форме творительного падежа, но даже требует ее.
Рассмотрим пример, взятый из текста, и реакцию информантов на
альтернативные варианты:
.„только дубняки стояли еще одетыми в свой наряд,
поблекший и полузасохш1 2... (В. Арсеньев).
Приведем примеры, подученные у информанта:
Дубняки стояли одетые,
одетыми
Дубняки стояли *одетые в свой наряд,
одетыми в свой наряд
Форма творительного падежа предпочтительна при наличии
адъюнкта потому, что она не обладает в достаточной степени
характеризующей функцией (силой). Когда имеется адъюнкт, все
выражение одетыми в свой наряд несет новую информацию.
Прилагательное одетыми никак специально не выделено и фактически
десемантизировано, однако оно присутствует более или менее
обязательно ввиду наличия существительного наряд. Это
прилагательное не может быть характеризующим отчасти вследствие
его десемантизации, а отчасти вследствие того, что в текстовом
примере существительному наряд приписываются особые свойства
(выражаемые прилагательными поблекший и полузасохший,
характеризующими наряд).
Предложенное объяснение связи между падежной формой
предикативного имени и наличием адъюнкта только интерпретирует
эту связь: оно служит лишь для выявления различий в
конкретных парах языковых примеров, но не предсказывает выбор
падежной формы. Тот же информант предложил другой пример,
структурно параллельный ряду предшествующих примеров
(неодушевленный контролер, глагол положения, аористное значение
прошедшего времени, предикативное прилагательное,
этимологически являющееся пассивным причастием, адъюнкт вида «в +
существительное в винительном падеже»), но содержащий
согласованную форму:
Сыр лежал завернутый в бумагу.
Не ясно, чем определяется здесь употребление согласованной
формы— то ли относительной свободой компонентов в составе
сочетания лежал завернутый в бумагу (по сравнению с более жесткой
связью в составе сочетаний типа стояли одетыми в свой наряд),
то ли спецификой лексического значения самого прилагательного.
Во всяком случае, ясно, что наличие адъюнкта механически не
обусловливает однозначный выбор творительного падежа. В
подтверждение этого наблюдения можно привести следующую пару
примеров, уже обсуждавшихся выше в связи с требованием 12:
Впоследствии я узнал, что они были старые знакомые...
Он успел со всеми перезнакомиться и везде был желанным
гостем.
372

Во втором примере, с предикативным именем в форме творитель*
ного падежа, при глаголе имеется адъюнкт везде. Однако, как
было указано выше, форма творительного падежа определяется
здесь семантической функцией существительного (и возможно,
поддерживается скрытыми видо-временными факторами), а не
наличием адъюнкта.
Ограничительные слова. Ограничительные слова типа на-
столько, так, такой, в особенности, сопровождаемые последующим
предложением с союзами что или чтобы, благоприятствуют
формам творительного падежа или кратким прилагательным.
Согласованные формы тоже вполне допускаются в ответах информантов,
но в текстах они не были обнаружены:
Неожиданно для себя Полина рассмеялась — настолько
нелепым было сказанное Люсьен (Лапин).
Походило на то, что день специально выдался таким
незаметным и укромным, чтобы без боязни всходила из
темноты трава.., (В. Распутин).
Подобные ограничительные слова не сопоставимы с наглядными
характеризующими прилагательными, поскольку они фокусируют
внимание читателя скорее на причинных связях, чем на том или
ином специфическом свойстве описываемого события. Это
означает, что роль таких детерминативов сводится к
пропозициональным требованиям.
Детерминатив степени. Во многих типах конструкций
атрибутивные слова типа какой-то, такой, совсем, очень благоприятствуют
согласованию:
Он пришел пьяный,
пьяным
совсем пьяный
*совсем пьяным
Он погиб *молодой.
молодым
такой молодой!
Он оказался *мошенник.
мошенником
такой мошенник — кто бы мог подумать!
Первый пример принадлежит к такому типу конструкций, в
котором возможны обе формы — согласованная и творительный падеж;
наличие атрибута исключает последнюю форму. В двух последних
примерах представлены конструкции, в которых согласованная
форма невозможна; однако при появлении атрибута она становится
возможной.
Подобные детерминативы часто ассоциируются с
характеризующим значением, благоприятствующим согласованию. Кроме того,
здесь имеется корреляция со стилем высказывания:
детерминативы сами по себе носят отчетливо разговорный характер; за
373

исключением прилагательного какой-то, детерминативы склонны
обращать повествовательные высказывания в восклицательные, что
является признаком разговорного русского языка, а не
письменных текстов. (В работе Gustavsson 1976, 199 сообщается, что
все примеры, содержащие наречие совсем, были обнаружены в
устной речи.)
Сочиненные предикативные прилагательные. Цепочка, состоящая
из двух или большего числа сочиненных предикативных
прилагательных, благоприятствует согласованию. Приведем минимальную
пару примеров из одного текста:
Снег был сухой, рассыпчатый, желтоватый.
А туман был очень густым (Панков).
Та же тенденция обнаружилась при опросе информантов: в
ответ на просьбу дать пример с согласованной формой информанты
часто отвечали цепочками сочиненных прилагательных. Причина
этой тенденции кроется опять же в характеризующем эффекте
сочиненных групп. Изображение описываемого события,
составляющее функцию характеризующих высказываний,
осуществляется, в частности, перечислением ряда воспринимаемых признаков
предмета; в объективных, нехарактеризующих высказываниях
просто сообщается о релевантных свойствах объектов, о которых
идет речь, и о следствиях этих свойств — без
наглядно-визуального подкрепления.
Согласование типично в тех случаях, когда контролер является
абстрактным существительным с адъюнктом-посессором.
Подобные конструкции обычно имеют атрибутивные перифразы, они
описывают постоянное состояние или свойство посессора. В
следующих примерах адъюнктами-посессорами являются местоимение ее
и сочетание этого первобытного человека.
Она больше Котельной, но состояние ее тоже было
незавидное (Арсеньев).
Воззрения на природу этого первобытного человека были
анимистические, и поэтому все окружающее он очеловечивал
(Арсеньев).
* * *
Независимо от стилистического жанра текста и от того, носит
он повествовательный характер или характер разъяснения,
преимущественное употребление именительного или творительного
падежа может характеризовать индивидуальный стиль автора.
Частота употребления того или иного падежа в тексте значительно
варьирует от автора к автору. Однако ни один из авторов не
обнаружил значительного отклонения от указанных выше принципов.
Очевидно, однако, что авторы различаются не столько
предпочтением того или иного падежа, сколько склонностью к употреблению
тех или иных типов конструкций. Так, Тэффи часто использует
374

одиночные характеризующие прилагательные; у В. Распутина
богато представлены цепочки сочиненных прилагательных,
включающие многочисленные характеризующие прилагательные; у
некоторых писателей, например у авторов научно-фантастических
произведений, редко встречаются характеризующие высказывания;
у В. Шукшина мы находим вообще довольно мало предикативных
имен. Из всех обследованных нами авторов наибольшее
разнообразие и наивысшая частота предикативных имен характерны
для В. Арсеньева, которому также свойственно наиболее
последовательное соблюдение весьма тонких требований выбора падежа.
Не все типы конструкций одинаково чувствительны ко всем
обусловливающим факторам. Очевидно, что для глаголов,
которые сильно управляют определенным падежом (например, для
глаголов казаться и считать, требующих творительного падежа),
прочих возможностей просто не существует. Другие глаголы, хотя
и не требуют столь же категорично творительного падежа, все же
отдают ему достаточно явное предпочтение, и к ним применимы
лишь немногие из указанных выше условий. Например, глагол
стать допускает согласование только тогда, когда действуют
совместно три условия: предикативное имя является
прилагательным, видо-временное значение — прошедшее аористное (а вид —
совершенный), а стиль текста — явно разговорный. Кроме того,
либо имеется эмфатический атрибутивный адъюнкт типа совсем
или такой, либо прилагательное носит явно характеризующий
характер.
Экий ты какой стал! (В. Шукшин)
Говорят, что богатые сильно стали (В. Распутин).
Скоро зацветут цветочки. Березы станут зеленые (В.
Шукшин).
Тексты Арсеньева не обязательно отличаются какой-либо особой
разговорностью стиля, однако другие условия должны
соблюдаться.
Комары стали какие-то желтые, холодные и злые.
Во всех прочих контекстах при этом глаголе употребляется
предикативное прилагательное в творительном падеже.
Наибольшее разнообразие обусловливающих факторов
наблюдается в конструкциях с глаголом быть в прошедшем времени, в
конструкциях типа Он шел веселый и в некоторых конструкциях
с неуправляемыми прилагательными. Например, в случае
словоформы был одушевленность/неодушевленность контролера
(требование 2) не имеет значения для выбора падежа предикативного
имени, а для конструкций типа Он шел веселый этот фактор
существен. Лексема должен благоприятствует согласованию (в
противоположность другим модальным и вспомогательным словам)
только при наличии инфинитива быть. Влияние отрицания,
благоприятствующего форме творительного падежа, может проявиться
375

лишь в таком контексте, который при отсутствии отрицания
благоприятствует согласованию. Перечень подобных явлений можно
легко продолжить. Ясно, что мы еще не охватили исчерпывающим
образом все типы взаимодействия между обусловливающими
факторами, которым еще предстоит дать объяснение.
Многие из указанных обусловливающих факторов определяют
выбор краткой или полной формы прилагательного. Это
противопоставление значимо для 11 из 28 факторов: падеж контролера
(требование 1), личная/неличная форма глагола (4),
управляющий глагол (5), конструкция с управлением vs. без
управления (7), род предикативного прилагательного (9), стиль текста
(13), давнопрошедшее и прошедшее абитуальное (15), референт-
ность (хотя и другого типа по сравнению с условием 17),
наклонение (19), наблюдаемость (хотя и несколько другого типа по
сравнению с условиями 18—20) и тождество форм
прилагательных (26).
ДЕЙСТВИЕ ОБУСЛОВЛИВАЮЩИХ ФАКТОРОВ: ИЛЛЮСТРАЦИЯ
В последнем разделе нашей работы мы покажем действие
12 факторов (см. таблицу на с. 353—354), влияющих на выбор
падежа предикативного имени в конструкциях типа Он шел веселый.
Ввиду того что в текстовом материале богато проявляются
лишь факторы, обусловливающие выбор падежа при глаголе
быть, материал для конструкций типа Он шел веселый пришлось
в основном извлекать в ходе опроса информантов. Это связано,
очевидно, с тем, что конструкции типа Он шел веселый
выполняют в тексте по преимуществу одну функцию: они используются
для передачи характеризующих значений и наглядного
изображения описываемой ситуации; эта функция столь явно
благоприятствует согласованию, что в сфере этой конструкции почти нет
падежного варьирования. Однако некоторые факторы, носящие
регулярный характер, можно выявить на основе опроса
информантов. В связи с этим полученным у информантов материалом
возникает ряд проблем его интерпретации, и эти проблемы
необходимо перечислить. Во-первых, не все информанты одинаково
оценивают одни и те же примеры; следовательно, какие-то из
обусловливающих факторов должны быть признаны нерегулярными
и случайными. Во-вторых, даже регулярные факторы,
обнаруженные в языковом материале информантов, иногда выглядят
довольно неестественно. Это подтверждается тем обстоятельством,
что иногда суждение о приемлемости примеров той или иной
минимальной пары, иллюстрирующей действие некоторого фактора,
менялось на противоположное тем же информантом при
интерпретации другой минимальной пары, иллюстрирующей действие дру-
376

гого фактора. Например, именительный падеж оценивался низко
при глаголе с общим вневременным значением, когда последний
был противопоставлен специфическому аористному временному
значению (поскольку второй контекст благоприятствует
согласованной форме, а первый — форме творительного падежа); но если
в соответствующем высказывании разворачивалась яркая
наглядная характеристика картины действительности, отдавалось
предпочтение той же самой форме именительного падежа в том же
примере (поскольку характеризующее значение благоприятствует
согласованию). Подобное поведение информантов свидетельствует
о психологической реальности и, следовательно, теоретической
значимости именно языковых противопоставлений, различий, а не
положительных явлений; это поведение служит серьезным
эмпирическим подтверждением для соссюровской концепции языка.
Однако оно осложняет интерпретацию конкретных примеров,
которые представляются противоречащими друг другу, и ставит
вопрос о том, является ли анализируемый объект действительно
языком,— или же он сводится к размышлениям информантов о языке.
На подобные вопросы здесь ответы дать невозможно, и я
упоминаю их только как достойные дальнейшего изучения.
Для выбора падежа предикативного имени в конструкциях
типа Он шел веселый, содержащих глагол движения и
прилагательное, релевантны следующие обусловливающие факторы.
1. Косвенный падеж контролера. Творительный падеж
предпочитается при наличии контролера в винительном падеже при
переходном глаголе. Для одного информанта аккузативный
контролер в качестве обусловливающего фактора превосходит по
значимости видо-временной фактор, вызывая форму творительного
падежа для всех видо-временных значений:
Жена привела его домой -пьяного.
пьяным
Жена приводит его домой -пьяного.
пьяным
Впрочем, информанты весьма отличаются друг от друга своими
языковыми пристрастиями. Для нескольких информантов
винительный падеж в первом примере ничуть не хуже творительного,
а один информант предпочел здесь именно винительный падеж.
Большинство информантов предпочитали винительный падеж в тех
случаях, когда у соответствующего примера не было
противопоставленного коррелята с прилагательным, которое контролируется
подлежащим; см. ниже.
Когда непереходный инфинитив подчиняется переходному
глаголу, подчиненное инфинитиву предикативное имя не согласуется
по падежу с контролером в форме винительного падежа:
Заставили его идти *босого.
босым
377

Заставили ее сидеть *одетую.
одетой
2. Одушевленность/неодушевленность контролера. Это весьма
нерегулярный фактор, релевантный только для рассматриваемого
типа конструкций; он проявился в материале, полученном только
от одного информанта. Соответствующие примеры были
приведены выше.
4* Личная/неличная форма глагола. Даже в случае контролера
в именительном падеже инфинитив благоприятствует
творительному падежу предикативного имени:
Она хочет прийти туда веселой, красивой.
Деепричастие требует творительного падежа в письменном
тексте:
Собаки поскуливали, сидя привязанными возле своих
шестов (Симченко).
Отец отмалчивался: сам он, вернувшись с германской
покалеченным, умудрился больше ни под чьим ружьем не
ходить (В. Распутин).
В ответах информантов форма именительного падежа допустима
как при инфинитиве, так и при деепричастии:
Она хочет прийти туда веселая, красивая.
Собаки поскуливали, сидя привязанные...
9. Род прилагательного. Для прилагательных женского рода
или множественного числа форма творительного падежа менее
вероятна, чем для прилагательных мужского рода. В приводимых
ниже примерах выдержан один стиль:
Он всегда ходил -нарядный и хорошо причесанный,
нарядным и хорошо причесанным
Она всегда ходила нарядная и хорошо причесанная,
-нарядной и хорошо причесанной
Он отправился в путь -веселый.
веселым
Они отправились в путь веселые.
-веселыми
Она отправилась в путь веселая.
-веселой
13. Фактор стиля. При прочих равных условиях творительный
падеж характерен для более формального стиля, а именительный
падеж —для более разговорного стиля. Следующие примеры
принадлежат разговорному стилю:
— На то она и тюрьма! — воскликнул старик. — А не курорт.
С курорта и то, бывает, приезжают прозрачные (В.
Шукшин).
Еще неизвестно, что лучше: точно знать — твой сын или твой
мужик убитый лежит, или не знать ничего (В. Распутин),
378

Они, может, у тебя есть? Может, спрятанные лежат
(В. Распутин).
Следующие два примера по стилю различаются. Пример,
принадлежащий формальному (высокому) стилю:
Ребенка привезли в поликлинику совсем больным.
Пример разговорного (низкого) стиля:
Куда это годится? Ребенка привезли больного, сами ушли
куда-то.
В последней паре примеров формальные признаки
стилистического противопоставления почти не проявляются; суждение о
принадлежности этих примеров к определенному стилю опирается
почти исключительно на падежную форму прилагательного.
14, 15. Видо-временные факторы заметно влияют на выбор
падежа предикативного члена. Форма творительного падежа
употребляется при глагольных формах вневременного характера или
прошедшего многократного, а форма именительного падежа —
при формах настоящего времени или аористного прошедшего.
Он всегда спит одетым.
Видишь, он спит одетый.
Многие студенты в кампусе ходят босыми.
Вон идут босые.
В холодильнике у меня сыр всегда лежит завернутым.
Сыр лежал незавернутый и засох.
В гостях он сидел, как правило, мрачным и
раздраженным.
В тот день в гостях он сидел мрачный и раздраженный.
Жена привела его домой пьяного.
~пь яны м
С вечеринок жена его всегда приводила домой -пьяного.
пьяным
(Последняя пара примеров противоречит требованию 1, и это
служит иллюстрацией моего утверждения о том, что приемлемость
конкретных примеров оценивается информантами относительно
тех противопоставлений, в которые эти примеры входят.)
Для глаголов движения противопоставление падежей
предикативного имени в значительной мере совпадает с оппозицией на-
правленность/ненаправленность, но все же не полностью. Внутри
ненаправленных форм возможно противопоставление прошедшего
абитуального и прошедшего аористного. В первом из двух
следующих примеров действие, обозначаемое ненаправленным
глаголом ходила, прерывается вполне определенным событием (моим
приходом), и здесь используется согласованная форма.
Когда я пришла, она ходила по дому неодетая и не
причесанная.
Она всегда ходила неодетой и непричесанной по дому.
Направленный глагол, в противоположность ненаправленному,
379

может допускать согласование даже тогда, когда высказывание
носит абитуальный или вневременной характер:
В сапогах по карнизу идти рискованно: люди обыкновенно
идут босые или надевают обувь мягкую и сухую (В.
Арсеньев).
Люди обыкновенно идут туда босые.
босыми
Вообще говоря, в сфере видо-временных факторов информанты
также значительно отличаются друг от друга по своим языковым
пристрастиям.
16. Подразумеваемое изменение состояния. Этот фактор носит
весьма нерегулярный характер, хотя наиболее богатый материал
для его выявления предоставляют именно конструкции
рассматриваемого типа. См. второй пример в комментарии к
требованию 16 выше, с. 364.
18. .Отрицание благоприятствует формам творительного
падежа;
Не купил ничего поесть? И сиди голодный.
Не сиди голодным, поешь что-нибудь.
Сиди одетый и жди меня.
Не сиди одетым, а то тебе будет жарко.
Этот фактор действует и тогда, когда под отрицанием находится
не глагол, а предикативное имя:
Он сидел веселый.
~в е селым
Он сидел невеселый,
невеселым
Она сидела веселая.
*веселой
Она сидела невеселая.
~невеселой
(Из второй пары примеров ясно, что фактор отрицания
взаимодействует с фактором рода прилагательного: форма
творительного падежа для прилагательных женского рода в целом менее
приемлема.)
20. Характеризующие прилагательные. Рассматриваемые
конструкции обычно имеют наглядное характеризующее значение в
реальных текстах, и используемые в них прилагательные часто
обозначают визуально наблюдаемые состояния:
Тобольский вокзал поражал своими размерами... Пока поезд
пришел почти пустой (Симченко).
— Что это? — Геннадий Емельянович остановился возле по-
селкового магазина пораженный (Симченко).
Она ушла надутая и злая в комнату... (Тэффи).
Вышла длинная, тощая, посмотрела кругом, поморгала
(Тэффи).
380

Такие прилагательные обычно стоят в согласованной форме,
поскольку характеризующая функция явно благоприятствует
согласованию. Лишь немногие текстовые примеры с творительным
падежом в данной конструкции содержат нехарактеризующие
прилагательные:
Ушли живыми только двое служивых... (Каманин).
То же противопоставление можно выявить в примерах
информантов. Следующая минимальная пара заимствована из Chvany
1975, 237, прим. 21:
Собака вышла из воды серебряная.
серебряной
По Чвани, форма именительного падежа указывает, что собака
внешне выглядела как серебряная, а форма творительного
падежа предполагает, что собака волшебным образом была
превращена в серебро или была сделана из серебра. В моей
терминологии здесь мы имеем дело с минимальной парой, выявляющей
характеризующее значение прилагательного: прилагательное в
именительном падеже как бы развертывает картину
действительности, а прилагательное в творительном падеже не имеет такого
значения и, следовательно, просто констатирует некоторое
физическое свойство.
22. Позиция в предложении. Конечная позиция в предложении
благоприятствует форме творительного падежа:
Он лег спать одетым.
Он лег спать одетый, чтобы по тревоге вскочить и бежать.
Собаки сидели привязанными.
Собаки сидели привязанные у крыльца.
Позиция в предложении может превосходить по значимости
эффект видо-временного фактора: в следующих примерах оба
глагола имеют значение прошедшего абитуального, однако падеж
прилагательного реагирует только на фактор позиции в предложении:
В тот месяц я обыкновенно ложился спать грустным.
Я часто ложился спать грустный и видел плохие сны.
Род прилагательного превосходит по значимости фактор позиции
в предложении. В следующих примерах оба прилагательных
женского рода стоят в именительном падеже — при том что первое
занимает конечную позицию:
Она легла спать сердитая.
Она легла спать сердитая и долго ворочалась, не могла
спать.
Не все информанты реагируют на позицию предикативного имени
в предложении как на обусловливающий фактор.
Помимо материала, относящегося к конечной позиции
прилагательного в предложении, мы располагаем данными,
свидетельствующими о том, что позиция прилагательного перед глаголом
благоприятствует согласованию, а позиция после глагола — форме
381

творительного падежа. Приведем минимальную пару из Арсеньева,
в которой прилагательные не занимают конечной позиции, но
различаются позицией относительно глагола:
Замечено, что люди, которые подолгу живут одинокими в
тайге, привыкают вслух выражать свои мысли.
В 1922 году старик ослеп и одинокий перекочевал к своим
сородичам на реку Копи...
Эти примеры подтверждаются данными опроса информантов (хотя
употребление прилагательного одинокий в соответствующих
контекстах признавалось информантами не совсем уместным):
Старик ослеп и одинокий побрел в соседнюю деревню,
^одиноким
Старик побрел в соседнюю деревню одиноким.
Примеры из текста не являются окончательно убедительными,
поскольку во втором примере предикативное имя может
интерпретироваться как свободное обстоятельство, передающее смысл
'поскольку он был одиноким' или 'когда он был (оставлен)
одиноким'. Кроме того, данному противопоставлению противоречит
материал из текстов Распутина: в повествовании Распутин
склонен использовать формы творительного падежа для
прилагательных перед глаголом (в диалогах все прилагательные стоят в
согласованной форме):
...потом плотнее задернула на двери занавеску и разделась —
голой, в чем мать родила, встала у окна под луну...
Выскочил Нестор, конь его, на котором он прыгал весь день,
так нерасседланным и стоял на дворе, за ним кинулись
еще двое парней.
25. Требование процесса порождения высказывания:
атрибутивная интерпретация прилагательного. В следующем примере, по
мнению двух информантов, прилагательное в винительном падеже
должно пониматься как определение к предшествующему
существительному:
Они вытащили лодку грявную.
Однако другой информант счел возможным интерпретировать это
прилагательное как предикативное имя, и на самом деле в
следующем примере винительный падеж более предпочтителен:
Они вытащили лодку грязную, и теперь ее мыть да мыть,
-грязной
Более того, в цитированных выше примерах из Распутина
употребляется согласованная форма:
Еще неизвестно, что лучше: точно знать — твой сын или твой
мужик убитый лежит, или не знать ничего.
Приходим мы под утро с «поиска», а мне говорят: Колю
убитого принесли.
Три фактора благоприятствуют согласованию в этих примерах
(эти факторы превосходят по значимости требование процесса
382

порождения высказывания): разговорный стиль, неконечная
позиция предикативного имени и, наконец, его нахождение перед
глаголом. (Порядок слов может на самом деле определяться не
прагматическими и коммуникативными свойствами высказывания,
а его стилистической принадлежностью: в работе Gustavsson
1976, § 6 обнаружено, что порядок слов «предикативное
прилагательное + глагол» типичен для русской разговорной речи.)
27. Требование к выходному результату: различие форм единиц
с разными синтаксическими функциями. Этот фактор обсуждается
выше (с. 371) в связи со следующим примером:
Он вернулся одетый солдатом.
*одетым
Сопутствующие явления. Адъюнкты у предикативного имени
или глагола весьма часты в конструкциях рассматриваемого типа.
Этот вопрос обсуждается выше — см. с. 372, где утверждается,
что адъюнкты связаны с другими обусловливающими факторами,
но сами не предопределяют выбор падежа. То же утверждалось
относительно усилительных детерминативов типа совсем и такой,
которые просто отражают характеризующее значение
высказывания и/или свойственны разговорному стилю. Приведем
очевидный пример, иллюстрирующий воздействие детерминатива такого
рода на выбор падежа предикативного имени:
Он пришел пьяный,
пьяным
совсем пьяный
* совсем пьяным
При отсутствии детерминативного наречия единичное
прилагательное- мужского рода в конечной позиции может стоять в
творительном падеже; однако при наличии такого детерминатива
форма творительного падежа становится здесь неприемлемой.
(Этот пример сам по себе вовсе не доказывает, что детерминатив
имеет характер скорее сопутствующего явления, чем
непосредственного обусловливающего фактора для выбора падежа; это
может быть выявлено только на базе более широкого опроса
информантов и анализа большего корпуса текстов.)
Сочиненные прилагательные. Помимо прочих факторов,
существует тенденция постановки единичного прилагательного в
творительном падеже там, где сочиненные прилагательные тяготеют
к согласованной форме:
Друзья привели его домой пьяным.
пьяного, избитого,
расцарапанного
Фактически в реальных текстах конструкции рассматриваемого
типа — Он шел веселый — редко содержат одиночное
прилагательное. Два следующих примера весьма типичны в нашем текстовом
материале:
383

Я шел радостный и веселый (В. Арсеньев).
Я шел смятенный и растерянный (Ч. Айтматов).
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Представляется невозможным вывести какое-либо единое
правило выбора падежной формы предикативного имени — в силу
разнородности типов перечисленных выше обусловливающих
факторов. Трудно себе представить, каким образом в одной языковой
единице может сказываться действие столь разнообразных
факторов— признаков стиля, силы контролера, скрытых видо-времен-
ных категорий, требований процесса порождения высказывания
и др. Разумеется, частные обобщения вполне возможны.
Например, требования в терминах компонентов правил позволяют
вывести одно простое обобщение: наиболее сильные контролеры и
наиболее доступные мишени благоприятствуют согласованию.
Форма творительного падежа используется при слабых
контролерах и менее доступных предикативных именах.
Пропозициональные условия тоже позволяют вывести
обобщение: более референтные предикативные имена благоприятствуют
творительному падежу. Это обобщение очевидным образом
охватывает временные требования, референциальные требования и
требования наблюдаемости события. Оно покрывает требования
коммуникативной организации, предписывающие, чтобы само
предикативное имя находилось в фокусе высказывания (несло новую
информацию), а синтаксическая функция этого имени — в
пресуппозиции. Оно покрывает фактор, связанный с частью речи
предикативного имени, в соответствии с которым существительные,
способные обозначать конкретные объекты, благоприятствуют форме
творительного падежа в большей мере, чем прилагательные, не
обладающие данной способностью. Оно покрывает факторы
лексического класса и контекстной интерпретации предикативного
имени: предикативные имена, благоприятствующие согласованию,
в большей степени сходны с прилагательными, являясь единицами
скорее квалифицирующими, чем референтными.
Это обобщение напоминает ряд других обобщений,
упоминаемых в предшествующей литературе в качестве инвариантных
формулировок сущности обсуждаемого явления. Оно теснее всего
связано с наблюдением А. А. Потебни (Потебня 1958, 505—516):
творительный падеж свидетельствует о наличии некоторой
ассоциации, то есть подразумеваемого противопоставления с другими
возможными предикациями. Оно напоминает также утверждения
Д. Уорта — Worth 1963 (творительный падеж отражает
ограниченную действенность высказывания) и О. Патоковой —
Патокова 1929, 36 и сл. (форма творительного падежа указывает на
384

функцию, состояние или отношение между объектом и признаком,
а форма именительного падежа называет характерную черту
объекта, указывая на его признаки или свойства). Утверждения
о том, что именительный падеж указывает на существенное
свойство, а творительный падеж — на случайное или поверхностное
свойство или что именительный указывает на постоянную
предикацию, а творительный предполагает временные, преходящие
свойства, также совместимы с указанным выше обобщением,
поскольку они являются следствиями этого обобщения.
Высказывания о том, что творительный указывает на становление, результат,
новоприобретенное свойство и т. п., уже не так тесно связаны с
этим обобщением. (Большинство таких формулировок касаются
только предикативных имен при глаголе быть.) Основная
отличительная черта нашего обобщения состоит в том, что оно не
предлагается как необходимое или достаточное условие для
предсказания правильного выбора падежной формы.
Перечень требований не является иерархией, и свести все
подобные требования в единую иерархическую систему фактически
было бы невозможно: они представляют собой пересекающиеся
параметры. Однако частичная иерархизация данных требований
возможна. Требования в терминах компонентов правил,
требования стиля и пропозициональные требования характеризующего
значения и отрицания, как кажется, превосходят по значимости
другие требования и определяют падежную форму почти
механически. Некоторые требования релевантны для многих типов
конструкций; сюда относятся только что упомянутая совокупность
требований, род прилагательного, скрытые видо-временные
категории и характеризующее значение высказывания. Другие
требования имеют меньший диапазон охвата; некоторые требования
носят нерегулярный характер. При интерпретации примеров
стилистические признаки более существенны, чем все другие факторы:
информанты почти всегда упоминают их первыми.
Трудно утверждать с полной определенностью, что одна из
падежных форм предикативного имени является
немаркированной. Форма творительного падежа более частотна в тексте,
употребляется в большем числе конструкций и при многих глаголах
возможна только как управляемая форма. Согласованная форма
характерна при наличии более сильных контролеров и более
доступных мишеней. С одной стороны, это означает, что
согласованная форма свойственна для прототипичных конструкций с
предикативным именем и, стало бытъ, может признаваться
немаркированной; однако, с другой стороны, это означает, что
согласованная форма имеет гораздо более ограниченную дистрибуцию в
области синтаксических конструкций, чем форма творительного
падежа. Из всех перечисленных выше требований лишь
немногие имеют вид привативных оппозиций; из требований, имеющих
13 Зак 10S
385

такой вид, большинство позитивно предопределяют форму
творительного падежа. В той мере, в какой это явление отражает
реальность, а не мой собственный способ описания, оно предполагает
маркированность творительного падежа.
Интересно, что некоторые из обусловливающих факторов
соответствуют вторичным обобщениям, которые можно сделать
относительно классов управляющих глаголов. Например, контролер
в косвенном падеже обусловливает форму творительного падежа
или ей благоприятствует; равным образом большинство
переходных глаголов, управляющих контролерами в винительном падеже,
допускает исключительно творительный падеж. Инверсивные
глаголы (допускающие инверсию подлежащего и дополнения — типа
казаться) по преимуществу управляют творительным падежом, а
роль подчиненных им существительных в дательном падеже
аналогична роли адъюнктов, наличие которых при глаголе или
предикативном имени поверхностно ассоциируется с предпочтением
творительного падежа. Подобные соответствия между
обусловливающими факторами и свойствами управляющих глаголов весьма
любопытны, но представляют безусловно лишь исторический
интерес.
Подведем итоги. Средство кодирования грамматической роли
предикативного имени в русском языке и единица, управляемая
рядом глаголов, допускающих предикативное имя, — это не один
конкретный падеж, а дизъюнкция морфологических форм.
Факторы, разрешающие эту дизъюнкцию в пользу той или иной
конкретной морфологической формы, весьма многочисленны и
разнообразны и не поддаются какой-либо единой всеохватывающей
формулировке. Эти факторы действуют на конкретных
предложениях, а не на уровне абстрактного синтаксиса. Чтобы
удовлетворительно ответить на вопрос, когда говорят Он был веселый, а
когда — Он был веселым, нужно всесторонне рассмотреть
синтаксическое отношение, представленное в этой конструкции, и
полностью охватить допустимые в ней морфологические формы. При
этом также требуется принять экспериментальный подход в
лингвистическом исследовании.
Конкретные результаты настоящего исследования
свидетельствуют в пользу одного дополнительного обобщения: разного рода
чередования, дизъюнкции и альтернативы играют центральную
роль в лингвистической теории. Одна из возможных причин того,
почему попытки исчерпывающего описания выбора падежной
формы русских предикативных имен не были предприняты
раньше, несмотря на большой интерес к этой проблеме в
предшествующей литературе, состоит в том, что и падежные
чередования, и кодируемое падежом грамматическое отношение не
укладываются в жесткие рамки доминирующей концепции грамматики,
в которой считается, что стандартный инвентарь синтаксических
386

отношений, основанный на традиционной схеме членов
предложения, кодируется конкретными формами словоизменения.
Есть и другие примеры чередований: выбор возвратного или
невозвратного местоимения в некоторых славянских языках,
дательного абсолютного или согласованного причастия в
древнерусском, именительного или обстоятельственного падежа для
некоторых предикативных имен в грузинском, именительного или
эргативного падежа подлежащего при непереходных глаголах в
бацбийском, дательного или аллативного падежа дополнения в
чеченском и ингушском — и несомненно, многие другие. Подобные
вопросы представляют интерес и как проблемы описания
конкретных языков, и как теоретические проблемы локального характера.
Настало время исследовать их более пристально для выяснения
того, как они соотносятся со стандартной глобальной концепцией
языка, свойственной послесоссюровской лингвистике.

Г. Г. Корбетт
ОДУШЕВЛЕННОСТЬ В РУССКОМ И ДРУГИХ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ:
ПРИМЕР РАСХОЖДЕНИЯ МЕЖДУ СИНТАКСИСОМ И СИМАНТИКОЙ
ВВЕДЕНИЕ
Проблема одушевленности заслуживает внимания как сама
по себе, так и в плане общей теории. В первую очередь мы
рассмотрим здесь факты русского языка, имеющие отношение к
интересующему нас аспекту проблемы одушевленности (разд. 1), и
покажем, что в рамках морфологии их объяснить не удается
(разд. 2). Затем будет предложено другое объяснение,
учитывающее семантические и синтаксические признаки существительных,
а также ограничения на наследование семантических признаков
(разд. 3). Неожиданно оказывается, что дополнительным
аргументом в пользу такого подхода могут служить некоторые
синтаксические свойства местоимений (разд. 4). Далее будет
продемонстрировано, что модель описания, оправдавшая себя на
материале русского языка, подходит и для других славянских языков
(разд. 5), а также имеет значение для лингвистической теории в
целом (разд. 6).
1. ФАКТЫ
Типичный способ проявления одушевленности в славянских
языках состоит в том, что винительный падеж одушевленных
существительных использует форму родительного. Определение понятия
одушевленности и область ее проявления варьируются от языка
к языку. В русском языке одушевленными являются
существительные, обозначающие живые существа, включая людей,
животных и насекомых, но исключая растения. Проблема разделения
существительных на одушевленные и неодушевленные связана с
рядом сложностей, которые подробно рассматривались в работе
(Corbett 1976, 54—56 и 76—79) и здесь будут лишь кратко
перечислены. Имеется два основных типа исключений. К первому
относятся существительные, которые в своем основном значении
G. G. Corbett. Animacy in Russian and other Slavonic languages: where
syntax and semantics fail to match. — In: «Morphosyntax in Slavic», С V. Chvany,
R D Brecht (eds.), Slavica Publishers, Inc., Columbus, Ohio, 1980, p. 43—61.
© G. G. Corbett, 1980,
388

являются одушевленными, но могут употребляться и по
отношению к неодушевленным объектам, например, слово слон может
обозначать не только животное, но и шахматную фигуру; слово
братья в составе названия романа «Братья Карамазовы»
обозначает собственно роман. В таких случаях значение одушевленности
у слова сохраняется и винительный падеж по форме совпадает с
родительным. Подобных примеров много, и указанное правило
почти не знает исключений. Ко второму типу, наоборот, относятся
существительные, которые в принципе являются
неодушевленными, но при определенных условиях (например, в индивидуально
окрашенной авторской речи) они могут трактоваться как
одушевленные. Так, шар вообще-то является неодушевленным
существительным. Но при описании игры в бильярд:
(1) положить шара в лузу
это слово может употребляться как одушевленное. В качестве
примера индивидуальной трактовки одушевленности Галлис (G а 1 -
lis 1968, 118) цитирует следующее:
(2) Хорея вместо ямба и ямба вместо хорея в вольных стихах
употребляю я очень редко... (В. Тредиаковский)
В то время как существительные, относящиеся к исключениям
первого типа, всегда употребляются как одушевленные,
существительные, относящиеся к исключениям второго типа, ведут себя
по-разному. Кроме того, исключения второго типа, будучи сами
по себе интересными, крайне немногочисленны. Вообще
исключения будут интересовать нас здесь лишь постольку, поскольку
мы хотим гарантировать, что предлагаемый подход в принципе
может их учесть. А для этого нет необходимости различать
рассмотренные выше «обязательные» и «факультативные»
исключения. В качестве типового исключения у нас будет выступать
слово слон.
На этом можно закончить с определением понятия
одушевленности в русском языке. Область проявления одушевленности
описывается проще. У одушевленных существительных мужского рода
единственного числа и мужского, женского и среднего рода
множественного числа (и их определений) форма винительного
падежа совпадает с формой родительного. Примеры:
(3 а Я видел брата (м. род., ед. ч., вин. п., одуш=род. п.)
b. » дуб (м. р., ед. ч., вин. п., неодуш. = им. п.)
c. » сестру (ж. р., ед. ч., вин. п., одуш = вян. п.)
d. » сосну (ж. р., ед. ч., вин. п., неодуш = вин. п.)
e. » чудовище (ср. р., ед. ч., вин. п., одуш. = им. п.)
i » дерево (ср. р., ед. ч., вин. п., неодуш. = им. п.)
g. » братьев (м. р., мн. ч., вин. п., одуш. = род. п.)
h. » дубы (м. р., мн. ч., вин. п., неодуш. = им. п.)
i. » сестер (ж. р., мн. ч., вин. п., одуш. =* род. п.)
389

j- » сосны (ж. р., мн. ч., вин. п., неодуш. = им. п.)
к. » чудовищ (ср. р., мн. ч., вин. п., одуш. = род. п.)
1- » деревья (ср. р., мн. ч., вин. п., неодуш. = им. п.)
2. МОРФОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ
С рассмотренными примерами можно поступить таким
образом: отнести существительные типа брат и дуб к разным
парадигмам; тогда существительные из примера (3) распределятся по
шести таким парадигмам. При каждом существительном должно
быть указано, к какой парадигме оно относится, и это
указание будет определять, что винительный падеж от слова брат
имеет форму брата, а винительный падеж от слова дуб —
форму дуб. Наше исключение слон будет относиться к первой
парадигме.
На первый взгляд это решение привлекает своей простотой.
Однако в нем имеются подводные камни. Во-первых, следует
иметь в виду, что исключения, рассмотренные нами выше, очень
немногочисленны по сравнению с подавляющим большинством
существительных, в которых морфологическое
противопоставление по одушевленности/неодушевленности соответствует
реальному семантическому различию. Поэтому регулярность данного
противопоставления следовало бы учесть в нашей грамматике.
Мы могли бы сделать это, допустив в морфологическом
компоненте возможность обращения к семантическим признакам
существительных.
Во-вторых, при таком подходе учет вариантов, возникающих
в одном только винительном падеже, увеличивает число типов
склонения почти вдвое. Положение еще более осложняется тем,
что одушевленные существительные в винительном падже
никогда не имеют самостоятельного окончания; оно совпадает либо
с окончанием винительного падежа неодушевленных
существительных (в женском роде единственного числа), либо с
окончанием родительного падежа (в мужском роде единственного
числа), либо с окончанием именительного падежа (в среднем роде
единственного числа).
В-третьих, наиболее серьезное возражение связано с
согласованием прилагательных. Если существительные типа брат имеют
в качестве независимого винительного падежа форму брата, а
существительные типа дуб — форму дуб, то следует иметь для
каждого прилагательного по 2 склонения и при этом формы
прилагательных должны ставиться в соответствие существительным
таким образом, чтобы можно было получить словосочетания
(4) высокого брата (вин. п. = род. п.)
(5) высокий дуб (вин. п.= им. п.)
390

Аналогично обстоит дело с относительным местоимением
который. Таким образом, морфологическое решение проблемы,
безусловно, неприемлемо. Гораздо более экономичным будет
решение, в котором допускается использование синтаксических
признаков. В этом случае винительный падеж (исключая формы
женского рода единственного числа) не будет независимым, а —
как это часто описывается в учебных грамматиках — заимствует
свою форму у именительного или родительного падежа.
Таким образом, роль морфологического компонента будет
заключаться в интерпретации синтаксических признаков (в число
которых войдут одушевленность, число, род и падеж) и в
выработке соответствующего окончания. В самом общем виде правила
определения формы винительного падежа таковы:
1. Если у существительного имеется независимый винительный
падеж, то выбирается форма этого падежа.
2. У одушевленных существительных множественного числа
винительный падеж использует форму родительного.
3. У одушевленных существительных мужского рода
единственного числа винительный падеж использует форму
родительного.
4. Во всех остальных случаях выбирается форма
именительного падежа.
3. СИНТАКСИЧЕСКИЕ И СЕМАНТИЧЕСКИЕ ПРИЗНАКИ
Выше было предложено считать одушевленность
синтаксическим признаком, который в соответствующий момент позволит
определить морфологическую форму слова. (Принятый здесь
подход в основных своих чертах совпадает с подходом Дингуолла
(Dingwall 1969, 226—229 и др.), демонстрирующего всю
сложность данной проблемы.) Кроме того, одушевленность, безусловно,
должна входить в семантическую характеристику
существительных. Обсудим прежде всего те механизмы, с помощью которых
могут быть учтены рассматриваемые факты, а затем
проанализируем, каким образом эти механизмы позволяют объяснить
поведение существительных женского и среднего рода.
Если считать одушевленность исходно семантическим
признаком, то соответствующий синтаксический признак
существительного может рассматриваться как производный от семантического.
Будем считать, что семантическая и синтаксическая
характеристики существуют отдельно друг от друга. Это позволит
разрешить ряд проблем, в первую очередь проблему соотношения
между полом и родом в русском языке. Данная схема отражает тот
факт, что в большинстве случаев семантически одушевленные
существительные являются также синтаксически одушевленными.
391

Исключения получат в синтаксической характеристике
соответствующую помету. Например:


тические
признаки
брат
+ сущ.]
+ одуш.]
— мн. ч.]
+ м. р.]
дуб
[+ сущ.]
[— одуш.]
[— мн. ч.]
слон (шахматный)
[+ сущ.]
[— одуш.]
[¦— мн. ч.]


сические
признаки
[+ сущ.]
[+ одуш.]
[— мн. ч.]
[+м. р.]
[+ сущ.]
[— одуш.]
[— мн. ч.]
[+ сущ.]
[+ одуш.]
[— мн. ч.]
(Наследуются все
семантические
признаки)
(Наследуются все
семантические
признаки;
требуется добавить
синтаксический
род)
(Здесь признак
[+ одуш.]
выделяется как
нерегулярный;
требуется добавить
синтаксический
род)
Не следует полагать, что все признаки наследуются механически.
Так, слово брат имеет в семантической характеристике признак
[+м. р.], и этот признак наследуется, тогда как слово дуб
такого признака в семантической характеристике не имеет. Тем не
менее в синтаксическую характеристику слова дуб должен
входить признак [+ м. р.].
С точки зрения смысла очевидно, что слова сестра и чудовище
являются столь же одушевленными, как и слово брат.
Синтаксически же одушевленность этих слов проявляется не в
единственном, а во множественном числе. Эта особенность может быть
отражена с помощью правила, которое переносит признаки из
семантической характеристики слова в синтаксическую.
Ограничение на наследование
«Признак [+одуш.] наследуется только при наличии
признаков [+м. р.] или [+мн. ч.]».
Результат работы правила иллюстрируется следующими
примерами:
392

семантические признаки
сестра
[+ сущ.]
[+ одуш.]
[— мн. ч.]
[+ ж. р.]
сестры
[+ сущ.]
[+ одуш.]
[+ мн. ч.]
[+ ж. р.]
синтаксические признаки
сестра
[+ сущ.]
I— мн. ч.]
[+ж. р.]
сестры
[+ сущ.]
[+ одуш.]
[+ мн. ч]
[+ж. р.]
Ограничение на наследование является усложнением грамматики,
без которого нельзя обойтись, но за счет его введения
упрощаются правила определения формы винительного падежа.
Предлагаемая ниже формулировка проще той, которая дана в разделе 2,
и именно на этот более простой набор правил мы будем ссылаться
в дальнейшем.
Правила определения формы винительного падежа:
1. Если имя имеет независимый винительный падеж, то
выбирается форма этого падежа.
2. [+ вин. п.] -> [+ род. п.]/[+ одуш.]
3. [-[- вин. п.] -V [-J- им. п.]
Данные правила являются упорядоченными: второе может
применяться только в том случае, если не применилось первое.
Первое правило дает нам возможность получить формы сестру
и сосну. Можно было бы возразить, что это правило не должно
входить в наш список и что применение правил определения
падежной формы необходимо лишь для ликвидации
морфологических лакун. Это возражение опровергается, стоит лишь обратиться
к словам типа дядя, которые, будучи существительными мужского
рода, склоняются как существительные женского рода.
Рассмотрим предложение
(6) Я видел старого (м. р., вин. п. = род. п.) дядю (вин. п.)
Чтобы прилагательное было правильно согласовано с
существительным, у слова дядя должен иметься признак одушевленности
(как и сделано в примере (6)). Если бы первого из указанных
правил не было, получилось бы следующее:
(7) *Я видел старого (м. р., вин. = род. п.) дяди (род. п.)
Из предложения (7) видно, чтд синтаксические признаки суще-
393

ствительного наследуются прилагательным, к которому правила
определения формы применяются отдельно.
Второе правило определения формы позволяет получить
формы винительного падежа, совпадающие с формами родительного:
брата, братьев, сестер, чудовищ и слона.
Третье правило обеспечивает формы винительного падежа,
совпадающие с формами именительного, в случае существительных
среднего рода: чудовище, окно. Это правило может обслуживать
также существительные женского рода третьего склонения,
которые в большинстве описаний оказываются в числе исключений.
Эти существительные могут быть как одушевленными (мышь),
так и неодушевленными (ночь); в единственном числе форма
винительного падежа совпадает у них с формой именительного,
тогда как во множественном числе имеется, с одной стороны, форма
мышей (вин. п. = род.п.), с другой — ночи (вин. п. = им. п.).
Если считать, что эти формы не имеют независимого винительного
падежа, то ограничение на наследование и правила определения
формы дадут в итоге верные результаты.
Предложенное выше ограничение на наследование отражает
нерегулярность поведения одушевленных существительных
единственного числа женского и среднего рода. Относительно
существительных женского рода все ясно: в большинстве случаев у
них имеется независимый винительный падеж. Одушевленные
существительные третьего склонения (их около 40) могут
трактоваться описанным выше способом. Сложнее обстоит дело с
существительными среднего рода. В единственном числе форма
винительного падежа совпадает у них с формой именительного
безотносительно к одушевленности; во множественном числе порядка
десяти одушевленных существительных среднего рода имеют в
винительном падеже форму, совпадающую с формой родительного
падежа. На мой взгляд, это связано с тем, что во множественном
числе различие в роде в настоящее время никак не выражается
синтаксически:
(9) Хорошие дубы/сосны/окна были...
Таким образом, при наличии признака [+ мн. ч.] включение в
синтаксическую характеристику сведений о роде представляется
излишним 1. В этом случае упрощение правил естественно
приведет к тому, что признак одушевленности будет наследоваться
всеми существительными множественного числа.
4. МЕСТОИМЕНИЯ
Теперь посмотрим, подходят ли предложенные правила для
местоимений. Если с местоимениями кто и что дело обстоит
довольно просто, то поведение личных местоимений, в особенности
394

местоимений третьего лица, оказывается гораздо более сложным.
Как объяснить следующий пример:
(10) Я видел дуб (вин. п. = им. п.)/его (вин. п. = род. п.)
и еще более удивительный пример (11):
(11) Я видел окно (вин. п. = им. п.)/его (вин. п. = род. п.).
Самое беспомощное решение — заявить, что винительный
падеж от местоимения он имеет форму его вне зависимости от
одушевленности и т. д. Даже в этом случае его в качестве
винительного падежа от местоимения оно выглядит в высшей степени
странно, притом что винительный падеж для среднего рода
единственного числа никогда не имеет формы родительного.
Если же приписать личным местоимениям синтаксический
признак [+одуш.], то наши правила обеспечат нужные формы.
Такое решение представляется более простым, чем то, при
котором форма винительного падежа в каждом отдельном случае
оговаривается специально, так как оно использует существующий
механизм и объясняет форму его для среднего рода. Имеются еще
два аргумента в пользу такого описания.
1. Перлмуттер и Орешник (Perlmutter — Оresnik 1973),
оказавшие большое влияние на настоящее исследование, делают
похожее предположение для словенского языка *. Их описание,
в особенности, описание «осиротевшего винительного» основано
на чисто синтаксических критериях. Они не используют свою
гипотезу для объяснения реальных форм местоимений, и их
аргументы не подходят для русского языка. Однако тот факт, что
близкий подход оказывается справедливым для другого
славянского языка, служит косвенным свидетельством в пользу нашего
описания. К этому вопросу мы еще вернемся.
2. Как говорилось выше, имеются существительные,
получающие признак [+ одуш.] в виде исключения. Таким образом, ре-
* В данной работе исследуется особый случай синтаксического употребления
прилагательного в словенском языке — без определяемого существительного
(отсюда, термин «осиротевший винительный»). В случае «осиротевшего»
винительного» прилагательные мужского рода, относящиеся к существительному,
имеющему неодушевленный референт, используют в винительном падеже форму
родительного, хотя в соответствии с общим правилом определения формы
винительный падеж неодушевленного имени использует форму именительного падежа
(при наличии определяемого существительного это правило для прилагательного
соблюдается).
Для объяснения такого поведения прилагательных предлагается
специальное правило согласования, в соответствии с которым прилагательное согласуется
по форме с вершиной своей именной группы. В случае «осиротевшего»
прилагательного согласование проводится на том этапе деривации, когда
существительное уже опущено и вершиной именной группы становится личное местоимение
3-го лица, которое в дальнейшем также опускается. Поскольку местоимение,
будучи одушевленным, использует в винительном падеже форму родительного, в
соответствии с предложенным правилам согласования прилагательному также
приписывается форма родительного падежа. — Прим. перев.
395

шение, предложенное для местоимений, не вносит в грамматику
ничего нового, а использует механизм, предназначенный для
другой цели.
Мы выяснили, что присутствие в личных местоимениях
синтаксического признака [+ одуш.], позволяет объяснить их
морфологическое поведение. Теперь посмотрим, есть ли в пользу
одушевленности прямые синтаксические свидетельства. Такое
свидетельство, как показывают приводимые ниже результаты опроса
информантов, предоставляют предложения, в которых имеется
согласование с местоимением.
Следующие ниже примеры предлагались коренным носителям
русского языка, которых просили восстановить правильные
окончания прилагательных.
1. Ты видел брата (м. р., ед. ч., одуш.?2 Да, видел его, проклят...
2. » дуб (м. р., ед. ч., неодуш.)? » его, »
3. » сестру (ж. р., ед. ч., одуш.)? » ее, »
4. » сосну (ж. р., ед. ч., неодуш.)? » ее, »
5. » чудовище (ср. р., ед. ч., одуш.)? » его, »
6. » дерево (ср. р., ед. ч., неодуш.)? » его, »
7. » братьев (мн. ч.)? » их, »
8. » дубы (мн. ч.)? » их, »
9. » сестер (мн. ч.)? » их, »
10. » сосны (мн. ч.)? » их, »
11. » чудовищ (мн. ч.)? » их, »
12. » деревья (мн. ч.)? » их, »
Приведенный эксперимент дал необычайно интересные
результаты; ответы, как показано в таблице, могут быть разбиты на
3 группы. Хотя информанты были разного возраста и происхож-
Ответы 48 информантов
Тип I
(преобладает
родительный
падеж)
Тип III
(преобладает
именительный падеж)
1. брата
2. дуб
3. сестру
4. сосну
5. чудовище
6. дерево
7. братьев
8. дубы
9. сестер
10. сосны
11. чудовищ
12. деревья
•ого
-ого
-ую
-ую
-ого
•ого
•ых
•ых
-ых
-ых
-ых
-ых
-ого
ого (а)
-ую
•ую
•ое (b)
-ое
-ых
-ых
-ых (с)
-ых
-ых
-ых
-ого
-ый (d)
~ую
-ую
-ое (е)
-ое
•ых
-ые (f )
-ых
-ые (g)
-ых
•ые
396

Число «стандартных»
информантов 12
Варианты
14
4 неполных ответа
(a) трое дали
окончание -ый
(b) трое дали
окончание -ого, двое
уточнили «если
одушевленное»
(и окончание
-ое, если
неодушевленное)
(c) один дал
окончание -ые здесь
и в примере 10.
4
(d)один дал
окончание -ого, один -ого
здесь и в
примере 5,
(e) один дал
окончание -ого
(f) двое дали
окончание -ых, еще один
-ых/ые как
альтернативные
варианты
(g)один дал
окончание -ых.
дения, как живущие в Советском Союзе, так и эмигранты,
никакой очевидной корреляции между этими факторами и
полученными группами не выявлено.
В графу «Стандартные информанты» входят 30 информантов,
которые дали именно тот набор ответов, который записан в
таблице. Входящие в графу «Варианты» дали те же ответы за
исключением особо оговоренных случаев3; они составляют отдельную
от стандартных информантов группу, и никаких закономерностей
для них установить не удается — никто из тех, кто дал
нестандартный ответ, например, в случае (а), не дал нестандартного ответа
в случае (b). Из четверых, давших неполные ответы, один не мог
дать ответ в примере 6, считая обе альтернативы неестественными,
а трое других были первыми из опрошенных и эксперимент
проводился с ними не по полной программе. Данные ими ответы
позволяют отнести их к типу II (хотя, по-видимому, несколько
отличному от «стандартного»).
Тип I представляет собой прямое подтверждение гипотезы,
относящей личные местоимения к синтаксически одушевленным
существительным. Признак [+ одуш.] во всех примерах
наследуется прилагательным. Заметим, что наследуются признаки, а не
форма родительного падежа: это объясняет окончание -ую в
примерах 3 и 4, которое задается первым правилом определения
формы (разд. 3). Во всех остальных предложениях форма
родительного падежа задается вторым правилом. Интересное
замечание сделал один из информантов: «Я чувствую, что из-за
присутствия местоимения они все персонифицируются».
Тип III может рассматриваться как доказательство
неправильности нашей гипотезы. Однако на самом деле оно является крайне
малозначимым. Во-первых, некоторые информанты, дававшие от-
397

веты Типа I и Типа II, заявляли, что при наличии после
местоимения длинной паузы возможны также ответы Типа III (после
паузы прилагательное может соотноситься непосредственно с
существительным). Таким образом, четыре «стандартных»
информанта, относящиеся к Типу III, могли просто принять такое
осмысление. Информанты, употребившие форму родительного падежа с
одним из «неодушевленных» местоимений, но не со всеми
остальными (варианты d, е, f, g) еще более снижают весомость данной
группы ответов: если одушевленность может наследоваться в одном
случае, ничто в принципе не запрещает ее наследование в других.
Тип II (отличающийся от Типа I только тем, что в примерах
5 и 6 употребляется форма винительного падежа, совпадающая с
формой именительного) представляет собой самый сложный и
самый распространенный случай; в то же время оказывается, что
он служит наилучшим аргументом в пользу нашей гипотезы.
В связи с этим необходимо объяснить, почему одушевленность
наследуется во всех случаях, кроме случая с местоимениями
среднего рода. Ответ состоит в том, что информанты, поступившие
таким образом, использовали ограничение на наследование и
переносили признаки с местоимения на прилагательное так, как
если бы они переносили их из собственно семантического
компонента. Другими словами, они переносили на прилагательное
признак [+ одуш.] только при наличии у местоимения признаков
[+ мн. ч.] или [+м. р.]. В этом случае прилагательные среднего
рода в соответствии с третьим правилом определения формы
остаются в форме винительного падежа, совпадающей с формой
именительного.
Такое объяснение, требующее расширения сферы действия
ограничения на наследование, может показаться
неправдоподобным: с какой стати ограничение, применяемое для перенесения
семантических признаков слова в его синтаксическую
характеристику, должно действовать и при наследовании признаков в
случае синтаксического согласования? На это можно ответить, что,
хотя упомянутые операции и различны, ничто не запрещает
осуществлять их с помощью одних и тех же правил (общего вида
«наследуются все признаки») с одними и теми же ограничениями.
Если применить ограничение на наследоване одушевленности,
перенося признаки от существительного к прилагательному, это не
даст нужного результата. Одушевленность будет наследоваться
прилагательным только при наличии признаков [+ м. р.] или
[+ мн. ч.], но в синтаксическую характеристику существительного
она тоже вносится только в этом случае. Таким образом,
распространение семантико-синтаксических правил наследования на
согласование прилагательных представляет собой упрощение
грамматики, которое обычно не находит отражения в синтаксисе4.
Различие между информантами, относящимися к Типу I, и инфор-
398

мантами, относящимися к Типу II, состоит в том, что последние
расширили сферу действия ограничения на наследование, а
первые нет. Обычно явного указания на то, расширил говорящий
сферу действия правил о наследовании или нет, мы не находим:
это различие проявляется лишь в таких необычных предложениях,
как те, что приведены выше.
В Типе II есть любопытные варианты. Один из информантов
выбрал форму винительного падежа, совпадающую с формой
родительного, в примере 5 в отличие от примера 6 (вариант b), а
двое других признали эту форму грамматически правильной,
однако предпочли форму, совпадающую с формой именительного
падежа. Здесь, я думаю, встретившись с «незаконным»
синтаксическим сочетанием:
Г + одуш. "1
I — м. р. I
I —ж. р. I
L — мн. ч. J
информант «вернулся назад», чтобы выяснить, откуда взялся
признак [+одуш.]. Так как в случае примера 5 этот признак
обнаруживается также и в семантической характеристике, то он
учитывается, но в случае примера 6, где соответствующего
семантического признака нет, он опускается.
Двое информантов, которые, по нашему опыту, заслуживают
наибольшего доверия, снабдили ответы к примеру 5 пояснением,
что, если считать существительное чудовище одушевленным, то
прилагательное должно иметь окончание -ого, в противном случае
-ое 5. Рассмотренный выше пример подтверждает это. Быть
может, здесь также имеет место попытка рационально обосновать
сделанный выбор при наличии двух в равной мере приемлемых
возможностей.
Труднее объяснить наличие вариантов в случае (а) (3
информанта). Представляется, что эти информанты, как и в
предыдущем случае, «вернулись назад» и отвергли признак
одушевленности у местоимения его, поскольку синтаксический признак
рода (мужской) не поддерживается соответствующим семантическим
признаком. Таким же образом объясняется и то, как эти
информанты различают единственное и множественное число:
«подозрительные» примеры во множественном числе после такой
проверки обнаруживают значение множественности также и в
семантическом компоненте 6.
Чтобы ценность приведенных аргументов не могла быть
поставлена под сомнение, рассмотрим два возможных возражения:
необычность предложенных примеров и незамысловатость
эксперимента,
399

Действительно, рассмотренные предложения необычны.
Представляется, что будь они более обычны, стандартизация или
нестандартизация ограничения на наследование проводилась бы
регулярно. Впрочем, примеры согласования с объектными
местоимениями вполне естественны:
(12) И до того ее, милую, раскачало, что...
(М. Зощенко)
(13) Его и впрямь нашли среди мертвых, слепого...
(«Правда», 31.5.73)
(14) ...П. Беляевский считает вопрос о второстепенных членах
предложения настолько темным и запутанным, что предлагает
отказаться от деления их... и обобщить, объединить всех их в
одной категории пояснительных слов.
(В. В. Виноградов. «Из истории
изучения русского синтаксиса».
М., 1958, с. 268)
Для нас наиболее интересен пример (14), так как он
демонстрирует не просто согласование с объектным местоимением, но
такое согласование, которое осуществляется по одушевленному
типу, притом что местоимение имеет неодушевленный референт.
Этот пример процитирован в Блажев 1962, 30. Проводя
описанный выше эксперимент, я не знал, что Блажев зафиксировал
примеры как из текстов, так и из экспериментов с информантами,
в которых согласование по одушевленному типу осуществляется
с местоимениями, имеющими неодушевленный референт. Помимо
примеров с формами слова все, он приводит примеры с формами
его самого, самого себя, их обоих и утверждает, что при слове
сам одушевленная форма обязательна для того, чтобы исключить
возможность отнесения ее к субъекту. В своем основном
эксперименте с информантами Блажев ограничился случаем выбора
между формами всех и все при согласовании с местоимением их,
относящимся к неодушевленным объектам (десяти испытуемым
было предложено девять примеров с такой альтернативой: форма
всех была выбрана 23 раза, а форма все — 67 раз; в итоге автором
не были установлены те закономерности наследования признаков,
которые описаны выше).
Что касается второго возражения, то действительно следует
признать, что наш эксперимент несложен. Тем более приятно, что
столь простыми средствами удалось достичь столь показательных
результатов. Хотя некоторые детали еще требуют уточнения,
полученные результаты очевидным образом подтверждают факт
наследования одушевленности от местоимений (в том числе и от
тех, которые относятся к неодушевленным объектам), и тем са-
400

мым служат аргументом в защиту описания, использующего
наследование признаков.
5. РАСПРОСТРАНЕНИЕ НА ДРУГИЕ СЛАВЯНСКИЕ ЯЗЫКИ
Я утверждаю, что обоснованный выше способ описания
применим и к другим славянским языкам. Я рассмотрю проблему
местоимений для всех славянских языков, и в общих чертах проблему
одушевленности для словенского языка. Так как материал
словенского языка совсем недавно обсуждался, мы в основном будем
опираться на него. Будут также привлечены некоторые факты из
украинского и белорусского языков.
Сделанные нами утверждения относительно личных
местоимений русского языка:
(1) что они имеют синтаксический признак [+одуш.] и
(2) что их формы могут быть получены с помощью
рассмотренных выше правил определения формы винительного падежа,
справедливы для всех славянских языков (за исключением
болгарского и македонского, о которых мы здесь говорить не будем).
Некоторые языки, такие, как сербско-хорватский и словацкий,
имеют специальную форму женского рода винительного падежа
единственного числа, которая на самом деле есть и в ряде
северных русских диалектов (ону) ; эта форма учитывается с помощью
первого правила определения формы. Другие языки, такие, как
белорусский и украинский, всегда имеют форму винительного
падежа, совпадающую с формой родительного. Ни один славянский
Число
Единственное число
Двойственное число
Множественное число
\. Род
Падеж ^ч.
Им.
Вин.
Род.
Им.
Вин.
Род.
Им.
Вин.
Род.
Мужской
1 °п
I ona
Средний
ono/ono i
njega (ga)
njega (ga)
one
Женский
ona
nj<2 (J9)
nje(je)
one i
nju/njih (ju/jih)
nju/njih (ju/jih)
• oni
ona
one j
nje (jih)
njih (jih)
401

язык ни для одного личного местоимения не имеет формы
винительного падежа, совпадающей с формой именительного.
Так как словенские личные местоимения, в особенности
местоимения третьего лица, устроены сложнее всех других, рассмотрим
их в качестве иллюстрации. (Таблица заимствована из De Bray
1951, 397; в скобках даны энклитические формы.) Первое правило
определения формы учитывает формы njc, jc и nje. Кроме того,
оно отвечает за особые формы мужского рода -nj и среднего рода
-nje, употребляющиеся после предлогов. Все остальные лакуны
в винительном падеже заполняются «заимствованными» формами
родительного падежа по второму правилу определения формы.
Стоит рассмотреть вопрос, каким образом получилось так, что
местоимения могут иметь признак одушевленности даже тогда,
когда относятся к неодушевленным референтам. Этой проблемой
специально занимались Перлмуттер и Орешник (Perlmutter —
Oresnik 1973, 439). В свете предложенного выше описания она
уже не представляется такой трудной. Так как эта проблема
отнесена к числу синтаксических, ее можно сопоставить с
проблемой синтаксического рода, который не отражает пол. Употреблять
по отношению к неодушевленным объектам синтаксически
одушевленную форму не «хуже», чем приписывать им мужской или
женский род, не соотносящийся с семантическим признаком пола.
Таким образом, хотя с теоретической точки зрения эта
проблема ни в коей мере не уникальна и обсуждаемые местоимения
представляют собой синтаксический курьез, нетрудно отыскать
возможные причины этого явления, а именно:
(I) остальные личные местоимения всегда являются
одушевленными;
(II) по сравнению с другими именными группами местоимения
имеют тенденцию занимать положение, наиболее близкое к началу
предложения. Это делает различительную роль надежного
маркирования (обеспечивающего противопоставление подлежащего и
дополнения) более важной: при совпадении именительного и
винительного падежей могли бы возникнуть осложнения.
Местоимения, таким образом, ведут себя как русское слово
слон; будучи употреблены по отношению к неодушевленным
объектам, они не в состоянии потерять свою синтаксическую
одушевленность.
Из проведенного исследования вытекает, что формы
винительного падежа личных местоимений словенского языка могут быть
получены с помощью тех же механизмов, которые предложены
для русского языка. Посмотрим теперь, применимы ли к
словенскому языку остальные теоретические построения.
Прежде всего в словенском языке точно так же необходимо
различение семантической и синтаксической одушевленности для
того, чтобы учесть поведение таких существительных, как rak
402

(рак—болезнь) и as (туз), которые являются семантически не
одушевленными, а синтаксически одушевленными
(Perlmutter— Oresnik 1973, 432). Более того, имеются
существительные женского рода, которые являются семантически
одушевленными, хотя синтаксически это не выражается. Наличие правила
ограниченного наследования типа того, которое предложено для
русского языка, учитывает «коллективную нерегулярность» этих
существительных лучше, чем приписывание каждому из них при
знака одушевленности, который не используется в синтаксических
правилах. На правило наследования накладывается еще более
сильное ограничение, так что наследование одушевленности
становится возможным только в присутствии признака [+ед. ч.].
Хотя энклитическая форма винительного падежа множественного
числа jih имеет признак [+ одуш.] и совпадает с формой
родительного падежа, неэнклитическая форма «осиротевшего
винительного» не совпадает с формой родительного, так как первое
правило определения формы («если имеется независимый
винительный падеж, то выбирается форма этого падежа») припишет
формам множественного числа окончания винительного падежа.
Колебания в употреблении винительного падежа единственного
числа одушевленных существительных среднего рода также могут
быть учтены с помощью правила наследования: у некоторых
говорящих при наличии признаков [+ср. р.], [+ед. ч.]
одушевленность наследуется, у других нет. Естественные следствия этого —
колебания в «осиротевшем винительном» и свойственное всем
стремление не употреблять его: возникает сомнение, наследуется
ли одушевленность в случае существительного среднего рода,
и поэтому с такой ситуацией стараются не иметь дела. Когда эта
проблема все-таки встает, правило наследования применяется как
в русском языке, давая в качестве окончательного результата
форму именительного или родительного падежа в зависимости оттого,
допускает ли говорящий наследование одушевленности у
существительных среднего рода. Это еще одно доказательство того, что
одни и те же правила наследования могут действовать как внутри
именной группы, так и при перенесении семантических признаков
в синтаксическую характеристику.
Таким образом, пересмотр данных словенского языка с
предлагаемой здесь точки зрения позволяет нам сохранить
значительные достоинства анализа Перлмуттера и Орешника и в то же
время еще более упростить грамматику и увеличить ее
объяснительную силу. Упрощение заключается в том, что формы
винительного падежа местоимений определяются с помощью уже
существующего механизма, и в том, что исключаются избыточные
синтаксические признаки (например, одушевленность для
существительных женского рода). Объяснительная сила увеличивается в
результате того, что семантический признак одушевленности (ис-
403

пользующийся в качестве сочетаемостного ограничения)
отделяется от синтаксического признака.
Некоторые славянские языки пошли еще дальше в
маркировании одушевленности существительных, чем русский и
словенский, несмотря на отсутствие всяких семантических оснований для
этого. Например, Затовканюк (Затовканюк 1972) приводит
многочисленные примеры из украинского и белорусского языков,
где одушевленность представляет собой синтаксический признак,
который начинает вести себя скорее как грамматический род:
вместо того чтобы почти во всех случаях определяться исходя из
семантических факторов, этот признак становится более
поверхностным. В более общем виде вместо того, чтобы различать
подлежащее и дополнение лишь тогда, когда двусмысленность
наиболее вероятна (т. е. в случае одушевленного дополнения),
эти языки имеют тенденцию приписывать винительному падежу
формальный признак вне зависимости от того, требуется это
или нет.
6. ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ
Теоретическая ценность нашего описания одушевленности
заключается в том, что предложена и обоснована некоторая четко
сформулированная модель, в которой используются как
семантические, так и синтаксические признаки7. В этом, казалось бы,
нет ничего необычного, однако, когда такой подход был выдвинут
Катцем и Фодором (Katz — Fodor 1963), он встретил
возражения. Вейнрейх утверждает, что оснований для разграничения этих
двух типов признаков нет:
«В теории КФ [Катца и Фодора] есть только один вопрос, к
которому „метатеоретическое" противопоставление
синтаксических и семантических маркеров [признаков] имеет существенное
отношение: это проблема маркеров [признаков] того и другого
типов, у которых „оказались" одинаковые названия. Предлагается,
например, характеризовать слово baby 'грудной ребенок'
семантически как (человек), а грамматически как (не-человек),
поскольку оно заменяется местоимением it, в то время как ship
'корабль' характеризуется противоположным образом. Однако эта
проблема решается чисто грамматически еще с античных времен:
либо при помощи смешанных родов, либо при помощи
одновременного включения соответствующих слов в два рода» (Weinreich
1966, 404).
К сожалению, решение, известное «еще с античных времен»,
нигде не обнаруживается. Вейнрейх ссылается на Хокетта и
Мартине, у которых эта проблема лишь ставится, но отнюдь не
решается.
404

Проблема одушевленности представляет собой совершенно
аналогичный случай в том отношении, что одушевленность релевантна
как для семантического, так и для синтаксического уровня,
которые, однако, не изоморфны друг другу. Одних этих данных, вне
зависимости от подхода к схожей проблеме соотношения пола/
рода, достаточно для обоснования того факта, что семантические
признаки существуют отдельно от синтаксических.
Однако их не следует рассматривать и совершенно
независимо друг от друга. Предложенная система правил наследования
позволяет нам отразить то очевидное обобщение, что
семантические и синтаксические признаки часто совпадают друг с другом,
и в то же время дает возможность учитывать случаи, когда они
не совпадают. В нашей системе учитывается тот факт, что слова
брат и дуб имеют «разный» мужской род; такие проблемы для
Вейнрейха безразличны, так как его подход основан на материале
английского языка; совершенно очевидно, что его модель,
трактующая согласование как семантический процесс, для
рассматриваемых здесь явлений не подходит. Таким образом, мы обосновали
правомерность отделения семантических признаков от
синтаксических и — как следствие этого — необходимость отражения в
лингвистической теории описанных выше механизмов наследования.
Кроме того, было показано, что близкие механизмы,
функционирующие в разных частях грамматики (в нашем случае —
механизмы наследования), могут в грамматике конкретного носителя
языка объединяться или существовать отдельно друг от друга.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Это может быть выражено с помощью второго ограничения на
наследование: «род наследуется только при наличии признака [—мн. ч.]». Предложенный
ранее набор признаков для слова сестры может быть упрощен: признак [+ж. р.]
не должен переноситься в синтаксическую характеристику.
На это можно возразить, что противопоставление по роду во множественном
числе нельзя просто игнорировать. Так, косвенные падежи числительного оба
сохраняют противопоставление между формой мужского/среднего и формой
женского рода. На самом деле употребление слова оба еще раз демонстрирует, что
это противопоставление потеряно: формы женского рода употребляются только
в письменной и очень тщательной устной речи — обычно же всюду употребляются
окончания мужского — среднего рода. Зализняк (Зализняк 1964, 31)
выступает против утверждения, что род не различается во множественном числе, из-за
наличия примеров типа следующих.
(1) Я доволен этими стенами, каждая (ж. р., ед. ч.) из которых по-своему
хороша.
Он считает, что форма стенами должна иметь пометы о признаках женского
рода и множественного числа для того, чтобы прилагательное каждая получило
при согласовании правильную форму. Это звучит не очень убедительно: род
слова каждая может быть установлен разными способами, самый простой из
них — предположить, что в этом предложении опущено существительное (стена).
2 Формы типа 1 и 7, где ответ очевиден, играют двоякую роль:
(I) Они помогают носителю языка сохранить ориентацию и не потерять
доверие к своим собственным суждениям.
405

Если друг за другом следует несколько трудных вопросов, это вскоре Может
сбить с толку.
(II) Они служат для проверки того, что информант представляет, о чем
идет речь, например, что он читает все предложение целиком.
В результате проведенного эксперимента лишь один набор ответов
представляется необоснованным: информант (вариант (с) ниже) дал в примере 9
окончание -ые и в примере 8 —ых. Это, как и следовало ожидать, единственный
пример такого рода, и в силу этого именно такой набор окончаний
представляется крайне сомнительным.
3 Некоторые информанты дали альтернативные ответы или комментарии,
которые мы здесь приводим:
Тип I
При обсуждении один информант сказал, что он предпочитает в примере б
окончание -ое. Другой испытывал сильные сомнения относительно примеров 5 и
6, сказал, что пример 6 — самый трудный, и выбрал для обоих примеров
окончание -ое.
Тип II
Один информант, давший вариант (b), дал варианты в примерах 2, 5, 8, 10
и 12 с повтором существительных. Один информант заявил, что допустимым
вариантом в примере 5 является окончание -ого, хотя лучше не употреблять ни то,
ни другое, и что окончание -ый совершенно неприемлемо в примере 2. Один
информант дал окончание -ого как вариант в примере 5. Один информант дал
варианты с прилагательным проклятущего и т. д. Один информант сказал, что
никаких вариантов дать нельзя, затем сказал, что в примере 5 окончание -ого
звучит так же хорошо, как окончание -ое, может быть даже лучше, но что
окончание -ые в примерах 8, 10 и 12 явно звучит хуже. Один информант заявил, что
в качестве варианта во всех случаях (включая примеры 3 и 4) возможен
именительный падеж, если только разделить предложение на две «смысловые группы».
Один информант дал варианты в примерах 2, 8, 10 и 12.
Тип III
Один информант дал в примерах 8, 10, 12 в качестве варианта окончание
-ых. Один информант, давший вариант (g), засомневался в своих собственных
ответах в примерах 2, 8 и 12.
4 Сходным образом можно было бы применить ограничение, предложенное
в примечании 1, при наследовании признаков существительного прилагательным.
Тогда в словосочетании хорошие сестры род от слова сестры прилагательным не
наследовался бы, так же как признак рода отсутствует в синтаксической
характеристике слова сестры. Однако мне не удалось найти убедительные аргументы
в пользу распространения/нераспространения этого правила на поверхностную
форму.
5 К сожалению, слово чудовище может употребляться иногда по отношению
к неодушевленным объектам. Лучшего варианта, однако, не нашлось, так как все
однозначные одушевленные существительные среднего рода имеют
морфологическую форму прилагательных или причастий, в результате чего могла бы
возникнуть путаница.
6 Другое странное явление такого рода представляет собой поведение слова
персонаж (Розенталь —Теленкова 1972, 177), которое в единственном
числе может быть только неодушевленным, а во множественном и
неодушевленным и одушевленным.
7 Более формальная трактовка разрабатывается мной в Corbett 1981.

V. ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
Хелена Беличева-Кржижкова
СИСТЕМА ПРИЧИННЫХ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ
ПРЕДЛОЖЕНИЯМИ В РУССКОМ И ЧЕШСКОМ ЯЗЫКАХ
1. Причинные отношения рассматриваются в философии как
основной тип отношений в объективной действительности; они
постоянно воспринимаются и интерпретируются человеком во всем
их объеме и многообразии. Естественно, что причинные отношения
отражаются и в системе языка, играя в ней вместе с временными
отношениями первостепенную роль — по крайней мере, на уровне
синтаксиса предложения 1. Правда, по сравнению с временными
отношениями, пронизывающими насквозь синтаксис простого и
сложного предложения 2, манифестация причинных отношений
ограничена; так, временное отношение может стать основой для
языкового выражения причинного отношения, но не наоборот, т. е.
причинное отношение не подавляется в пользу временного
(однако на причинных отношениях могут быть основаны другие типы
синтаксических связей). Но если оставить в стороне факт
обязательной локализации любого простого предложения (без учета
его отношения к синтаксическому окружению) на временной оси
по отношению к моменту высказывания, в выражении временных
и причинных отношений обнаруживается много общего.
Бесспорно, это объясняется сущностью двух типов отношений,
предполагающих, что во взаимосвязи находятся не любые, а лишь
«событийные» в широком смысле слова явления объективной
действительности (под «событием», в целях терминологического
упрощения, понимаются действия и состояния).
Этот факт неизбежно находит отражение в том, что и
временные, и причинные отношения реализуются в первую очередь в
соединениях предложений, поскольку в конечном счете именно
предложение есть первичное средство для языкового выражения
события, и отношения между событиями отражаются в
синтаксических связях между предложениями. Но выражение временных и
Helena Belicova-Krizkova. System mezivetnych pficinnych vztahu v
rustine a cestine.-—«Slavica Slovaca», 14, 1979, N 3, str. 217—240. Статья
публикуется с незначительными сокращениями.
(g) Veda, Bratislava, 1979.
407

причинных связей выходит за рамки отношений между
предложениями; ведь любое событие, как правило, может быть
транспонировано в член простого предложения. То есть отношения,
фактически реализующиеся между предложениями, в той или иной
степени — по крайней мере на формальном уровне — могут быть
представлены как отношения, реализующиеся внутри простого
предложения. [...]
Мы не будем подробно останавливаться на временных
отношениях и способах их передачи на уровне целого предложения, равно
как и между предложениями и на уровне члена предложения3.
Займемся анализом причинных отношений, а именно выяснением
того, как эти отношения оформляются в рамках сложного
предложения средствами гипотаксиса и паратаксиса и есть ли
соответствие между этими двумя типами. Если по ходу дела мы будем
обращаться и к временным отношениям, то только потому, что
временные отношения — в отличие, например, от
пространственных— в языковом оформлении имеют общие черты с
причинными — при сохранении обоими своей специфики.
Временные и причинные отношения отличаются от других
значимых синтаксических связей тем, что могут быть выражены не
только эксплицитно, но и имплицитно. Эксплицитное выражение
включает три способа: паратаксис (в рамках сложносочиненного
предложения), гипотаксис (в рамках сложноподчиненного
предложения), обстоятельственный детерминант (в рамках простого
предложения).
2. ИМПЛИЦИТНОЕ ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЧИННЫХ ОТНОШЕНИЙ
2.1. Имплицитное выражение причинных и временных
отношений имеет место при соединении предложений в том случае, когда
семантическая связь между ними в принципе вытекает из
сопоставления сообщаемого содержания с внеязыковой
действительностью, из более широких связей, «контекста». Это наблюдается
прежде всего в бессоюзных предложениях: Nikam nejdeme, prsi
'Мы никуда не пойдем, идет дождь' (причинное отношение
опирается на мотивацию содержания первого предложения вторым);
Prsi, nikam nejdeme 'Идет дождь, мы никуда не пойдем'
(отношение покоится на следственной связи, т. е. явление В определяется
предыдущим явлением А) ; Nechces, nech byt 'Не хочешь, оставь'
(сходный с предшествующим случай, отличается элементом
потенциальности).
2.2. В союзных сложносочиненных предложениях причинные
отношения могут выражаться только имплицитно, поскольку
паратактические средства выражают лишь самые общие типы
отношений между предложениями, т. е. в первую очередь «явление
А + явление В» c возможными наслаивающимися модификациями:
408

«А и В противопоставлены»; «явление В доминирует над
явлением А» 4.
Это относится к русским союзам и, а, но, чешским a, ale. Сюда
не включается чешский книжный союз i *и поэтому', поскольку
он четко указывает на следственную связь как вид причинного
отношения в широком смысле: Noc byla ticha, vlazna, i usnul
jsem okamzite 'Ночь была тихой, влажной, и я сразу уснул';
Рак se mu zdalo, ze sklada zkousku z balistiky na vojenske akademii,
i hekal tezce a probudil se zpocen 'Потом ему приснилось, что он
сдает экзамен по баллистике в военной академии, он тяжело
стонал и проснулся весь в поту'. Ср. чешек, а и русск. и, когда только
из широкого контекста/из ситуации можно определить, идет ли
речь о причинно-следственном, временном отношении или только
о соположении: «явление А + явление В»: Potfeboval jsem penize
a bratr mi pujcil stovku. 'Мне нужны были деньги, и брат одолжил
мне сто крон'. Дожди уже прошли, и было сухо; С детьми возилась
Арина, и с этой стороны ничто не беспокоило его; Бледный цвет
входил в моду, и в женских нарядах получили большую силу
нежные переливы и т. п.
Союз а в русском языке указывает на
контрастно-противительное отношение между обозначаемыми явлениями: Одни
копались в земле, а другие взмыли в небо; Мама надевала свое
праздничное серое платье, а отец — черный костюм и т. п. Но
имплицитно он может выражать также причинно-следственные
отношения, например: Демагог, собака и подхалим, а доверием
пользуется; Время было позднее, а гомон все не стихал; Все считали,
что липа засохнет, а она выжила. Это значение может быть также
имплицитно выражено союзом и, например: Никто не должен был
знать намерений его души, и весь мир был посвящен в его тайные
замыслы (пример из Грамматика 1970, 667). Грамматика
1970 называет предложения, соединенные союзом а,
«предложениями несоответствия» (с. 670), а предложения с союзом и —
«предложениями контрастного соединения» (с. 667). Но, как видно
из приведенных предложений, суть остается одна и та же в обоих
случаях: констатируется соположение «явление А + явление В»,
контраст же между А и В возникает постольку, поскольку при
нормальных условиях мы ожидали А + не-В/не-А + В; т. е.
явление А предполагает не-В и наоборот; совместная же
реализация А + В с этим предположением расходится.
3. ЭКСПЛИЦИТНОЕ ПАРАТАКТИЧЕСКОЕ ВЫРАЖЕНИЕ
ПРИЧИННО-СЛЕДСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ
Причинно-следственные отношения, которые в ряде случаев
передаются только имплицитно, имеют также специализированные
средства выражения. Поскольку в объективной действительности
409

обычно представлен ряд причин й следствий, по-разному
связанных между собой (как известно, следствие, вытекающее из одной
причины, может само выступить причиной другого следствия, одно
и то же следствие может иметь несколько причин, одна и та же
причина может вызывать разные следствия и т. п.), при
осмыслении причинных отношений и передаче их в языке на передний
план могут выступать разные их аспекты; одно и то же
отношение может быть рассмотрено с разных точек зрения и по-разному
выражено.
Многообразие языкового оформления причинных отношений
относится в первую очередь к области гипотаксиса, или шире —
детерминации, с однозначным отношением зависимости. На уровне
паратаксиса положение гораздо проще, ибо причинные связи в
этом случае соответствуют линейному порядку предложений и в
самом общем виде сводятся к основным причинно-следственным
типам; причина-> следствие, существование/возможность А
вызывает существование/возможность В.
В рамках причинных отношений речь идет по существу о
сложносочиненных предложениях типа: Все разъехались, и потому
каждый звук был хорошо слышен; Население на здешней
территории небольшое, потому и двиоюение тут маленькое; На буксире
у нее два плота, поэтому она так медленно идет; Третьи были
явно глухи и вследствие этого неестественно равнодушны к
опасности; Некоторые из этих союзов не допускают и интерпозиции
вводимых ими частей и, таким образом, не отличаются от
сочинительных и т. п.
На уровне членов предложения причинные отношения
связывают обычно два признака, восходящие к глубинной связи
двух предложений: Вернулся бледный и потому особенно
красивый.
Как явствует из примеров, эксплицитно выраженные
паратактические причинные отношения не располагают — за некоторыми
исключениями — собственными сочинительными союзами; как
правило, перед нами сложное союзное средство, состоящее из
сочинительного союза и обстоятельственного элемента (наречие,
предложное сочетание наречного характера, которое может заменить
сложное союзное средство). С формальной точки зрения, речь
идет о паратактической связи, основанной на присоединении (если
есть союз), либо о бессоюзной связи, поскольку обстоятельственный
элемент легко интерпретировать как составную часть
последующего предложения: Chlapec pfisel pozde (A), (a) proto nesmi do
kina (В) 'Мальчик пришел поздно, поэтому он не пойдет в кино';
proto 'по этой причине', являясь анафорическим местоименным
наречием, отсылает к причине, содержащейся в предыдущем
предложении. Это означает, что наречие вместе с соединительным
союзом (чаще всего) либо (реже) без него выполняет функцию соеди-
410

нительного средства, характеризующего отношение между А и В
как отношение причины и следствия.
Любое причинное отношение, выраженное с помощью
паратаксиса, в сущности легко представить как причинно-следственное, то
есть «явление А вызывает явление В»/«из явления А вытекает
явление В», или же «явление В есть следствие явления А»/«яв-
ление В вытекает из явления А», ибо это отношение можно
определить как конверсивное, охарактеризованное в одном случае с
точки зрения исходного А, в другом — производного В Часть
соединительных средств ограничивается лишь выражением самого
общего отношения, другие способны различать более тонкие
оттенки, наслаивающиеся на основное причинно-следственное
значение.
3.1. В первую группу входят: в русском языке —
соединительные союзы (и/а) потому, поэтому, оттого, вследствие того, по
этой причине, а также семантически более нагруженный союз
благодаря этому (позитивная характеристика причины) и др., в
чешском— (a) proto, z toho duvodu, v dusledku toho, z te priciny,
diky tomu и др. Например: Зеркало висело под большим наклоном
к полу, и оттого человек в нем сидел как бы без головы; В стихах
своих он стремился к логике и поэтому избегал картин природы;
Я знал отца, а потому эта фраза тревожила меня и смущала;
Та pani Greta chtela mermomoci hrat divadlo, a proto pan Korbel
financoval nejake filmy../Эта госпожа Грета безумно хотела
играть, и поэтому господин Корбель финансировал некоторые
фильмы'; Reka se tam krouti a v dusledku toho je tam sirsi nez jinde
'Река в этом месте поворачивает, и поэтому там она шире, чем
где-либо'; Konske maso se poklada za podradnejsi a z toho duvodu
je lacine 'Конина считается второсортным мясом, и поэтому она
дешева' и т. п.5 <...>
3.2. Во вторую группу входят соединительные средства, у
которых основное причинно-следственное отношение «явление А
вызывает явление В»/«явление В вытекает из явления А»
приобретает некоторые частные семантические признаки.
3.2.1. Прежде всего к ним относятся выражения причинно-
следственного отношения, опирающегося на логическую
импликацию, в русск. — (и/а) следовательно, стало быть, значит, тем
самым, таким образом, в чешек. — (a) tedy, tudiz отчасти tak
(моравское toz): Он знал о заговоре, стало быть, участвовал в
убийстве отца; С работой они справлялись хорошо и, следовательно,
с этой стороны они коллектив ударный; Они дают возможность
судить об истинности или ложности высказывания и тем самым
характеризовать полноценность коммуникации; Некоторые из этих
союзов не допускают интерпозиции вводимых ими частей и, таким
образом, не отличаются от сочинительных; Ноги мои в крови —
411

значит, я страдаю; Придаточная часть помещается после слова,
которое она распространяет, а значит, не может быть
препозитивной; Tahle osubka ке mne pfisla lehkomyslne nastrojena, ale
mela levou rukavici roztrhanou, tedy nema nazbyt penez, ale chce
honit vodu 'Эта особа явилась ко мне в легкомысленном
настроении, но с порванной перчаткой, значит, у нее лишних денег нет,
очки втирает'; Этот тип также находит выражение на уровне
членов предложения, ср. напр.: Субстанционально, а следовательно, и
онтологически язык един; В понимании предложения, а значит, и
в толковании сложного предложения они стоят на разных
позициях и т. п. В отличие от предложений с союзами (а/и) потому,
поэтому в данных предложениях дело не ограничивается
сочинением признаков, но предполагается корреляция событий, поскольку
именно в ней основа причинно-следственных отношений6.
Семантическое различие между русск. (и/а) потому, поэтому,
чешек, a proto, с одной стороны, и (и/а) следовательно, a tedy —
с другой, состоит в том, что если в первом случае представлена
простая констатация «явление А вызывает явление В», во втором
как будто акцентируется конверсная часть этого отношения, т. е.
«явление В вытекает из явления А», в сочетании с логическим
суждением В возникает логическое согласование. Je ji skoro ра-
desat let (A), tedy je patrne v klimakteriu (В) 'Ей скоро пятьдесят
лет, значит, у нее климакс' толкуется следующим образом:
„Женщины пятидесяти лет обычно находятся в состоянии климакса.
Ей скоро пятьдесят, значит (отсюда легко заключить), что у нее
климакс", т. е. «явление А обычно имплицирует явление В; А имеет
место, значит из существования А вытекает также существование
В». Первая часть этого толкования дана имплицитно, эксплицитно
выражена лишь вторая часть, и из нее логически вытекает третья,
т. е. согласование 7.
3.2.2. Тип причинно-следственного отношения, выраженного
паратактически, демонстрируют примеры: Работа с гостем нелегка,
так что придется вооружиться терпением; Внутри лесопильного
цеха беспрестанно гудит, визжит — так что даже мостки, на
которых мы стоим, ощутимо дрожат; Я босой и в коротких штанах,
так что комары мне все ноги обкусали; Studena zvlnena fronta
postupovala od Azor, takze venku bylo psi pocasi 'С Азорских
островов надвигался холодный циклон, так что на улице была
мерзкая погода'.
Традиционно этот тип предложений относят к
сложноподчиненным с придаточными следствия, в широком смысле с
придаточными причины (Грамматика 1970, 723; Kopecny 1962, 246;
Smilauer 1966, 316), а также образа действия и меры, т. е.
предложения с takze/так что сближаются с предложениями tak, ze/так,
что (Bauer — Grepl 1972, 290). Отнесение предложений
следствия с союзами так что/takze к придаточным не имеет до-
412

статочных оснований ни с формальной, ни с семантической точки
зрения.
Формально предложения с союзом так что/takze не
отличаются от других паратактических предложений закрытой
структуры (Белошапкова 1977, 207), состоящих из двух
предложений, взаимоположение которых фиксированно. Этого было бы
недостаточно для отнесения данных предложений к
сложносочиненным, если бы формальные доводы не подкреплялись
семантическими отношениями. Между двумя предложениями нет отношения
детерминации — необходимого условия подчинения, а есть
отношения, аналогичные тем, которые возникают в сложных
предложениях с такими соединительными средствами, как (и/а) потому,
следовательно, (a) proto, tedy и т. п.
Предложения с так что/takze легко заменяются
предложениями с потому /proto и т. п., поскольку в обоих случаях
представлено основное причинно-следственное отношение (но не
представлена детерминация!): «явление А вызывает явление В/явление В
вытекает из явления А». Но между ними есть и различие,
обнаруживающееся при сравнении чешских предложений: Vratil jsem se
unaveny (A), a proto: :takze jsem sei hned spat 'Я вернулся
усталым, и поэтому: :так что сразу лег спать'; Vcera vydatne prselo
(A), a proto: :takze mam na chate sudy plne (V) 'Вчера шел
обильный дождь, и поэтому: :так что на даче у меня полные бочки воды1
и т. д. Предложения с a proto семантически нерасчленимы, в то
время как предложения с takze семантически богаче; первому
нашему примеру можно дать такое толкование: „Я не лег бы/я не
должен был сразу ложится спать, но вернулся домой усталым,
и потому сразу же лег спать". В этом толковании учтено и то, что
отношение между А и В основано на том же
причинно-следственном типе, как в предложениях с a proto, и то, что явление В
становится необходимостью, не предусмотренной только при
реальности А8.
3.2.3. Вариант причинно-следственного отношения в
паратактическом оформлении демонстрирует тип: На себя надо полагаться,
тогда цела будешь; Ты немного нажимай на «пятку», тогда коса
в земле застревать не будет; ...считал, что надо лежать как можно
тише, дышать неслышно, и тогда его, может быть, не заметят.
Различие между потому/proto и тогда, в том случае/v tom
pfipade покоится на реальности/гипотетичности явлений А и В.
В первом случае речь идет о реальном событии, во втором — о
потенциальном, при этом возможность В необходимо предполагает
реальность А; неслучайно в А входят слова, обозначающие эту
необходимость (модальный глагол или наречие, глаголы
повелительного наклонения). Отношение А и В обратимо, ср.: Извинись
(А), и тогда все будет прощено (В)-+Все может быть прощено/
Все можно простить (В), но ты должен извиниться (А). Союз но
413

(чешек, ale, vsak, avsak) в сложносочиненном предложении
означает «явление В ограничивает/отменяет явление А»; в
предложениях, где А потенциально, В — необходимо, этот союз обозначает,
что эффект А ограничен ( = обусловлен) необходимостью В.
Интересно, что основной тип причинно-следственного отношения,
представленный в предложениях соединительным средством потому,
proto, подобной инверсии не допускает, ср.: В стихах своих он
стремился к логике, и поэтому избегал картин природы,
3.2.4. Еще один тип паратактических предложений с причинно-
следственным отношением — предложения с соединительными
средствами: русск. (и/а/но) все-таки, все же, несмотря на это,
все равно, тем не менее, и то, чешек, (a) presto, pfece, nicmene
(День был солнечный, но, несмотря на это, в актовом зале зажгли
люстры; Видишь, какие у меня плени, и то иной раз не
выдерживают; Бабушка очень одряхлела, согнулась, былая строгость
исчезла, но все же бабушка не изменила своих привычек; Все это
мы видели с самого начала, но все-таки поместили письмо; К
грибам это условие никак не относится, и тем не менее большая
разница, когда...; Уйдешь и все равно будешь помнить о ней и т. п.).
Возможно и соединение членов предложения на основе
признаков, т. е. предполагающее то или иное «глубинное» соединение
предложений: На ее долю выпадает столько детских и все же
горьких переживаний; vyjadfit se obrazem dosti odlehlym, a presto
dosti vymluvnym 'выразиться отвлеченно и все же
многозначительно'.
Суть данного отношения состоит в том, что содержание В
контрастирует с предположением о реальности не-В,
имплицированным реальностью A: Byl nejlepe pfipraven (A), a presto nevyhral
'Был подготовлен лучше всех и все-таки не победил' опирается
на импликацию: «явление А имплицирует (как правило)
явление В; А имеет место, значит должно иметь место и В, и/но
все-таки В отсутствует». Противоречие между реальным
содержанием и логическим предположением о другом содержании
сближает отношения между этими предложениями (или
отношения между членами предложения) с противительными (адверса-
тивными) конструкциями — ср. участие противительного союза
но/ale (vsak,..) в формировании общего значения соединительных
средств: и/а/но все-таки и/но тем не менее, a/ale presto и т. п.
Хотя соединительные средства и все-таки/но все-таки, a
presto/ale эквивалентны, все же но/ale в этих случаях эксплицитно
выражает то, на что прямо не указывает союз и/а. Если исходить
из общего значения союза но/ale: «явление В
ограничивает/отменяет эффект А» (маленькое, но сладкое яблоко: -.большое, но
кислое яблоко), т. е. явление В своеобразно доминирует над А, то
естественно, что это значение легко соединяется со значением
все-таки, presto и т. п., указывающих на противоречие между ре-
414

альностью В и логическим предположением о не-В, вытекающим
из реальности А, и, следовательно, трактуемым как своего рода
доминирование В над А. В отличие от самостоятельного но/ale
этот союз указывает на отношение: «явление В
ограничивает/отменяет предполагаемый эффект А». Итак, между значением
союза но и все-таки, все же, тем не менее и т. п. (чешск. ale и
presto, pfece, nicmene) есть своеобразное семантическое
согласование; значение wo/ale как бы «согласуется» со значением второй
части, тогда как между и/а и последующей частью такого
согласования нет; но поскольку союз и/а не обладает специфическим
значением, он и не противоречит значению второй части9.
4. ЭКСПЛИЦИТНОЕ ГИПОТАКТИЧЕСКОЕ ВЫРАЖЕНИЕ
ПРИЧИННЫХ ОТНОШЕНИЙ
Как ни многочисленны способы выражения причинных
отношений с помощью средств паратаксиса (эксплицитных и
имплицитных), главная роль здесь отводится подчинительным связям — как
на уровне предложений, так и на уровне членов предложения.
Если в причинно-следственное отношение вступают два
синтаксически равноправных предложения (несмотря на то, что второе
из них выражает нечто, что так или иначе вытекает из содержания
первого), то при подчинении, как известно, самостоятельность
одного из предложений устраняется, и его содержание предстает уже
как обстоятельство, в той или иной степени причинно связанное
с содержанием другого предложения. Обозначив главное
предложение через А и зависимое от него через В, мы можем сказать,
что В, внешне сохранив вид предложения, понижается до ранга
одного из компонентов предложения и становится эквивалентным
обстоятельственному определению. Типы причинных
обстоятельственных определений имеют свои аналоги на уровне придаточных
предложений, и наоборот, система причинных отношений на
уровне гипотаксиса не совпадает полностью с системой тех же
отношений на уровне паратаксиса. Таким образом между системами
паратаксиса и гипотаксиса нет симметрии, хотя фактически любое
причинное отношение можно выразить обоими способами. Само
собой разумеется, что и в том и в другом случае отдельные
языковые типы выражаемых отношений опираются на основной
причинно-следственный инвариант: «явление X вызывает явление У» 10.
В рамках подчинительного выражения причинных отношений
традиционно выделяют четыре основных типа: собственно
причинное, условное, уступительное и целевое; к ним, как правило,
добавляется отношение следствия или, если оно не рассматривается
как единое целое, как составная часть его — отношение меры и
степени,
415

Различия между названными типами даются обычно
описательно11, хотя есть попытки символической записи, опирающейся
на отношение импликации (ср. Machova 1972), а также
описания, в которых классифицируются типы придаточных на основе
совокупности различительных семантических признаков. Этот
подход предпринят, например, в Грамматика 1970, где выделяются
следующие типы причинной обусловленности явлений: (1) прямая
и обратная, (2) непосредственная и отдаленная, (3) реальная и
гипотетическая, (4) стимулирующая и результирующая. По
первому признаку предложения причины, условия, следствия и цели
противопоставлены уступительным; по второму признаку условные
и цели противопоставлены причинным, уступительным, следствия;
по третьему признаку причинные и следственные предложения —
реальная обусловленность: в уступительных предложениях
выражается как реальная, так и гипотетическая обусловленность; по
четвертому признаку причинные, условные и уступительные
(стимулирующая обусловленность) противопоставлены следственным
(результирующая обусловленность); в предложениях цели явление-
стимул вместе с тем представляет собой результат
(Грамматика 1970, 710).
Данный способ описания, опирающийся на совокупность
различительных признаков, можно считать отправной точкой,
поскольку он охватывает ряд важных различий в понимании
отдельных отношений. Но дальше мы попробуем строить нашу
классификацию причинных отношений на выявлении существенных
признаков этих отношений; при этом будет учитываться тот факт, что
эксплицитно выраженное причинное отношение (...) часто может
быть представлено как обобщенное значение, которое, однако,
можно разложить разными способами на более элементарные
значения-признаки (иногда присутствующие лишь имплицитно),
различные комбинации которых и порождают широкие целостные
значения, представленные разными синтаксическими отношениями.
4.1. Элементарные отношения
4.1.1. В области причинных отношений можно считать
элементарным отношение причины в узком смысле: «явление А
вызывает явление В» или в конверсном виде: «явление В вытекает из
явления А». Этот тип может быть представлен и в
сложносочиненном предложении — Идет дождь (А), поэтому надо взять зонт
(В); и в сложноподчиненном—Надо взять зонт (А), так как идет
дождь (В); Так как идет дождь (В), надо взять зонт (А). (...)12
Причинные отношения, выраженные гипотактически,
располагают рядом соединительных средств (например: потому что, из-за
того что, благодаря тому что, за то что, вследствие того что,
оттого что и др.). Мы оставляем в стороне различия между ними,
416

ибо основной тип отношений между А и В остается неизменным.
Соединительные средства могут лишь уточнить значение причины,
например в ее отнесении к субъекту или объекту, с точки зрения
положительного или отрицательного характера следствия и т. п.,
что свойственно и причинным предложениям, и
обстоятельственным определениям (Krizkova 1973а).
4.1.2. С синтаксической точки зрения следует считать также
элементарным и условное отношение, основанное на
импликации: «Возможность осуществления А предполагает наличие В»,
(т. е. «чтобы было А, должно быть В»): Если будет хорошая
погода (В), мы пойдем на прогулку (А).
Эксплицитное паратактическое выражение условного
отношения ограничено (см. замечания о паратактических конструкциях с
и тогда, в том случае, v tom pripade), но суть условного
отношения можно охарактеризовать так: «Возможность осуществления
А ограничена предпосылкой обязательного наличия В», т. е.
фактически «явление А возможно, но должно осуществиться В».
В этих условиях А и В приобретают отчетливо выраженную
модальность: модальные глаголы либо условное наклонение в А,
модальные слова со значением необходимости, спорадически
сопровождаемые условным наклонением в В. Ср. сложносочиненное
предложение, эквивалентное приведенному выше
сложноподчиненному: Мы можем пойти {пойдем) на прогулку, но должна быть
хорошая погода.
4.1.3. Наконец, к элементарному типу выражения причинных
отношений следует отнести и сложноподчиненные предложения с
придаточными целевыми: Он экономит деньги (А), чтобы
накопить на машину (В). На уровне сочинения эксплицитное
выражение целевых отношений отсутствует, хотя сложносочиненный
эквивалент представленного предложения имеется: Он хочет
накопить на машину (= В) и поэтому экономит деньги (А).
Отношение между двумя предложениями можно в обоих случаях
истолковать следующим образом: „X считает желательным
явление В, и поэтому делает А". Если это перевести на элементарные
компоненты, то получится следующее: «явление В понимается как
желательное; возможность явления В имеет предпосылкой
явление А; явление А вызывается желательностью явления В».
Возможность заменить в паратактическом предложении a proto,
и поэтому/поэтому на более специальные соединительные
средства, такие, как и с этой целью, г za tim ucelem и др., ничего не
изменяет в том факте, что причинное отношение представлено
здесь как элементарное соотнесение причины и следствия — см.
выше об a proto, и потому/поэтому. Но причина, одновременно
представляющая цель, отличается от простой причины
(«явление А вызывает явление В»), поскольку в последнем случае А
предстает как факт, тогда как в целевом отношении речь идет
14 Зак. 108
417

о желательном и, следовательно, только о возможном явлении13.
Различие между простой причиной и целью не проявляется в
соединительном средстве, отсюда возможность замены целевого
предложения на причинное, но наряду с собственно причинным
отношением должна быть выражена и желательность: Он
экономит деньги, так как хочет (= считает желаемым) накопить на
машину.
Точки соприкосновения между причиной и целью в русском
и чешском языках проявляются отчасти в союзах, включающих
предлоги: потому что/потому чтобы, за то что /за то чтобы, proto,
ze/proto, aby; kvuli tomu, ze/kvuli tomu, aby; za to, ze/za to, aby
и др. Здесь различие наблюдается только у что/чтобы, ze/aby
(реальность — гипотетичность).
Значение цели выражается несколькими соединительными
средствами (чтобы, для того чтобы, за то чтобы, ради того чтобы
и др.), но различия между ними не затрагивают сущности
целевого отношения, а дифференцируют как бы изнутри причину —
цель14.
4.1.4. Другие причинные отношения, выраженные средствами
гипотаксиса и паратаксиса, следует считать синтаксически
производными. Некоторые подчинительные типы находят аналог на
уровне сочинения, другие ограничены гипотаксисом. Отчасти речь
идет лишь о модификации отдельных элементарных типов, но есть
также и сложные типы. Дадим им краткую характеристику.
4.2. Модифицированные причинные отношения
4.2.1. Причинно-следственное отношение выделяют в
предложениях типа Neco se stalo, protoze zhaslo svetlo 'Что-то случилось,
потому что свет погас'; Его нет, так как комната закрыта. В
чешской традиции такие предложения называют duvodove
(предложения довода, аргумента)15. Их сложносочиненный эквивалент — это
предложения с эксплицитно выраженным каузальным отношением
с и/а следовательно, a tedy и т. п.: Zhaslo svetlo, (a) tedy se песо
stalo 'Свет погас, значит (следовательно) что-то случилось';
Комната закрыта, стало быть, его нет.
Суть гипотактического и паратактического соединения одна и
та же: вторая часть суждения выражена эксплицитно, первая —
имплицитно, как предложение: Что-то случилось, потому что свет
погас =«Если что-то происходит, то свет Гаснет (т. е. свет гаснет,
значит, должно что-то происходить) ; свет погас, значит, что-то
случилось». В паратактическом предложении (Погас свет, значит,
что-то случилось) эксплицитно выражено отношение следствия,
заключенного в выводе, тогда как его гипотактический
эквивалент с этой точки зрения немаркирован, поскольку выражает лишь
418

общее причинно-следственное отношение, в которое включен
вывод: Погас свет, потому что случилось что-то — Что-то случилось,
потому что погас свет.
4.2.2. К причинно-следственному типу мы отнесли выше (3.2.2.)
предложения с так что/takze, считая их — в отличие от
традиционного взгляда — паратактическими, так как для этих
предложений характерна постпозиция и между ним и предыдущим
предложением отсутствует отношение детерминации.
Сложноподчиненный эквивалент таких предложений отсутствует. Как явствует из
вышеизложенного, сущность модификации причинно-следственного
отношения («явление А вызывает явление В») состоит в
контрасте между имплицитной недостаточностью предположения об А и
его фактическим наличием, неизбежно ведущим к наличию В:
«явление А не предполагается, но А имеет место, а поэтому имеет
место В» (Никого нет дома, так что придется подоэюдать). Так что
легко заменить на и потому/поэтому. Таким образом, различие
между данной модификацией и первичным причинно-следственным
отношением заключается в эксплицитно невыраженном
предположении.
4.2.3. К причинно-следственным в русской традиции относят
сложные предложения типа: Ешь за столом, иначе будет худо;
Говорите, а не то я потеряю терпение; чешек. Nebudeme о tom
mluvit, jinak by bylo s tebou zle 'Не будем об этом говорить, иначе
тебе будет плохо' и т. п. Грамматика 1970 называет такие
предложения предложениями альтернативной мотивации, относя
их к сложноподчиненным (с. 714); в чешской традиции их чаще
относят к сложносочиненным (к дизъюнктивному типу, очевидно,
из-за частого здесь союза nebo: Pospes si, nebo pfijdes pozde
'Поторопись, иначе опоздаешь')16. В русском языке данное
отношение также может быть выражено разделительным союзом или
(Уходи, или я убью тебя), но преобладающими являются другие
средства. Но во всех случаях значение одно: во втором
предложении обосновывается желательность/необходимость действия в
первом предложении (путем указания на возможность В как
нежелательной альтернативы в случае отсутствия А). Таким
образом, речь идет о сложном значении: «явления А, В возможны,
наличие А желательно; желательность А вытекает из
возможности нежелательного наличия В, обусловленной
недостаточностью А».
Это сложное значение может быть отчасти замещено простым
дизъюнктивным отношением, основанным на импликации:
«возможно А или (если не-А) возможно В», ср. союз или, чешек, nebo.
Это значение может быть выражено и бессоюзным способом, т. е.
синтаксически немаркированно, если второе предложение
представлено только адвербиальным выражением со значением 'в
противном случае', т. е. иначе, jinak; Ешь за столом (А), иначе будет
И*
419

худо (В). Данное отношение выражается и гипотактически, с
помощью союза со значением причинной мотивации, ср. а то, чешск.
nebot: Ешь за столом, а то будет худо; Jdi nebot muzes prijit pozde,
ср. в других предложениях с причинной мотивацией: Оставь его
на вечер, а то ты стала очень плохо спать. Во всех этих случаях
данное значение выражено по существу лишь имплицитно.
Эксплицитное выражение оно получает в гипотактической
конструкции с русским союзом а не то: Говорите скорее, а не то потеряю
терпение; Идем быстрей, а не то опоздаем.
4.2.4. Особый тип причинно-следственных отношений в русском
и чешском языках представляют гипотактические предложения
типа: Он сразу снял дом, благо был дешев. Шампиньоны нужно
чистить, тем более что растут они всегда ближе к навозу; Я бы на
вашем месте прошлялась до позднего вечера, тем более что дома
очень скучно; Eva Eusebie mu vsak uverila, tim spise, ze Lang
projevoval nejlepsi vuli 'Ева Эусебие ему все же поверила, тем
более что Ланг старался изо всех сил*. Svedene zene by se dalo
snad porozumet, tim spise, ze byly ve hre rodinne zajmy
'Обманутую женщину, наверно, можно было понять, тем более, что были
затронуты интересы семьи' и др.
В чешском языкознании этот тип не выделяется как
специальный17. Грамматика 1970 (с. 710) вычленяет такие
предложения на основе признака „непосредственная — отдаленная
обусловленность" в рамках причинных предложений негибкой структуры
как выражающие «благоприятствующее (способствующее)
обстоятельство»— (с союзом благо), и «дополнительная, но
существенная причина» (с союзом тем более что) (с. 714).
В основе причинных предложений с благо, тем более что, tim
spise ze (с тем же значением, тем более если, tim spise jestlize)
лежит не противопоставление «отдаленная — непосредственная
причина» (выраженная союзами потому что, protoze), а
некоторые другие признаки, которые наслаиваются на основное
значение. Союзы потому что, protoze указывают на однозначную
причинную связь между главным предложением и придаточным, и
этой связью исчерпывается их причинная зависимость. В
предложениях с союзами благо, тем более что, tim spise ze положение
иное: ведь явление А вытекает из явления В лишь частично (то
есть не исключаются другие причинные мотивации, при этом
мотивация А наличием В представлена как добавочная и
естественная, а не основная. Следовательно, мы имеем дело со сложным
значением «явление А частично вытекает из явления В, и
дополнительная мотивация А наличием В изначальная (и естественная)
и не главная» 18.
Различие между благо и тем более что скорее стилистическое,
чем семантическое; тем более что — основной и гораздо чаще
используемый союз, чем благо. [...}
420

4.2.5. Вариант данного типа представлен в таких
предложениях, как Тихая штилевая погода была тем более невероятна и
непонятна, что давно наступила пора штормов; Это тем более
странно, что я больше всего в жизни ненавижу хождение по
магазинам; Bylo to setkani tim pusobivejsi, ze bylo zcela necekane
'Встреча была тем более впечатляющей, что произошла совсем
неожиданно'; Problem ideologicke diverze se stava tim aktualnejsi,
ze plany na vojenske zatlaceni staly nerealnymi 'Вопрос об
идеологической диверсии становится тем более актуальным, что планы
военного подавления оказались нереальными' и т. п. В этих
предложениях придаточное причины также выступает одной из причин
явления А, но явление А вытекает в большем объеме именно из В
(см. компаратив).
4.2.6. Модификацией причинно-следственного отношения,
основанной на логическом выводе, следует считать предложения с
причинным союзом/частицей ведь, vzdyt (vsak)19: Сима чувствовала,
что и на работе к ней относятся по-другому, ведь раньше
пользовались ее безотказностью', Трюм был мышеловкой, — ведь если бы
у нас и имелись спасательные пояса, мы все равно не выбрались бы
наверх; Vzdaluje se kazdym okamzikem, ale to nevadi, vzdyt (vsak)1
do vecera se vrati 'Каждую секунду он отдаляется, но это ничего,
ведь до вечера он вернется'; Ale nic si z toho nedelaji, vzdyt si
penale planuji 'Но они не обращают на это внимания, ведь они
заранее планируют неустойку'. Такие предложения можно считать
гипотактическим эквивалентом паратактических предложений с
и/а следовательно, поэтому, a tedy и т. п. — в обратном порядке
данное отношение можно выразить с помощью именно этих
средств, ср.: Ничего (А), он ведь вернется до вечера (В)-+До
вечера он вернется (В), поэтому ничего (А). Это означает, что
явление А представлено как логически вытекающее из В, и более того,
этот вывод воспринимается как само собой разумеющийся и
естественный; по последнему признаку предложения данного типа
сходны с предложениями предыдущего типа (с союзами благо,
тем более что, tim spise ze).
4.2.7. Обзор типов сложноподчиненных предложений,
выражающих причинно-следственное отношение «явление А вызывает
явление В/явление В вытекает из явления А», показывает, что их
можно считать вариантами причинного предложения в узком
смысле, потому что в них эксплицитно выражены следствие и
порождающий его импульс (будь то истинная причина действия, или
логическая мотивация). Элементарное условное отношение,
присутствующее в некоторых вариантах, дано лишь имплицитно. Но
в действительности сфера функционирования условного отношения
более широкая.
421

4.3. Модифицированные условные отношения
Выше (4.1.2.) было показано, что элементарный тип условного
отношения «возможное наличие А предполагает наличие В»
представлен в сложноподчиненных предложениях типа: Если будет
хорошая погода, мы пойдем на прогулку; Надо мной смеяться будут,
если я приму ваш совет и т. п. В сложносочиненном
предложении это отношение сочетается с модальными значениями:
«Возможно А, но/однако должно быть В». Потенциальное наличие А
ограничено предположением о наличии В.
Условные предложения этого типа располагают рядом
соединительных средств, различающихся стилистически. В русском
языке это прежде всего основное и стилистически нейтральное если,
затем книжные в том случае если, ежели, а также разговорные
и просторечные коли, коль скоро, как; в чешском — kdyz, -li, pokud,
jestlize разговорное jestli. Здесь интересен союз kdyz,
показывающий, что есть точки соприкосновения между временными
отношениями (kdyz — основной временной союз) и условными.
Кроме условных предложений со значением потенциального
условия выделяются еще предложения ирреального и реального
условия (см., например, различение трех типов условных
предложений в Грамматика 1970).
4.3.1. Отношение ирреального условия представлено в русском
языке в предложениях с союзом если и условным наклонением, а
также в бессоюзных предложениях, причем сказуемое
придаточного часто имеет форму императива, в чешском языке это
предложение с союзом kdyby или двучленные придаточные с предикатным
инфинитивом: Если бы вы пришли вчера, вы бы ее застали; Я
видел бы все это еще отчетливей, если бы карта не была покрыта
броней; Этот вопрос никогда не пришел бы мне в голову, если бы
не один литературный вечер; Если бы не густая вуаль, я бы и не
узнал ее; И не успей он прибежать сюда вовремя, неизвестно,
чего бы натворили эти грузчики; Операции на Дону могли бы уже
вылиться в широкое наступление, не свяжи мы здесь столько
наших сил; Kdyby nebylo uz pozde, sli bychom s vami 'Если бы не
было так поздно, мы пошли бы с вами'; Byt tu tatinek poradne bys
dostal 'Будь здесь папа, тебе бы досталось'; Nebyt valka, bych byl
studoval 'Если бы не было войны, я бы учился' и т. п.
Если сравнить эксплицитно выраженное значение этих
предложений со значением предложений, выражающих потенциальное
условие, то окажется, что они в сущности не отличаются друг от
друга; разница между условием ирреальным и потенциальным
обусловлена не природой отношения, а сопровождающим его
имплицитным значением. В обоих случаях в главном предложении
речь идет о возможности наличия А, вытекающей из
предположения о наличии В в придаточном: Если вы придете, вы ее застане-
422

те = «Вы можете ее застать, но вы должны придти»; Если бы вы
пришли вчера, вы бы ее застали = «Вы наверняка могли ее
застать, но вы должны были придти вчера». То же значение
представлено в предложениях с формой императива в русском и
инфинитива в чешском. Очевидно, что различие между первым и
вторым типом заключено не в синтаксическом отношении между А
и В (в обоих случаях одинаковая обусловленность), а в характере
(= степени реальности) коррелирующих событий.
В обоих случаях соединяются не реальные, а потенциальные
события. Но в первом случае возможен переход от потенциального
к реальному (хотя не исключена и другая альтернатива — нужно
допустить и недостаточную реализацию условия) ; во втором
случае этот переход исключен, а содержание двух предложений,
связанных синтаксическим отношением, остается на уровне
абстрактной возможности. Фактическая реализация исключена, что
вытекает из имплицитного значения: говорящему известно, что
условие осталось нереализованным, и следовательно, невозможен
результат, который при реализации условия был бы возможен20.
Итак, перед нами комплекс значений: «Могло быть А,
но/однако [для этого] должно было быть В; но В не было, поэтому не
могло быть А». Из этого комплекса эксплицитно выражена лишь
первая часть; вторая часть (вывод) относится к «глубинному»
уровню; нечто подобное можно сказать о предложениях,
описанных в 4.2.1, однако здесь, напротив, представлен вывод, а
суждение, на которое он опирается, выражено имплицитно.
Различие между потенциальным и ирреальным условием,
разумеется, не сводится к имплицитному/эксплицитному выводу.
Предложения, выражающие так называемое ирреальное условие, по
данному признаку не маркированы, в отличие от предложений,
исключающих имплицитность вывода. Предложения
потенциального условия —- это основной тип условных предложений, в них
отсутствует ряд временных ограничений: Prijel-li vlak vcas,
stihli/stihnou autobus 'Если поезд пришел вовремя, они успели/успеют
на автобус'; Prijede-li vlak vcas, stihnou autobus 'Если поезд
придет вовремя, они успеют на автобус'. Предложения ирреального
условия могут выразить ирреальность только по отношению к
прошедшему или настоящему, т. е. к тем временам, в рамках которых
может проявиться опыт говорящего в виде имплицитного вывода.
Если же речь идет о будущем, отсутствие опыта ведет к стиранию
различия между потенциальным и ирреальным условием: Bude-li
pekne, sli bychom ven 'Если бы была хорошая погода, мы пошли бы
гулять'. Этот факт отражается и в том, что совершенно нереальные
желания относительно будущего говорящий представляет как
опирающиеся на потенциальное условие без какого-либо вывода:
Kdybych vyhral milion, cestoval bych kolem sveta 'Выиграй я миллион,
отправился бы я в путешествие вокруг света'.
423

Отсутствие вывода обусловлено здесь будущим временем, но
это говорит о том, что имплицитный вывод не обязательно должен
сопровождать каждое предложение ирреального условия, то есть
вывод здесь потенциален (в отличие от предложения
потенциального условия, где вывод исключен!). На это указывает —по
крайней мере в чешском языке — контекст, где предложение
ирреального условия стоит в позиции, в которой обычно представлено
предложение потенциального условия: Uz jsou jiste doma.
Prijelli/Kdyby prijel vlak nacas, mohli byt doma v sedm 'Они наверняка
уже дома. Если (бы) поезд пришел вовремя, они могли бы быть
дома в семь'.
Наряду с примерами, в которых предложения ирреального
условия не сопровождаются обязательным, хотя и имплицитным
логическим выводом, можно отметить противоположные случаи, когда
имплицитный вывод, опирающийся на «содержание от
противного», необходим. Грамматика 1970 включает сюда
предложения с отрицанием, поскольку в них очевидным образом
подразумевается обратный вывод: Неизвестно, что осталось бы от мешка
и старика, если бы не медведь; Он бы не поехал, если бы не жена;
Я и не запомнил бы весь этот разговор, если бы отец не
рассказывал о нем маме и т. д. (с. 716). Предложения с если бы/kdyby в
конечном счете не исключают использование в значении
потенциального условия не только по отношению к будущему, но также
к прошедшему или настоящему. В отличие от них предложения с
несогласованным императивом в русском и инфинитивом в
чешском обозначают только ирреальное условие, не обращенное к
будущему; ведь именно по отношению к будущему стирается
разница между потенциальным и ирреальным условием при
недостатке опыта говорящего. Но если говорящий заранее опирается
на нереальную действительность, то предложение с императивом/
инфинитивом возможно и по отношению к будущему: Верни он
тебе сеть, ты ее завтра же опять поставишь-, Vyhrat milion, budi
cestovat kolem celeho sveta 'Выиграй я миллион, я поеду
путешествовать вокруг света'21.
4.3.2. Наряду с предложениями ирреального условия
грамматики выделяют предложения реального условия. Так, в
Грамматика 1970 различают предложения «узуального и единичного
реального условия», ср.: Если с ним заговаривали /заговаривают, то
он отвечал/отвечает односложно-, Раз все пошли (идут, пойдут),
то и я иду (пойду, пошел) (с. 718—719).
В предложениях узуального условия отношение главного и
придаточного близко к предложениям потенциального условия: Если
люди не успевали или не хотели украшать цветами могилы, земля
сама украшала их; Если ему удавалось решить шахматную задачу,
он заливался смехом; Майор сатанел прямо, если замечал
неуважение к артиллерии; Если вкусное что-нибудь, она им троим раз-
424

даст, а сама скажет...; Ve tri hodiny rano clovek neleze z postele,
kdyz nemusi 'Человек не встает с постели в три часа ночи, если нет
необходимости'; Byl-li autor spatne zapsan, zustala jeho prace lezet,
'Если у автора была плохая репутация, его работу не печатали'.
Сущность этих предложений представляет отношение: «имеет
место (как правило) А, однако/но должно быть В», т. е. каждая
из возможных реализаций А предполагает наличие В. Характерно,
что в чешском языке в этих предложениях наряду с условными
союзами jestlize, -li используется также kdyz, русское когда этой
функции не имеет. Это не исключает точек соприкосновения между
предложениями узуального условия и узуального времени:
условный союз если проникает в сферу временного когда22.
Предложения единичного реального условия (в отличие от
предложений узуального условия) не обнаруживают сходства с
предложениями потенциального условия. В русском языке к ним
относятся предложения с союзами если, ежели, коли, а также со
специализированным союзом раз: Какой прекрасный город, если
его заселяют такие люди! Друг действительно стал взрослым, если
у него уже есть невеста; Ощущение было в какой-то мере
оправдано, раз он был танкистом; Староваты мы становимся, раз
клонит к постоянству; Раз еще не смотрели в меню, нечего шелестеть,
В этом типе представлен и союз когда, в отличие от чешского
kdyz не встречающийся в других типах условных предложений:
Неужели я буду мучиться из-за Любы, когда вокруг разгорается
такое утро; Абсолютно прав Ф. де Соссюр, когда утверждает...23.
Основу этого типа условных предложений составляет сложный
комплекс значений, частью имплицитных. Так, предложение Kdyz
na to mam, tak to koupim 'Раз у меня на это есть деньги, то я это
куплю' толкуется следующим образом: «Я не купил бы этого,
если бы не имел на это деньги (= я мог бы не купить, но/однако
должен был бы не иметь деньги); но у меня есть на это деньги,
следовательно/поэтому я это куплю (= могу купить)». В данном
случае эксплицитно выражено по сути дела только заключение,
имеющее вид причинно-следственного отношения логического типа,
т. е. его можно было бы свести к предложениям вывода
(duvodovemu, см. 4.2.1.)24. Но общее значение этих предложений не
совпадает полностью с предложениями вывода. Отношение между
главным и придаточным в предложении Neco se stalo, protoze
zhaslo svetlo 'Что-то случилось, потому что свет погас'
предполагает в качестве отправного пункта узуальное условие («если что-то
происходит, свет гаснет»), и с этим общим условием сопоставляв
ется реальное событие и делается заключение («Свет погас, стало
быть, что-то случилось»). Предложения реального условия также
сопоставляют действительность с предположением, но в данном
случае условие нереально («Если бы не имел денег, не купил бы»),
обесцененное фактическим содержанием предложения («[но] у
425

меня есть деньги, и поэтому куплю/могу купить»). В этом
предложении, пусть имплицитно, есть значение возможности («то, что
у меня есть деньги, делает возможным покупку», ср. по
отношению к прошедшему: Раз у меня были деньга, то я это купил = «То,
что я имел деньги, сделало возможным покупку»), отличающееся
от модального значения главного предложения в предложениях
вывода: Свет погас, значит что-то (наверное, видимо,
определенно) произошло.
Поэтому предложения реального единичного условия можно
считать переходными между собственно условными и
предложениями причины—вывода. Переходный характер отражается в
возможности ввести в главное предложение соединительный элемент
со значением вывода-следствия: Раз жив, значит все в порядке-,
Но раз про эту птицу сложили такую песню, значит, птица была
красивая-, И уж если он вышел добывать чужой крови, стало быть,
сама земля оскорблена была; Rekla proste, abych si tedy cetl, kdyz
me kniha tak zaujala 'Она просто сказала, чтобы я читал, раз
книга меня так захватила' и т. п.
Мы относим такие предложения к условным потому, что между
реальным и потенциальным условием нет четкой границы (ср.
использование одних и тех же соединительных средств, за
исключением русск. раз). Такие условные предложения, внешне как будто
бы указывающие на реальное условие, могут быть представлены
и как предложения потенциального условия, хотя бы тогда, когда
речь идет о предположении их непременной истинности: Если
дают, почему не взять? (= «почему не брать, раз они в самом
деле должны давать»).
4.3.3. Сомнение в истинности реального условия, а значит и
проистекающего из него следствия может быть выражено не
только имплицитно (см. выше), но и эксплицитно: И они спешили
поскорее скрыться, если только их не задерживал светофор на
площади-, Ни в первом, ни во втором вариантах мышление не может
являться материалом языка, если только под языком не понимать
инструмент-, Им хотелось, чтобы вместе с ними радовались все —
и этот любознательный гость, если только доступно ему
бескорыстное ликование. [...] Если в предыдущих типах возможность
наличия одного явления зависела от предпосылки наличия другого, в
данных предложениях наличие А принимается как готовый факт
(включая и потенциальное наличие А) и лишь дополнительно
возможность А ставится под сомнение из-за возможного наличия
В как единственного фактора, который исключает
истинность/возможность А. Здесь мы встречаемся с предложениями с
ограничительным значением, которые выходят за рамки условных
предложений.
К этому типу принадлежат в чешском языке предложения с
союзом ledaze by: Ani nejsem prave obetovan, ledaze bych o tom
426

nevedel букв. 'Как раз мной и не пожертвовали, разве только я об
этом не знал'. Значение такого предложения приблизительно
следующее: «(не)реальность А абсолютна; полнота (не)реализации А
ограничена/исключена возможной (не) реализацией В, пока мы
считаем (не) реализацию В фактором, ограничивающим полноту
(не) реализации А».
В русском и чешском языках к области условных предложений
с ограничительным значением относятся такие предложения с
лишь/только бы и jen kdyz/kdyby: И только, найдя большой гриб,
радуются больше, чем когда найдут молоденький и маленький,
лишь бы этот гриб не был червивым-, I kruty zivot stoji za to, jen
kdyz poctivy 'И тяжелую жизнь стоит прожить, лишь бы она была
честной'; Kazdy tady ochotne umre hladem, jen kdyz budou alespon
ceske hroby svobodne Здесь каждый готов умереть с голоду, лишь
бы чешские могилы были свободны'.
Реальность А представлена в предложениях как не зависящая
от условий, которые могли бы на нее повлиять, исключая
единственное условие, которое, однако, неизбежно.
4.4. Уступительные отношения
В рамках причинно-следственных отношений сформировался
особый тип, не сводимый ни к простому причинному отношению,
ни к его модификациям (4.2., 4.3.), но опирающийся и на то, и на
другое. Это — уступительные отношения, выражаемые
предложениями с придаточным уступительным, которые традиционно
отграничиваются и от причинных и от условных предложений.
В 3.5. приводились примеры паратактических предложений,
построенных с помощью соединительных средств (и/а/но) все-таки,
все же, все равно, тем не менее и т. п., чешск. (a) presto, prece,
nicmene и имеющих сложное значение: «наличие А имплицирует
как правило наличие В; А имеет место, значит, следует ожидать
наличия В, и/а/но все-таки В не присутствует (или имеет место
напр. С, Д ...)». Это же значение может быть оформлено в виде
гипотактического предложения, т. е. как подчинительное
отношение с помощью ряда соединительных средств.
В русском языке — это придаточные предложения с хоть /хотя
(и), хотя бы, пусть/пускай и, несмотря на то что, даром что, даже
если (и), если бы и/даже если бы, на что уж, в чешск. trebaze,
prestoze, ac, ackoli, i kdyz, i kdyby, jakkoli и т. п. Он всех
перемутил, даром что недавно работает; Корзина не вмещала добычи,
если я даже брал одни молоденькие-, Мы шагаем, несмотря на то,
что шествия запрещены; На что уже Володина барышня
держалась стойко, и та колыхнула ядрами грудей; Я долго смотрел в
окно, хотя уже не видно было ни мамы,...; Clovek lze, i kdyz ani
nechce 'Человек лжет, хотя и не хочет этого'; Uz roku 1574 se stal
427

mestskym radnim, ackoliv ho mestska politika nezajimala 'Уже в
1574 году он стал членом магистрата, хотя городские дела его не
интересовали' и др.
Данное значение реализуется не только в сочетании
предложений, но и в сочетании членов предложения со значением признака:
достоверная, хотя материально различная модель; uspesne, trebaze
s potizemi zdolaval prekazky Юн успешно, хотя и с трудом,
преодолевал препятствия' и др. Это гипотактический аналог
паратактической конструкции: материально различная, но несмотря на это,
достоверная модель; starsi, ale presto vykonny pracovnik 'пожилой
и все еще стоящий работник'.
Основа таких конструкций одна и та же, см. описание сложного
значения выше. Эксплицитно выражается лишь часть данного
значения, другие элементы значения присутствуют имплицитно26.
Между главным и придаточным предложением нет различия по
модальности, т. е. сослагательное наклонение не изменяет
отношения между ними.
Для уступительного отношения характерно, что
предшествующая придаточная часть, вводимая союзами если (и) не, пускай/
пусть, хотя/хоть (и), чешск. ac, i kdyz, byt, at не исключает в
главном предложении паратактического соединительного элемента,
эксплицитно указывающего на уступительное отношение: Дать, если
и не всегда конкретное, но четкое определение; Пускай его слова
не облегчают механикам их тяжелого труда, но он все же сказал
все, что думает; Хотя мы промахнулись, но все же гордились этим
выстрелом; И хоть без компаса, а домой человек добирался;
Мачеха хотя и молодая, но самая лютая на ругань; Af mluvila s
Janem sebenezneji, presto nenpochodila 'Хотя она была с Яном очень
нежна, все же успеха не добилась'.
Из примеров видно, что чешский язык в отличие от русского
избегает паратактических соединительных элементов.
Исключением является сочинительное sice A, ale (presto) В (sice, в отличие
от русского хотя, хоть, не выступает как самостоятельный союз).
4.4.1. Вариант уступительных (в чешской традиции — условно-
уступительных, см. напр. Bauer—Grepl 1972, 301)
конструкций можно видеть в русских предложениях типа: Что я ни говорил,
сколько ни просил, все разбивалось о хорошее настроение
Григория Федоровича; Как бы ни хотелось спать после мороза у
горячих батарей, приходилось крепиться; Вокруг — куда ни
повернись— белели спины рабочих, ср. также сложные предложения
типа: Хитри не хитри, а жизнь кончена; Таймень ушел, и хоть
вой, хоть кричи, никто не услышит и т. п. В чешском языке: Af
prisel kdokoli, nikdo neodesel s prazdnou 'Кто бы ни пришел, никто
не уходил с пустыми руками'; Delej со delej, mas to marne 'Делай
не делай, все напрасно'; Vychova dcer byla touto kupeckou moralkou
poznamenana, af uz se o otcuv obchod zajimaly ci nikoliv 'На воспи-
428

тании дочерей отразилась купеческая мораль, интересовались они
делами отца или нет* и т. д.
Но на самом деле здесь нет модификации уступительного
значения. Только возможность В представлена альтернативно (т. е.
должно быть а или b или ... х), из этих альтернатив лишь одна
(теоретически любая) приведет к ожидаемому результату.
Возможность А (потенциальная или реализованная) осуществляется
независимо от выбора альтернатив, представленных в В.
4.5. Модифицированные отношения цели
В 4.1.3. мы привели отношение между главным и придаточным
в целевых предложениях как элементарный тип
причинно-следственного отношения: Шофер вел машину тихо, чтобы бойцы хоть
немного передохнули; Чтобы не огорчать мать, я радостно
удивился; Для того чтобы руководить таким обширным пароходным
предприятием, мне понадобилось много знаний; Museli jsme
opatrne kanoi manipulovat, abychom se neprevrhli 'Мы должны были
очень осторожно обращаться с каноэ, чтобы не перевернуться';
Aby clovek zil spravne, plne a dlouho, mel by mit hluboke znalosti
'Чтобы человек жил долго, правильно и полноценно, он должен
иметь глубокие знания'; Podnikla vse pro to, aby ideje byly
rozsireny 'Она сделала все для того, чтобы эти идеи распространились'
и т. д.
Значение данного отношения: «возможность реализации В
понимается как желательная; возможность реализации В
предполагает наличие А; наличие А вызвано желательностью реализации В».
Если оставить в стороне различия в отдельных соединительных
средствах, представляющих желаемое явление как результат
(чью-то выгоду и т. п.) и не изменяющих характер
синтаксического отношения между главным и придаточным цели, можно
сказать, что целевые предложения, в отличие от других типов
придаточных, не знают модификаций. Нужно, конечно, отличать
собственно целевое предложение с главным союзом чтобы/aby от
других употреблений этих союзов, когда речь не идет ни о
значении цели, ни (естественно) о его модификации.
4.5.1. Особое синтаксическое отношение между главным и
придаточным складывается в целевых предложениях типа: Спим на
ходу, лишь бы оторваться от противника; Я не знаю, чем готов
пожертвовать, лишь бы моя главная героиня удалась; ...и
грозились умереть, только бы не платить; Vyrazila ven spatne odlicena,
jen aby uz byla s nim 'Выбежала на улицу, не сняв косметики,
лишь бы быть с ним'; Plazi se frontami, jen aby se dostal na druhou
stranu 'Переходит с фронта на фронт, лишь бы попасть на другую
сторону' и т. п. В плане выражения данный тип соприкасается с
вариантом условного отношения (4.3.3.), в котором наличие А
429

представлено как не зависящее от каких-либо условии, кроме
одного, считающегося необходимым. Аналогом этому значению
может служить модифицированное целевое отношение: явление А,
которое могло бы быть вызвано при случае другими причинами,
вызвано желательностью явления В, и только желательность
явления В рассматривается как достаточная причина, вызывающая
явление А.
Точки соприкосновения между условным и целевым
отношением обнаруживаются в тождественности соединительных средств
не только в русском, но и в чешском языке, где в одном и том же
контексте могут употребляться как целевой jen aby, так и
условный союзы: jen kdyby/jen kdyz: Vseho by se vzdal, jen kdyz budu/
jen kdybych byl/jen abych byl zdravy 'Все бы отдал, лишь бы/
только бы/чтобы быть здоровым'.
4.5.2. В особый тип целевых предложений выделяют иногда
такие предложения с aby, в главной части которых есть модальные
глаголы muset 'быть должным', smet 'иметь возможность' со
значением необходимости, ср.: Musila si zakryt usta dlanemi, aby
nevykrikla 'Она должна была закрыть рот руками, чтобы не
вскрикнуть' с возможной трансформацией в условное предложение:
jestlize nemela vykriknout букв, 'если не должна была закричать'. Этот
тип предложений называют условно-целевым (см., напр.,
Svoboda 1972, 147). Грамматика 1970 говорит о несобственно-
целевых предложениях и выделяет как специальный тип
предложения со значением «необходимого основания» с лексически
выраженной модальностью необходимости, ср.: Чтобы всегда
говорить правду, нужно (требуется, необходимо...) много мужества
(с. 726)26. Представляется, что специальный тип в данном случае
выделять не следует. Выдвигая такое решение, мы исходим из
общего значения целевых предложений, а именно: «возможность
реализации В понимается как желательная; возможность
реализации В предполагает наличие А; наличие А вызвано
желательностью реализации В» и при этом оценку явления В как
желательного мы относим не к субъекту явления А, а к говорящему, то есть
не отождествляем желательность с желанием (т. е. aby = chce, ma,
je treba + Inf. 'чтобы-хочет, должен, нужно + Inf.'): Abychom
prisli vcas, musime vyjit hned 'Чтобы придти вовремя, надо выйти
сразу' = «возможность В представлена как желаемая и потому
неизбежно А». Подобным образом: Aby clovek zil spravne, plne a
dlouho, mel by mit hluboke znalosti 'Чтобы человек жил долго,
правильно и полноценно, он должен иметь глубокие знания' =
«возможность В представлена как желательная, и поэтому должна
была бы быть необходима возможность А»27. (...)
4.5.3. Согласно чешской традиции, мы не включаем в
модификацию условных предложений тип Я достаточно /слишком хорошо
знаю своего приятеля, чтобы не обижаться на его резкие слова
430

(в Грамматика 1970 они относятся к «несобственно-целевым»
предложениям со значением
достаточного/недостаточного/избыточного основания (с. 726—727). Напротив, предложения типа
Beтер утихает, чтобы через мгновение задуть с новой силой
(Грамматика 1970 их называет предложениями «антицели», в
чешской традиции они считаются ложными (nepravymi) целевыми
предложениями) можно относить к целевым: по своей структуре
они не отличаются от собственно целевых, хотя по значению и
расходятся с ними, поскольку отношение подчинения, лежащее в
основе предложений с условными и другими придаточными, в
данном случае подавляется и остается только значение временной
последовательности (впрочем, являющееся основой и целевого
отношения): содержание ситуации, представленной в целевом
придаточном предложении, предполагает, что раньше имела место
ситуация, представленная в главном предложении.
5. Предложенный анализ выражения причинных отношений в
сфере гипотаксиса и паратаксиса далеко не исчерпывает всей
проблематики. Но мы попытались показать, в каких случаях между
паратактическими и гипотактическими конструкциями
прослеживается симметрия, а в каких причинное отношение выражается
только средствами гипотаксиса. Чтобы составить целостное
представление о системе выражения причинных отношений и ее
внутренней иерархии, анализ на уровне предложения надо дополнить
анализом выражения причинных отношений внутри предложения,
т. е. с помощью адвербиальных детерминантов. Эти вопросы
предстоит рассмотреть отдельно.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Мы не затрагиваем проблему интерпретации причинных отношений в
объективной действительности, см. об этом Machova 1972, Svihranova 1978.
2 Всякое простое предложение должно быть так или иначе локализовано во
времени по отношению к моменту высказывания, разнообразные типы отношений
между частями сложного предложения покоятся на временной основе
(одновременность/параллельность либо последовательность событий), затемненной в ряде
случаев другими отношениями. См. Belicova-Krizkova 1979.
3 Об этом подробнее см. Belicova-Krizkova 1979 (там же
литература).
4 Об установлении семантических признаков, на которых покоится система
паратактических отношений с присущими ей соединительными средствами см.
Belicova-Krizkova 1978 (там же литература), см. особенно Левин
1970.
5 Наряду со стилистически нейтральными союзами (и/а потому, поэтому, а
proto), присущими как книжному, так и разговорному языку, выделяются
книжные (и вследствие этого, a v dusledku toho) и разговорные либо просторечные
союзы (Курю, за это и плохо расту). Но у них есть и семантические различия,
подобные различиям между обстоятельствами; они не затрагивают общее
отношение причины, но характеризуют ее детальнее. Анализ обстоятельства причины
см. в Krizkova 1973а (там же литература).
431

6 Русское значит не является функциональным эквивалентом чешского
znamena to, поскольку значит утратило характер предложения и служит только
соединительным средством, тогда как чешск. to znamena 'это означает' предваряет
придаточное с ze 'что'.
7 Мы оставляем в стороне частные различия между отдельными
соединительными средствами. В целом же средства синонимичны, различия либо имеют
стилевой характер, либо вытекают из функционирования этих средств вне сферы
причинных отношений.
8 В чешском языке семантические различия между a proto, a tedy, takze
очень тонкие, в разговорной речи они стираются. В русском языке различия
между (а/и) потому, следовательно, так что более четкие.
9 Следует отметить, что противительное отношение по своему объему шире,
чем то, которое выражается оборотами но тем не менее, но все-таки и др. Русск.
но, чешск. ale покрывает не только область но все-таки, ale presto, но также и
область действия оборота но зато: -только (в противительном значении), ale zato:
:jenze, вступая с оборотами но все-таки/ale presto в отношение дополнительной
дистрибуции: male, ale (zato) sladke jablko 'маленькое, но (зато) сладкое
яблоко' =male, ale (presto) sladke jablko 'маленькое, но (все-таки) сладкое
яблоко'; velke, jenze kysele jablko 'большое, но зато кислое яблоко'фvelke, ale
presto kysele jablko 'большое, но все-таки кислое яблоко'; zelene, ale presto zrale
jablko 'зеленое, но все-таки спелое яблоко'фzelene, ale zato zrale jablko
'зеленое, зато спелое яблоко'; однако cervene, ale presto nezrale jablko 'красное, но
все-таки не спелое яблоко'= cervene, jenze nezrale jablko 'красное, но не спелое
яблоко'. Возможность замены ale presto 'но все-таки' на jenze 'но' говорит о
частичной семантической близости этих средств, однако строгое их разграничение
в других случаях говорит лишь об их подобии, но не о тождестве.
10 Мы не пользуемся здесь обозначениями А и В потому что при
паратаксисе речь шла о линейной последовательности (предложение А предшествует
предложению В), тогда как гипотактическое отношение строится иначе:
предложение А главное, а В зависимое, несмотря на их место в линейном членении.
11 Ср. напр.: «Причинные предложения обозначают, чем вызвано действие
главного, из чего оно вытекает, почему имеет место». (Bauer — Grepl 1972,
294). «Предложение цели обозначает действие, к осуществлению которого
направлено действие главного предложения, либо действие, вытекающее из состояния,
обозначенного в главном предложении» (там же, 296). «Условные предложения
указывают на обстоятельство, с которым связано осуществление действия в
главном предложении» (там же, 297). «Уступительные предложения обозначают
обстоятельства, неблагоприятные для действия главного, хотя и не препятствующие
его осуществлению» (там же, 300). Подобным образом характеризуются
отдельные типы и в других работах (ср. S m i 1 а и е г 1966, 308).
12 С. Махова выводит данный тип причинного отношения из одновременного
наличия (р с q) и также р, то есть (р, Ci q) -+р: Jestlize Ivan denne trenuje,
dosahuje vynkajicich vysledku. 'Поскольку Иван тренируется ежедневно, то он
достигает отличных результатов'+ Ivan denne trenuje -»-Protoze Ivan denne
trenuje, dosahuje vynikajicich vysledku 'Так как Иван тренируется ежедневно, он
достигает отличных результатов'. Такая интерпретация не исключена в ряде
случаев, но языковым отношением причинности связаны единичные явления, не
опирающиеся на импликацию «Если А, то В».
13 См. в Грамматика 1970 удачное различение стимулирующей и
результирующей обусловленности, причем следственное отношение основывается
только на стимулирующей обусловленности, в то время как отношение цели
предполагает, что причина выступает одновременно как стимул и как результат, к
которому стремится стимул.
14 См. более подробную классификацию адвербиальных целевых
детерминантов в Krizkova 1973а.
15 См. например, Svoboda 1972, специальная работа об этом была
написана Барнетовой (Barnetova 1973).
432

18 Более детальное описание данного типа см. в Belicova-Krizkova
1977.
17 См., напр., Machova 1972, где этот тип не упоминается, равно как в
Bauer —Grepl 1972; Svoboda 1972.
18 Определенную аналогию этому предложению представляет паратактическое
предложение, которое в чешской традиции определяется как градационное (stup-
novaci), присоединяющее в качестве дополнительной более важную причину (см.
напр. Bauer — Grepl 1972): Korunni svedkine je dusevne menecenna, nadto je
ji skoro padesat let 'Свидетельница психически неполноценна, кроме того (сверх
того), ей скоро 50 лет'; Byl velice unaven, a k tomu se jeste nachladil 'Он очень
устал и к тому же (сверх того) еще простыл'. Здесь к явлению А присоединяется
явление В, важность которого не меньше А, что как бы усиливает значение
реализации А. Об этом: Belicova-Krizkova 1978, 26.
19 Ведь и vzdyt не совпадают по функции с причинными союзами и часто
употребляются как частицы.
20 С. Махова относит эту импликацию к значению ирреального условия
(Machova 1972, 22).
21 Участие императива в условных предложениях в русском языке можно
объяснить, опираясь на его значение как морфологической формы. Эта форма
специализирована на выражении долженствования (и лишь в своем узком
значении — в самостоятельных побудительных предложениях — она выражает
призыв): Все гуляют, а я сиди дома ( = чешск. a ja musim sedet/abych sedel doma),
ср. то же значение в драматическом императиве (Krizkova 1973b). Только в
самостоятельных предложениях императив имеет значение призыва.
Долженствование как общее значение императива согласуется со значением, лежащим в
основе условного отношения.
22 Мы не затрагиваем здесь видового различия: в употреблении видовых
форм между двумя языками существуют значительные расхождения.
23 Можно согласиться с М. Кубиком (Кубик 1967, 106) в том, что
русские условные предложения с когда имеют специфические структурные
признаки — это прежде всего обязательная постпозиция предложения с союзом
когда в отличие от чешских предложений с союзом kdyz. По Кубику, главное
предложение носит характер риторического вопроса, хотя могут быть и
исключения, см. например, последний из приведенных примеров.
24 Не случайно С. Махова относит условные предложения к причинным
(Machova 1972, 59).
25 Из этой общей характеристики видно, что уступку нельзя отождествлять
с отрицанием условия, как это делает Мико (Miko 1972, 61).
26 «Значение необходимости, заключенное в главной части, вступая во
взаимодействие с целевым значением союза, видоизменяет значение придаточной
части: в ней усиливается результативное значение, а значение желательности
ослабляется и может преобразоваться в значение недифференцированной
гипотетичности; например: Надо быть сумасшедшим, чтобы идти в горы в такую
погоду» (Грамматика 1970, 726).
27 Исходя из сказанного, пример Надо быть сумасшедшим, чтобы идти в
горы в такую погоду можно считать экспрессивно окрашенным, так как никто,
кроме сумасшедшего, не может желать идти в горы в такую погоду. На этом
фоне легко понять предложения цели типа Nejsem blazen, abych to delal 'Я не
сумасшедший, чтобы это делать'. Такое предложение опирается на предпосылку
Musel bych byt blazen, abych to delal 'Я должен был оы быть сумасшедшим,
чтобы делать это\ с которой контрастирует реальность: (jenze) nejsem blazen...
'(но) я не сумасшедший...', ср.: Я не ворон, чтобы каркать.

Даниэль Вайс
ВЫСКАЗЫВАНИЯ ТОЖДЕСТВА В РУССКОМ ЯЗЫКЕ:
ОПЫТ ИХ ОТГРАНИЧЕНИЯ ОТ ВЫСКАЗЫВАНИЙ
ДРУГИХ ТИПОВ
Соображения, которые мне хотелось бы высказать в настоящей
работе, имеют целью охарактеризовать с точки зрения семантики
и текстовой прагматики один весьма специфический тип
высказываний — а именно такие высказывания, которые употребляются
исключительно для выявления тождественности лиц или предметов
и которые мы будем называть высказываниями тождества; в
русской грамматической терминологии для обозначения таких
высказываний укоренился термин «предложения тождества». При этом
требует своего исследования вопрос метаязыкового характера, а
именно вопрос об употреблении понятий «идентификация»
(«отождествление») , «идентифицировать» («отождествлять»),
«идентичность» («тождество») и «идентичный» («тождественный»). Будет
также поставлено несколько задач, связанных с различными
проблемами теории референции и актуального членения в широком
смысле: в каких случаях выражение употреблено референтно,
какова природа дихотомий типа «тема — рема», «старый — новый»,
«субъект — предикат» и т. п. Конечная цель данной работы —
показать фундаментальность соотношения исследуемого типа
предложений с референциальным членением, членением на тему и рему
и синтаксическим распределением ролей. Наконец, попутно
хотелось бы проанализировать некоторые другие терминологические
проблемы, связанные с актуальным членением.
1. «ОТОЖДЕСТВЛЕНИЕ», «ТОЖДЕСТВО», «ТОЖДЕСТВЕННЫЙ»
Как в русском, так и в немецком языках центральные для нас
термины «отождествление» и «тождество» в обиходном
употреблении могут иметь весьма различное значение. Первое значение
Daniel Weiss. Identitatsaussagen im Russischen: ein Versuch ihrer
Abgrenzung gegenuber anderen Satztypen. — In: «Slawistische Linguistik 1977. Referate
des III. Konstanzer Slawistischen Arbeitstreffens Bochum 27.9.77—29.9.77». Hrsg.
von Wolfgang Girke und Helmut Jachnow, Verlag Otto Sagner, Munchen, 1978,
S. 224—259.
d) Verlag Otto Sagner, 1978.
434

термина имеет в виду, например, П. А. Лекант (Лекант 1976,
112—116), утверждающий, что в предложениях типа
(1) Отец мой был обойщик и драпировщик.
(2) Сосна — дерево.
существительные, стоящие справа от связки, имеют
идентифицирующее значение («значение отождествления»). А. М.
Пешковский идет еще дальше и устанавливает в примерах, аналогичных
предложению (1), «тождество одного предмета с другим»
(Пешковский 1956, 234). Последнее употребление кажется, по
крайней мере для немецкого языка, необычным: можно
идентифицировать какое-либо дерево как сосну (identifizieren als Fohre), однако
из этого не следует, что оно «идентично некоторой сосне».
Высказывания типа «X идентичен некоторому Y» без дальнейшего
определения этого Y (например, относительным предложением)
вообще бессмысленны. Поэтому такие предложения являются, может
быть, предложениями отождествления, но не предложениями
тождества1: идентифицируемый член осмысляется как представитель
(элемент) некоторого класса, в основе чего лежит включение2
(в примере (2) имеет место включение одного класса в другой), в
то время как термин «идентичный» употребляется для обозначения
одинаковости. В дальнейшем примеры типа (1) и (2), в которых
на самом деле утверждается принадлежность некоторому классу,
исключаются из рассмотрения.
Мы только что упомянули и второй возможный подход —
концепцию приравнивания. Это наводит нас на примеры типа:
(3) Зевс это (и есть) Юпитер.
(4) Президент США — Картер.
Что именно приравнивается в таких высказываниях? Очевидно,
здесь мы имеем дело с метаязыковой операцией: говорящий
констатирует взаимозаменимость двух выражений на основе их коре-
ферентности, то есть совпадения их референтов. Иные отношения
имеют место в следующем случае:
(5) Кимарить — это спать.
(6) Гардероб — это то же, что платяной шкаф.
Хотя здесь речь и идет об указании на употребление некоторых
выражений, однако эти выражения уже не имеют референтного
характера и, следовательно, не выделяют один-единственный
объект, изолированный от остальных, а представляют собой
предикаты: между ними устанавливается не отношение кореферентности,
а отношение синонимии. Иначе говоря, если предложения (3) и
(4) осуществляют идентификацию личности, то предложения (5) и
(6) выступают как общие метаязыковые указания независимо от
конкретных ситуаций, имея характер словарных дефиниций3.
В таких случаях едва ли можно говорить о предложениях
тождества; ведь к числу обязательных признаков последних
принадлежит референтное употребление обеих именных групп, а говорить
435

«X и Y тождественны по смыслу» вместо «равнозначны» — не более,
чем вольность разговорной речи. Так что эта группа тоже
выпадает из рассмотрения.
Согласно Н. Д. Арутюновой, между предложениями (3) и (4)
имеет место следующая разница: первое устанавливает тождество
двух имен относительно их денотата — «номинативное (кодовое)
тождество», а второе — «тождество объекта самому себе»,
«денотативное (онтологическое) тождество» (Арутюнова 1976,302—
307). Метаязыковой характер, о котором шла речь выше, по ее
мнению, свойствен только высказыванию (3), в то время как в
(4) характеризуется не употребление языка, а внеязыковая
действительность. Мы с таким различением согласиться не можем:
все аргументы, приводимые автором в защиту своей точки зрения,
в сущности связаны с семантической спецификой собственных
имен, но не дают права переворачивать иерархию отношений
между выражением и денотатом, как это делает автор, обосновывая
различение этих двух типов. Даже само выражение «тождество
объекта самому себе» оказывается при ближайшем рассмотрении
ошибочным: высказывание «А = А», будучи в данном случае
тавтологичным, может нести какую-либо серьезную информацию
лишь в очень специфических ситуациях. «Сказать о двух
предметах, что они тождественны, бессмысленно, а сказать об одном
предмете, что он тождествен самому себе, — значит ничего не
сказать»4. Тождество в этом смысле всегда представляет собой не
отношение между объектами, а метаязыковое отношение. В
соответствии с традицией лингвистической философии5 мы и дальше
приписываем всем высказываниям тождества метаязыковой
характер.
Данная выше характеристика (констатация
взаимозаменимости двух выражений на основе их кореферентости), впрочем,
недостаточна в том отношении, что она не принимает во внимание
функцию высказываний тождества в речевом контексте. Поэтому
она не в состоянии объяснить в особенности две вещи: во-первых,
она не делает различия, например, между конструкцией (3) и
(30 Зевс и Юпитер-это {^и ™ ?е}
v ' r t то же самое J .
Во-вторых, следуя этой характеристике, можно предположить,
что оба члена равенства могут быть заменены друг на друга
также в самом данном предложении, что в действительности имеет
место далеко не всегда6: информация, которую несет слушающему
предложение (4), играет иную роль в обеспечении связности
текста, чем информация, которую несет предложение
(4') Картер — президент США,
поскольку эти два предложения произносятся с одним и тем же
интонационным рисунком, и перестановка может даже заменить
идентифицирующий характер высказывания на предицирующий
436

(см. ниже, гл. 2). Сущность высказываний тождества,
следовательно, не исчерпывается договором, обязывающим отныне
смешивать употребление двух приравненных выражений. Если бы это
было так, то невозможно было бы провести границу между
настоящими высказываниями тождества и чисто именующими
высказываниями, которые приписывают лицу или предмету некоторое
имя. Ведь в примерах типа
(7) Жил-был один король. Короля звали Вася.
или
(8) Это моя жена, Люцетта Леоновна,
точно так же приравниваются друг к другу выражения король и
Вася и т. д.7, хотя при таком первоначальном введении объекта
в рассмотрение никто об отождествлении не говорит. Н. Д.
Арутюнова обращает внимание на то, что почти невозможно спутать
этот тип предложений с предложениями тождества, так как в
предложениях называния связка быть заменима на звать, называться,
быть по имени и т. п. (см. Арутюнова 1976, 314); следует,
однако, заметить, что в ситуации личного знакомства будет
совершенно правильным предложение типа
(9) Познакомьтесь: это Коля.
(ср. также комментарий к примеру (10)). Итак, оказывается, что,
кроме установления кореферентности, у предложений тождества
есть некоторый другой существенный признак. Этот признак мы
вслед за Н. Д. Арутюновой (см. Арутюнова 1976, 317)
усматриваем в том, что два приравниваемых выражения
коммуникативно неравноценны, поскольку говорящий предполагает, что
референт первого выражения неизвестен, а референт второго
известен) таким образом, приравнивание должно облегчить
слушающему отыскание первого референта. Без этого прагматического
ограничения невозможно четко разграничить идентифицирующие
и именующие высказывания: отождествление связано с ситуацией
узнавания, а называние — не связано. При этом естественно
предположить, что некоторые примеры в отрыве от контекста
прочитываются двояким образом; так, предложение
( 10) Столица Эстонии — Таллин.
может прочитываться не только как отождествление, но и как
называние (столица Эстонии называется Таллин)8.
Итак, сущность идентифицирующих высказываний как таковых
состоит в следующем: они осведомляют слушающего о том, что
выражение X, референт которого ему еще неизвестен (по крайней
мере так считает говорящий), может заменяться на выражение Y,
референт которого предполагается известным; в дальнейшем оба
выражения могут употребляться для обозначения одного и того же
объекта.
Концепция узнавания, кажется, несет ответственность за
расширенное понимание термина «идентификация» как «отнесение к
437

классу» (ср. примеры (1) и (2)); правда, здесь узнаются не
индивидуумы как таковые, а те характерные черты, которыми
определяется принадлежность к классу, то есть здесь отсутствует
приравнивание референтов9. В дальнейшем принцип, согласно
которому идентификация означает возвращение к известному, позволит
ответить на оба вопроса, поднятых выше в связи с примерами
(3') и (4'). Так, предложения типа X и Y — это одно и то же,
представленные, например, в (3'), хотя и выражают
приравнивание, унифицируя две сравниваемые величины, т. е. ставя их перед
знаком равенства, однако здесь пропадает информация о том, что
одна из этих величин (неизвестная) должна возводиться к другой
(известной). Лишь модель «слева направо»: X — это (одно и то же,
что) Y, — приравнивает неизвестное к известному; в качестве
пограничной линии между ними функционирует связка. То, что
члены равенства в силу коммуникативных причин не могут быть
переставлены, теперь естественно вытекает из перехода от старого
к новому (ср. примеры (4) и (4')).
Выявив эти две, на наш взгляд, важнейшие, характеристики
высказываний тождества — установление кореферентности и
возведение к известному, мы должны далее понять, каково типичное
семантическое и синтаксическое строение высказываний
тождества. При этом обнаружатся также некоторые точки опоры для
более четкого их отграничения от высказываний предикации. На
основе этого исследования должна быть в конечном счете
охарактеризована типичная ситуация возникновения высказываний
тождества, причем в поле зрения попадет также последнее из
возможных употреблений термина «отождествление».
2. О СЕМАНТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЕ ВЫСКАЗЫВАНИЙ ТОЖДЕСТВА
Мы проанализируем в первую очередь примеры, которые, на
наш взгляд, бесспорно являются высказываниями тождества;
затем обсудим случаи, где необходимо специальное семантическое
и синтаксическое отграничение этих высказываний от
высказываний других типов. Сразу же сделаем оговорку, что мы
ограничимся только примерами с утвердительной модальностью, то есть
не будем рассматривать вопросительные и повелительные
высказывания. Первая группа примеров может быть представлена так:
друг с другом систематически комбинируются «чистые» индексаль-
ные выражения, то есть выражения, которые имеют исключительно
функцию референции и потому, соответственно, в первую очередь
обозначают, а не значат10. Эти выражения принадлежат трем
классам: личных местоимений, указательных местоимений и
собственных имен.
(11) Так это были вы!
(12) Боря —это я.
438

(13) Мы — это вы.
(14) Ты вот этот.
(15) Екатерина была вот эта.
(16) Это вот этот.
(17) Это Татьяна Петровна.
(18) Я — Распутин.
(19) Венера — это то же самое, что Утренняя звезда.
Как видно, в принципе любая из трех названных категорий
может комбинироваться с любой другой, если при этом также
выражаются весьма специфические ситуации (тождественный обмен,
как в (13), объяснение иноязычного обозначения, как в (19); в
(16) первое вхождение местоимения следует рассматривать как
анафорическое, а второе — как дейктическое). Кроме того, однако,
здесь можно распознать также и типичные ситуации
идентификации, описанные Арутюновой (Арутюнова 1976, 291—300):
узнавание в (11) и (14) (например, на фотографии), (15), (17),
(18) или поиск носителя имени в (12).
Действительно ли во всех этих примерах представлены
высказывания тождества? Для примеров (11) — (16), где справа от
знака равенства стоит выбираемый смотря по обстоятельствам
«шифтер», это кажется несомненным. Примеры (17) — (19),
напротив, принципиально неоднозначны. Там, где правая часть
состоит только из собственного имени, как уже было сказано выше,
возможна как идентифицирующая, так и именующая
интерпретация (так, (17) и (18) могут быть сказаны в ситуации
установления личного знакомства); здесь единственный критерий состоит
в том, вводится ли имя как новое для слушающего или
предполагается заранее известным. Однако ни в коем случае нельзя
прочитывать примеры (11) — (19) как высказывания предикации: ведь
всем выражениям, туда входящим (кроме связки), внутренне
присущ референтный характер.
Изменится ли картина, если мы теперь перейдем от равенств,
состоящих только из индексов, к равенствам, содержащим также
потенциальные дескриптивные выражения11, а следовательно,
нарицательные имена со всевозможными атрибутами? Во всех
примерах следующей группы левая часть состоит из таких
дескрипций, а правая по-прежнему продолжает состоять из индексов (ср.
также пример (10)):
(20) Их начальник — вот этот.
(21) Вор —он.
(22) Моя сестра — Маша.
(23) Основоположник социалистического реализма —Максим
Горький.
(24) Автором этой статьи был я.
(25) f Больной ")
i Тот, кто болен,/-вот этот-
4*9

(26) Пострадавшие от пожара — наши соседи, семья
Джугашвили.
В противоположность «шифтерам» и собственным именам
стоящие слева выражения имеют двойственную семантическую
природу: референция осуществляется посредством описания, то есть
эти выражения одновременно и обозначают, и значат. Такая
двойственная природа позволяет им употребляться не только
референтно, но и предикатно, как это видно из примеров (1)
(драпировщик) и (2) (дерево). В различении этих двух прочтений,
разумеется, большую роль играет позиция в предложении: так,
левые части примеров (20) — (26) могут быть поняты только
референтно, то есть фактически функционируют как дескрипции: они
указывают на объект, который при этом имеет статус предмета
речи. Вообще, как кажется, такое соотношение препозиции и
референтного характера имени нарушается лишь тогда, когда на это
имя падает логическое ударение.
Здесь хотелось бы обсудить еще и другую проблему: ведь
важен не только вопрос о том, употреблено ли некоторое выражение
вообще как дескрипция, но и о том, дескрипцию какого типа оно
собой представляет (определенную, неопределенную, родовую
и пр.).
Особенно правомерно задать этот вопрос в связи с таким без-
артиклевым языком, как русский, в котором противопоставление
по определенности — неопределенности выражается не
грамматически. Фактически интересующие нас трудности отграничения
референтного употребления от нереферентного (а, следовательно, и
высказываний тождества от высказываний других типов)
связаны, в частности, с тем, что в русском языке нет прямого
соответствия таким немецким оппозициям, как Er ist der Morder
'Убийца— он'/Er ist ein Morder 'Он убийца' или Er ist der Professor
'Он и есть профессор'/Ег ist Professor 'Он профессор'. Впрочем,
тут надо сделать две существенные оговорки: во-первых,
категория определенности — неопределенности существует в русском
языке по крайней мере как скрытая категория и может быть
в случае надобности выражена относительно простыми
способами *, а именно местоимениями этот, тот, один, один из,
какой-то и т. д. или позицией в предложении (ср. Книга ле-
* Способам выражения категории определенности — неопределенности в
русском языке посвящены обстоятельные труды отечественных лингвистов, в т. ч.:
Ревзин И. И. Некоторые средства выражения противопоставления по
определенности в русском языке. — В сб.: «Проблемы грамматического
моделирования». М., 1973; он же. Структура языка как моделирующей системы. М., 1978,
с. 236—255; Гак В. Г. Русский язык в сопоставлении с французским. М., 1975,
с. 32—58; он же. Сопоставительная типология французского и русского языков.
М., 1977, с. 112—125; сборник «Категория определенности — неопределенности —
в славянских и балканских языках». М., 1979. — Прим, пере$ч
440

жит на полке/На полке лежит книга), а, во-вторых,
употребление артикля в западноевропейских языках, как будет показано
далее, также отнюдь не во всех случаях проясняет ситуацию
(далеко не всякий определенный артикль указывает на референтное
употребление). Пока что для наших целей достаточно
констатировать, что левые именные группы в примерах (20) — (26) всегда
однозначно понимаются как определенные дескрипции; если
бы они прочитывались как неопределенные дескрипции, то
это было бы выражено эксплицитно местоимениями (один из
авторов/начальников и т. д.), а родовое употребление здесь
исключено уже по той причине, что в правой части равенства всегда
стоят индивидуализирующие референтные выражения; об этом см.
подробнее ниже.
Сделаем следующий шаг — проверим примеры этой группы на
возможность перестановки членов:
(20а) Вот этот — их начальник.
(21а) Он вор.
(22а) Маша — моя сестра.
(23а) Максим Горький — основоположник социалистического
реализма.
(24а) Я был автором этой статьи.
(25а) Этот — тот, кто болен.
(26а) Наши соседи — пострадавшие от пожара.
В левую часть попало теперь бесспорно референтное
выражение, однако справа разыгрываются странные метаморфозы:
вместо определенной дескрипции появляется нечто, что при том же
лексическом наполнении равно нормальному характеризующему
предикату. Особенно отчетливо это видно на примере (21а), где
утверждается теперь вовсе не то, что тот единственный вор, о
котором идет речь, совпадает с референтом местоимения о«, а лишь
то, что этот референт включается в класс воров. Значит, здесь
перед нами то же самое отношение включения, которое лежало
в основе предложения (1), и немецкое соответствие здесь будет
не Er ist der Dieb, a Er ist ein Dieb. Таким же образом могут быть
поняты примеры (20а) и (21а) — (24а). В соответствии с
предикатным характером таких примеров мы можем именное выражение
слева заменить на его глагольную перифразу:
(23а') Максим Горький создал теорию соцреализма.
(24а') Я написал эту статью.
Аналогично обстоит дело в примерах, взятых из работы
Арутюнова 1976:
(27) Убийца старухи-процентщицы — Раскольников.
(27а) Раскольников — убийца старухи-процентщицы.
(27а') Раскольников убил старуху-процентщицу.
В противоположность первому, идентифицирующему, варианту,
два следующих варианта, прочитанные с нейтральной интонацией
441

(без логического акцента на слове Раскольников), выражают
прежде всего обычную характеризацию Раскольникова. Там, где
нет адекватных глагольных парафраз, иногда возможно найти
другие формулировки, которые подчеркивают предикацию более
сильно (см. Ару тюнов а 1976 311):
(22а') Маша мне сестра 12.
С другой стороны, высказывания (25а) и (26а), очевидно, могут
быть поняты только как идентификация, а не как предикация.
В (25а) это вызвано употреблением конструкции с катафориче-
ским местоимением тот; вариант этот — больной, напротив, может
быть прочтен и как предикация. В (26а) референтный характер
обеспечивается употреблением причастия, формы на -вший в
русском литературном языке никогда не могут употребляться чисто
предикативно13 поэтому причастие также и в (26а)
соответствует немецкой конструкции типа diejenigen, die... и не синонимично
личной форме глагола в примере
(26а') Наши соседи пострадали от пожара.
Другими словами: если больной из примера (25) понимается
в начальной позиции субстантивно, а в конечной — предикатно, то
пострадавшие в обоих случаях функционирует как субстантивное
образование.
Значит ли это, что остальные примеры с перестановкой не
могут рассматриваться в качестве кандидатов в высказывания
тождества? Разумеется, нет: они могут выполнять
идентифицирующую функцию, в том случае если начальник, вор, моя сестра и т. д.
указывают на людей, уже знакомых слушающему. Решающим
здесь (как и при отграничении от предложений именования)
является мнение говорящего о степени предварительной
осведомленности слушающего. Несколько сложнее обстоит дело в примерах
(23а), (24а) и (27а): здесь в принципе нужно, чтобы
предполагалось только знание соответствующего происшествия (например,
убийства старухи); а это знание в свою очередь имплицирует
существование одного из причастных к данной ситуации актантов
(а именно убийцы). В различении идентифицирующего и предици-
рующего прочтений слушающему обычно приходит на помощь
контекст: например, если предложение (23а) произносится в
контексте цепочки последовательных характеризующих
предикаций, объединенных общей темой «Заслуги М. Горького», то ему
не придет в голову, что говорящий собирается идентифицировать
Горького — референт имени Горький предполагается в этой
ситуации уже известным, то есть исчерпывающе идентифицированным.
Итак, в свете этих положений оказывается ошибочным
утверждение П. Стросона, что разница между
(28а) Napoleon war der Mann, der die Hinrichtung des Duc
d'Enghien befahl 'Наполеон был тем человеком, который
приказал казнить герцога Энгиенского'.
442

(28b) Napoleon befahl die Hinrichtung des Duc d'Enghien
'Наполеон приказал казнить герцога Энгиенского'.
состоит исключительно в том, что предложение (28а) говорится
тому, о ком думают, что он знает определенные вещи, знание
которых предполагается не у каждого из тех, кому говорят (28b)
(Strawson 1971, 114 и сл.). На самом деле, хотя глагольный
вариант однозначно воспринимается как «новое», именной вариант
остается двузначным в указанном смысле, то есть может
выступать и как звено цепочки характеризаций, например, на тему
«жестокость Наполеона»14, не вынуждая при этом слушающего
вспоминать о каком-либо известном ему событии. Если Стросон
хотел привести пример на несомненную идентификацию — а этот
термин он связывает (на мой взгляд, правильно) с возведением
к «старой» информации, — то ему нужно было привести вариант,
построенный по образцу примеров (20) —(27):
(28с) Der Mann, der die Hinrichtung des Duc d'Enghien befahl,
war Napoleon 'Человек, который приказал казнить герцога
Энгиенского, был Наполеон'15.
Наблюдения над такими примерами показывают, что
определенный артикль, поставленный перед правой частью равенства, не
всегда однозначно сигнализирует об идентифицирующем
характере высказывания; случай типа Er ist der Dieb 'Он и есть этот
вор'/Ег ist ein Dieb 'Он вор' не является образцом для немецкого
языка в целом, так как, например, в (28а) определенный артикль
не составляет оппозиции неопределенному (ср. *ein Mann, der die
Hinrichtung des Duc d'Enghien befahl '...* одним человеком,
который приказал казнить герцога Энгиенского'). Аналогично обстоит
дело и с переводным эквивалентом предложения (27а): возможно
лишь der Morder der alten Frau, но не *ein Morder der alten
Frau 16.
Чем же обусловлено такое различное поведение (21а) и (27а)?
Очевидно, что определенность в примерах (27а) и (28а)
предполагается отношением «убийца X-ai» или «приказавший казнить
X-ai», субъектное место которого может вообще-то заполняться
лишь одним актантом (в (28а) возможно также обозначение
коллектива), в то время как «вор» — одноместное отношение —
вводит именно открытый и, следовательно, потенциально
бесконечный класс. Это наблюдение подтверждается, если мы оставим
незаполненным второе место отношения в (27а); он убийца, так
же, как и он вор, может быть переведено на немецкий как именем
с определенным артиклем, так и именем с неопределенным
артиклем. Однако таким образом мы описали лишь возможности
распределения определенной и неопределенной референции; а ведь
нас интересует в первую очередь признак [+Известность], а не
[^-Определенность] (definiteness). Что эти два признака не
совпадают, разъяснено У. Чейфом (см. Chafe 1976, 30—33, 38—43)
443

и подтверждается теперь на нашем материале: единственность
описанного объекта в данном контексте не означает
автоматически, что его упоминание сообщает слушающему «старую»
информацию — в особенности тогда, когда эта единственность
обусловлена семантикой отношения, подчиняющего данный объект, и
заполнением второй валентности этого отношения. Более тесная
связь между определенностью и известностью достигается тогда,
когда отношение само по себе не имплицирует единственности
упомянутого объекта (так, например, в немецком языке имеет место
выбор между определенным и неопределенным — или нулевым —
артиклями): Er ist der Dieb наводит на мысль, что говорящий
указывает на некоторой референт, уже знакомый слушающему; в
противном случае употребление определенного артикля
оказывалось бы неправомерным. То же самое mutatis mutandis
касается соответствующего местоименного уточнения в русском
языке.
Итак, оказывается, что валентные факторы имеют право
решающего голоса при интерпретации примеров типа (20а) —
(27а); так, высказывание Он — убийца может в зависимости от
контекста выступать как идентификация или как предикация —
то есть оно может выражать либо отношение тождества, либо
отношение включения (глагольное соответствие 7он убил
отвергается носителями русского языка как неприемлемое), причем эти две
функции коррелируют с двумя различными значениями признака
«Определенность». Высказывание Он— убийца старухи, напротив,
в любом случае выражает определенность, однако сохраняет
двойственность в аспекте идентифицирующего или предицирующего
прочтения. Схематически это выглядит так:
•Er ist ein Morder =он принадлежит к классу
Он убийца*? убийц
ч2г ist der Morder =он тождествен тому, кто
тебе известен как убийца
он принадлежит к классу
убийц этой старухи; этот
класс предположительно
состоит из одного-един-
ственного элемента
( = он убил старуху)
он тождествен тому, кто
тебе известен как убийца
этой старухи
(=j? он убил старуху)
Он —убийца Er ist der<
старухи = Morder der \
alten Frau
444

Еще раз подчеркнем, что различное поведение этих двух примеров
с точки зрения категории определенности зависит исключительно
от типа отношения, выражаемого дескрипцией.
Итак, пока что получается следующее: если связочное
предложение содержит и дескрипции, и индексы, то следует различать
две ситуации: если дескрипция стоит слева от связки, а индекс —
справа, то перед нами всегда идентифицирующее или, в крайнем
случае, именующее высказывание, но ни в коем случае не
предикация; если же выражение с нарицательным именем стоит справа,
а индекс — слева, то это выражение может представлять собой
как характеризацию, так и референтный терм, и высказывание в
целом становится бифункциональным (предикация или
идентификация). Какое употребление имеет место в каждом конкретном
случае, должен решить слушающий на основании контекста или
конситуации; при этом ему часто приходит на помощь языковое
оформление нарицательного терма (заполнение валентностей).
Неодинаковое поведение двух охарактеризованных выше
случаев выявляется также, если эти высказывания подвергнуты
отрицанию: как неоднократно отмечалось (см., например, Keenan
1976, 318), предложение (20Ь) Их начальник не был он так же,
как и его утвердительный коррелят (20), предполагает, что у
группы лиц, обозначенных местоимением их, имеется начальник,
и отрицает лишь совпадение этого начальника с референтом
слова он, то есть ведет себя как отрицание идентифицирующего
высказывания (=их начальник был не он)17, в то время как
(20с) Он не был их начальником,
будучи отрицанием (20а), отрицает наличие отношения начальник
между он и они, оставляя открытым вопрос о том, существует ли
вообще такой начальник. Иными словами, (20b) предполагает
наличие референта у выражения их начальник, а (20с) не
предполагает, что явно связано с позицией этого выражения в
предложении: в начальной позиции оно референтно всегда, а в конечной —
лишь при соответствующей осведомленности слушающего.
Для системности следует обратить внимание еще на одну
ситуацию; она может быть проиллюстрирована примерами:
(29) Прекрасный юноша — сосед Алеши.
(29а) Сосед Алеши —прекрасный юноша.
На этот раз обе части равенств состоят из потенциальных
дескрипций. Однако рассмотрение таких примеров не дает ничего
принципиально нового: левая часть снова оказывается однозначно
референтной, а правая, напротив, бифункциональной, то есть либо
предикатной, либо референтно-идентифицирующей. То же самое
можно сказать также о примере (1) и его пермутации (драпировщик —
мой отец).
Конкуренция между именной и глагольной конструкцией,
наблюдаемая в (23а), (24а) и (27а) в сравнении с (23а'), (24а')
445

и (27а'), наводит на вопрос о том, возможно ли констатировать
наличие подобного соперничества также и в левой части.
В нижеследующей группе примеров дескрипция, стоящая слева
в примерах (23) — (27), заменена соответствующей предикативной
конструкцией:
(23') Теорию соцреализма создал Максим Горький.
(24 ) Эту статью написал я.
(25/) Болен вот этот.
(26') От пожара пострадал наш сосед.
(27') Старуху убил Раскольников.
В лингвистической литературе возникшие таким образом
предложения так же, как и их именные эквиваленты, называются
идентифицирующими (см. Арутюнова 1976, 292 и Boguslawski
1977, 209, 214). Основанием для этого служит тот факт, что на те
языки, в которых порядок слов ограничен более строго, чем в
немецком и в русском, такие высказывания переводятся при
помощи «эмфатических предложений» (англ. cleft-sentences, франц.
mise en relief): ср. англ. it was X who murdered ..., he/the one
who murdered...; франц. c'est lui qui...; итал. era lui che... и т. п.—
эти примеры еще более резко подчеркивают идентифицирующий
характер таких предложений. Следовало бы, правда, еще
выяснить, в какой мере упомянутые конструкции действительно
эквивалентны предложениям (23')— (27х) с точки зрения лингвистики
текста.
Сомнительно, но все же уместно говорить о функциональной
конгруэнтности предложений типа (23) — (27), с одной стороны,
и (230 — (270, с Другой стороны. Рассмотрим прежде всего случай
(30) _ rjr ? Г Вошедший — Коля. |
Вошел Коля = |ТоТ) кто Вошел,-Коля.}
Согласно Н. Д. Арутюновой (см. Арутюнова 1976, 294), все
три варианта являются идентифицирующими в отличие от Вошел
мальчик, где имеет место предикация. Автор, однако, не
принимает во внимание, что это последнее предложение (точно так же,
как Вошел Коля, но не так же, как Вошедший — Коля) могло бы
быть произнесено в ситуации появления на сцене, где
соответствующий объект вводится в контекст в качестве нового18; ср.
( вошел мальчик.
Открылась дверь: s вошел Коля.
I *вошедший был Коля
.}
Продолжить контекст Открылась дверь, употребив
субстантивированное причастие, — значит прибегнуть к недопустимому для
данного контекста логическому сокращению: будет употреблена
определенная дескрипция, хотя соответствующий референт еще не
введен. Синтаксическая схема идентификации вступает здесь в коц-
446

фликт с синтаксической схемой экзистенциальных предложений,
которые в русском языке обычно требуют препозиции глагола;
глагольный вариант одинаково служит для выполнения обеих
функций, а именной — нет.
Сложнее обстоит дело с вопросом о точной интерпретации
примеров типа (23') в других контекстах. Рассмотрим пример Больна
Маша. А. Богуславский, говоря об английском и польском
коррелятах этого предложения (англ. Who is ill is Mary, польск. Chora
jest Mary), отмечает, что они могут быть произнесены лишь в двух
ситуациях: либо говорящий хочет идентифицировать одну-един-
ственную личность, которая больна, либо он хочет привести в
качестве примера больного человека, причем в обоих случаях в
качестве темы квалифицируется не Мария, а понятие «больна» (см.
(Boguslawski 1977, 209). Трудности вызывает здесь вторая,
«иллюстративная», интерпретация А. Богуславского, согласно
которой Мария должна репрезентировать лишь один из элементов
множества «больных людей»: такая ситуация, с нашей точки
зрения, должна была бы быть выражена в языке иначе, а именно
дополнительным показателем типа например или англ. one person
who is ill. Лишь будучи снабженным таким показателем,
свидетельствующим об отношении включения, это предложение
удовлетворяет второй интерпретации А. Богуславского19. Объяснение
этому следует видеть в том, что предложения, начинающиеся
безударным больна..., старуху убил... и т. п., заставляют ожидать
исчерпывающего перечисления всех элементов
обсуждаемого класса (больных, убийц этой старухи и т. п.).
Следовательно, можно провести параллель между этими примерами и
обсуждаемым в Sgall et al. (1973, 132) предложением Deutsch
spricht man in Osterreich TIo-немецки говорят в Австрии', где
порядок слов также подготовляет полное перечисление стран,
население которых говорит на немецком языке, каковое перечисление,
правда, в дальнейшем не осуществляется (говорящий мог бы
избегнуть этого «крушения надежд», сказав Deutsch spricht man
z. В. in Osterreich 'По-немецки говорят, напр., в Австрии', что
позволило бы сохранить прежнюю синтаксическую схему
предложения)20. Примеры (23') — (27') отличаются от только что
приведенного лишь постольку, поскольку здесь уже употребление глагола
в единственном числе (написал, убил и т. д.) сообщает, что
перечисление будет включать не более, чем один элемент.
Можно проиллюстрировать возражение против второй
интерпретации А. Богуславского различными возможностями
завершения текста: фрагмент текста Кстати сказать: если уж речь о
болезни, *больна Маша не является связным, то есть больна Маша
не годится в качестве продолжения этой темы; уместной здесь
была бы иная формулировка: (Знаешь, что) Маша
больна/заболела?21 Место главного ударения здесь то же, что и выше, однако
447

порядок слов изменился. Эти аргументы только подкрепляют
утверждение, что предложения типа Больна Маша не двузначны, а
однозначны: они предъявляют окончательное перечисление
элементов класса «больных», а не один из множества возможных
примеров. Это, однако, не дает ответа на вопрос, действительно ли
предложения этого типа эквивалентны тем, которые мы
охарактеризовали как бесспорно идентифицирующие. Итак, возвратимся же
к вопросу: являются ли предложения убийца старухи —
Раскольников и старуху убил Раскольников действительно лишь двумя
различными оформлениями одного и того же идентифицирующего
суждения? Если согласиться с этим, то придется признать, что не
только убийца старухи, но и старуху убил следует здесь
рассматривать как референтное выражение, а именно как определенную
дескрипцию, что, впрочем, по-видимому, противоречит содержанию
понятия «референция»: выражения с предикативным центром не
указывают на объекты внешнего мира.
Как можно более точно охарактеризовать различие между
этими двумя конкурирующими вариантами? Прежде всего следует
указать, что старуху убил в (27'), так же как и убийца старухи,
содержит презумпцию того, что убийство старухи состоялось и
что существует один, и только один, убийца. Впрочем, это
совпадение опять же объясняется тем, что оба варианта стоят в
начальной позиции, то есть в позиции, которая специально
предназначена для выражения презумптивной информации (ср.
выше комментарий к (20b)22. Оба варианта не ориентированы
a priori на идентифицирующее продолжение: начало убийца ста-
рухи... может быть продолжено как референтным выражением
типа Раскольников, так и личной формой глагола (например,
разыскивается полицией); начало старуху убил... может быть
продолжено адвербиальными оборотами типа в понедельник, из
жадности к деньгам и т. п. (в этом случае предложение содержит
нулевое подлежащее). При этом кажется существенным, что
конструкция с личным глаголом, относящаяся к данному событию,
является «более вместительной», а значит, позволяет дать больше
информации, например, назвать и убийцу, и мотив убийства, чего
не допускает номинализованный вариант, ср. (например, в
заключении выступления прокурора): Старуху убил Раскольников из
жадности к деньгам при *Убийца старухи — Раскольников из
жадности к деньгам. Иначе говоря, тема убийца старухи позволяет
ввести далее лишь один тип информации о преступлении, а именно
идентификацию преступника, в то время как тема старуху убил
может быть продолжена указанием убийцы и/или времени, места,
причин и т. п.23 Очевидно, это обусловлено тем, что убийца в
качестве nomen agentis уже направлено на личность, а убил — не
направлено; одна конструкция тематизирует убийцу, а другая —
убийство,
448

если же оба варианта продолжены одинаковым образом, как
это имеет место в (27) и (27х), то глагольный вариант, как было
сказано выше, дает полное перечисление элементов множества
«убийц старухи» (при этом единственное число глагола уже
предупреждает, что это множество состоит лишь из одного
элемента); то есть «что касается множества всех убийц данной старухи,
то оно состоит из одного-единственного элемента — Раскольнико-
ва». Иначе обстоит дело в случае именного варианта: он
предлагает уже не включение, а желаемое приравнивание («убийца
старухи равен Раскольникову»). Это различие можно отразить в
следующих формулах за неимением лучших:
{х|Убил (х, старуха)} з Раскольников: старуху убил Р.
(х) Убил (х, старуха) = Раскольников: убийца старухи — Я.
При этом следует еще раз подчеркнуть, что обе операции будут
иметь метаязыковой характер в смысле А. Богуславского 24.
Осталось еще сравнить тип Старуху убил Раскольников с его
инвертированным вариантом Раскольников убил старуху, а
следовательно, и с группой примеров (23а7), (24а') и (27а'). При этом
мы отдадим предпочтение семантическому отношению, не
имплицирующему единственности субъекта типа той, которую имеем в
примере (27):
(31а) По-немецки говорят в Австрии.
(31b) В Австрии говорят по-немецки.
Инвертирование здесь имеет следствием прежде всего обращение
отношения включения «множество говорящих на немецком языке,
содержащееся в...», как и изображено символически выше. Более
того, этот пример отчетливо показывает, что лишь вариант (а)
позволяет ожидать действительно исчерпывающее перечисление:
лишь в этом случае, а не в случае (b) можно упрекнуть
говорящего за то, что он перечислил не все страны, говорящие на
немецком языке. Другими словами: лишь знак включения,
«открытый влево», по мере надобности внушает, что должны быть
перечислены все без исключения элементы25. С другой стороны,
однако, в (b) также подразумевается перечисление такого рода,
однако оно касается другой темы, а именно национальных или
государственных языков Австрии: тогда как (b) устанавливает, что
немецкий язык — единственный, (а) не позволяет сделать такого
вывода. Итак: По-немецки говорят в... открывает один список,
В Австрии говорят по-... — другой список; оба списка самой
синтаксической схемой объявляются исчерпывающими 26.
Пока что наше исследование рассматриваемой группы
примеров дало в итоге следующее: если потенциальная дескрипция стоит
слева от связки, то перед нами бесспорное высказывание
идентификации, а замещение дескрипции соответствующей глагольной
парафразой типа старуху убил Р. приводит к квазииденти-
фицирующему высказыванию, то есть к включению с исчер-
15 Зак 108
449

пывающим перечислением элементов. Если же потенциальная
дескрипция находится в правой части равенства, то она
функционирует либо как идентификация, либо как предикация, и его
замена в этой позиции личной формой глагола ведет к полной
потере какого-либо идентифицирующего характера (Раскольников
убил старуху).
Пока что мы рассматривали лишь определенные дескрипции.
Могут ли в идентифицирующих высказываниях выступать также
выражения другого референтного статуса? Эксперимент с
неопределенными дескрипциями (которые в русском языке
выделяются детерминативами один, один из..., какой-то и т. п.) дает
следующее: будучи поставлены перед знаком равенства, такие
выражения могут быть связаны лишь с нормальными предикациями
(например: один из моих друзей — их сосед) или, если справа
стоит чистый индекс, приводить вообще к бессмыслице (например:
^какой-то убийца — я/этот/Коля)27. Ведь не может возникнуть
даже, никакой надобности идентифицировать индивидуума,
который ни разу, кроме как в рамках данного высказывания, не был
охарактеризован. Справа от знака равенства шансов не больше —
ведь в предложениях типа автор этой статьи — один из моих
знакомых инклюзивный характер дескрипции отчетливо выражен
индикатором из, то есть говорящий выделяет один объект из
множества однородных объектов, а значит, не индивидуализирует его
однозначно для слушающего28. Поэтому неопределенные
дескрипции должны быть решительно исключены из идентифицирующих
высказываний.
У родовых дескрипций сохраняется характер членов
равенства, если они стоят по обе стороны от связки, ср.:
(32) Моя любимая птица — рябчик.
При этом, так же, как и в примере (23), именующий терм рябчик
должен стоять справа: пермутация в рябчик — моя любимая птица
превращает это предложение так же, как и предложение (23а), в
нормальную характеризацию. Если же теперь в пермутированном
высказывании заменить вторую дескрипцию выражением,
перечисляющим орнитологические признаки рябчика, то получится
словарная дефиниция типа той, которая представлена примерами (5)
и (6); рябчик остается толкуемым, но мы исключили такие
предложения из рассмотрения потому, что они не указывают на
конкретно существующие внеязыковые объекты; то же самое
касается и примера (32). Таким образом, мы приходим к выводу, что
связка может интерпретироваться как знак равенства только
тогда, когда по обе ее стороны стоят выражения одного и того
же референтного статуса, а именно либо определенного
(в том числе чистые индексы), либо родового (напротив,
неопределенные дескрипции по обе части равенства, по-видимому,
невозможны) .
450

Пока что была речь только о «правой» и «левой» частях
равенства. Однако рассматривался лишь вспомогательный способ
выражения, не покрывающий всех случаев употребления
идентифицирующих высказываний. Варьируя фактор интонации,
то есть расстановки акцентов, который мы ранее принимали за
константу (постоянное главное ударение на конце предложения),
можно поставить объясняемое справа от связки, а объясняющее —
слева, ср.:
(27с) (Это) Раскольников был убийцей старухи.
(27с') (Это) Раскольников убил старуху.
Этот вариант также выполняет идентифицирующую функцию.
Разумеется, он маркирован по сравнению с (27) и (27'), будучи
предназначен для выражения «двуплановых», по Д. Болинджеру,
суждений, в которых говорящий противопоставляет истинное
положение вещей некоторому ложному утверждению — либо
высказанному ранее слушающим, либо предвосхищаемому говорящим.
Таким образом, (27с —с7) имеет контрастивный,
корректирующий характер: Старуху убил Раскольников, и никто
другой 29.
Этот пример ясно показывает, что при распределении ролей
«объясняемое — объясняющее» постоянным остается, в сущности,
не порядок слов, а расстановка акцентов: логическое
ударение ставится на объясняющем терме, который совпадает с
конечной позицией лишь в неконтрастивных примерах. При более
подробном описании объясняемого и объясняющего с точки зрения
коммуникативной организации предложения здесь напрашивается
противопоставление темы и ремы: тема высказывания, его
исходный пункт в широком смысле, не стесненный начальной
позицией,— это вопрос, референт которого придан выражению X, и его
разъяснение достигается в рематической, акцентно выделенной
части высказывания. При этом тема одновременно представляет
собой тот компонент, который упомянут ранее, иногда выражен также
дейктически, то есть уже актуализован в данном разговоре:
он является носителем связи с непосредственно предшествующим 30,
в то время как рематическое референтное выражение, хотя и
может присутствовать в ситуации или быть упомянутым ранее, однако
для этого не обязательно, и любое его упоминание отстоит дальше
от данного высказывания, чем упоминание темы. В результате
получается следующая общая схема идентифицирующих
высказываний: ,
X = Y
объясняемое объясняющее
актуализованное не актуализованное
тема рема
с ее чисто контрастивным вариантом
Это Y « X,
15*
451

характеристики X и У при этом остаются неизменными.
Квазиидентифицирующие предикации типа старуху убил Раскольников
отличаются от этой основной схемы тем, что в них вместо знака
равенства стоит элементное, или, точнее говоря, инклюзивное,
отношение, и X теряет свой референтный характер; в остальном их
характеристика та же самая.
3. О ГРАММАТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЕ ИДЕНТИФИЦИРУЮЩИХ ВЫСКАЗЫВАНИЙ:
РАСПРЕДЕЛЕНИЕ РОЛЕЙ ПОДЛЕЖАЩЕГО И СКАЗУЕМОГО
Для полного описания высказываний тождества необходимо
еще установить синтаксическое распределение ролей между
подлежащим и сказуемым 31. Что такая операция вообще может быть
предпринята, разумеется, не бесспорно, поскольку она связана с
особыми трудностями. Здесь могут быть предложены различные
критерии, в значительной мере противоречащие друг другу.
Поэтому не удивительно, что, как показано в работе Арутюнова
1976, 319—325, в советской науке по этому вопросу представлено
три различных позиции: 1) в предложениях тождества не могут
быть выделены подлежащее и сказуемое; 2) в них имеется по два
подлежащих, а сказуемое выражается связкой; 3) всегда или
почти всегда одна часть равенства может быть определена как
подлежащее, а другая — как сказуемое. К этой проблеме,
очевидно, надо подходить широко, то есть с учетом всех ныне
известных критериев определения статуса подлежащего; наиболее
подробно эти критерии изложены в работе Keenan 1976, автор
которой приводит около 30 морфологических, синтаксических и
семантических признаков подлежащего, определяя его как тот
компонент предложения, который объединяет в себе большую
часть этих признаков. Если же мы поставим дополнительное
условие, при котором рассмотрение ограничивается только бесспорно
идентифицирующими высказываниями (то есть не
содержащими потенциальных дескрипций в правой части), то вопрос
о синтаксическом распределении ролей может быть решен
однозначно.
Из морфологических критериев Кинэна нашей цели
удовлетворяют два, а именно: согласование глагола (в данном
влучае — связки) и падежное оформление; третий —
позиция в предложении, — по-видимому, вообще выпадает из
рассмотрения, так как в русском языке порядок слов служит скорее для
выражения актуального членения или референтного статуса (ср.
книга лежит на полке/на полке лежит книга), чем для
грамматического распределения ролей (если отэлечься от случаев типа
452

мать любит дочь). Пусть теперь подлежащее есть тот из двух
термов, который определяет согласование глагола и не стоит в
творительном падеже. Хотя эти два критерия и не
противоречат друг другу, однако, как было показано уже А. М. Пешков-
ским (см. Пешковский 1956, 236), к сожалению, они вообще
не годятся для нулевой формы связки в настоящем времени, а в
других временах их можно использовать только тогда, когда два
члена равенства различаются по родам и/или числам, и
соответственно когда один из двух именительных падежей заменяется на
творительный, ср. столица/столицей был Петроград, тем прохожим
были Вы, вошедший/вошедшим был Коля; такие примеры,
по-видимому, составляют лишь небольшую часть всех
идентифицирующих высказываний. Впрочем, этот количественный аспект едва ли
столь существен: здесь важно, что, с нашей точки зрения, там, где
эти критерии вообще применимы, именно творительный падеж
стоит в бесспорно идентифицирующих высказываниях слева от
связки, то есть в теме, а именная группа, диктующая согласование
связки, — напротив, справа, то есть в реме 32. При этом, с одной
стороны, тема сливается со сказуемым, а рема — с подлежащим,
тогда как связка должна рассматриваться одновременно и как
часть ремы, и как часть сказуемого.
Наиболее ясно такое состояние дел отражено в примерах
смешанной группы (20) — (26), содержащих в реме чистые индексы:
как нередко подчеркивается в литературе, личные местоимения и
собственные имена практически никогда не могут стоять в
творительном предикативном33. Это опять же говорит о
приравнивании ремы к подлежащему. Неспособность названных выражений
к субституции именительного падежа творительным имеет своим
следствием тот факт, что падежный критерий в первой группе
примеров (11) — (19), составленных только из индексов, вообще
неприменим: здесь, следовательно, остается только критерий
согласования, который может быть использован в (11), потенциально
также в (14), (16) и (17).
Еще один аргумент в пользу предложенного анализа вытекает
из тесной трансформационной связи между идентифицирующими
высказываниями типа (23) — (27) и квазиидентифицирующими
типа (23') — (27'). В последних выделение подлежащего и
сказуемого не представляет проблемы, ср.:
старуху убил Раскольников
сказуемое подлежащее
Это наводит на мысль, что компоненту убийца старухи в
предложении убийца старухи — Раскольников следует приписывать
статус сказуемого, а не подлежащего. Это же соображение позволяет
включить, что e группе примеров, не язляющихся однозначно
453

идентифицирующими, слияние темы со сказуемым, а ремы — с
подлежащим нарушается, ср.:
( —- убийца старухи. У
\ убил старуху. J
Раскольников
подлежащее сказуемое
Наконец, помимо формальных критериев, следует обратить
внимание также на некоторые содержательные критерии в пользу
наличия упомянутого слияния Так, в группе примеров, имеющих
структуру «дескрипция = индекс» ( (20) — (27) ), хотя референтны
оба члена отношения, однако в большей степени референтен
рематический, так как он чишь обозначает, но при этом не значит34.
Однако, согласно Keenan 1976, 319, для выполнения роли
подлежащего специально предназначены именно «сильно
референтные ИГ». Напротив, как мы показали ранее на примере
невозможности замены именительного на творительный, они плохо
годятся или вообще не годятся для роли сказуемого. Наконец,
согласно Э. Кинэну, подлежащие, как правило, указывают на
предметы, хорошо известные говорящему и слушающему, и,
следовательно, несут уже «старую» информацию; однако, как мы
установили выше, именно это составляет сущность идентификации
(возведение неизвестного к известному)35.
Следовательно, в тех примерах, которые допускают разделение
подлежащего и сказуемого на основании приведенных критериев
(во второй группе примеров, содержащих одновременно
дескрипции и индексы, они представлены более многочисленно, чем в
первой группе, составленной исключительно из шифтеров и
собственных имен), все говорит в пользу слияния темы и сказуемого, с
одной стороны, и ремы и подлежащего — с другой. Должно ли
определение для остальных случаев быть дано per analogiam (то есть
на основании данных о семантико-синтаксическом типе
высказываний тождества) или от него вообще следует отказаться — нас в
данный момент не интересует.
Отдельных комментариев требует оформление предикатных и
идентифицирующих вариантов с помощью прилагательных.
Нижеследующий набросок противопоставляет собственно
идентифицирующий вариант квазиидентифицирующему и нормально
характеризующему:
Идентификация Больная была {»™? TefpTsna.}
Квазиидентифици- (Больна I была i наша соседка. |
рующая предикация \ Больной) \ Анна Петровна. J
rr л с Л л „ ~ ( нашей соседкой. \
Предикация Больная Оыла [*Анной Петровной,)
454

Как видно, полная форма в именительном падеже употребляется
здесь при субстантивации, а именно: в роли подлежащего
предикатного высказывания и в роли сказуемого идентифицирующего
высказывания; при реализации квазиидентифицирующего
высказывания, напротив, имеет место варьирование краткой формы и
творительного падежа полной формы, причем обе формы играют
роль показателей сказуемого 36. Идентификация и предикация
отличаются только рематическим членом (именительный:
творительный; если же в этой позиции стоит собственное имя, то здесь речь
может идти лишь об идентифицирующем или квазиидентифицирую
щем высказывании)37.
4. РЕЗЮМЕ
При отграничении собственно идентифицирующих
высказываний от высказываний других синтаксических типов выявилось две
основных точки зрения; с одной стороны, приравнивание, то есть
установление кореферентности двух выражений, с другой
стороны — возведение выражения, принимаемого за неизвестное, к
выражению, предполагаемому известным. Последний момент
существен для того, чтобы отличать идентифицирующие высказывания
от именующих (это Вася). В дальнейшем мы будем считать, что
здесь «известная» информация не совпадает с актуализованной,
а «неизвестная» не совпадает с актуализуемой, как это бывает
обычно. Напротив, здесь выявляется следующая схема:
X = Y
неизвестное неактуализованное
актуализованное
Противопоставление темы и ремы совпадает здесь с
противопоставлением актуализированного и неактуализированного.
Необходимым условием наличия собственно
идентифицирующего высказывания является требование, чтобы оба
приравниваемые друг другу выражения действительно были употреблены
референтно, т. е. указывали на внеязыковые объекты. С
семантической точки зрения речь идет о трех классах: собственных именах,
«шифтерах» (здесь были рассмотрены только личные и
указательные местоимения), и определенных дескрипциях. Условие
референтности служит для отграничения «чисто» идентифицирующих
высказываний типа убийца старухи — Раскольников от квазииден-
тифицирующих типа старуху убил Раскольников. Используя
критерий референции, можно выделить две группы бесспорных
высказываний тождества: либо и тема и рема состоят из
местоимений и/или собственных имен, либо в теме стоит дескрипция, а в
455

реме — местоимение или собственное имя:
х = Y х = Y
_ или
индекс индекс дескрипция индекс
Высказывания типа
X =/с= Y X =/<= У
индекс дескрипция? дескрипция дескрипция?'
напротив, бифункциональны: они выражают либо нормальную
предикатную характеризацию, либо идентификацию, что на схеме
выражено альтернацией включения и равенства. Решить, какую из
этих двух функций имеет данное конкретное употребление, можно,
только ответив на вопрос, референтно ли употреблено У, причем
решающим является не признак [+ определенность], а опять же
признак [+ известность].
Не всегда грамматический анализ по подлежащему и
сказуемому дает результат. Различные аргументы, приводимые в
пользу, того, что некоторая ИГ является подлежащим, будучи приме-
менены к группам примеров, признанных однозначно
идентифицирующими, приводят к выводу, что везде, где подлежащее вообще
распознаваемо, оно, оказывается, входит в рематическую часть
высказывания, тогда как сказуемое состоит из темы и связки.
Таким образом, полная характеристика высказываний тождества
принимает следующий вид:
X = Y
неизвестное известное
актуализованное неактуализованное •
тема рема
сказуемое подлежащее
Если говорящий хочет одновременно с идентификацией возразить
в ответ на суждение, с которым он не согласен, то он, скорее
всего, употребит схему контрастивного высказывания типа «(это)
Y = X» с инверсией двух референтных выражений; в остальном
их характеристика остается неизменной. При квазиидентифици-
рующих высказываниях типа старуху убил Раскольников данная
выше характеристика сохраняется. Для сравнения, наконец,
приведем схему предложений типа Зевс и Юпитер — это одно и то же,
которые передают только идею приравнивания:
X и Y = это одно и то же
актуализованное неактуализованное *
тема рема
подлежащее сказуемое
Таким образом, этот тип предложений, казалось бы, так близко
родственный типу собственно идентифицирующих предложений,
466

в действительности оказывается существенно отличным от
него.
Откуда проистекают трудности отграничения высказываний
тождества от высказываний других типов? В первую очередь здесь
следует указать на многозначность связки быть,
единственного предикативного элемента высказываний тождества; этот
уникальный в русском языке глагол может выступать не только как
знак равенства, но также как показатель включения (в случаях
предикации), квантор существования (в экзистенциальных
предложениях), а также как стрелка, придающая некоторое имя его
носителю (именующие предложения). Если к этому добавляется
еще и двузначность оставшейся части высказывания, то
высказывание в целом становится неоднозначным. Это происходит в двух
случаях, а именно тогда, когда рематическая часть высказывания
состоит либо из потенциальной дескрипции, либо из собственного
имени. В первом случае отсутствует грамматический показатель
того, референтно или нереферентно употреблено
выражение. Однако, как показано выше, этот вопрос связан в первую
очередь с тем, что по внешнему виду этих именных выражений не
видно, указывают ли они на известное или нет. То же самое
касается собственных имен, стоящих в этой позиции. В конечном
счете трудность распознавания связана с тем, что в языке нет
грамматикализованного средства, выделяющего известную
(«старую») информацию.
В какой ситуации могут возникать высказывания тождества?
Очевидно, потребность в них возникает тогда, когда
предшествующий акт референции был неудачен и говорящий должен еще раз
осуществить этот акт, опираясь на фактически достигнутую или
ожидаемую реакцию слушающего (кто это?, который он?, о ком
говоришь?)38, чтобы дополнительными указаниями облегчить
слушающему путь к нахождению референта. При этом второй акт
референции, как и первый, может быть осуществлен различным
образом: наглядным предъявлением, анафорической отсылкой,
называнием собственного имени или описанием характеристических
признаков искомого объекта; какой из этих способов применить —
остается на усмотрении говорящего.
С этой точки зрения идентифицирующие высказывания
представляют собой лишь последний этап постепенной
идентификации, ощущаемый говорящим как последний39. Итак, мы
нашли еще последнее значение термина «идентификация»:
каждый акт референции является в то же время актом
идентификации данного объекта, и только от слушающего зависит,
удовлетворится ли он этой идентификацией40, то есть есть ли у него
действительно «знание идентификации» (Strawson 1974),
предполагаемое у него говорящим. Если такие акты референции
составляют лишь фрагменты полных пропозициональных актов,
457

то в случае идентифицирующих высказываний можно говорить
о том, что здесь пропозициональный акт в целом служит для
установления референции.
Осуществление этого второго этапа идентификации может
оказаться нужным и тогда, когда слушающий пока еще располагает
только одной-единственной возможностью идентификации,
например знанием только собственного имени или одного-единственного
описания. В последнем случае мы бы имели дело с так
называемой «атрибутивной» дескрипцией, противопоставляемой
«референтной» дескрипции (см. Donnellan 1971), которая может
наличествовать в следующем примере:
(33) Полиция разыскивает автора этого письма.
В данном случае автора этого письма, с нашей точки зрения, есть
единственное возможное описание искомого лица, и,
следовательно, о референции речь может идти лишь в самом слабом смысле
(кто бы ни написал это письмо...). Таким образом, имеется
потребность в дальнейшей идентифицирующей информации, особенно
тогда, когда данная дескрипция входит в утверждение, истинность
которого нуждается в проверке, или когда имеет место вопрос или
просьба. Согласно работе Donnellan 1971, 104, на такой
вопрос вообще нельзя ответить, а такую просьбу нельзя выполнить,
поскольку слушающий не может оперировать атрибутивным
описанием. Однако при «референтном» употреблении дескрипции, с
нашей точки зрения, слушающий реагирует в желаемом смысле
даже тогда, когда идентификация была ложной, ибо в его
распоряжении находятся также и другие данные. Такие ситуации
теперь помогают объяснить собственно высказывания тождества:
как только единственный раз сказана фраза Автор этого письма —
Лопатин, то все последующие упоминания этого референта будут
пониматься «референтно», а не «атрибутивно»41.
5. ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКИЕ ВЫВОДЫ
Наши результаты допускают различные следствия для
лингвистической терминологии. Прежде всего понятие
идентификации оказывается чрезвычайно пестрым: если оно относится лишь
к референтным частям высказываний, то оно равносильно
«указанию, однозначному выделению объекта, представляющего собой
тему данного высказывания»; если же оно охватывает
высказывания в целом, то оно означает либо «отнесение к некоторому
предполагаемому известному классу», либо «приравнивание», либо
«приравнивание путем возведения неизвестного к известному».
Последнюю характеристику мы уже признали важной для
определения сущности высказываний тождества; лишь в этом случае
может идти речь о том, что члены отношения «тождественны» (в
смысле совпадения их референтов).
453

Наше исследование могло бы внести ясность в понятийную
путаницу, царящую в теории актуального членения и ставшую
в последнее время объектом разносторонней критики (см.,
например, Chafe 1976; Girke 1977, 45—53; Boguslawski 1977,
142—168). Так, оппозиция «известное/неизвестное» оказывается
необходимой для достижения наших целей — по причине ее
несовпадения как с дихотомией «актуализованное/неактуализован-
ное», так и с дихотомией «определенное/неопределенное» Термин
«актуализация» мы употребляем для обозначения
«предшествующего упоминания», имея в виду примеры импликативного
характера, типа примера о Раскольникове, где ранее речь шла, может
быть, не об убийце, а всего лишь об убийстве. Как «известная»,
так и «неизвестная» половина равенства может содержать
элементы, присутствующие в данной речевой ситуации, вследствие
чего последним признаком в наших целях можно пренебречь.
«Данное» можно понимать или как «актуализованное», или как
«заранее данное ситуацией»; отсюда нерелевантность этого
понятия для нашего исследования. «Старое» и «новое» тоже должны
быть отвергнуты как синонимы «известного» и «неизвестного»,
так как «старое» тоже связывается с представлением о
«предварительном упоминании».
Наконец, что касается основополагающей дихотомии —
дихотомии темы и ремы, то здесь можно удовлетвориться определениями
«предмет высказывания» и «то, что высказывается». Еще раз
следует подчеркнуть несовпадение этой оппозиции с
противопоставлением «известного» и «неизвестного» и даже (это уже относится
не к идентифицирующим, а к экзистенциальным высказываниям
типа наступила весна, был один король и т. д.) с
противопоставлением «актуализованного» и «неактуализованного».
Контрастивные «двуплановые» предложения типа Это он написал письмо
показывают, что постоянным показателем членения предложений на
тему и рему является не порядок слов, а интонационный контур,
то есть расстановка акцентов.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Следует согласиться с Дж. Ссрлем, когда он отвергает расселовскую
интерпретацию предложений типа Джон — человек как высказываний
тождества (Searle 1971, 45 и сл.). П. Ф. Стросон предлагает при характеризации
примеров типа он — тот самый человек, который... заменить термин
«предложение тождества» термином «предложение отождествления» (Strawson 1974,
115); в связи с только что указанным расширенным значением термина
«отождествление» это представляется излишним.
2 Это иногда даже отмечается в литературе, например, в указ. соч. П. А. Ле-
канта, который говорит об «отношении вида и рода». Соответствующие русские
глаголы — определять, классифицировать, а не отождествлять, немецкое
identifizieren als Y непереводимо на русский язык (ср. *идентифицировать гриб как
рыжик).
459

3 Различительными признаками этих двух типов являются, согласно
Н. Д. Арутюновой, возможность замены связки на значит в примерах типа (5)
и (6), а также возможность индивидуального употребления в целях сравнения
(ср.: жизнь есть сон), которое имеет причинную или условную окраску (ср.:
понять — это простить) (см. Арутюнова 1976, 305).
4 См. Витгенштейн 1958, тезис 5.5303.
5 Кроме Витгенштейна, ср. также Wierzbicka 1972, 173 и сл.; Ревзин
1977, 180; о более узком понимании термина «метаязыковой» см.
Boguslawski 1977, 228.
6 На такой взаимозаменимости настаивает также Дж. Лайонз; см. Lyons
1977, 185.
7 В примере (8) операция приравнивания как таковая осуществляется
прежде всего при помощи оппозиции имени Люцетта Леоновна. О приравнивающем
характере оппозиции см. Wierzbicka 1972, 173; А. Вежбицка, однако,
недифференцированно говорит о глубинном «утверждении тождества», то есть не
различает идентифицирующую и именующую функции.
8 В повседневном употреблении, впрочем, не всякий акт идентификации
можно объяснить как возвращение к известному. Предъявление документа при
переезде через границу информирует пограничные и таможенные власти лишь о том,
что владельца документа следует приравнять к лицу, названному и
охарактеризованному в этом документе, и что инстанция, выдавшая документ, ставит
органы контроля в известность о том, что владелец документа знаком ей как лицо,
соответствующее приведенным в документе личным данным.
9 Иначе было бы, если бы адресатом высказывания это рыжик был человек,
по мнению говорящего, не знающий значения слова рыжик (например,
иностранец, изучающий русский язык); тогда бы такое высказывание было бы аналогом
предложений называния типа (7) — (9).
10 О том, не следует ли приписывать значение в определенном аспекте также
и собственным именам, ср. Searle 1971, где обсуждается также вопрос,
следует ли рассматривать предложения типа (3) и (19) как выражающие
аналитические или синтетические суждения.
11 Многие авторы, в том числе Дж. Серль и Н. Д. Арутюнова, вообще
говорят о выражениях определенной структуры как о дескрипциях и потому должны
допускать возможность предикативного употребления дескрипций; мы в
дальнейшем будем употреблять термин «дескрипция» по отношению к определенному
типу употребления этих выражений, а именно референтному; отсюда термин
«потенциальная дескрипция».
12 Этот вариант, правда, шире по значению: (22а') может быть понят также
метафорически, хотя это не обязательно.
13 Иначе обстоит дело в северо-западных диалектах русского языка, где эти
формы наряду со своими нефлектированными коррелятами на -вши, -мши
образуют своеобразный перфект (правда, большей частью только от непереходных
глаголов).
14 Такое употребление является даже более вероятным, так как содержание
придаточного относительного плохо подходит для идентификации именно этой
личности; например, оно вряд ли могло бы послужить энциклопедической
дефиницией.
15 Следует, впрочем, уточнить, что комментарий П. Стросона к этому
примеру справедлив в том случае, если учитывать фактор интонации, самим Стросо-
ном не принимаемый во внимание: если прочесть (28а) с главным ударением на
слове Napoleon, то есть с выделительной интонацией, то достигается
контрастная идентификация (об этом см. ниже).
16 Словосочетание *ein Morder einer alten Frau 'один убийца одной
старушки' также вряд ли может быть признано грамматически правильным, а
словосочетание 'der Morder einer alten Frau 'этот убийца одной старушки* кажется по
меньшей мере сомнительным; в обоих случаях говорящий должен был бы
употребить глагольную конструкцию Raskolnikow hat eine alte Frau umgebracht
460

'Раскольников убил одну старуху*. Равным образом отсутствует оппозиция
определенного артикля неопределенному в примерах (23а) и (24а), в то время как
в примерах (20а) и (22а) употреблению артикля препятствует уже само
притяжательное местоимение.
17 Семантически отрицание относится к этой позиции; его постановка перед
личным глаголом (в данном случае связкой) в 20b соответствует общей
тенденции; ср. он решил не все задачи ->¦ он не решил всех задач. О таком переносе
отрицания см. подробнее Падучева 19746, 153—157.
18 Важнейшее свойство таких предложений состоит в том, что они не
содержат никакой «старой» (или, точнее говоря, «актуализованной») информации.
19 При первом, идентифицирующем, прочтении единственность описанного
объекта, напротив, не должна разъясняться особо: констукции типа та, кто
больна или the one who is ill здесь носят факультативный характер, то есть
синтаксическая схема предложения уже сама по себе предназначена для
заключительного перечисления.
20 Когда А. Богуславский, возражая П. Сгаллу, утверждает, что этот пример
вовсе не обязательно представляет собой ответ на вопрос В каких странах
говорят по немецки?, а может, например, отвечать на вопрос В каких странах,
среди прочих, говорят по-немецки} (Boguslawski 1977, 178), то это не
только маловероятный вопрос, но и вопрос, содержащий в эксплицитной форме
тот элемент, который позволяет употреблять предложения, построенные по такой
синтаксической схеме, для выражения чисто инклюзивного отношения вопреки их
первичному предназначению.
21 Соответственно в примерах А. Богуславского: Speaking about illness: Mary
is ill или Jak juz mowa o chorobach/a propos chorob: Mary jest chora.
22 Мы исходим из этого положения в противоположность Э. Кинэну, который
приписывает это свойство не начальной позиции, а подлежащему предложения
(см. Keenan 1976, 318); возможно, его мнение основывается на
(недопустимой) экстраполяции соответствующих отношений в английском языке, где
подлежащее практически всегда представляет собой первую именную группу в
предложении.
23 Напротив, убийца старухи может быть продолжено новой, уводящей, то
есть не имеющей отношения к убийству как таковому, предикацией;
следовательно, это словосочетание «динамичнее», так как форсирует развитие повествования.
24 См. выше, примечание 5.
25 В репрезентации А. Богуславского (Boguslawski 1977, 177 и сл.):
(а) утверждает for G:F in G (b) —for F:F in G. В противоположность A.
Богуславскому, мы настаиваем на том, что препозиция включающего класса позволяет
ожидать полноты перечисления, что, может быть, было бы точнее представить
как: for G : G contains F.
26 Этот типичный эффект нормальной предикации не могут выразить
примеры типа (24а'), (24') или (27'), как уже было отмечено, в силу специфического
характера семантического отношения как такового, ибо списки здесь уже
заранее молчаливо предполагаются одноэлементными.
27 Мыслимым было бы, впрочем, один космонавт — Коля, если таким
образом открывается перечисление (один... другой...). Здесь, однако, мы имеем дело
с другим употреблением слова один («первый»).
28 При этом, правда, употребление индикатора один из сигнализирует о том,
что по крайней мере включающее множество однозначно определенно: см.
Торо1inska 1976, 69, прим. 44, о разнице между примерами типа один чиновник/
/один из чиновников.
29 Разумеется, не всякое двуплановое высказывание одновременно имеет
идентифицирующий характер, ср. нем. Er hat es getan 'Он это сделал*.
Подробнее о контрастивных высказываниях см. Chafe 1976, 33—38, и
Boguslawski 1977, 216—221.
30 Соответствующий признак [+Сцеплеиность] В. Гирке приписывает
вообще позиции начала предложения, что, однако, оправдано лишь при исключе-
461

нии из рассмотрения контрастивных высказываний типа 27с. Поскольку мы их
учитываем, то этот признак сцеплениости мы всегда приписываем теме
идентифицирующих высказываний.
31 Далее строго различаются «сказуемое» в грамматическом смысле и
«предикация» — семантико-синтаксический тип, противопоставляемый идентификации.
32 Уже А. М. Пешковский, сравнивая варианты типа победитель была
судьба и победитель был судьба, столица был Петроград и столица была
Петроград, приходит к выводу, что вторые варианты этих пар, хотя и
возможны, но менее вероятны и вообще искусственны (см. Пешковский 1956, 240—
242).
33 Ср. Пешковский 1956, 239; Галкина-Федорук 1958, 160;
Арутюнова 1976, 322. Для личных местоимений это правило практически
непреложно, за исключением случаев типа Спаситель будет мною — см.
Пешковский 1956, 231, прим. 1. Однако у собственных имен допускаются исключения
типа Ленинград был тогда Петроградом, где творительный падеж
мотивирован темпоральным ограничением, а также Подстриженный человек... не мог
быть Лопатиным (пример из Petersson 1972, 41), где явно нет такого
ограничения. При «полусвязочном» глаголе оказываться творительный падеж
собственного имени даже обязателен; ср. незнакомец оказался Петей при *незна-
комцем оказался Петя. Не составляют, на наш взгляд, исключения такие случаи,
как Он был нашим Сократом, где перед нами уже не собственное имя, а
производный от него характеризующий предикат.
34 Соответственно акт референции более удачен, когда он осуществляется при
помощи местоимений я, они, этот или при помощи достаточно
специфицированных собственных имен, нежели когда соответствующий предмет описывается при
помощи дескрипции: в связи с многочисленностью возможных характеризаций
повышается вероятность, что выбранный признак не соответствует
предварительному знанию слушающего.
35 Хотя Кинэн в том же месте отмечает, что подлежащее обычно
представляет собой тему (topic) предложения, однако это неверно именно для
идентифицирующих высказываний, ибо здесь как раз не совпадают «тема» и «старая»
информация.
36 Согласно А. В. Исаченко (Исаченко 1968а, 149), в случае начальной
постановки прилагательного следует употреблять не полную форму в номинативе,
а краткую форму, каковое утверждение, впрочем, не является непреложным; ср.
приводимые в Грамматика 1960, 673 примеры скучный ты стал или грустная
была эта встреча. Такие предложения ясно показывают, какой смысл имеет
указанное ограничение: не следует смешивать атрибутивную и предикативную
функции прилагательного, что могло бы случиться, если бы непосредственно после
прилагательного шло бы нарицательное имя. Примеры Исаченко на употребление
кратких форм прилагательного в начальной позиции все являются
эмфатическими, то есть в них на прилагательном стоит логическое ударение. Однако это
условие вовсе не обязательно для такого употребления краткой формы: в
приведенных выше примерах больна входит не в рему, а в тему.
37 В немецком языке не различаются идентифицирующие и предицирующие
высказывания, так как в нем нет противопоставления именительного падежа
творительному. В польском языке, напротив, высказывание Chora byla nasza sasiadka
совмещает идентифицирующую функцию с квазиидентифицирующей, хотя при
добавлении детерминатива (ср. ta chora, chora ta) становится возможной только
первая; предикация же звучит Chora (ta) byla nasza sasiadka. Только в русском
языке с его возможностями бинарных противопоставлений внутри адъективного
и субстантивного оборотов четко различаются все три типа высказывания.
38 Вопрос кто он?, как указывают Дж. Серль и Н. Д. Арутюнова (см.
Searle 1971, 133; Арутюнова 1976, 289), осмысляется двояко — я не знаю, о
ком ты говоришь (идентифицирующе) и расскажи мне о нем (атрибутивно-ха-
рактеризующе) ; поэтому он не может использоваться в качестве теста на наличие
идентификации.
462

39 Видимо, при наглядном предъявлении (это — Вы/Коля и т. п.) не
обязательно, чтобы первый, неудачный акт референции имел место или заранее
предвосхищался говорящим. Здесь имеем дело с простейшим случаем идентификации,
который прослеживается в высказываниях тождества в виде связочного
эквивалента это (ср. Зевс — это Юпитер) ; как считает 3. Тополиньска (см. Т о р о -
linska 1974), на основании аналогичного употребления польского to эта связка
является «наследником» глубинного высказывания с указательным местоимением:
это Зевс-\-это Юпитер-**Зевс—это Юпитер. Этим объясняется несочетаемость
данной формы связки с неопределенными дескрипциями; ср. *какой-то
прохожий— это Коля.
40 О различии «удачной идентификации» и «полной идентификации» см.
Searle 1971, 128 и сл. В литературе референция практически всегда
связывается с «идентификацией»; исключение составляет поправка Э. Косериу,
который говорит об «индивидуализации» (для говорящего и слушающего в случае
определенной дескрипции).
41 Дополнительно к примечанию 39 следует отметить, что идентифицирующие
высказывания с «атрибутивными» дескрипциями не обязательно предполагают
предшествующий неудачный акт референции: если дескрипция отсылает к
событию типа убийства старухи или написания письма, то вовсе не обязательно
предшествующее упоминание того, кто совершил этот поступок, так как его
существование имплицитно предполагается упоминанием самого
действия.

Леонард Бэбби
ПОРЯДОК СЛОВ, ПАДЕЖ И ОТРИЦАНИЕ
В БЫТИЙНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЯХ РУССКОГО ЯЗЫКА
1.0. ВВЕДЕНИЕ
Хорошо известно, что бытийные предложения часто
характеризуются таким набором морфологических, синтаксических и
лексических свойств, которые формально отличают их от
предложений других типов. В русском языке по сравнению с большинством
других языков эта дифференциация выражена еще сильнее:
русские бытийные предложения имеют ряд морфосинтаксических
особенностей, по которым формально различаются утвердительные
и отрицательные бытийные предложения. В данной статье мы
рассмотрим следующие различия между этими типами
предложений:
(1) а. Порядок слов. Утвердительные бытийные предложения
имеют «фиксированный» порядок слов «глагол —
подлежащее» (Karcevsky 1927, 125-126; Dahl 1969, 37). В
отрицательных бытийных предложениях, наоборот, порядок
слов «свободный», то есть подлежащее может как
предшествовать глаголу, так и следовать за ним (ср. примеры (2)
и (3)).
b. Падеж подлежащего. Утвердительные бытийные
предложения имеют подлежащее в именительном падеже,
тогда как в отрицательных бытийных предложениях
подлежащее всегда выступает в форме родительного падежа1
(Ицкович 1974; Lobanova 1975; Chvany 1975).
c. Согласование глагола с подлежащим. В
утвердительных бытийных предложениях глагол согласуется с
подлежащим, а в отрицательных имеет окончание среднего
рода третьего лица единственного числа, которое всегда
имеют прилагательные и глаголы в случае отсутствия
согласования с подлежащим 2.
Leonard Babby. Word order, case and negation in Russian existential
sentences. — In: «Morphosyntax in Slavic», C. V. Chvany, K. D. Brecht (eds.), Sla-
vica Publishers, Inc., Columbus, Ohio, I960, p. 221—234.
© Leonard Babby, 1980,
464

Различия, перечисленные в (1), иллюстрируются примерами
(2)-(4):
(2) а. В реке водятся сазаны.
b. В реке сазанов не водится.
(3) а. Здесь водятся лоси.
b. Здесь не водится лосей.
(4) а. Произошло столкновение.
b. Столкновения не произошло.
Основная цель данной статьи состоит в том, чтобы: 1)
объяснить, почему утвердительные бытийные предложения имеют
«фиксированный», а отрицательные — «свободный» порядок слов;
2) определить, в какой степени связаны между собой порядок
слов и падеж подлежащего (о падеже подлежащего см. (lb)) и
3) установить принцип, в соответствии с которым в
отрицательных бытийных предложениях употребляется один из возможных
порядков: «глагол — подлежащее» или «подлежащее — глагол».
2.0. ФУНКЦИЯ БЫТИЙНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
Основная функция бытийных предложений — выразить
утверждение о референте подлежащего (Ицкович 1974, 72; Chvany
1975, 47; Katz — Langendoen 1976, 3; Попов 1977). В
утвердительных бытийных предложениях утверждается, что у
подлежащего референт есть, а в отрицательных, что референта нет.
Таким образом, можно сказать, что повествовательное
предложение является «бытийным» только в том случае, если его
подлежащее (равно как и глагол) входит в «сферу действия утверждения»
(Givon 1975), то есть в утверждающую часть предложения3.
Подлежащее в небытийных утвердительных предложениях
находится вне сферы действия утверждения и обычно имеет
пресуппозицию существования (Chvany 1973; Babby 1978). Функция
предложений этого типа (мы будем называть их
«декларативными» (Givon 1976, 173)) состоит в выражении утверждения о
действии, обозначенном глаголом: в утвердительных
декларативных предложениях утверждается, что действие совершается, в
отрицательных— что не совершается (Арутюнова 1976, 214 и
225).
8.0. БЫТИЙНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
И ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ПЕРСПЕКТИВА ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Каждому предложению русского языка должны быть
сопоставлены синтаксическая (субъектно-предикатная) и темо-рематиче-
ская структуры 4. Эти два членения предложения независимы одно
от другого; так, подлежащее может входить как в состав темы,
так и в состав ремы,
465

Рема обычно определяется как коммуникативный центр
предложения, то есть как часть предложения, содержащая
информацию, которую говорящий считает неизвестной слушающему. Часто
говорят, что рема содержит «новую информацию» 5. Тема обычно
определяется как часть предложения, уже известная слушающему
или потому, что она упоминалась в предшествующей речи, или
потому, что она ясна из текущей ситуации. Часто говорят, что
тема содержит «данную» (или «старую») информацию.
Определения темы и ремы, подобные тем, что приведены
выше, зачастую кажутся туманными или слишком абстрактными.
Это объясняется тем, что в них делается попытка приписать теме
и реме единое, инвариантное значение, которое подходило бы для
всех типов предложений (повествовательных, вопросительных,
повелительных и т. п.). Поскольку здесь обсуждаются только
бытийные предложения, мы ограничимся рассмотрением темы и ремы
повествовательных предложений, для которых можно предложить
более конкретное определение: рема повествовательного
предложения может быть определена просто как утверждающая часть
предложения (Givon 1975; Babby 1978). Тогда тема может
быть определена как неутверждающая часть предложения; при
этом обычно считается, что тема входит в состав пресуппозиции
предложения.
3.1. Некоторые исследователи считают бытийные предложения
нерасчлененными, т. е. не имеющими темы (Dahl 1969, 37). Эта
характеристика согласуется с функциональным определением
бытийных предложений, данным в 2.0. Как будет показано далее,
решающую роль в объяснении морфосинтаксических различий
между утвердительными и отрицательными бытийными
предложениями, перечисленных в (1), играет тот факт, что и подлежащее
и глагол бытийного предложения входят в состав ремы 6. Что
касается «декларативных» предложений, то в них подлежащее
входит в состав темы, а глагол — в состав ремы.
4.0. УТВЕРДИТЕЛЬНЫЕ БЫТИЙНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Для формального выражения членения предложения на тему
и рему в русском языке используются разнообразные
морфологические и синтаксические средства, наиболее важные из них —
интонация и порядок слов. При анализе бытийных предложений нам
понадобится только порядок слов 7.
4.1. Порядок слов в утвердительных бытийных предложениях.
«Фиксированный» порядок «глагол — подлежащее», характерный
для утвердительных бытийных предложений, служит для
передачи того факта, что и подлежащее, и глагол входят в состав
ремы (Dahl 1969, 37; Золотова 1978, 145).
466

Нетрудно показать, что за бытийную интерпретацию
утвердительных бытийных предложений и в самом деле отвечает
именно порядок «глагол — подлежащее». Если изменить порядок
слов в таком предложении на обратный, то полученное
предложение скорее всего будет выглядеть необычно и, что самое
важное, его значение при этом коренным образом меняется:
предложение теряет бытийное и приобретает небытийное,
«декларативное» значение, то есть подлежащее получает значение
определенности и входит в состав пресуппозиции предложения
(напомним, что в бытийных предложениях подлежащее всегда
неопределенно)8.
Очень тонкое наблюдение о связи между порядком слов и
противопоставлением по бытийности/декларативности сделал Карцев-
ский (Karcevsky 1927, 125—126). Он заметил, что (5а)
является бытийным предложением, что может быть очень легко
проверено: если подвергнуть (5а) отрицанию, его подлежащее
получит форму родительного падежа, что недвусмысленно указывает
на бытийное значение, ср. (5b).
(5) а. Здесь водятся лоси.
b. Здесь не водится лосел.
Однако если порядок «глагол — подлежащее» в (5а) изменить на
порядок «подлежащее — глагол», как в (6а), то полученное
предложение потеряет бытийное значение (функция (6а) состоит не
в том, чтобы утверждать существование лосей). Это может быть
продемонстрировано с помощью теста отрицания: если
подвергнуть (6а) отрицанию, его подлежащее сохраняет форму
именительного падежа, что служит явным свидетельством в пользу
небытийного значения.
(6) а. Здесь лоси водятся.
b. Здесь лоси не водятся.
В (6а) утверждается, что определенная группа лосей находится
в определенном состоянии; в отличие от (5а) лоси имеют здесь
пресуппозицию существования. В (6b) утверждается, что они не
находятся в состоянии, обозначенном глаголом (ср. Гвоздев
1955, 305)9.
Основное различие между предложениями (5а) и (6а)
проявляется в различии между их темо-рематическими структурами;
(5а) — утвердительное бытийное предложение, и подлежащее и
глагол этого предложения входят в состав ремы; (6а) —напротив,
«декларативное» предложение, его подлежащее входит в состав
темы. Единственным морфосинтаксическим показателем того, что
темо-рематические структуры этих предложений существенно
отличаются друг от друга, служит порядок слов. Изменив порядок
слов в (5а) на порядок слов в (6а), мы фактически изменили
темо-рематическую структуру и, как следствие этого,
семантическую интерпретацию предложения.
467

Карцевский понял, что существует зависимость между
бытийным/небытийным значением предложения и порядком слов
«глагол— подлежащее»/«подлежащее — глагол», но не смог этого
объяснить. Данная зависимость полностью описывается в
терминах темо-рематической структуры предложения (в этих же
терминах могут быть описаны факты, отмеченные Пешковским
(Пешков с к ий 1956, 366)).
В бытийных предложениях английского языка также
используется синтаксический принцип «глагол — на первом месте»
(Givon 1976, 173), однако английский язык отличается от русского
двумя существенными особенностями: 1) синтаксическая позиция
слева от глагола «заполнена» экзистенциальным эксплетивным
словом there и 2) конструкция «there + глагол + подлежащее»
употребляется как в утвердительных, так и в отрицательных
бытийных предложениях, то есть отрицание в английском языке в
отличие от русского не влияет на морфосинтаксическую структуру
бытийных предложений.
5.0. ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ БЫТИЙНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Выше было установлено, в чем заключается функция
«фиксированного» порядка слов «глагол — подлежащее» в
утвердительных бытийных предложениях. С помощью этого порядка
выражается тот существенный факт, что и подлежащее и глагол входят
в состав ремы. Обратимся теперь к «свободному» порядку слов
и его функции в отрицательных бытийных предложениях. Начнем
со следующей минимальной пары:
(7) а. [Все были тепло одеты и] мороз не чувствовался.
b. [Было тепло.] Мороза не чувствовалось.
(7а) представляет собой отрицательное «декларативное»
предложение: в нем предполагается, что мороз есть, и утверждается,
что люди его не чувствуют (так как они тепло одеты). Темо-рема-
тическая структура предложения (7а) может быть схематически
изображена следующим образом (формула [...]r/neg обозначает,
что составляющие в квадратных скобках входят как в сферу
действия утверждения (в рему), так и в сферу действия отрицания
(Babby 1978)):
(8) [мороз] т [не чувствовался] R/NEG
(7Ь) в отличие от (7а) является отрицательным бытийным
предложением. Оно утверждает, что мороза нет, и может быть
перефразировано как Мороза не было ((7а), как и следовало
ожидать, не может быть перефразировано с использованием глагола
быть; см. разд. 4.1 и примечания 8 и 9). Темо-рематическая
структура (7Ь) может быть изображена следующем образом:
(9) [мороза не чувствовалось] r/neq
468

5.1. Родительный падеж в отрицательных бытийных
предложениях. Итак, мы рассмотрели четыре типа повествовательных
предложений: утвердительные бытийные (УБП), отрицательные
бытийные (ОБП), утвердительные декларативные (УДП) и
отрицательные декларативные (ОДП). Мы предположили, что основное
различие между бытийными и «декларативными» предложениями
связано с положением подлежащего относительно ремы. Теперь
необходимо выяснить, почему форму родительного падежа имеет
только подлежащее отрицательных бытийных предложений, а в
остальных случаях подлежащее стоит в именительном падеже.
Ответ на этот вопрос может быть получен из сравнения
примеров (8) и (9): наличие формы родительного падежа в русском
языке описывается в терминах темо-рематической структуры
предложения и сферы действия отрицания. Говоря более точно,
подлежащее отрицательного предложения с непереходным глаголом
всегда имеет форму не именительного, а родительного падежа,
если оно входит в состав ремы и находится в сфере действия
отрицания 10. Утвердительные декларативные и утвердительные
бытийные предложения имеют подлежащее в именительном падеже,
так как в них нет отрицания, а в отрицательных декларативных
предложениях подлежащее не имеет формы родительного падежа,
так как не входит в сферу действия отрицания, ср. (8). И лишь
в отрицательных бытийных предложениях подлежащее всегда
находится в сфере действия отрицания и поэтому всегда имеет
форму родительного падежа.
Сказанное выше может быть представлено в виде следующей
таблицы:
УДП
ОДП
УБП
ОБП
подлежащее
в составе ремы
+
+
подлежащее
в сфере действия
отрицания
+
падеж
подлежащего
именительный
именительный
именительный
родительный
Отмеченные особенности отрицательных бытийных
предложений могут быть сформулированы и по-другому: форма
родительного падежа подлежащего в отрицательном предложении с
непереходным глаголом однозначно указывает на то, что и
подлежащее и глагол входят в состав ремы. Это происходит потому, что
подлежащее имеет форму родительного падежа только в
отрицательных бытийных предложениях, а подлежащее и глагол
бытийных предложений, как указывалось выше, обязательно входят в
состав ремы. Заметим, что изменение падежа в отрицательном
469

бытийном предложении с родительного на именительный приводит
к тому же результату, что и изменение порядка слов «глагол —
подлежащее» в утвердительном бытийном предложении; в обоих
случаях предложение теряет бытийную интерпретацию (ср.
Пешковский 1956, 366).
6.0 ПОРЯДОК СЛОВ И ПАДЕЖ
С точки зрения морфосинтаксической реализации темо-ремати-
ческой структуры предложения именительный падеж, как и
следовало ожидать, является немаркированным или нейтральным.
Подлежащее в именительном падеже может входить как в состав
темы (например, в утвердительных и отрицательных
декларативных предложениях), так и в состав ремы (в утвердительных
бытийных предложениях) (ср. Guiraud-Weber 1978, 132).
Однако родительный падеж в отрицательном предложении
маркирован; он указывает на то, что подлежащее входит в состав
ремы.
Из всех этих рассуждений можно сделать вывод, что
«фиксированный» порядок слов в утвердительных бытийных
предложениях и форма родительного падежа подлежащего в
отрицательных бытийных предложениях выполняют одну и ту же функцию:
и то и другое указывает на вхождение подлежащего и глагола
в состав ремы. Это означает, что 1) между падежным
маркированием и порядком слов в русских бытийных предложениях
действительно имеется зависимость и 2) падежное маркирование должно
быть внесено в число морфо-синтаксических средств,
использующихся в русском языке для выражения темо-рематической
организации предложения 11.
7.0. ПОРЯДОК СЛОВ В ОТРИЦАТЕЛЬНЫХ БЫТИЙНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЯХ
Так как в отрицательных бытийных предложениях темо-рема-
тическая структура уже выражена с помощью родительного
падежа подлежащего, то порядок слов для этой цели оказывается
ненужным и может поэтому использоваться для выполнения
других функций. Моя гипотеза состоит в том, что в отрицательных
бытийных предложениях «свободный» порядок слов
(«подлежащее— глагол» или «глагол — подлежащее») всегда используется
для передачи противопоставления, которое обычно называют
противопоставлением «старой» и «новой» информации 12.
Старая информация — это та часть предложения, которая была
упомянута в предшествующем тексте, она обычно идет в начале
предложения. В отрицательных бытийных предложениях порядок
слов «подлежащее — глагол» указывает на то, что подлежащее
передает «старую информацию». Новая информация — это та
470

часть предложения, которая ранее не упоминалась, она обычно
идет в конце предложения. Таким образом, отрицательные
бытийные предложения используют порядок слов «глагол —
подлежащее», чтобы показать, что подлежащее передает «новую
информацию». Хотя существует естественная тенденция передавать с
помощью темы «старую», а с помощью ремы «новую» информацию,
такое сочетание вовсе не обязательно: так, наряду с новой
информацией рема может содержать и старую информацию. И это
вполне понятно, ведь наши утверждения могут касаться не только
того, что вводится в рассмотрение впервые, но и того, о чем уже
говорилось.
Строго говоря, порядок слов в отрицательных бытийных
предложениях не является «свободным», просто он определяется
иными факторами, чем порядок слов утвердительных бытийных
предложений. В отрицательном бытийном предложении, открывающем
собой некоторый текст (при этом подлежащее является «новым»)
предпочтительнее порядок «глагол — подлежащее». Если такое
предложение идет не в начале текста и его подлежащее уже
упоминалось, порядок «подлежащее — глагол» более предпочтителен.
В утвердительных бытийных предложениях порядок «глагол —
подлежащее» является средством для выражения темо-рематнче-
ской структуры, а не противопоставления «старого» и «нового».
Следующие предложения иллюстрируют принцип, на основании
которого осуществляется выбор порядка слов в отрицательных
бытийных предложениях13.
В примере (10) приводятся отрицательные бытийные
предложения, в которых подлежащее, имеющее форму родительного
падежа, упоминается впервые; поэтому порядок слов здесь
—«глагол — подлежащее».
(10) а. ...от них даже не исходило дурного запаха (Л. Платонов,
«Потомки солнца»).
b. ...ведь за все годы войны деревне не перепало ни единого
...метра мануфактуры (Ф. Абрамов, «Вокруг да около»).
c. ...в глазах Меченова не мелькнуло ни искорки интереса
(Ю. Трифонов, «Предварительные итоги»).
В нижеследующих примерах подлежащее в родительном
падеже уже упоминалось в тексте ранее и передает таким образом
старую информацию; поэтому в них порядок слов —
«подлежащее— глагол». Рассмотрим сначала небольшой отрывок (11): в
начальном предложении отрывка в первый раз употребляется
слово собаку (вин. п.), затем это слово (собак (род. п.))
употребляется снова, на этот раз в качестве подлежащего в
отрицательном бытийном предложении. Соответственно порядок слов здесь
«подлежащее — глагол».
(11) ...девочка Катя завела собаку... До этой поры ни у кого из
жильцов собак не водилось («Известия», 3 сент. 1978 г.).
471

То же самое явление иллюстрируется коротким отрывком (12):
предложение Выстрела не происходит имеет порядок слов
«подлежащее — глагол», так как слово выстрела передает старую
информацию.
(12) Вы снимаете с плеча ружье, прицеливаетесь в зайца и
производите выстрел. Настоящего выстрела, конечно, не
происходит, так как ружья детские (И. Грекова, «Дамский мастер»).
Вот еще пример:
(13) ...она могла вызвать огромный затор, и даже аварии. Но ни
затора, ни аварий не случилось («Правда», 25 июля 1978 г.).
Если наша гипотеза верна, следует ожидать, что в
отрицательных бытийных предложениях, подлежащие которых выражены
анафорическими местоимениями, в подавляющем большинстве
случаев выбирается порядок «подлежащее — глагол», так как
референт местоимения вводится в предшествующем тексте. Именно
это мы и обнаруживаем.
(14) В косвенных падежах этого не произошло.
(15) Вам, видимо, нужен документ, удостоверяющий мою
личность. Но такого не имеется (Б. Ромашов).
(16) ...строительная площадка была пуста. Такого у меня еще
никогда не случалось (Л. Стругацкий, Б. Стругацкий).
(17) Вот... крупная недостача! Подобного за его многолетнюю
практику еще не случалось {Б. Ромашов).
Если предложенная гипотеза верна, то мы получаем
дополнительное свидетельство в пользу того, что «тема/рема» и «старое/
новое» — две отдельных категории.
8.0. «ТЕМА/РЕМА», «СТАРОЕ/НОВОЕ» И ЗНАЧЕНИЕ
Предложенный здесь анализ падежей и порядка слов
бытийных предложений является еще одним подтверждением широко
распространенного мнения, что членение на тему и рему входит
в семантическое представление предложения 14. Так, темо-ремати-
ческая структура является основным средством для различения
бытийных и декларативных (ср. (5а) и (6а), (7а) и (7b)), а также,
возможно, простых декларативных и локативных предложений
(ср. прим. 9). Тот факт, что темо-рематическая структура
взаимодействует с отрицанием и падежным оформлением, не позволяет
считать категорию темы/ремы поверхностно-синтаксической.
Говоря абсолютно неформально, категория старого/нового
представляется, напротив, менее семантической, более механической: она
не меняет собственно значение предложения и не отражается на
падежном оформлении. Быть может, «старое/новое» лучше всего
считать исключительно категорией дискурса, которая
предназначена для выражения зависимости предложения от
предшествующего контекста. В противоположность этому темо-рематическая
473

структура не связана с дискурсом, а характеризует «внутреннюю»
структуру предложения.
Полученные в данной работе результаты, относящиеся к темо-
рематической структуре и старой/новой информации, основаны
почти исключительно на анализе бытийных предложений. И
поэтому поразительно, что другие исследователи, имеющие дело с
иным материалом, пришли в основном к тем же выводам. Особый
интерес представляют наблюдения Брылевой (Брылева 1977,
4) (ср. Черняховская 1971)15:
«... необходимо выделять два уровня актуального членения: актуальное
членение на уровне изолированного предложения вне контекста, когда его можно
рассматривать как постоянный структурный признак предложения ( = тема/
/рема. — Л. Б.), и актуальное членение на уровне высказывания, когда
предложение включается в ситуацию и приобретает конкретное коммуникативное
задание ( = старое/новое. — Л. Б.)».
выводы
Итак, мы показали, что наличие в утвердительных бытийных
предложениях русского языка подлежащего в именительном
падеже и «фиксированного» порядка слов, в то время как в
отрицательных бытийных предложениях подлежащее имеет форму
родительного падежа и порядок слов в предложении «свободный»,—
факт отнюдь не случайный. Учитывая описанные выше
соотношения между категориями «тема/рема», «старое/новое»,
«именительный/родительный падеж», порядок слов «подлежащее — глагол»/
«глагол — подлежащее», можно легко объяснить те морфосинтак-
сические свойства бытийных предложений, которые перечислены
в начале этой статьи.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Традиционная грамматика русского языка рассматривает отрицательные
бытийные предложения как не имеющие подлежащего (ср.
Галкина-Федору к 1958). В последнее время предлагается считать, что эти предложения
содержат «подлежащее в родительном падеже» (Костинский 1969). В
настоящей статье я буду использовать термин «подлежащее в родительном
падеже» как удобный способ отражения синтаксического параллелизма между
утвердительными и отрицательными бытийными предложениями (ср. Babby 1979,
гл. 2).
2 Наличие/отсутствие согласования между подлежащим и глаголом в
бытийных предложениях полностью зависит от падежа подлежащего, поэтому нет
необходимости рассматривать здесь пункт lb.
3 Подлежащее в бытийных предложениях обычно является неопределенным,
а глагол — непереходным.
4 Русскому термину «актуальное членение предложения» обычно
соответствует английский термин «функциональная перспектива предложения» (ср.
Browne 1972, 584).
5 Лучшими исследованиями по проблеме темы и ремы в русском языке
являются Адамец 1966 и Лобанова—Горбачик 1976; см. также
Ковтунова 1976; Крылова-—Хавронина 1976 и Gundel 1977.
473

6 Я не утверждаю, что бытийные предложения могут быть охарактеризованы
в терминах одного лишь представления о темо-рематической структуре (ср.
Babby 1979).
7 Соответственно все примеры в работе имеют нейтральную, неэмфатическую
интонацию. Заметим также, что порядок слов в русском языке служит для
передачи не только темо-рематической структуры, но и синтаксических отношений
(Ковтунова 1976, 17).
8 См. Пешковский 1956, 366; Арутюнова 1976, 238—239. При
изменении порядка слов в утвердительном бытийном предложении на обратный
(«подлежащее—глагол») возникает ощущение, что глагол обозначает скорее
действие, чем состояние (ср. Dahl 1969, 33—34; Арутюнова 1976, 225—
228, Золотова 1978, 145; Guiraud — Weber 1978, 133). Именно этого и
следовало ожидать, поскольку в «декларативном» предложении фокус
утверждения сосредоточен не на подлежащем, а на глаголе
9 Как уже говорилось выше, в результате изменения порядка слов в
утвердительном бытийном предложении нередко возникает предложение необычного
вида. Это происходит потому, что глагол в бытийном предложении часто
является бытийным по смыслу (например, водиться), и поэтому соответствующее
«декларативное» предложение утверждает, что подлежащее обозначает
участника ситуации существования или местоположения. Однако эти предложения
звучат гораздо естественнее, если локативная группа расположена в конце
предложения, где она интерпретируется как часть ремы. Такие предложения часто
характеризуются как «локативные» (ср. Арутюнова 1976, 238—239).
Проблема соотношения между бытийными и локативными предложениями имеет
давнюю традицию исследования, и настоящие замечания носят самый
предварительный характер (ср. Lyons 1967); наиболее подробно локативные бытийные
предложения с глаголом быть в роли предиката анализируются в Chvany
1973; Chvany 1975.
10 Связь между ремой и сферой действия отрицания хорошо отражена в
литературе, ср., Адамец 1974, 25; Jackendoff 1972, 251; Hajicova 1973;
Givon 1975; Crockett 1977; Gundel 1977, гл. 6; Савечьева 1977, 62.
В Babby 1978 предлагается считать, что рема определяет сферу действия
отрицания.
11 Имеет смысл иследовать, не обусловлено ли (по крайней мере частично)
противопоставление именительного/творительного падежей различиями в темо-
рематической структуре: Лед сковал реку/Реку сковало льдом.
12 Различия между категориями «тема/рема» и «старое/новое» обсуждаются
в Ковтунова 1976, 45; Gundel 1977, 25. Следует также отметить, что
категория «старое/новое» совпадает с категорией «определенное/неопределенное» (ср.
Chafe 1976).
13 Я использую слова типа «тенденция» и «предпочитать», так как имеются
безусловно и другие факторы, влияющие на выбор порядка слов (например,
эмфаза, контраст и т. п.).
14 См. Chomsky 1971; Jackendoff 1972; Брылева 1977; Gundel
1977; Золотова 1978. Особый интерес представляет статья Кuroda 1972.
15 Брылева и другие (например, Хомский в Chomsky 1971) соотносят два
«уровня» актуального членения с уровнями глубинной и поверхностной
структуры, принятыми в трансформационной порождающей грамматике. Хотя гакой
подход и возможен, это далеко не единственный способ представления в
грамматике русского языка фактов, аналогичных тем, которые рассматривались выше
(ср. Babby 1979, где обсуждается возможность такого рода).

Пер Рестан
ПОЗИЦИЯ ЛИЧНОЙ ФОРМЫ ГЛАГОЛА В НЕКОТОРЫХ
ЭЛЕМЕНТАРНЫХ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЯХ
В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Одна картина, написанная художником Евгением
Куманьковым, называется (1) Раскрываются почки, тогда как другая его
картина носит название (2) Концерт начинается. Наше внимание
привлекает начальная позиция глагола в первом названии и
конечная позиция глагола — во втором. Если поменять порядок
слов сохраняя нейтральное ударение повествовательного
предложения на последнем слове, то названия будут выглядеть так:
(3) Почки раскрываются и (4) Начинается концерт, и
полученные предложения будут совершенно правильны. Почему же в
таком случае порядок слов в реальных названиях другой? Это один
из вопросов, на которые мы попытаемся ответить на следующих
страницах, и, делая это, мы сознательно не будем прибегать к
теории актуального членения, которая обычно считается ключом
к пониманию порядка слов в славянских языках 1.
Порядок слов будет рассматриваться на трех принципиально
различных уровнях: I. Внеконтекстные предложения; П.
Контекстно-связанные просодически немаркированные предложения;
III Просодически маркированные предложения.
Это деление следует двум принципам: фразового ударения и
контекста. Нейтральное фразовое ударение объединяет I и II в
противовес III, имеющему маркированное фразовое ударение.
Контекстная обусловленность объединяет II и III в противовес I,
независимому от контекста. Следует учитывать, что
внеконтекстные предложения (I) всегда являются просодически
немаркированными и что просодически маркированные предложения (III)
всегда являются контекстно-связанными.
Основной интерес для нас представляет позиция
глагола-сказуемого (V) относительно других составных частей предложения,
таких, как подлежащее (S) и дополнение (О), представленные
существительными, и обстоятельства времени и места (Adv).
Per R е s t а п. The position of the finite verb in some elementary declarative
sentences in modern Russian. — In: «The Slavic Verb», An Anthology Presented to
Hans Christian Sorensen 16th December 1981, P. Jacobsen, H. L. Krag (ex. eds.).
Rosenkilde and Bagger, Copenhagen, 1981, p. 147—160,
© Rosenkilde and Bagger, 1981,
475

УРОВЕНЬ I. ВНЕКОНТЕКСТНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Абсолютно контекстно-свободные предложения, конечно,
представляют собой фикцию. Минимальный контекст всегда имеется,
по крайней мере естественный или эмпирический (Coseriu 1975,
282—283), или просто псевдоконтекст (Nilsson 1979, 174). То,
что здесь имеется в виду под предложениями вне какого-либо
контекста, до некоторой степени представляет собой допустимый
рабочий термин (Adamec 1978, 182). Чем меньше предложения
отягощены контекстом, тем ближе они к воображаемой
абстрактной схеме предложения (Исаченко 1966, 32—33; Исаченко
19686, 51—52). Такими контекстно-свободными предложениями
являются, например, «гномические» предложения в настоящем
времени, то есть тривиальные истины вроде (5) Птицы летают,
(6) Крапива кусается, (7) Политики заседают. Порядок слов в
них: подлежащее — глагол (SV).
Еще один тип элементарных предложений с очень высокой
степенью контекстной независимости — это хорошо известный тип
предложений, описывающих «существование/появление на сцене»
(например, Adamec 1966,51—52; Firbas 1975): (8) Было утро,
(9) Идет дама, (10) Лает собака. Здесь следующий порядок слов:
глагол — подлежащее (VS). Если предложение начинается с
обстоятельства времени или места, то остается тот же порядок слов:
глагол — подлежащее, например: (11) Всю ночь лаяла собака,
(12) Недалеко появилась змея 2.
Глаголы в примерах (5) — (12) непереходные. Если глагол во
внеконтекстном предложении переходный, то прямое дополнение
следует непосредственно после глагола, например: (13) Львы едят
мясо, (14) Коровы любят траву. SVO — единственно возможный
порядок слов в контекстно-свободных предложениях (Jakobson
1963 (1966), 268—269; Исаченко 1966, 32—33; Исаченко 1967,
970; Исаченко 19686, 55). Теоретически мыслимые перестановки
SOV, OVS, OSV, VOS, VSO на уровне I просто не существуют.
Подлежащие и дополнения во внеконтекстных предложениях
являются либо семантически неопределенными, либо семантически
родовыми. В самом деле, понятие определенности несовместимо
с представлением о контекстной независимости 3. По этой причине
индивидуализированные существительные вроде отец (=мой
отец), имена собственные и местоимения не фигурируют в
качестве подлежащего или дополнения в безусловно
контекстно-свободных предложениях4.
Примеры (13) — (14) принадлежат к непродуктивному,
грамматически ограниченному типу обобщающих утверждений. Но,
может быть, есть еще один тип внеконтекстных предложений, в
которых и подлежащее, и дополнение явно неопределенны, хотя их
неопределенность и не выражена с помощью таких лексических
476

показателей, как какой-то или один5? Рассмотрим предложения
из рассказов Льва Толстого, каждое из которых начинает
повествование: (15) Старик сажал яблони («Старик и яблони»),
(16) Мальчик играл и разбил нечаянно дорогую чашку
(«Разбитая чашка»). Здесь явно отсутствует какой-либо признак
определенности. Тем не менее мы не решимся охарактеризовать (15) —
(16) как внеконтекстные предложения в собственном смысле этого
термина. При сравнении (15) — (16) с вышеприведенными
предложениями с порядком слов «глагол — подлежащее» различия между
ними очевидны. В (11) — (12), например, неопределенность
подлежащих не обязательно будет устранена в дальнейшем, в середине
текста. С другой стороны, (15) — (16) непременно должны
начинать повествование, поскольку их положение в середине текста
неизбежно сделало бы подлежащее определенным (ср. II С ниже).
Таким образом, предложения вроде (15) — (16),
характеризующиеся абсолютно фиксированной начальной позицией, фактически
являются контекстно-связанными, ибо они не могут быть
правильно истолкованы в отрыве от последующего текста. Поэтому
мы возвратимся к ним на уровне II («Сжатие»).
Перечислим в итоге четыре схемы порядка слов, отмечаемых
во внеконтекстных предложениях: SV, SVO; VS, AdvVS.
УРОВЕНЬ II. КОНТЕКСТНО-СВЯЗАННЫЕ,
ПРОСОДИЧЕСКИ НЕМАРКИРОВАННЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Различие между предложениями, рассматриваемыми на уровне
I и II, не связано с фразовым ударением, так как нейтральное
ударение в повествовательном предложении и в том и в другом
случаях стоит на последнем слове (см. Белошапкова 1977,
156). Предложения различаются по отсутствию или наличию
контекста. Отсутствие контекста предполагает отсутствие
определенности, наличие контекста не исключает определенности.
Нижеприведенные предложения разбиты на группы А, В, С, D,
в зависимости от состава их компонентов.
А) Предложения, содержащие только подлежащее и личную
форму глагола. Некоторые примеры глагольно-субъектных
предложений, описывающих «существование/появление на сцене»,
приведены в (8) —(10). Такие предложения, рассматриваемые в
контексте, имеют не один, а два типа порядка слов: VS и SV —-
причем нейтральное фразовое ударение всегда приходится на
последний компонент, будь то подлежащее: (17) Пришел мальчик,
или глагол: (18) Мальчик пришел. Различие в значении между
этими двумя предложениями было впервые описано Вельским
(Вельский 1956, 1906), который утверждал, что последнее
477

предложение означает, что упомянутый мальчик уже известен
слушателю, тогда как в первом предложении он может быть
неизвестным.
То, что VS — порядок слов, немаркированный в отношении
определенности/неопределенности, доказывает тот факт, что в
роли подлежащих свободно выступают все виды
существительных, в том числе синтаксически определенные, например: (19)
Светила луна, (20) Начинается март, (21) Прибежала Зина, (22)
Вошел отец, (23) Стояла зима 1944 года.
Глаголы в таких предложениях являются непереходными, и
более или менее ясны налагаемые на них лексические
ограничения, так как огромное большинство их принадлежит к группе
многочисленных глаголов «существования/появления на сцене». С
другой стороны, непереходные глаголы в предложениях с
порядком слов SV не подвержены таким ограничениям, например:
(24) Дипломаты молчали, (25) Мальчик капризничает, (26)
Незнакомец поздоровался, так же, как и (27) Кризис прошел,
(28) Река ревела. Это, между прочим, одна из основных причин
статистического преобладания предложений с порядком слов SV
по сравнению с предложениями с порядком слов VS 7.
Впечатление определенности, характерное для подлежащих в
этих предложениях (24) — (28), рассматриваемых вне всякого
контекста, обусловлено их позицией перед глаголом. Такие
расположенные перед глаголом подлежащие часто бывают упомянуты в
предшествующем контексте, например: (29) Девушка торопила
(В. Катаев, «Трава забвения»)8, или же их определенность
вытекает из самой ситуации, например: (30) Вышли. Одна сторона
Тверской была в лунном свету. Фонари не горели. (А. Толстой,
«Восемнадцатый год»), (31) Осторожно, двери закрываются (ср.
пример (62)), (32) Лифт не работает.
Теперь мы можем истолковать наши первые примеры (1) — (2),
для которых контекстом служат называемые ими картины. В
названии Концерт начинается художник привлекает наше внимание
к определенному концерту, который как раз начинается. С другой
стороны, в названии Раскрываются почки вопрос
определенности— неопределенности не существен, поскольку раскрываются не
только те почки, которые мы видим, но, разумеется, и другие
почки, не изображенные на картине.
Однако правило об определенности подлежащего, стоящего
перед глаголом, имеет исключения. Ср. такие интродуктивные
предложения, как (33) Лев спал. Мышь пробежала ему по телу
(Л. Толстой, «Лев и мышь»). Здесь лев и мышь не родовые
существительные, для которых характерна нейтрализация
определенности/неопределенности, но по-настоящему неопределенные
существительные: «Некоторый лев спал». Истолкование таких случаев
дается ниже («Сжатие»).
478

В) Предложения с подлежащим, глагольным сказуемым и
обстоятельством времени и места. Возможны шесть видов порядка
слов: AdvVS, AdvSV; SVAdv, SAdvV; VSAdv, VAdvS. Один из них
представляет собой основной порядок слов, остальные являются
вторичными. Мы рассмотрим их ниже.
AdvVS: (34) Под осиной спала лиса и видела воровские сны
(А. Н. Толстой, «Лиса»), (35) По всей Пречистенке сияли фонари
(М. Булгаков, «Собачье сердце»). AdvSV: (36) Перед шестым
этажом князь Василий Львович остановился (А. Куприн,
«Гранатовый браслет»), (37) Одну минуту Титок колебался (М. Шолохов,
«Поднятая целина»).
Подлежащие в (36) — (37)—имена собственные, и в качестве
таковых они являются определенными. Однако определенность
подлежащих обусловлена также их положением впереди глагола,
что легко увидеть при перестановке. Такое слово, как иностранец,
в этом же самом положении может означать только
«определенный иностранец». В то же время порядок AdvVS немаркирован в
отношении определенности/неопределенности (34) — (35)9.
Порядок слов «глагол — подлежащее» является, собственно,
автоматическим в просодически немаркированных предложениях,
начинающихся с обстоятельства времени или места, причем не только в
повествовательных предложениях, таких, как (38) Здесь сидела
Аленушка {мама, соседка, немка, птица,,.), но также и в
вопросительных предложениях, таких, как (39) Где находится Урал?,
(40) Когда начинается лекция?
Обстоятельства места и времени могут также встречаться в
срединном положении после подлежащего (SAdvV), например:
(41) Вагон тотчас тронулся (И. Бунин, «Руся»), (42) Листья
к полуночи стали коричневыми (Е. Шварц, «Дракон»), или
в стилистически маркированных предложениях после глагола
(VAdvS), например: (43) Стояла в лесу избушка (сказка «Волк
и коза»),
В конце предложения такие обстоятельства чаще всего
следуют за глаголом (SVAdv)10, например: (44) Супруга побежала
в переднюю (М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»), но могут
также встречаться после следующего за глаголом подлежащего
(VSAdv), что представляет собой стилистически маркированный
порядок слов, характерный для фольклора, например, (45)
Летела ворона над рекой (сказка «Ворона и рак»). Интересно, что
этот же самый порядок слов используется также в некоторых
нехудожественных текстах, например в биографической литературе,
где его функция, очевидно, состоит в том, чтобы нарушить
однообразие. В таких случаях следующее за глаголом подлежащее
всегда является семантически определенным и может быть
заменено анафорическим местоимением, например: (46) В 1850-е годы
Плахов занялся фотографией, жил в Вильно, Минске, Харькове.
479

Умер художник в Петербурге («Русская живопись». М., 1978,
с. 98).
В итоге мы можем констатировать, что пять из шести
отмеченных видов порядка слов должны считаться вторичными, так как
они связаны с определенными ограничениями. Два из них —
VAdvS и VSAdv — являются стилистически маркированными11:
(43), (45) —(46). Три из них — AdvSV, SAdvV, SVAdv —все с
глаголом в позиции после подлежащего — семантически
ограничены в том смысле, что стоящее впереди глагола подлежащее не
способно выражать неопределенность12, например: (36) — (37),
(41) — (42), (44). Только остающаяся структура AdvVS не
подвержена каким бы то ни было ограничениям и, следовательно,
представляет собой основной порядок слов: (34)—(35), (38).
С) Предложения с подлежащим, глагольным сказуемым и
дополнением. Основной порядок слов — это SVO, т. е. личная форма
глагола находится в позиции между подлежащим и дополнением,
например: (47) Отец надел очки (А. П. Чехов, «Радость»),
(48) Секретарь схватил трубку (М. Шолохов, «Поднятая
целина»). SVO — это единственный порядок слов, обнаруживаемый на
уровне I (ср. (13) —(14)).
Из теоретически возможных видов порядка слов остается еще
пять: SOV, OVS, VSO, VOS, OSV. Адамец (Adamec 1974, 190)
приводит два просодически немаркированных вида порядка слов:
SOV (49) Директор проект изучает, OVS (50) Проект изучает
директор. Предложения с порядком слов VSO и VOS имеют в
начальной позиции глагол и входят в группу стилистически
маркированных предложений13, например: (51) Посадил дед репку
(сказка «Репка»), (52) Старили Аксинью горючие ночи (М.
Шолохов, «Тихий Дон»).
Последний теоретически возможный порядок слов OSV крайне
трудно найти среди предложений с нейтральным фразовым
ударением на глаголе. Крючкова (Крючкова 1976, табл. 5
Приложения) делает вывод, что все предложения с порядком слов OSV,
встретившиеся в корпусе, являются интонационно маркированными
и имеют экспрессивное ударение на подлежащем, например: (53)
Старика досада взяла.
Соответствие между порядком слов в предложениях,
содержащих прямое дополнение, и категорией
определенности/неопределенности было впервые продемонстрировано Главсой (Hlavsa
1972, 200). Биркенмайер (Birkenmaier 1979, 49) утверждает,
что предложение Директор изучает проект было бы переведено
на немецкий язык как 'Der Direktor studiert ein (das) Projekt',
тогда как Проект изучает директор переводится 'Das Projekt
studiert ein (der) Direktor', а Директор проект изучает—'Der Direk-
tok studiert das Projekt'. Другими словами, он утверждает, что
подлежащее или дополнение, предшествующее глаголу, было бы снаб-
480

жено в языке, подобном немецкому, определенным артиклем,
тогда как следующее за глаголом подлежащее может быть как
определенным, так и неопределенным.
«Сжатие»
Несмотря на утверждавшееся выше, существуют предложения,
в которых подлежащее хотя и предшествует глаголу, но тем не
менее является семантически неопределенным, например (15) —
(16), (33). Ср. также (54) Пустынник жил в лесу, и звери не
боялись его (Л. Толстой, «Отчего зло на свете»), (55) Утка
плавала по реке, отыскивала рыбу и в целый день не нашла ни одной
(Л. Толстой, «Утка и месяц»). Для данного типа интродуктивных
предложений14 Матезиус (в 1939 г.) фактически выявил
глубинную структуру задолго до изобретения самого этого термина. Он
высказал предположение, что они представляют собой результат
сжатия, или компрессии, исходной структуры, состоящей из двух
предложений. По его словам, такое интродуктивное предложение,
как Утка плавала по реке, выводится из [Была утка. Однажды
она плавала по реке]. Другими словами, положение
неопределенного подлежащего перед глаголом в поверхностной структуре
объясняется его положением после глагола в глубинной структуре.
ИМПЛИЦИТНОЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО
Есть еще один тип предложения, в котором подлежащее
расположено перед глаголом и тем не менее остается неопределенным,
например: (56) Машина наехала на столб = 'Какая-то машина
наехала на какой-то столб' (Barnetova 1979, 868). Порядок
слов в таких разговорных высказываниях нельзя объяснить каким-
либо «сжатием», так как они не являются интродуктивными, а
очевидным образом вытекают из самой ситуации или из
предшествующей реплики (как например, банального вопроса Что
случилось?). Мы предлагаем объяснять это посредством
имплицитного начального обстоятельства времени или места, например:
[Там только что] машина наехала на столб15. В этом случае
положение подлежащего впереди глагола является обязательным
(см. ниже раздел D) и, следовательно, абсолютно безразличным в
отношении категории определенности/неопределенности.
D) Предложения с интерпозитивным подлежащим и глаголом.
По словам Мразека (Bauer 1960, 326), порядок слов
«подлежащее— сказуемое» автоматически выбирается в русском языке в
случае, когда начальная и конечная позиции заняты другими
членами предложения16, например: (57) После возвращения на
родину Римский-Корсаков создал свою оперу „Снегурочка".
В этой связи интерес представляют многочисленные примеры
16 Зак. 108
481

другого порядка слов в переводах с германских языков, например:
(58) И вот когда настала ночь и все заснули, взяла хозяйка
скатерть, что дал мальчику Северный ветер («Норвежские
сказки». М., 1962, с. 22), (59) Снова пошел мальчик к Ветру,
сказал, что козел никуда не годится... (там же, с. 24). Посредством
необычного инвертированного порядка слов VS (который, между
прочим, соответствует норвежскому оригиналу) переводчику
удается создать экзотический колорит.
УРОВЕНЬ III. ПРОСОДИЧЕСКИ МАРКИРОВАННЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Уровень II и уровень III различаются просодией. На уровне II
предложения имеют автоматическое нейтральное ударение на
последнем компоненте. На уровне III предложения имеют
маркированное ударение, которое одни ученые называют экспрессивным,
другие — логическим; оно нефиксированно и может падать на
любой компонент независимо от его позиции. Переход от постоянного
ударения к подвижному является причиной исчезновения
семантических противопоставлений между различными порядками слов,
отмеченных на уровне II. На уровне II порядок слов
«подлежащее— глагол» выражает определенность существительного, тогда
как порядок «глагол — подлежащее» не выражает ничего в
отношении определенности/неопределенности. На уровне III мы
сталкиваемся с иной и в некотором смысле противоположной
ситуацией. Предшествующее глаголу подлежащее с маркированным
ударением иногда бывает «определенным», например: (60) Спина
болит, (61) Рабфак идет (картина Б. Иогансона), (62)
Осторожно! Двери закрываются!17, в других случаях —
«неопределенным», например: (63) Зритель пришел! Взять его и не
выпускать! (Журнал «Крокодил», 1978, № 34), (64) Призрак бродит
по Европе — призрак коммунизма («Манифест коммунистической
партии»)18. С другой стороны, если на стоящую в препозиции
личную форму глагола падает маркированное ударение, то
расположенное после глагола подлежащее воспринимается как явно
«определенное», например: (65) Кончилась пластинка и
наступила тишина, (66) Подъехал грузовик (Ю. Трифонов,
«Старик»), (67) Доехало человечество (Вс. Вишневский,
«Оптимистическая трагедия»). Эти факты могут означать только то, что из
взаимодействия порядка слов и фразового ударения возникает
новое противопоставление. Таким образом, в просодически
маркированных предложениях, имеющих два компонента и
интонационный центр на первом компоненте, порядок слов «ГЛАГОЛ —
подлежащее» сигнализирует, что существительное является
определенным, тогда как порядок слов «ПОДЛЕЖАЩЕЕ —
глагол» ничего не говорит об определенности/неопределенности 19.
482

Подвижное фразовое ударение в сочетании с изменяемым
порядком слов создает большие возможности варьирования.
Теоретически предложение, состоящее из трех компонентов, допускает
6 (=3!) различных видов словорасположения и имеет до 18
(=6X3) просодических реализаций, предложение, состоящее из
четырех компонентов, — не менее 96 (=24X4) и т. д.20 Альтер-
марк (Altermark 1977) проанализировала корпус из 1077
просодически маркированных повествовательных предложений
(которые состоят из подлежащего, личной формы глагола и
дополнения), извлеченных из художественной литературы. Подлежащими
и дополнениями служили как существительные, так и
местоимения. Статистика Альтермарк представляет интерес. Мы приведем
ниже некоторые из ее диаграмм, группируя их в колонки
согласно месту фразового ударения. Предложения с подлежащим в
Всего
478
374
85
74
31
35
1077
Начальное
SVO
SOV
*ovs
OSV
vos
vso
(70)
(35)
(16)
(1)
(35)
157
Средлнное
SVO (358)
SOV (90)
*OVS
*OSV
*VOS
*VSO
448
Конечное
SVO (50)
SOV (249)
OVS (85)
OSV (58)
VOS (30)
*VSO
472
начале преобладают в количественном отношении, особенно тип
SVO и тип SOV с ударным глаголом в середине21 или в конце,
например: (68) Нет, я не люблю цветы (М. Булгаков, «Мастер и
Маргарита»), (69) Не угощай его, папа, напрасно. Он вареников
не любит (И. Бунин, «Руся»)22. Предложения с начальным
дополнением или начальной личной формой глагола
немногочисленны, а некоторые из них, как, например, VSO, вообще не
встречаются в корпусе [^Изучает директор проект].
Отсутствие места не позволяет нам вдаваться в дальнейшие
подробности. Завершая данный раздел, вернемся к предложению
(64) Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма. В
чешском переводе: Evropu obchazi strasidlo — strasidlo komunismu.
Немецкий оригинал гласит: Ein Gespenst geht um in Europa — das
Gespenst des Kommunismus. Возникает вопрос: какой вариант —
русский или чешский — больше соответствует немецкому
оригиналу— русский, являющийся экспрессивным, просодически
маркированным и сохраняющий в то же время порядок слов оригинала,
или чешский, нейтральный и просодически немаркированный, но
16*
483

в то же время отличающийся от немецкого порядка слов (Ein
Gespenst...)? Является ли исходное предложение нейтральным или
экспрессивным? Ответить на этот вопрос могут лишь сами немцы.
РЕЗЮМЕ
Мы проанализировали повествовательные предложения,
состоящие из подлежащего (S) и личной формы глагола (V), и
предложения, включающие, кроме того, дополнение (О) или
обстоятельства времени и места (Adv). Внеконтекстным предложениям
присущи два основных порядка слов: VS (например, (10)), который
может фигурировать в распространенном виде Adv VS (11), и (5),
который может включать дополнение: SVO (13). Четыре схемы
порядка слов VS, AdvVS, SV, SVO, которые мы считаем
основными, могут, кроме того, встречаться наряду с вторичными
структурами в контекстно-связанных предложениях. В просодически
маркированных предложениях количество возможных реализаций
резко увеличивается (18 различных реализаций предложения из
трех компонентов).
Наличие корреляции между порядком слов (+ фразовое
ударение) и категорией определенности/неопределенности вне
всякого сомнения. Во внеконтекстных предложениях (уровень I)
понятие определенности отсутствует. В контекстно-связанных
предложениях с нейтральной интонацией (уровень II) предшествующее
глаголу существительное (подлежащее или дополнение) является
семантически определенным, тогда как расположенное после
глагола существительное может быть определенным или
неопределенным. Кажущиеся исключения из этого правила объясняются
«Сжатием» или начальным «Имплицитным обстоятельством».
В просодически маркированных предложениях (уровень III)
безударное подлежащее, следующее за глаголом, является
семантически определенным (65), тогда как ударное подлежащее в позиции
перед безударным глаголом может быть как определенным (62),
так и неопределенным (64).
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Литература, рассматривающая дихотомию «тема — рема» («топик —
комментарий»), в славянских языках в высшей степени богата (например, работы
Матезиуса, Фирбаса, Адамца, Данеша, Сгалла, Богуславского, Крушельницкой,
Распопова, Золотовой, Ковтуновой, Крыловой, Даля, Бивона).
2 Здесь мы сознательно не учитываем тот факт, что само наличие такого
обстоятельства уменьшает степень контекстуальной независимости.
3 Мы пренебрегаем группой таких слов, как солнце, луна, небо, север,
восток, представляющих собой особую группу существительных.
4 Сгалл (Sgall 1980, сноска к с. 34), по-видимому, придерживается
аналогичной точки зрения.

5 Биркенмайер (Birkenmaier 1979, 87) отрицает это* «В предложении,
содержащем одновременно неопределенное подлежащее и неопределенное
дополнение, неопределенность должна быть обозначена с помощью неопределнных
местоимений... A girl broke a vase может звучать только так:
'Какая-то девушка разбила стакан'. Это относится ко всем предложениям
такого рода: Ein schwarzer Soldat hatte einen Taxifahrer ermordet 'Какой-то
черный солдат убил шофера такси'. Влияние возможных определений, выраженных
прилагательными и предложно-падежными формами, рассматривается
Биркенмайером (Birkenmaier 1979, 68—70) со ссылкой на Трубецкого
(Trubetzkoy 1939,82).
6 Ср. также Поспелов 1970, 185; Gladrow 1972, 651; Birkenmaier
1979, 56—57.
7 В корпусе из 775 просодически немаркированных повествовательных
предложений, состоящих только из подлежащего и личной формы глагола, Альтер-
марк (Altermark 1977, 30—31) обнаружила 674 предложения SV против 101
предложения VS. При этом учитывались подлежащие, выраженные как
существительными, так и местоимениями.
8 Этот и ряд других примеров из литературы в данном исследовании взяты
из материала, приведенного в Altermark 1977.
9 Биркенмайер (Birkenmaier 1979, 59—60) утверждает: «Такие
предложения, как:
сидит
стоит
лежит
там — х
соответствуют в русском языке только немецким предложениям!
sitzt
steht
liegt
dort ist ein(e) x
Правильна была бы скорее обратная формулировка: «Такие немецкие
предложения, как Dort sitzt ... ein (е) х, можно перевести на русский язык только
посредством 'Там сидит ... *'». Дело в том, что порядок слов «глагол —
подлежащее» (VS, AdvVS, VSAdv, OVS, VSO) в русском языке является
немаркированным порядком слов в отношении определенности/неопределенности, в
противоположность порядку слов «подлежащее — глагол», неспособному выразить
неопределенность. Как следствие, у немца (англичанина, француза и т. п.) легко
может создаться впечатление, что порядок слов «глагол—подлежащее» в русском
языке «сигнализирует» неопределенность, так как он используется в тех случаях,
когда в соответствующих языках используется неопределенный артикль. Это,
мягко говоря, преувеличение. Истина состоит в том, что порядок слов «глагол —
подлежащее» в русских повествовательных предложениях с нейтральной
интонацией — это единственный порядок слов, не исключающий
неопределенности.
10 Интересное описание структур SVAdv и AdvVS на материале чешского
языка дает Сгалл (Sgall 1980, 80, 40—42).
11 Как правило, такие предложения характеризуются тяжеловатым или,
вернее, замедленным просодическим контуром. Однако интонационный центр
остается на последнем компоненте.
12 Кажущиеся исключения из этого правила объясняются в нашем разделе,
посвященном «Сжатию». Ср. также Sgall 1980, 40—42.
485

13 Ср. примечание 11.
14 Такие предложения, не имеющие эксплицитного предшествующего
контекста, подобны, но не тождественны встречающимся в середине текста
предложениям, рассматриваемым Нильссоном (Nilsson 1979, 176). Ср. Sgall 1980,
сноски к с. 34, 42.
С точки зрения теории о «теме — реме» следует также упомянуть о
неожиданном появлении в начале повествования (или даже позже) тематических
подлежащих, которые являются «новыми» в том смысле, что они не известны из
предшествующего контекста («трюковое начало»). Превосходные примеры таких
случаев приводятся Ковтуновой (Ковтунова 1976, 43). Аналогичный
пример предложения, которое начинает рассказ, — Разведчики молча шли лесной
дорогой (М. Зощенко)—комментируется Нильссоном (Nilsson 1979, 174)
следующим образом: автор начинает рассказ in medias res, предоставляя читателю
дополнить его подразумеваемым контекстом. Однако с точки зрения
семантических импликаций порядка слов «подлежащее — глагол», подобные случаи не
составляют никакой трудности, так как подлежащее, стоящее в начале перед
личной формой глагола, в предложении с нейтральной интонацией неизбежно
выражает определенность.
15 Ср. существование начального нулевого элемента, постулируемое для
объяснения порядка слов в таких немецких разговорных предложениях, как Kann
man sagen.
16 В противоположность порядку слов «глагол — подлежащее» в
соответствующих чешских предложениях (может быть, под влиянием немецкого языка?),
например: Ро navratu do vlasti vytvofil Rimskij-Korsakov svou operu „Snehurka"
букв. 'По возвращении на родину создал Римский-Корсаков свою оперу
„Снегурочка"'.
17 Это представляет собой разговорный (экспрессивный) вариант
нейтрального Двери закрываются с интонационным центром на глаголе. Оба варианта
постоянно можно слышать в Московском метро.
18 Этот пример также приводится Биркенмайером (Birkenmaier 1979,
57).
19 Вельский (Вельский 1956, 190), Поспелов (Поспелов 1970, 185),
Гладров (Gladrow 1972, 651), Биркенмайер (Birkenmaier 1979, 56—
60) пришли к другому выводу: ударное подлежащее, расположенное перед
глаголом, в таких предложениях, как Поезд пришел, неизбежно является
неопределенным В этой связи, однако, см. интересные замечания Романа Якобсона
о природе синтаксических оппозиций (Jakobson 1932, 74). Ср. также
«Основные направления структурализма», АН СССР. М., 1964, 103—104 и примечание
9 выше.
20 Это количество еще выше, если принять в расчет наличие различных видов
интонации. Николаева (Николаева 1979, 139) полагает, что существует по
крайней мере пять различных типов фразового ударения.
21 Ср. Kpfizkova 1953; Ковтунова 1976, 76; Sgall 1980, 46.
22 Альтермарк (Altermark 1977, 53) находит, что в предложениях с
маркированным ударением на глаголе срединное положение глагола перед
дополнением (SVO), как в (68), более экспрессивно, нежели его конечное положение
после дополнения (SOV), как в (69). Ср., однако, точку зрения Адамца
(Adamec 1966, 61, 69), полагающего, что такие предложения, как Унизительная
процедура волновала Григория (М. Шолохов, «Тихий Дон»), стилистически
нейтральны. См. также Sgall 1980, 146. Решающее значение здесь, конечно, имеет
вопрос о том, что подразумевается под «экспрессивным» и «стилистически
нейтральным». Значение лексических факторов рассматривается Адамцем
(Adamec 1966, 8—9), Шмелевым (Шмелев 1976, 129—131), Горбачиком (Гор-
бачик 1979). По-видимому, исследователям нужно обратить больше внимания
на проблему глагольного вида.

VI. КОММУНИКАТИВНЫЕ И ПРАГМАТИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ ЯЗЫКА
Пршемысл Адамец
К ВОПРОСУ О ВЫРАЖЕНИИ РЕФЕРЕНЦИАЛЬНОЙ СООТНЕСЕННОСТИ
В ЧЕШСКОМ И РУССКОМ ЯЗЫКАХ
Референциальная соотнесенность (категория
определенности/неопределенности, соотнесение с денотатом (референтом) или, иначе,
денотативное (референциальное) качество) является той
категорией, которая в последнее время с полным основанием оказалась
в центре внимания лингвистики. Семантическое содержание этой
категории весьма сложно; правда, благодаря целому ряду
значительных работ, появившихся в последнее время, в этой области
было многое сделано, и все же, по-моему, эта проблема еще далека
от разрешения.
Очевиден факт, что отнесение высказывания к тому или иному
референциальному типу основывается на трех хотя и различных,
но в известной степени связанных противопоставлениях:
1. на противопоставлении родового/сингулятивного
(индивидуализированного), то есть на соотнесении с целым классом
объектов или с отдельным конкретным объектом (в некоторых случаях
с группой отдельных конкретных объектов) ;
2. на противопоставлении определенности
(идентифицируемости)/неопределенности (неидентифицируемости), то есть на отож-
дествимости или неотождествимости в сознании участников
коммуникации с одним известным объектом (в ряде случаев — с одной
группой известных объектов) ;
3. на противопоставлении данного/нового, то есть на наличии
или отсутствии предшествующего указания на объект, либо на
участии или неучастии объекта в актуальной конситуации до
момента высказывания.
Для упрощения классификации обычно 2 и 3
противопоставления объединяются: определенность и данное принимаются за
определенность, неопределенность и новое рассматриваются как неоп-
Premysl Adamec. К vyjadrovani referencni urcenosti v cestine a
rustine.— «Slovo a slovesnost», XLI, 1980, 4, s. 257—264; для настоящего издания
статья была исправлена и дополнена автором.
© Academia, Praha, 1980.
487

ределенность. Таким образом, часто используют схему такого
вида (термины, разумеется, могут отличаться):
Т„„ референт {,}; S«»*™,, {¦¦ ASSES'1
Эту исходную схему, однако, можно (и, очевидно, даже нужно)
уточнить.
Прежде всего рассмотрим примеры типа Одолжи мне
какую-нибудь книгу, Я попрошу об этом кого-нибудь из
коллег и т. п. Этот тип необходимо, с одной стороны, отличать
от случаев типа Лежала там какая-то книга; Говорил мне это
кто-то из коллег и т. п., а, с другой стороны, и от случаев
типа Нужно научить детей любить книгу/книги; Коллеги
должны друг другу помогать и т. п.!. Я полагаю, что обсуждаемый
тип не является в полном смысле ни родовым, ни сингулятивным
(индивидуализированным), а представляет собой некое
промежуточное звено между этими двумя типами. Можно было бы
сказать, что он условно сингулятивен, сингулятивен in spe (т. е.
может стать сингулятивным лишь при реализации содержания
предиката, иными словами, при переходе абстрактной пропозиции в
конкретный факт2. Если обозначим этот тип референции,
например, термином «условно сингулятивный», то приходим к
следующей схеме:
{I. родовой
II. условно сингулятивный
ттт „ J 1. неопределенный
III. сингулятивный |2 определенный
Тип II, разумеется, ео ipso неопределенный. У типа III. 1
возможно дальнейшее членение в зависимости от того, идет ли речь
о неопределенности лишь с точки зрения слушателя, в то время
как для говорящего это определенный объект3, или же речь идет
о неопределенности с точки зрения обоих участников
коммуникативного акта. Ср.: Я говорил об этом с одним из врачей vs. В
коридоре я встретил какого-то мужчину; Я тебе кое-что принес vs.
Посмотри, он нам что-то принес и т. п. Таким образом, возникает
дальнейшее подразделение.
IIT - fa) неопределенный для обоих участников
llle (б) неопределенный только для слушателя
Дальнейшее членение типа III. 2 связано с тем, идет ли речь
об определенности «извне», то есть возникшей в результате опоры
на контекст, на участие в актуальной конситуации,
предшествующей моменту речи, просто на конкретное указание на референт
и т. п., или речь идет об определенности «изнутри», то есть об
определенности, которая обусловлена достаточно однозначной но-
48*

минацией известного объекта4. Ср., например, с одной стороны,
В комнату вошел какой-то парень с миловидной девушкой;
Парень мне был незнаком, но эту девушку я уже где-то видел;
Пожалуйста, подай мне со стола эти бумаги и т. п., ас другой
стороны, например: В Брно с нами поедет M и ре к; Последнюю
книгу Владимира Пар ала я не читал; Твоя младшая
сестра очень похожа на маму и т. п. Итак, тип III. 2 можно
подразделить следующим образом:
ттт 9«f а) 0ПРеДеленный «извне» (контекстом, ситуацией, дейксисом)
111 \ б) определенный «изнутри» (однозначной номинацией)5.
В итоге мы приходим к такой схеме:
I. родовой
т , . II. условно сингулятивный Га) для обоих
1ип рефе-^ г 1. неопредел. < участников
с
ренции j I б) только для
III. сингулятивный J
1б)
слушателя
определ. f а) «извне»
X б) «изнутри»
Как указывает Главса (Hlavsa 1975) и другие, на эти ре-
ференциальные характеристики наслаиваются некоторые иные
значения, например, количественные, ср., например, в типе III. 1 Nek-
teri kolegove s tim nesouhlasi 1Кто-то из коллег с этим не
соглашается' vs. Leckten kolegove s tim nesoihlsi 'Кое-кто из коллег с
этим не соглашается' vs. Mnozi kolegove s tim nesouhlasi 'Многие
коллеги с этим не соглашаются'; Кто-то из делегатов уже
уехал vs. Кое-кто из делегатов уже уехал и т. п., иногда
локальные уточнения пространственного и временного характера,
ср., например, в типе III. 2а) Libi se mi lenlo (tenhle, tenhleten)
obraz 'Мне нравится эта (вот эта, вот эта самая) картина' vs.
Libi se mi tamten (tamhleten) obraz 'Мне нравится та (вон та
самая) картина9; Он приехал в этот четверг vs. Он приехал в тот
четверг и т. п.
Особую проблему представляют предложения типа Дедушка
читает газету; Сестра пишет письмо; Я купила сумочку;
Я выкурил бы сигарету; Бабушка сидит в кресле; Мы
поедем туда на автобусе; Иру укусила оса; На обед у нас
сегодня были блинчики; Это письмо писал ребенок и т. п.,
то есть предложения, в которых имена существительные, стоящие
в рематической части, обладают как бы лишь сигнификативной
функцией и их конкретно-предметный характер, а, следовательно,
то или иное референциальное качество, как бы оттеснены на задний
план, ощущаются как нерелевантные. 3. Тополиньска
(Тороlinska 1976), интерпретирует польские примеры типа Kupilam
489

sobie torebke приблизительно так 'Я купила себе что-то и это
что-то сумочка1; на основании этого делается вывод, что слово
сумочка несет в этом предложении функцию, близкую к функции
именного предиката, и в этом качестве обладает родовой, а не
сингулятивной референцией, подобно всем остальным именным
предикатам6. (Тополиньска, таким образом, относила спорные
случаи в нашу категорию I.) В противоположность этому Р. Гже-
горчикова (Grzegorczykowa 1978) рассматривает
приведенные примеры скорее в качестве сингулярных (соотносимых с
денотатом) , хотя и неопределенных, так как в соответствующих
предложениях речь идет о конкретных событиях, относящихся к
конкретным денотативным ситуациям, следовательно, в них обязаны
фигурировать конкретные соотносимые с денотатом наименования с
сингулятивной референцией (Гжегорчикова, таким образом, эти
случаи включила бы в нашу категорию III. I)7. Полагаю, что этот
спор нельзя решить однозначно и оба исследователя по-своему
правы (Тополиньска подходит скорее с коммуникативной точки
зрения, Гжегорчикова —- с логической). Бесспорно, что
коммуникативно важным 8 в этих случаях представляется только
сигнификативное значение, что типично именно для случаев с родовой
референцией; однако, с другой стороны, отношение к денотату, сколь бы
оно ни было коммуникативно незначительно и в данной связи для
участников коммуникации безразлично, здесь все-таки существует
и является фактически сингулятивным (ср. перифразу „Я купила
себе одну определенную сумочку"; „Сестра пишет одно известное
письмо"; „Бабушка сидит на одном определенном кресле" и т. п.)9
или хотя бы условно сингулятивным (ср. „Выкурил бы сигарету;
если это случится, то это будет одна определенная сигарета"; „Мы
поедем туда на автобусе; если это случится, то это будет один
определенный автобус"; „Пусть тебя не собьет машина; если бы
это случилось, это была бы одна определенная машина" и т. п.).
Случаи типа Я купила сумочку я бы определил как
предложения с сингулятивной неопределенной референцией, однако
функционально приближающейся к родовому типу (следовательно, это
тип, переходный между типами III. 1 и I), а предложения типа
Я охотно бы купила сумочку — как предложения с условно
сингулятивной референцией, функционально приближающейся к
родовому типу (переходному между типами II и I).
Следует добавить, что обсуждаемые нами предложения, с
точки зрения актуального членения, бывают двух типов:
а) некоторое существительное в составе предложения
выступает как часть комплексной (многокомпонентной) ремы и в
коммуникативном плане не выделяет особого объекта, фигурирующего
самостоятельно в описываемой ситуации, а вместе с глаголом
образует некое сложное наименование деятельности (ср.
Виноградов 1954), например, читать газету, ср. Дедушка читает
ea490

зету\ бросать камни, ср. Дети, не бросайте камни[; сидеть на стуле,
ср. Сестра сидела на стуле и вязала; кататься на велосипеде, ср.
Завтра я буду целый день кататься на велосипеде и т. п. В
подобной функции в определенных условиях может выступать и
грамматическое подлежащее, которое также может образовывать с
глаголом семантически комплексную единицу, хотя, разумеется, в
этом случае указанное словосочетание нельзя перевести в
инфинитивную конструкцию (речь идет о сложном наименовании
процесса, в которое входит семантический субъект предложения, о
наименовании состояния окружающей среды и др.), ср., например:
Вокруг шумели деревья; Целый день пели птицы и т. п. Референ-
циальная соотнесенность подлежащих во всех этих случаях
ослаблена, на мой взгляд, не потому, что употребление
существительных в этих примерах приближается к предикативному, а потому,
что эти существительные утрачивают с коммуникативной точки
зрения свою автономность, становятся в известном смысле некими
атрибутами глаголов 10.
б) некоторое существительное в составе предложения несет
функцию самостоятельной (монокомпонентной) ремы, в
коммуникативном плане выделяется как самостоятельный компонент
сообщения, однако, на первое место с коммуникативной точки зрения
выступает не денотативный, а сигнификативный компонент
значения данного существительного, именно это сигнификативное
значение является фактической ремой данного сообщения, а
отношение имени к денотату отступает на задний план. Ср., например:
Наконец я купил ей браслет; Это письмо определенно писала
женщина и т. п. Референциальное значение в этих примерах
приглушено потому, что функция данных существительных с
коммуникативной точки зрения приближается к функции предиката (ср.
перифразы ,,То, что я ей наконец купил, был браслет"; „Тот, кто
писал это письмо, определенно был женщиной" и т. п.).
Таким образом, в обоих типах (а) и (б) отношение к денотату
с коммуникативной точки зрения мало релевантно, но в каждом
типе это объясняется своими причинами. Близость к предикатной
функции, о которой говорит Тополиньска, касается
преимущественно примеров, приведенных в типе (б), в то время как в типе (а)
речь идет скорее об атрибутивной функции (эту «предикатность»
и «атрибутивность», разумеется, следует понимать не в
грамматическом, а в функционально-коммуникативном смысле). Каковы бы
ни были причины ослабления коммуникативной релевантности ре-
ференциального типа, само это явление крайне существенно, ибо
оно касается значительного процента всех существительных,
представленных в реальных текстах.
Если оставить в стороне описанные случаи с коммуникативной
нерелевантностью референциального качества имени и большую
часть случаев с родовой, а также с определенной «изнутри» рефе-
491

ренцией (то есть типы I и III. 26), то в чешском и русском языках
обычно имеется две возможности: или выразить данное референ-
циальное качество эксплицитно (неопределенным или
указательным местоимением), или оставить его эксплицитно невыраженным.
В этом существенном пункте чешский совпадает с русским и
вместе с тем явственно отличается от «артиклевых» языков. Можно
сказать, что референциальная характеристика по преимуществу
эксплицитно выражается лишь тогда, когда это необходимо с
коммуникативной точки зрения, то есть когда предполагаемое рефе-
ренциальное качество не было бы ясно адресату без эксплицитного
выражения, хотя говорящий считает его коммуникативно важным.
Это, однако, не объясняет всего языкового материала, так как
в некоторых случаях эксплицитное выражение с помощью
местоимения в указанном выше смысле не является необходимым и
все-таки имеет место. Именно в этом пункте прослеживается
весьма отчетливое количественное отличие между чешским и
русским языками: в чешском число этих случаев значительно больше,
чем в русском, прежде всего в типе III. 2а, где в чешском гораздо
чаще употребляется местоимение ten 'этот', чем соответствующие
местоимения в русском; в меньшей степени это касается типов II
и III. 1, где часто встречается числительное jeden 'один' в
местоименной функции и неопределенное местоимение nejaky 'какой-
то' 11. Например:
— Верните, пожалуйста, письмо моей матери.
— Не понимаю.
— Вы понимаете, о чем я говорю (...) Отдайте мне письмо
(Ю. Бондарев) (ср. Dejte mi ten dopis) ;
Все с ревом бросились к машине (...) Машину чуть приподняли
и потащили с хохотом и улюлюканьем (...) Внезапно из дома,
около которого стояла машина, выскочил какой-то человек.
— Ребята, что вы делаете! — закричал он. — Сейчас же
оставьте машину! (А. Адамов) (ср. Okamzite nechte to auto).
Сравните:
Helena (pali papiry): Podivej se, jak se ty listy krouti!
'Елена (сжигает бумаги): Смотри, как свертываются листыГ
(К. Чапек. «RUR», перевод Н. Аросевой);
Al quist: Odnes ten plast, nechci ho videt.
'Ал kb ист: Унеси халат. Видеть его не могу' (К. Чапек.
«RUR», перевод Н. Аросевой).
Такие примеры встречаются сравнительно часто, хотя,
разумеется, и в русском использование местоимения этот не является
в подобных случаях каким-то исключением. В меньшей степени
аналогичное количественное различие касается употребления
неопределенных местоимений, но это различие является не столь
заметным и убедительным. Ср., например:
Втроем мы вышли из лагеря на дорогу и пошли в американ-
492

ский госпиталь. Со мной был англичанин, сбитый летчик...
(Ю. Бондарев) 'Sel se mnou jeden Anglican' (перевод И. Писка-
чека) ;
Таткин (...) раздвинул «молнию» мешка проворными руками:
— Чего тут? Бумаги вроде шуршат... Это что такое? (Ю. Бонда*
рев) 'Jako by tam sustily nejaky papiry' (перевод И. Пискачека).
Pan Paul se desetkrat prisoura s ustaranou otazkou v bledych
ocich: Porouci pan neco? Ne, docela nic. „Pockat, nemate pro mne
nejaky dopis?" (К. Чапек) 'Постойте, письма для меня нет?'
(перевод Н. Аросевой).
Иногда наряду с собственно отнесенностью к конкретному типу
референции в высказывании присутствует нечто, что мы могли бы
назвать отсылкой к информированности адресата, обращением к
совместному опыту говорящего и адресата и т. п. Эта
коммуникативная категория формально выражается прежде всего в чешском
языке, а именно местоимением ten, которое, однако, с
семантической точки зрения относится не только к подчиняющему
существительному, но и всему содержанию предложения12. Имеются в
виду такие случаи, как Tak do toho Brna jsme nakonec nejeli букв.
'Итак в это Брно мы в конце концов не поехали' (в этом случае
местоимение не приписывает существительному Брно качества
определенной референции, оно только напоминает, что предполагалось
поездка в Брно); Kdy uz konecne pujdeme do toho kina? букв. 'Когда
же наконец мы пойдем в это кино?' (здесь не говорится о каком-то
определенном кино, а напоминается, что мы уже долго готовимся
пойти в кино (любое)); S tim Mirkem jsem o te Vere jeste nemluvil
букв. 'С этим Миреком об этой Вере я еще не говорил' (Мирек
и Вера и без местоимений являются определенными лицами, речь
идет о том, что говорящий собирался говорить с Миреком о
каком-то деле, касающемся Веры); То je myslim on, со hazel ty
papiry z toho okna букв. 'Думается, это тот, который бросал эти
бумаги из этого окна' (говорящий, очевидно, не стремится
характеризовать бумаги и окно как референциально определенные, он
вызывает в памяти совместные впечатления говорящего и адресата)
и т. п. Возникает вопрос, в какой степени эти факты связаны с
областью отнесения высказывания к некоторому референциаль-
ному типу и в какой степени к чему-то иному (может быть, к
каким-то комментариям к пропозиции (ср. Adamec 1979) и,
следовательно, к широкой и мало изученной области средств
установления контактов между участниками коммуникации). О том, что
здесь мы имеем не только простую сигнализацию о конкретном
типе референции (это, очевидно, должен был бы быть тип III. 2а,
главным средством выражения которого также выступает
местоимение ten), свидетельствует факт, что в ряде примеров
представлены иные типы референции, например, в выражениях с
собственными именами (тип III. 26) : Do toho Brna jsme nakonec nejeli
493

букв. 'В это Брно мы наконец не поехали*; S tim Mirkem jsem o te
Vere jeste nemluvil букв. 'С этим Миреком я об этой Вере еще
не говорил' и т. п. (местоимение ten здесь на первый взгляд
избыточно); в выражениях типа III. 16 Tak jsem ti prinesl tu krabici
Так я тебе принес эту коробку' (если речь идет не об
определенной коробке, а говорящий как бы напоминает адресату, что тот
хотел, чтобы говорящий принес ему какую-то коробку); в
выражениях типа II. Tak treba pojdme do toho kina букв. Так мы,
может, пойдем в это кино' (если речь не идет об определенном кино
а говорящий откликается на разговор, пойдет ли он в кино,
в театр, останется дома и т. п.). Более того, в примерах типа Так
jsem si overil, ze ti pavouci skutecne mivaji tech osm oci Так я
удостоверился, что эти пауки действительно могут иметь эти
восемь глаз' мы имеем дело с родовой референцией. Все это, таким
образом, означает, что местоимение ten в своей первичной
функции (то. есть в функции сигнализатора референции типа III. 2а)
и то же местоимение в функции сигнализатора отсылки,
напоминания и т. п. (при существительных с иными типами референци-
альной определенности) являются, собственно, своеобразными
омонимами. Некоторые предложения могут быть поняты двояко
в связи с тем, какую из двух упомянутых функций несет
местоимение ten. Например, предложение Ten sesit jsem neprinesl 'Эту
тетрадь я не принес' может означать а) „Тетрадь, которую ты
здесь видишь (о которой спрашиваешь, о которой была речь, на
которую я как раз показываю и т. п.), я не принес"; б) „Как
видишь, я хотел (я должен был) принести (какую-нибудь) тетрадь,
но не сделал этого". Чешский язык, в особенности разговорный,
подобными напоминаниями и отсылками к совместному опыту с
помощью местоимения ten буквально кишит (этому способствует
и тот факт, что подобное «напоминающее» местоимение может
в одном предложении повторяться неоднократно, оно может
употребляться при всех существительных предложения, например:
Uz sis prelozil ty vety z toho Ovidia do te latiny? букв. Ты уже
перевел те предложения из того Овидия на ту латынь (т. е. для урока
латинского языка)?'; Jak to, ze ta babicka neprinesla ten kabat pro
toho Martina? букв. 'Неужели эта бабушка не принесла то пальто
для этого Мартина?' и т. д. — предложения этого типа 13 для
разговорного стиля очень типичны). Это явление можно считать
одним из характерных отличий чешского языка, в особенности
разговорного, от русского. Русский язык практически не знает
употребления местоимений этот — тот в подобной функции, лишь в
некоторых случаях в близком значении употребляются сочетания
тот самый, этот самый, ср.: Представляешь, вчера я встретил того
самого Сережу; А с этой самой Ритой ты не встретился} и т. п.
В известной степени нечто подобное в русском может выражаться
иными средствами, например, приименной постпозитивной части-
494

цей -то, ср. В Москву-то мы не поехали; С Володей-то я еще не
говорил и т. п., наречными частицами и, так и, все-таки и др.,
например: В Москву мы так и не поехали; С Володей я все-таки не
встретился и т. п., или некоторыми вводными словами, например,
помнишь, ну помнишь, как мы договорились и т. п., например:
Тогда у нас на ужин были кнедлики с клубникой, помнишь?
ср. Tenkrat jsme meli k veceri ty knedliky s temi jahodami'; Я
купил билеты в кино, как мы договорились, ср. 'Tak koupil.jsem
ty listky do toho kina' и т. п., но в большинстве случаев русский
язык в аналогичных условиях никаких специальных средств не
использует (подробнее об этом Adamec 1983).
Другая область, пограничная с отнесением высказывания к
конкретному типу референции, — это определенная степень
экспрессивности или эмоциональности, также выражаемых
указательными местоимениями, например: То slunicko dnes ale pali букв.
Это солнышко греет': Ten Jirka to je kos 'Этот Ирка ну и жук';
Та auta ale pekne zaneraduji to ovzdusi! букв. 'Эти машины
сильно загрязняют эту атмосферу!'; Ту deti, ty deti 'Ох, эти дети,
эти дети!' Ten vas bazen, ten vam skutecne zavidim букв. 'Этот
ваш бассейн, этому вам действительно завидую' и т. п.
Любопытно, что это явление сочетается прежде всего с двумя
крайними полюсами референциальной классификации: с родовой
референцией (Ту deti!, ty deti!; Та auta ale pekne zaneraduji to
ovzdusi! и т. п.), или с определенной «изнутри» референцией (Теп
Milan musi take vsechno poplest 'Этот Милан должен всегда все
перепутать' То slunicko dnes ale pali; Ten vas novy pazen, ten vam
tedy zavidim и т. п.). В отличие от отсылок к информированности
и совместному опыту, экспрессивность может выражаться
указательным местоимением (этот) и в русском языке, ср. Ту mnoziny!
vs. Уж эти множествах; Zas ty makarony! vs. Опять эти
макароны!; Ten Honza, to je ale mazany chlap! vs. Ну и пройдоха этот
Гонза! и т. п. Особенно часты подобные случаи в русском, когда
при существительном имеется оценочное определение, например:
Эти противные машины так загрязняют воздух!, Все время этот
жуткий хард-рок! и т. п. В целом же этот способ выражения
экспрессивности также более типичен для чешского языка, в русском
языке экспрессивность часто выражается по-иному. Например:
Chrobacka: Ten moula! Nemohl me zavolat (братья К. и И.
Чапеки) vs. Вот олух! Не мог мне позвонить! (перевод Ю. Молоч-
ковского). Parazit: Ten stary vrah! (братья К. и И. Чапеки)
* * *
Итак, как я пытался показать, проблематика
референциальной соотнесенности и связанных с ней явлений содержит не только
целый ряд теоретических аспектов, которые необходимо решить,
vs. Ах, старый кровопийца! (перевод Ю. Молочковского).
495

но и много интересных практических вопросов, которые особенно
отчетливо вырисовываются при сравнении чешского и русского
языков. В теоретическом плане я предложил классификацию
типов референции, причем особенно подчеркнул различие между так
называемой условно сингулятивной и сингулятивной
неопределенной референцией и обратил внимание на проблемы, связанные со
случаями коммуникативной несущественности типа референции
при определенных моделях актуального членения. В плане
сопоставления русского и чешского языков я прежде всего попытался
привлечь внимание к чешским примерам употребления местоимения
ten в качестве средства отсылки к совместному опыту
говорящего и адресата, которые не имеют прямого соответствия в
русском, а также к фактам использования в обоих языках
указательных местоимений для экспрессивного или эмоционального
выделения. Я полагаю, что как последующее рассмотрение указанных
вопросов в теоретическом плане, так и контрастивное изучение
конкретных языковых средств отдельных языков может привести к
интересным и ценным результатам.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 В этом плане я не совсем согласен с мнением 3. Главсы, который в своей
работе Hlavsa 1975 приписывает одинаковый статус как случаям типа Pujdu
do mesta a koupim si (nejaky) novy klobouk 'Я пойду в город и куплю себе
(какую-нибудь) новую шляпу', так и в случаях типа Klobouk je nezbytnym
doplnkem damskeho obleceni 'Шляпка — необходимая принадлежность дамского
туалета', хотя в своей статье, написанной раньше (Hlavsa 1972 199 и сл.), оба
эти случая он ясно различает, обозначая первый как «неопределенный», а
второй как «родовой».
2 М. Бирвиш (Bierwisch 1970, 27 -50) только этим случаям приписывает
признак „неопределенность", тогда как случаям типа На столе лежала (какая-
то) книга приписывает признак „специфичность". Он указывает, что признак
„неопределенность" всегда обусловлен каким-либо интенциональным предикатом
(требовать, хотеть, искать, готовиться и т. п.), будущим временем или
отрицанием. К этому можно было бы еще добавить, например, вопросительность,
модальность достоверности и временную неактуальность.
* Р. Гжегорчикова (Grzegorczykowa 1973) использует термин
«скрытая неопределенность» (kryptonieokreslonnosc).
4 Это приводит некоторых авторов, например, Ю. А. Рылова (Рылов
1974) к терминологическому различению этих двух видов определенности
(Рылов различает «определенность» и «индивидуализированность»).
• Можно, разумеется, провести и более детальное членение. К. Бузашши
(Buzassyova 1977) различает определенность а) с помощью дейксиса, б) с
помощью анафоры, в) с помощью ситуации, г) с помощью контекста и д)
вследствие уникальности.
6 Согласно другой точке зрения, высказанной П. Сгаллом в устной форме,
субстантивное наименование в функции предиката вообще не имеет референции,
а только приписывает свойство; следовательно, оно не имеет и родового референ-
циального качества.
7 Случаи, которые я выше обозначил как условно сингулятивные,
Гжегорчикова не приводит.
496

8 Я осознаю известную неясность этого понятия. Коммуникативно важным
мы могли бы обозначить то, что является составной частью коммуникативного
намерения говорящего, что способствует точности информации, которая должна
быть передана.
9 Все эти перифразы, разумеется, в языковом отношении неестественны, и с
их помощью мы стремимся лишь подчеркнуть тип референциального значения.
10 В этой связи любопытна ситуация в венгерском языке. Как отметал Л.
Деже (Dezso 1971), предложение Мальчик пишет письмо в венгерском может
иметь три эквивалента: а) с определенным артиклем и так называемым
объектным спряжением глагола: A fiu irja a levelet; б) с неопределенным артиклем и
субъектным спряжением глагола: A fiu ir egy leveiet; в) без артикля, с
субъектным спряжением и с препозицией дополнения: A fiu levelet ir. Кажется, что этот
третий случай как раз соответствует описанной ситуации, где референциальная
характеристика нерелевантна вследствие неавтономности существительного. Деже
пишет (подтверждает это и К. Бузашши, Buzassyova 1977), что в таких
случаях говорящему безразлично, известен предмет или нет, ему важно выделить
деятельность «писание письма». Оба автора характеризуют предмет в таких
случаях как «неактуализованный», что соответствовало бы в нашей терминологии
термину «родовой» (тем самым они в известном смысле сходятся с Тополинь-
ской).
11 Можно сказать, что чешский в сравнении с русским гораздо ближе «артик-
левым» языкам {особенно, если речь идет об определенном артикле). В. Мате-
зиус в статье Mathesius 1926 констатирует, что местоимение ten хотя и
сближается с определенным артиклем, однако не приобретает статуса
действительного артикля. О. Радина (Radina 1970) пишет, что «возникает впечатле*
ние, что разговорный чешский язык как бы развивает частицы, играющие роль
определенного артикля». Что касается неопределенного артикля, то чешский
эволюционирует к нему менее интенсивно и не зашел столь далеко, как, например,
сербско-хорватский (ср. I v i c 1973). Для полноты следует добавить, что и по
отношению к русскому уже высказывались предположения о наличии артикля, ср.
Г у рев ич 1968.
12 К. Тагал (Tahal 1977) называет это явление неким анафорическим
определением всего высказывания*
13 Обычно рекомендуется в правильной устной речи избегать слишком
частого употребления этого местоимения. Это, очевидно, обусловлено двумя
причинами: во-первых, слишком частое употребление этого слова рассматривается как
своеобразное излишество, во-вторых, его употребление считалось германизмом
и было на острие критики со стороны пуристов.

Франческа Джусти
НЕРЕФЕРЕНТНЫЕ ПОКАЗАТЕЛИ
ИМЕНИ НАРИЦАТЕЛЬНОГО
— Тонкой работы, — говорят,—
мы не повредим и бриллианта
не обменим, а две недели нам
времени довольно, а к тому
случаю, когда назад
возвратишься, будет тебе что-нибудь
государеву великолепию
достойное представить.
А что именно, этого так-
таки и не сказали.
(Н. Лесков. «Левша»)
В работах последних лет по функциональной и прагматической
лингвистике были неоднократно исследованы и описаны единицы
языка, принимающие в высказывании разные значения.
В связи с этим внимание некоторых исследователей было
обращено на так называемые показатели имени нарицательного1.
Характеристики этих единиц особенно интересны в
сопоставительном плане, при сравнении артиклевых языков (где артикль —
прежде всего морфологический компонент слова) с неартиклевы-
ми 2. В неартиклевых языках эти показатели обладают всегда
особой семантической значимостью и их отсутствие является не
просто следствием неполноты высказывания, а семантическим
признаком, так как контекст, или коммуникативная ситуация,
определяет их смысловую функцию3.
Рассмотрим следующие предложения:
(1) Саша читает книгу по римской истории.
(2) Прежде чем поехать в Италию, Саша будет читать книгу по
римской истории.
Несмотря на одинаковую структуру и распределение
составных элементов предложений, в (1) и в (2) слово книгу имеет
неодинаковое отношение к действительности. В (1) имя употреблено
референтно, поскольку говорящий имеет в виду определенный
предмет (несмотря на то, что он, может быть, не знает его
точного названия); в (2), по словам говорящего, имя не обязательно
указывает на определенный (хотя неизвестный) объект: объект
высказывания может быть нефиксированным, и тогда имя имеет
Francesca G i u s t i. Нереферентные показатели имени нарицательного. —
In: «Russian Linguistics», Dordrecht, Holland, 1982, 7, 3—19.
© D. Reidel Publishing Co., 1982,
498

значение 'абстрактный представитель класса' (abstrakte Vertreter
einer Klasse — Birkenmaier 1979, 75).
В этих двух предложениях показатель 0 можно заменить
двумя разными лексемами: какой-то в (1), какой-нибудь в (2) (см.
1а, 2а):
(1а) Саша читает какую-то книгу по римской истории.
(2а) Прежде чем поехать в Италию, Саша будет читать какую-
нибудь книгу по римской истории.
В (2а), как и в( 2), имя не имеет конкретного референта.
Объяснение этого чисто прагматического понятия возможно только
в сопоставлении с тем, что логики называют «референтным
употреблением имени». По словам Шастена (Chastain 1975, 104),
говорящий употребляет имя референтно, когда в самом речевом
акте он соотносит имя с определенным, конкретным предметом.
Во всех остальных случаях — имя нереферентное.
Из этого вытекает, что имя не референтно, если оно выражает
родовое понятие или является квантифицированным (употреблено
в сочетании с квантором). В первом случае, который мы не будем
рассматривать в данной работе, имя не обозначает объект, то есть
указывает не на предмет или на его неопределенное количество
(предмет как член класса), но на класс как совокупность
элементов, характеризующих все его члены4. В предложениях Кит—
млекопитающее и Человек смертен имена кит и человек относятся
к классу, а не к единичным членам класса.
Квантифицированными являются имена предметов, конкретное
участие которых в действии нельзя определить в данном речевом
акте. Но что такое «определить»? Необходимо уточнить, что
значат в нашем функциональном подходе к языку выражения
«определить», «определенный», и при этом разграничить понятие
неопределенности и понятие нереферентности.
В традиционной литературе оппозиция
«определенность/неопределенность» тесно связана с артиклевой оппозицией: она исходит
не из функции, а из формы слова; определенный артикль
обозначает класс, неопределенный — член класса5. Но, рассматривая
пример (1), где 0 имеет морфологическую функцию
неопределенного артикля, мы сразу видим, что можно говорить о
неопределенности только при условии дальнейших уточнений. Некоторые
лингвисты стали говорить о «слабой» и «сильной»6 (Падучева
1979), «конкретной» и «неконкретной» (Шел як и н 1978),
«specific» и «поп specific» (Kuno 1970, Арутюнова 1976)
неопределенности, чтобы отличить «определенную» (референтную)
неопределенность от «неопределенной» (нереферентной) и тем
самым морфологическое понятие от прагматического.
В примерах (3) — (5), где имя не является определенной
дескрипцией, в связи с чем в итальянском языке такое имя
употребляется с неопределенным артиклем, показатели выражают раз-
499

ную степень неопределенности: в (3) и (4) они — референты и их
выбор зависит от других, внелингвистических обстоятельств7, в
(5) лексема какой-нибудь зависит от того, что в высказывании
указано множество (класс), но не конкретный предмет, то есть
эта лексема имеет функцию квантора.
(3) Вспомнил..., как года полтора назад он... завтракал у Кюба
с одним8 своим школьным товарищем (А. П. Чехов).
(4) Видели, что приходит ко мне какая-то женщина, но имени
ее не знали (М. А. Булгаков).
(5) Изидор Маркович... советовал... поехать в какой-нибудь
подмосковный санаторий (Ю. Трифонов).
В языке логиков кванторы представляют собой «слова, которые
превращают предложения, содержащие неопределенные имена (в
логической терминологии — „переменные"), в законченные
утверждения» (Падучева 19746, 79). Применяя это понятие к
естественным языкам, можно сказать, что кванторы зависят от
количественной характеристики отдельных предметов, отдельных
множеств предметов9.
В артиклевых языках самый обыкновенный квантор —
неопределенный артикль. Часто в русском языке на его месте мы
находим местоимение сильной неопределенности. Например: Пошлите
туда какого-нибудь умелого человека (Mandatemi ino che ci sappia
fare) (Л. Шаша). Русским местоимениям сильной
неопределенности (нереферентным) в свою очередь соответствуют в итальянском
языке другие местоимения, которые не всегда заменимы
неопределенным артиклем. И те и другие надо считать кванторами, и под
этим углом зрения анализировать их семантические свойства.
Если мы рассмотрим все эти элементы в сопоставительном плане,
то увидим, что, с одной стороны, имеются логико-семантические
признаки, характеризующие высказывание в целом и
представленное в нем действие в частности; с другой — имеются
семантические признаки у каждого отдельного слова-квантора, связанные
с первыми. Среди логико-семантических признаков высказывания
наиболее характерными являются модальность и способ действия,
как можно видеть, сравнивая (6) с (7):
(6) Он всегда приносил какой-нибудь подарок.
(7) Принеси какой-нибудь подарок (Но не:
*Он принес какой-нибудь подарок).
Как мы видим в этом простом примере, семантическая
структура предложения влияет не только на местоимения и на их
функцию, но она же сама определяет их сочетаемость10.
ЛЕКСЕМЫ-КВАНТОРЫ
Лексемы-кванторы характеризуют такое подмножество X
предметных переменных из множества М, для которого величина k
(= мощность множества X) не меньше нуля и не больше m
500

(= мощность множества M). На основе этой величины k их
можно разделить следующим образом:
A. Кванторы, для которых величина k больше нуля, но меньше
мощности целого множества: 0 < k < т. При k = 1: один,
какой-то, какой-нибудь, какой-либо, некий (uno, qualche, un certo).
При k> 1: некоторые, несколько (dei, alcuni). В общем, эти
лексемы соответствуют неопределенному артиклю в единственном
(uno) и во множественном (dei) числе.
Б. Кванторы, характеризующие целое множество M (k = m):
все, каждый, всякий, любой (tutti, ogni, qualsiasi).
B. Кванторы, содержащие в себе множество мощности О
(/> = 0): никакой, ни один (nessuno, alcuno).
О трудности перевода этих лексем на другой язык
свидетельствуют примеры (8) — (10), где одному и тому же итальянскому
местоимению ogni соответствуют в русском языке три разных
лексемы:
(8) Ogni (*qualsiasi) ospite ha portato un regalo.
4Каждый (*любой, всякий) гость принес по подарку'.
(9) Puoi prendere ogni cosa.
'Ты можешь взять любую (*каждую, всякую) вещь'.
(10) In ogni (qualsiasi) citta europea troverete antichi monumenti.
'Во всяком (любом, каждом) европейском городе вы
найдете старинные памятники'.
Вполне очевидно, что при переводе кванторов необходимо
выбирать каждый раз подходящий эквивалент на основе его
семантических признаков и внутреннего характера высказывания.
НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ АРТИКЛЬ В ФУНКЦИИ КВАНТОРА:
ЛОГИКО-СЕМАНТИЧЕСКАЯ ДЕСКРИПЦИЯ
И СООТВЕТСТВУЮЩИЕ ЛЕКСЕМЫ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Среди всех кванторов неопределенный артикль отличается
наибольшим богатством семантических функций. В каждом из
примеров (11)—(17) итальянский неопределенный артикль (un)
имеет иную функцию и поэтому иной переводной эквивалент:
(11) a) Sulla porta apparve una ragazza.
b) У двери появилась (какая-то) девушка.
(12) a) Tutti i miei compagni si sono iscritti a un (qualche) club.
b) Все мои товарищи записались в какой-то (один) клуб.
c) Все мои товарищи записались в какой-нибудь клуб.
(13) a) Ogni volta lo zio ci porta un regalo.
b) Каждый раз дядя приносит какой-нибудь подарок.
(14) a) In questa biblioteca funziona il selt-service: puoi prendere
un libro e portarlo a casa, dopo aver inverito una scheda
al suo posto.
501

b) В этой библиотеке — самообслуживание: ты можешь
взять какую-нибудь (любую, всякую) книгу и унести
домой, поставив карточку на ее место.
(15) a) Queste sono tutte le camice che abbiamo: sceline una e ri-
metti a posto le altre.
b) Это все наши рубашки: выбирай какую-нибудь (любую)
и положи остальные на место.
(16) a) La sua incompetenza in materia mi meraviglia: un bambino
avrebbe dato una risposta piu sensata.
b) Его незнание удивляет меня: каждый (всякий, любой,
* какой-нибудь) мальчик дал бы более умный ответ.
(17) a) Un nomo non puo sollevare questa pietra.
b) Никакой (ни один) человек не может поднять этот
камень.
В (11а) неопределенный артикль явно референтный: роль
местоимения зависит, по Левину (Левин 1973), от ответа на
вопрос: «Известен ли говорящему состав X?» Здесь какая-то
указывает, что состав X (девушка) неизвестен говорящему11.
В (12а) неопределенному артиклю можно дать разные
интерпретации: референтную и нереферентную. В первом случае (12Ь)
выбор между какой-то и один зависит от того, знает ли говорящий,
о каком клубе идет речь, или нет. Кроме того, здесь один
обозначает единичность предмета. Во втором случае высказывание (12с)
характеризуется числом k, таким, что 1 < k < m, где m — число
элементов множества М. Другими словами, в (12) говорящий
имеет в виду один предмет, но устанавливает соотношение между
действующими лицами и самим действием: величина k > 1
зависит от величины элементов первого множества (товарищи).
Чтобы проанализировать более полно и подробно семантику
неопределенного артикля в функции квантора, необходимо
выделить три функциональных признака:
A. Модальность и способ действия: действие однократное или
многократное, действие реальное или нереальное.
Б. Распределение действия: на единичный предмет или на
несколько предметов, в зависимости от количества актов его
составляющих.
B. Отношение между данным предметом (х) и классом (М):
обычно имя предмета совпадает с именем класса. В этом
отношении решающую роль играет возможность выбора (мы уточним
это понятие дальше), который здесь обозначаем символом а.
В примерах (11а), (11b), (12а), (12b), (13а), (13b), (17а),
(17Ь) высказывания содержат признаки А и Б, в остальных —А, Б
и В. Из этого следует, что признак В действует на целое
множество и что каждый раз можно выбрать новый предмет. В
итальянском языке неопределенный артикль можно заменить лексемой-
местоимением qualsiasi в (16а), una qualsiasi в (14а) и (15а).
502

В связи с признаками А, Б и В мы проанализируем подробнее
наши примеры. Пропускаем (11а) потому, что, как мы уже
отметили, здесь артикль — не квантор. В (12а) значение артикля
зависит от переменной k. При k = 1 un значит 'один и тот же', а при
k > 1 число клубов зависит от количества лиц, участвующих в
действии. Количественное значение квантора — больше одного, но
меньше m ( 1 < k < m).
Шелякиным было отмечено, что употребление лексемы какой-
нибудь в высказываниях такого типа зависит от множества,
выражаемого именем, и от качественного разнообразия его
элементов 12.
В (13b) какой-нибудь имеет всегда разделительную функцию,
и соответствующая величина k зависит от количества повторений
действия; квантор имеет, как в (12с), значение разделительно-
распределительное.
В (14b) возможны три квантора с одинаковым значением.
Но каждый из них подчеркивает определенный семантический
признак: какой-нибудь — разнообразие элементов в множестве М\
любой — выбираемость (а) предмета внутри множества13;
всякий — всеобщность утверждения.
В (15Ь) квантор имеет ту же самую функцию, как в (146)
(выбираемость, несущественность для говорящего), при
исключении способа действия: здесь единство действия соответствует
единству предмета (k=l). Поэтому в русском языке употребление
лексемы всякий исключается.
В (16b) имеются те же признаки квантора, что и в (14b) и в
(15b), но отсутствует множество М, из состава которого лицо
(воображаемое или существующее) должно выбираться. Поэтому,
мне кажется, местоимение какой-нибудь здесь недопустимо 14.
В (17b) главный признак квантора — это то, что предмета
с указанными характеристиками (человека, способного поднять
такой камень) не существует. Неопределенный артикль можно
заменить только отрицательным местоимением.
КВАНТОРЫ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ВЕЛИЧИНАМ,
БОЛЬШИМ, ЧЕМ ОДИН (к>1)
Часть этих кванторов была уже рассмотрена выше, там, где
речь шла о величинах, равных единице. Здесь мы будем
рассматривать множество предметов, взятых не по одному (1 <k<m).
Из этих кванторов не все имеют одинаковые признаки: одни
из них связаны с количественной характеристикой множества
(некоторый, несколько, кое-какие: k < m, все: k = m)\ у других
(всякий, каждый, любой) признаки зависят от способа действия,
эксплицитного или нет, и касаются его качеств»
503

Свойства первой группы нетрудно определить: в самом деле,
некоторый встречается там, где речь идет о предметах с
различительными характеристиками 15. Несколько — когда говорящий
хочет подчеркнуть именно неопределенное количество предметов (ср.
(18) и (19)).
(18) Некоторые дамы стояли на палубе и смотрели на пароход.
(19) На рынке мы купили несколько яблок и несколько
помидоров.
Кроме того, употребление той или иной лексемы зависит от
отношения говорящего к предметам и от связи данного слова с
текстом. Сравнивая (20) с (21), мы сразу видим, что в (20) слово
книга понимается как дифференцированное множество, в (21) —
как совокупность предметов, независимо от их разнообразия:
(20) В некоторых книгах все это изложено по-другому.
(21) На полке стояло несколько книг.
Вторая группа кванторов, которую мы будем рассматривать
здесь, объединяется признаком всеобщности: несмотря на то, что
имя находится в единственном числе, то, что утверждается об
одном предмете, нужно понимать для всего класса. Как можно
видеть в (22) — (24), кванторы каждый, любой, всякий можно
заменить квантором всеобщности (все) :
(22) Что касается общей работы, каждый (всякий, любой) будет
(все будут) выбирать деятельность по желанию.
(23) Любой (всякий, каждый) мальчик знает дом X.
(24) Страх овладел каждой (*всякой, *любой) клеточкой (всеми
клеточками) моего тела.
Что касается модальности высказывания, к уже сказанному
можно еще добавить, что: (а) каждый связан прежде всего с
модальностью высказывания; (б) всякий относится к конкретным
предметам, но только в определенных условиях, при общности и
неконкретизации высказывания в целом. Например, Всякому
свое, всякий, говорю, человек дает от себя какую-нибудь пользу
(М. Зощенко); (в) о лексеме любой было уже сказано в связи с
величиной, равной одному. Как отметила Селиверстова 1964,
поскольку выбираемость составляет главный признак этой
лексемы, она допустима только при множествах, состоящих из
неодинаковых предметов: в самом деле, как мы видим в примере (23),
выбираемость из множества и разнообразие его (множества)
действительно составляют главные черты этой лексемы.
СЕМАНТИКА МЕСТОИМЕНИЯ КАКОЙ-НИБУДЬ
Из всех нереферентных показателей семантика местоимения
какой-нибудь является самой разнообразной и сложной. Поэтому
ему в настоящей статье уделяется особое внимание и оно
заслуживает отдельного анализа. Местоимением какой-нибудь занимались,
504

особенно в последние годы, логики и лингвисты, которые
рассматривали его функциональные свойства с разных точек зрения: в
сопоставлении с другими местоимениями, чаще всего с какой-
то (Шелякин 1978; Кобозева 1981), с любой и все
(Селиверстова 1964; Шелякин 1978) и с соответствующими
единицами в других языках (Gladrow 1979; Birkenmaier 1979 —
по отношению к немецкому языку, Гак 1975 — по отношению к
французскому), или как квантор с разными семантическими и
функциональными характеристиками (Падучева 19746).
Чтобы определить функции и значение слова какой-нибудь,
нужно считаться со всеми элементами высказывания,
относящимися к нему, — в частности, с модальностью, с его местом в
высказывании (синтагматической позицией) и с логическим
ударением. В связи с этими элементами функция слова какой-нибудь
может быть чисто стилистической (лексической, со значением
«обыкновенного») или семантически значимой. Сравним
примеры (25) —(28):
(25) И когда какая-нибудь сгорбленная над дверями фигура
вырастала вместе со своей шаткою тенью под... фонарем...
(И. Бунин).
(26) Спойте нам какой-нибудь романс или песенку (А. Н.
Островский) .
(27) И господа пейзажисты... должны иметь какие-нибудь
убеждения на этот счет (А. П. Чехов).
(28) Он отверг ее любовь для какой-нибудь Акульки (А. /7.
Чехов).
В (25) и в (26) слово какой-нибудь не акцентировано, и его
функция связана со способом (повторением) действия (25) и с
модальностью высказывания (императивом), которая не
исключает возможности выбора. В (27) ударение на местоимении
свидетельствует о его семантической независимости и вместе с тем
показывает, что оно не квантор, а лексема. В (28) какой-нибудь —
лексическая единица со значением «обыкновенный».
Итак, слово какой-нибудь имеет две главные функции: кван-
торную и лексическую. Анализируя кванторную функцию, мы
будем обращать внимание на те же самые величины, о которых
было уже сказано в связи с другими кванторами. Лексема какой-
нибудь относится к множеству М, составленному из m
неодинаковых элементов х. Она встречается в высказываниях двух типов:
(а) содержащих вопрос о существовании х\
(б) предполагающих, что х существует, при (k>1), когда
невозможно идентифицировать его в множестве М.
Рассмотрим подробнее (а) и (б):
(а) Говорящего интересует существование предмета,
участвующего в данном действии. На этот вопрос возможны ответы типа
505

«да/нет», «не знаю»; ударение фразы —на сказуемом (см. (29)
и (30)):
(29) — А англичанин тут был какой-нибудь вместе с вами?
— Нет, не был (Ф. М. Достоевский).
(30) — А вот ммм... у него в доме бывали какие-нибудь
знаменитости? Вы не знаете?
— Не знаю (Тексты из кн. «Русская разговорная речь»).
Конечно, данный случай нельзя смешивать с теми вопросами,
где существование элемента х подразумевается, но неизвестно его
отношение к действующему лицу, что и составляет предмет
вопроса.
(31) В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом?
(М. А. Булгаков).
(б) Что касается второго типа, квантор какой-нибудь может
относиться к прошлому или к будущему, выражая разные
отношения действующего лица или говорящего к квантифицируемым
предметам. В частности, он может сопровождать повторение
действия в прошлом или характеризовать выбираемость или
необходимость в будущем. Такие соотношения оказываются ясными при
сопоставлении примеров (32) — (35):
(32) ...Просит по возможности скорей пристроить их по
знакомству в какой-нибудь журнал или в газету (М. Зощенко).
(33) Это писал француз..., человек..., не признающий ничего
нефранцузского... и даже способный рассердиться за то, что
есть какой-нибудь другой город, у которого своя история
(Ф. М. Достоевский).
(34) Но требуется же какое-нибудь доказательство (М. А.
Булгаков) .
(35) Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему
под нос бумаги (Н. В. Гоголь).
В (32) и (33), где существование множества предполагается,
главный признак — возможность выбора, в будущем или в
прошлом. В обоих случаях в какой-нибудь имплицитно содержится
эта возможность, которая часто выражается союзом или (см.
(32)). По словам Селиверстовой (Селиверстова 1964, 84),
союз или «показывает, что денотаты всех членов предложения,
которые он связывает, могут качественно участвовать в событии, но
количественно будет участвовать только один, или по крайней
мере один» 16. Когда событие уже состоялось, какой-нибудь,
подразумевая, что «количество объектов, качественно
соответствующих участвующим, больше количества участвующих» (там же,
85), указывает, что участвующий в событии может меняться (ср.
пример (25)).
Иными словами, какой-нибудь указывает на
нефиксированность элемента (или на то, что для говорящего несущественно его
выделение) в разнообразном множестве, и слово или —- эксплицит-
506

ное или нет — подразумевает единичность выбора. В этом и
состоит, по словам Шелякина (ср. примечание 12),отличие
какой-нибудь от любой, которое имплицирует соединительное отношение
(типа и ... и): Наверное, кто-нибудь из студентов знает это
(то есть один, нефиксированный студент); Наверное, любой
студент знает это (то есть все) (примеры из Шеляк.ин 1978).
Как уже отмечалось, понятие нефиксированности нельзя
путать с тем, что говорящему неизвестен конкретный участник
действия. В (36) это соотношение явно подчеркнуто наличием двух
местоимений: первое связано с утверждением о существовании
определенного предмета, второе — с выбираемостью конкретного
предмета.
(36) Даже само общество заключает в себе какую-то потребность
выдвинуть из среды... какую-нибудь исключительную
личность (Ф. М. Достоевский).
С точки зрения модальности предложения, то есть реальности/
нереальности действия, к которому относится квантифицируемый
предмет, значение лексемы какой-нибудь также всегда
нефиксированное.
Это не исключает того, что, в общем, мир реальности
характеризуется такими единицами, которые не совпадают с единицами
мира нереального. Имя, представляющее выдуманный или
предполагаемый предмет, при таких словах, как словно, допустим,
наверное, в большинстве случаев сопровождается квантором
какой-нибудь ((37) и (38)).
(37) Словно проказник какой-нибудь насыпал ему резаной
щетины в постель (Ф. М. Достоевский).
(38) Полагая, что мой убийца надзирал за мною из какого-нибудь
скрытого места, я осмотрел свои раны (А. С. Пушкин).
Но и эти употребления относятся не столько к модальности
действия, сколько к выбираемости данного предмета из
множества и, в конце концов, к тому, что говорящему безразлично, кто
участвует в действии. Многочисленные примеры показывают, что
это понятие не обязательно связано с наличием модальных слов:
выбираемость со стороны действующего лица и несущественность
для говорящего могут имплицитно присутствовать в самом
высказывании:
(39) Я уверен, что летом он ходит непременно в каких-нибудь
цветных плюнелевых ботиночках (Ф. М. Достоевский).
(40) Старичок вдруг почувствовал, что Nicolas, вместо того чтобы
прошептать ему какой-нибудь интересный секрет...
(Ф.М.Достоевский) .
Когда действие, связанное с квантифицируемым предметом, не
гипотетично, какой-нибудь возможно только при его
повторяемости:
507

(41) Я вставал рано, с рассветом, и тотчас же принимался за
какую-нибудь работу (А. П. Чехов).
(42) Когда... в какой-нибудь статье запрещалась плотская
любовь, то это было для него ясно (А. П. Чехов).
Итак, значения квантора какой-нибудь можно вывести из
следующих двух отношений:
(а) Выделение одного предмета из множества.
(б) Безразличие говорящего к предмету, конкретно
участвующему в действии. Говорящего в этом случае интересует конно-
тативный статус предмета, не денотативный.
Как мы уже отметили, не всегда какой-нибудь имеет функцию
квантора. Если мы сравним два следующих предложения: Он
сказал, что получил это письмо от какого-нибудь студента
первого курса и Он сказал, что получил это письмо от
какого-нибудь глупца — мы сразу видим, что только в первом
предложении слово какой-нибудь характеризуется двумя вышеуказанными
отношениями. Второе предложение выражает скорее суждение
говорящего об авторе письма: слово глупец выходит из
невысказанной предикации и не соотносится ни с каким множеством.
В данном случае какой-нибудь выступает как независимая
лексема, имеющая значение 'обыкновенный', 'ничем не
замечательный', и поэтому она выражает субъективное (здесь отрицательное)
отношение говорящего к предмету. В итальянском языке она
переводится словами qualunque, qualsiasi, являющимися в свою
очередь тоже кванторами, выступающими в некванторной функции
(ср. (43) и (44)).
(43) Это письмо я получила вчера... я тотчас же и сама поняла,
что от какого-нибудь глупца (Ф. М. Достоевский).
'Questa lettera l'ho ricevuta ieri... Ho capito subito anch'io che
era di qualche imbecille\
(44) — А здесь — ну, что это, право? — какой-нибудь мерзавец,
мужик, которого бы я в переднюю не пустил... У меня жена
и дети всякий день в театре. А здесь... развалился с
сапогами, зевает или ковыряет в зубах — ну, что это, право?
(Н. В. Гоголь)
'Invece questo, ma che cos'e davvero? — un farabulto
qualunque, un contadinaccio che io non avrei lasciato entrare in an-
ticamera... Mia moglie e i bambini vanno ogni giorno a teatro.
Ma questo qui... si sdraia con gli stivali sulla sedia, sbadi-
glia...\
Какой-нибудь в функции независимой лексемы можно
встретить и при именах, обозначающих конкретный предмет, когда они
выступают не в прямом смысле, то есть выражают суждение
говорящего, как в примере (45):
(45) Ах, ты, голова, голова! ведь и утерпеть-то не можешь ты,
чтоб не провраться, как мальчишка какой-нибудь, канцеля-
508

рист какой-нибудь, как бесчиновная дрянь какая-нибудь,
тряпка (Ф. М. Достоевский),
где такие слова, как мальчишка, канцелярист, бесчиновная дрянь
выступают в переносном значении, в метафоре.
В свою очередь какой-нибудь как независимая лексема имеет
немало характеристик, сближающих ее с другими
прилагательными.
Когда говорящий хочет эмфатически подчеркнуть свое
суждение, какой-нибудь в синтагме может располагаться за именем:
с квантором то же самое может происходить только в немногих
ситуациях разговорной речи.
В следующих предложениях какой-нибудь выступает в другой
некванторной функции:
(46) Может быть, это был какой-нибудь дурной человек?
(Н. М. Карамзин)
(47) Она что же, все время впереди бегала? Она дух
какой-нибудь был (Тексты из кн. «Русская разговорная речь»).
Особенно в диалогической и разговорной речи какой-нибудь
в предикативной позиции смягчает суждение говорящего, придает
речи характер непринужденности, а предмету или лицу, о котором
идет речь, — некоторую незначительность. В данном случае
расположение местоимения перед именем в предикативной функции
или за ним не имеет значения.
О том, что слово какой-нибудь в некванторной функции ведет
себя как обыкновенное прилагательное, свидетельствует и то, что
оно может присоединяться к словам, выражающим определенные
дескрипции, и к именам собственным. В примере (48) переход от
квантора к лексеме является особенно очевидным. В примере (49)
какой-нибудь выступает как независимое прилагательное в
значении 'незначительный', подтверждаемом дальнейшими
повторениями того же самого слова: эдакий какой-нибудь, то есть
инвалидный капитан Копейкин, вдруг какой-нибудь эдакий,
можете представить себе, Невский проспект, или там эдакая ка-
кая-нибудь Литейная.
(48) А бывало, как придет какая-нибудь телеграмма с
иностранным названием, так товарищ Крылышкин, нимало не
растерявшись, идет до какого-нибудь столика, до какой-нибудь
там дверцы, до какой-нибудь Веры Ивановны (М. Зощенко).
(49) Ну, тогда еще не сделано было насчет раненых никаких,
знаете, эдаких распоряжений; этот какой-нибудь
инвалидный капитал был уже здесь заведен, можете представить
себе, в некотором роде, гораздо после (Н. В. Гоголь).
В (49) какой-нибудь звучит как «сема качественной
характеристики незначительности и количественной ограниченности»
(Шелякин 1978, 13).
509

Проанализировав употребление неопределенного местоимения
какой-нибудь в семантической и лексической функциях, мы
пришли к выводу, что оно зависит прежде всего от плана целого
высказывания.
Если какой-нибудь относится к предметам, конкретно
участвующим (или участвовавшим) в действии, его можно принимать
как квантор только тогда, когда действие многократное. При
однократном действии квантор сочетается только с нереальным
действием (нужным, возможным, желаемым или будущим) в
повествовательных или вопросительных высказываниях.
В некванторной функции какой-нибудь смягчает суждение (в
предикативной позиции) или ведет себя как имя прилагательное.
Несмотря на это, слово какой-нибудь остается всегда лексемой
особенного типа, а его употребление ограничено рамками данных
случаев, то есть оно не может просто так заменять имена
прилагательные типа обыкновенный, незначительный: этому
препятствует его первичная семантическая функция квантора.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Словом «показатель» мы передаем здесь то, что Куайн (Quine 1960)
называл indicator word (shifter — у Якобсона (Jakobson 1957); см. также
Иванов 1979), лексемы, функции которых можно определить только в
коммуникативной ситуации (речевом акте).
2 Ср. Birkenmaier 1979; Gladrow 1979; Giusti 1982.
3 По словам В. Г. Гака, ситуация — это «совокупность элементов,
присутствующих в сознании говорящего в объективной действительности в момент
„сказывания" и обусловливающих в определенной мере отбор языковых элементов
при формировании самого высказывания» (Гак 1973, 358).
4 По мнению О. Даля (Dahl 1975, 102), генерализация (nomic statement)
встречается в двух разных вариантах: описательная (по отношению к
физическим, природным явлениям) и нормативная (касательно обычаев, нравов, и т. д.).
5 О функциях артикля в традиционной и новой линвгистике см. Кramskу
1972. Со своей стороны специалисты по лингвистике текста не раз пытались дать
самому артиклю чисто прагматическую интерпретацию. «Артикль,—пишет Райтер
(Reiter 1977, 363), — имеет только коммуникативную функцию .... Ничего
общего не имеет он с оппозицией „класс/член"».
6 При слабой неопределенности говорящий знает, что данный предмет
существует, но не может назвать его точно, или ничего не знает о нем, или считает
ненужным его уточнять. При сильной неопределенности говорящий утверждает,
что предмет существует, но ничего не может сказать о его участии в действии
(Падучева 1979).
7 Говоря о разных значениях лексемы один и какой-то, В. Г. Гак (Гак
1975, 41) отметил, что один предполагает, что «предмет может быть известен
говорящему, но он не считает нужным его уточнить»; «местоимение какой-то
указывает на неизвестность предмета для говорящего, на ненужность конкретной
информации о предмете».
8 В этом, как и в дальнейших примерах, курсив мой. — Ф. Д.
9 Отличая это чисто логическое определение от лингвистического понятия,
Ломтев называл их «квантитативами» (Ломтев 1979, 153).
10 В одной из первых работ, посвященных неопределенным местоимениям,
Галкина-Федорук (1966, 113) задавалась вопросом: в какой степени син-
510

таксические модели языка влияют на категорию
«определенность/неопределенность» и в какой степени категории мысли становятся прагматическими
категориями. Ясно, что при влиянии этих моделей на грамматические формы категории
мысли превращаются в прагматические.
11 В (lib) роль местоимения не касается данного/нового в высказывании.
Здесь интродуктивную функцию имеет порядок слов: Сказуемое — Подлежащее.
О роли порядка слов, связанного с интонацией и с фразовым ударением, писали
такие авторы, как В. Матезиус (Mathesius 1941), К. Л. Эбелинг (Ebeling
1959), А. В. Исаченко (Исаченко 1967), И. И. Ковтунова (Ковтунова
1976) и за последние годы В. Гладров (Gladrow 1979) и В. Биркенмачер
(Birkenmaier 1979). Особенно богатой является традиция Матезиуса в
исследованиях об актуальном членении предложения у лингвистов Пражской
лингвистической школы (см. Адамец 1966).
12 Именно это разнообразие гарантирует выбор. Поэтому такое
употребление местоимения какой-нибудь имеется только при именах, называющих
разнообразные (дифференцированные) предметы.
13 Как указывает Шелякин (Шелякин 1978, 11), именно в
субъективности выбора лежит разница между какой-нибудь и любой: «Разница между ними
заключается в том, что любой подчеркивает субъективность предназначенного
выбора элемента из множества, а -нибудь — объективную разнородность
элементов, предназначенных для выбора, и несущественность их для говорящего
в качестве отдельных участников события».
14 Однако можно сказать Спроси у какого-нибудь из мальчиков, он даст тебе
подходящий ответ, потому что в данном случае множество эксплицируется, хотя
и в катафорной позиции.
15 Некоторый, как и какой-нибудь, может принимать значение семантически
независимой лексемы: Это материя длинная, и, чтобы бросить на нее некоторый
свет, заранее скажу... (Н. Аксаков) ; Конные наряды, которые эту очередь и при-
вели в некоторый порядок... (М. А. Булгаков); Лучше отложим, ...когда маска
спадает с некоторых лиц (Ф. М. Достоевский).
16 Селиверстова в той же работе отметила, что слова с частицей -нибудь
могут использоваться, когда у говорящего нет достаточных сведений об
участвующих в событии, «но только при условии, когда утверждение об
осуществлении события делается лишь с определенной степенью вероятности». Высказывания
этого типа характеризуются такими словами, как может быть, наверно, вероятно,
и так далее: Вероятно, в Анне было что-нибудь особенное, потому что Бетси
тотчас заметила это (Л. Н. Толстой) (пример Селиверстовой).
Источники примеров:
Булгаков М. Романы (Мастер и Маргарита). М., 1973.
Бунин И. А. Рассказы (1892—1902). — Собр. соч. в 5 т. М., 1956.
Гоголь Н. В. Мертвые души. Театральный разъезд. Шинель. — Собр. соч. в
5 т. М., 1959.
Gogol N. V. Tutto il teatre e Le animo morte. Milano, 1963.
Достоевский Ф. M. Бесы. Двойник. Зубоскал. Петербургская летопись (1845—
1847). —Поли. собр. соч. в 30 т. М., 1972—1978.
Dostojevski F. M. I demon i. Firenze, 1963.
Зощенко M. Рассказы. Л., 1931.
Карамзин М. Н. Бедная Лиза. М., 1963.
Пушкин А. С. Джон Тернер. — Собр. соч. в 10 т., т. VII. М., 1964.
Русская разговорная речь. Тексты. М., 1978.
Трифонов Ю. Обмен. М., 1978.
Чехов А. П. Повести и рассказы. — Собр. соч. в 12 т. М., 1954—1957.
Шаша Л. Сова появляется днем. — «Иностранная литература», 1962, № 9.
Sciascia L. Il giorno delia civetta. Torino, 1961.

Квета Кожевникова
<0 СМЫСЛОВОМ СТРОЕНИИ СПОНТАННОЙ УСТНОЙ РЕЧИ)
ЛИНЕЙНОЕ ПОСТРОЕНИЕ РЕЧИ
И НЕЛИНЕЙНОЕ ФОРМИРОВАНИЕ СОДЕРЖАНИЯ
Характерной чертой спонтанной устной речи является
неравномерное, колеблющееся сжатие и неравномерное
логическое структурирование сообщаемого содержания.
В один контекстный ряд могут выстраиваться смысловые
сегменты с недостаточной информативностью и сегменты, богатые
информацией; лаконичность, сжатость выражения может
чередоваться с расплывчатостью, дублированием, излишней
модификацией одного и того же; в неодинаковой степени обычно проводится
и логическая организованность и выражение логических связей
между отдельными элементами содержания.
Все эти явления можно легко проследить и в плане
выражения как реплик большого объема, так и в отдельных их сегментах
и в кратких репликах. Они вытекают, в первую очередь, из
необходимости синхронизировать процесс мышления с процессом
вербализации, из необходимости постоянно регистрировать
меняющиеся ситуативные стимулы и реакции и стимулы собеседников.
Особенно показательно построение длинных реплик: чем
импульсивнее возникает высказывание, чем больше оно
мотивировано внезапно появившейся в мысли говорящего ассоциацией,
тем меньше обычно говорящий — при всех индивидуальных
различиях— способен провести иерархизацию важности сообщаемых
фактов и их взаимосвязей, найти наиболее устраивающий его
коррелят мысли, элиминировать несущественное, логически соотнести
элементы содержания и выразить эту логическую соотнесенность.
С другой стороны, конденсация и упорядоченность содержания и
не нужна, недостаток ее не ощущается как помеха для понимания.
Пример:
А. А что вот/у нас в Манховке как/день железнодорожника.
У нас такой/самый самый популярный праздник у нас в поселке/
у нас поселок железнодорожный/и вот день железнодорожника
Квета Кожевникова. Линейное построение речи и нелинейное
формирование содержания. Вариативность подхода говорящего к содержанию. — Из кн.
«Спонтанная устная речь в эпической прозе», Acta Universitatis Carolinae. Philo-
logica. Monographia. XXXII. Universita Karlova, Praha, 1970, str. 29—41.
512

всегда отмечают как самый крупный праздник/почти как Первое
мая. И/такая традиция существует. В этот день/устраивают
конкурс на лучший букет.
Характерно, что в таких случаях трудно привести
«письменный», отвечающий литературной норме, эквивалент. Ведь
аналогичное сообщение, организованное, допустим, таким образом:
У нас в Манховке в день железнодорожника — он отмечается как
самый крупный праздник, потому что Манховка железнодороэюный
поселок — устраивают традиционный конкурс на лучший букет
вполне возможно и допустимо и в спонтанной устной речи.
Разница сводится к тому, что первый тип построения — результат
формирования речи в процессе несколько хаотически
развертывающейся мысли, не способной не только поставить в ясную
логическую связь отдельные элементы содержания, но и провести
отбор и целесообразную редукцию их; второй тип отражает мысль
более упорядоченную, «обузданную» во всех отношениях.
Вообще стремление сопоставить спонтанную устную речь с
письменной по линии эквивалентности построения может вести
исследователя по ложному пути. Условия устной коммуникации
оказывают ведь влияние не только на выбор отдельных
лексических средств и синтаксическое оформление отдельных сегментов
речи, но прежде всего на общее построение плана содержания и
его подачи. Рассмотрим с этой точки зрения отрывок диалога,
образующий относительно замкнутый контекст. Пример взят из
беседы о фильме «Неотправленное письмо», говорящий А отстаивает
в нем право создателя кинокартины на применение специфических
художественных приемов:
А: Нет/вот интересная штука/вы это наверно подмечали у
себя/и у всех других. Абсолютное большинство людей/абсолютное
большинство людей/скажем совершенно спокойно соглашается/
что музыка это вещь сложная/что понимать ее надо самому
учиться и надо там разбираться и прочее. Но вот тоже абсолют-
но —
Б: А про кино не говорят\ что нужно понимать?
А: Да/а вот кино/они там скажут/картина/ну так/я же ее
вижу/господи бог/это плохо/другое там/березы там кивают
Начало первой реплики вот интересная штука свидетельствует
о том, что говорящий знает, какую мысль он собирается
высказать, это обобщающий коррелят исходного пункта мысли,
выполняющий по отношению к адресату функцию экспозиции,
направляющей внимание на последующее сообщение, а по отношению к
говорящему функцию препаратива, позволяющего подготовить
продолжение речи. Такие экспозиции характерны для
инициальных частей связных реплик, приносящих новое в сопоставлении с
предыдущим содержание или направление мысли. Следующие
сегменты вы это наверно подмечали у себя/и у всех других можно
1/217 Зак 108
513

рассматривать как уточнение и развертывание исходного пункта,
но и как предвосхищение дальнейшего элемента содержания
абсолютное большинство людей. Они построены относительно
самостоятельно (это означает здесь то же явление, как и в
предшествующем штука). Затем следует изложение собственного ядра мысли.
По некоторым деталям видно, что говорящий обдумывает план
содержания и план выражения одновременно с реализацией речи:
повторение 1 абсолютное большинство людей можно рассматривать
как подчеркивание, но его мотивировкой может быть и
необходимость подготовки следующей схемы плана выражения или
индивидуальный речевой навык; лексические сигналы скажем... надо
там разбираться и прочее указывают на поиски отдельных
выражений. Затем говорящий А перебивается собеседником, уже
угадавшим высказываемую мысль, но выразившим ее в другой схеме
выражения, отличной от схемы, намеченной первым говорящим. На
этот перебив говорящий А реагирует, возвращаясь к своей
исходной схеме содержания, но отказывается от первично намеченной
схемы выражения, принимает речевую инициативу собеседника Б
(см. выделение А вот кино), а затем по-новому разрешает
передачу содержания, переходя от задуманного, но не нужного больше
обобщения к конкретной иллюстрации. Новой подаче содержания
соответствует и раздробление плана выражения на небольшие
сегменты, связанные по содержанию, но в языковом отношении
построенные независимо друг от друга.
На основании этого анализа можно попытаться, весьма
условно, конечно, наметить модель формирования речи говорящего А:
появление недифференцированной, только в общих чертах ясной
схемы содержания, предвосхищение некоторых элементов
содержания 2, поэтапное, но неровное его выяснение, проявляющееся
то в постепенном, прогрессивном развертывании его, то в
регрессивной доработке и добавочной детализации его. К общей схеме
содержания подбираются отдельные схемы выражения, которые
в свою очередь реализуются то плавно, без каких-либо
неровностей, то с перерывами, внутренним взаимоперекрытием и
попутными частными изменениями деталей. В результате речь состоит
из сегментов с большой амплитудой информативной
ценности3 и с разной степенью автономности
построения (см. подробнее Kozevnikova 1968).
В этом явлении ярче всего отражается напряжение между
линейностью реализации речи и нелинейным характером
формирования ее содержания и отдельных составных частей плана
выражения, которые, в свою очередь, также подчинены разным
закономерностям своего формирования и по-разному соотносятся
с планом содержания. Поэтому спонтанные устные высказывания
часто отличаются асимметричностью взаимоотношения плана
содержания и плана выражения и асимметричностью отдель-
514

ных компонентов плана выражения (синтаксического,
лексического, звукового), но эта асимметричность не обязательна, она может
чередоваться и с общей или частной симметрией. В качестве
иллюстрации приведем пример звукового сегментирования
спонтанной устной речи4: оно часто отвечает не требованиям
синтагматического членения, а степени выяснения схем содержания и схем
выражения говорящими, степени синхронизации этих схем и
физической способности говорящего произносить речевые отрезки
разной длины. Члены одного синтагматического целого могут
поэтому выступать в виде самостоятельных звуковых сегментов,
отделенных паузами:
А: Такой довольно редкий случай/гм собака находит/за/час —
^*
значит всего/два раза по полчаса дается — находит за час что-то
восемь или двенадцать белок,
А: ...после полутора/сезонов/ночных репетиций мы были очень/
бледными истощенными и так далее и так далее и так далее.
С другой стороны, в один звуковой сегмент между паузами
могут объединяться самостоятельные смысловые целые, не
зависящие друг от друга, причем даже без особого интонационного
подчеркивания, на одном тоне (знак • обозначает синтаксическую и
смысловую границу, знак «/» тесную синтаксическую связь) :
А: ...скоро уже будет двухсотое представление «Третьего же-
лания»/это совсем может быть другой спектакль нежели тот
который был здесь i я видел фильм/«Третье желание»/у нас со*
всем другой спектакль/у нас скорее такой хулиганский водевиль —
гм нежели поэтическая сказка.
А: А вот недавно значит по поводу/разгорелся спор о том/
японская ли это улыбка \ говорят он улыбался японской
улыбкой — на все зубы.
То же самое касается и синтаксически независимо
построенных схем выражения, входящих в одну объединяющую их схему
содержания. Они могут оказаться отделенными паузами: А: Может
быть ты когда-нибудь слышала/такая тема/ее Римский-Корсаков
немножко правда в видоизмененном виде—, но могут
реализоваться и в непрерывном потоке речи: А: Ты слышала ] такой
дирижер /Отто Клемпере/нет?; А: (речь идет о городе Таллине) Он/
более цельный/это понимаете средневековая крепость... у него
выход к морю i очень выгодное положение/понимаете такое
стратегически-географическое : так как это было напротив Хельсин*
ки : вход в Финский залив/вот/и великолепно выглядит...
Такого рода примеров, по-разному модифицированных, можно
было бы привести сотни. Трудность изучения их заключается в
практической невозможности соотнести объемные и слишком
разрозненные тексты с их конкретными коммуникативными целями и
условиями. Тем не менее ясно, что некоторые особенности спонтан-
V»17»
515

ной устной коммуникации выявляются только при анализе
обширных контекстов и объяснимы речевым поведением говорящих на
протяжении всей коммуникации, а не только какого-нибудь одного
момента.
Неравномерное сжатие и в неодинаковой степени проведенная
иерархизация взаимосвязанности содержания вполне закономерно
присуща также кратким репликам и отдельным
сегментам длинных реплик.
Интерес представляет прежде всего неравномерное сжатие
содержания, отражающееся в характере вербальных
коррелятов компонентов содержания. В этой области, однако, особенно
трудно и даже невозможно отделить проблематику узкого
контекста от контекста большего объема, так же как и характер
самого содержания от характера его вербальных коррелятов.
Недостаток сжатия связан прежде всего с постепенным
выяснением содержания и с поисками подходящего словесного
оформления:
а) В речи могут появляться разные препаративные повторы,
напр.: шифон требует — требует — требует — порхания или другие
препаративы типа значит, вот, в общем и т. д., а затем и
предварительные замены с препаративной функцией, ведущие к
распределению одной схемы выражения на несколько относительно
самостоятельных сегментов и к лексическим повторам:
А: Он один был из всей стаи такой вот. Такой самый
развитой, что ли. —
А: Вот ты бы здесь/в этом/у пионеров организовал бы
чего-нибудь.—
А: А просто смотрит природу таким значит глазом таким/
что ли таким оловянным глазом смотрит.
б) Выяснение содержания может, конечно, принять и форму
перечня разных близких по значению лексических средств, на
основании которых адресату становится ясным, что приблизительно
говорящий имел в виду:
А: Великолепный фильм/тонкий. Продумано все Павлуша до
последней детали. Великолепно просто пом- просто помпа
понимаешь сделано э-э роскошно щедро. —
А: Вспомни какое там/понимаешь благородное/такое сильное
звучание/оптимистическое звучание фильма.
в) Конкретное мышление, конкретное представление об
описываемой действительности или фактах заставляют часто
говорящего отдавать предпочтение описательному, перифрастическому
выражению перед родовым понятием или другим более «сжатым»
наименованием:
...вообще здесь вкусно то что готовят из теста — то есть
мучное; ...с нами рядом живет/он... — то есть наш сосед; с
точки зрения людей которые делали этот фильм...—
516

тo есть создателей картины; ...(речь идет о магнитофоне) кому-то
он мешает/может даже потому что он просто не /не знает какую
кнопку какую ручку крутить/вот... — то есть не знает,
как с ним обращаться, не знает техники; Вот/а она /значит/едет
29-го/30-го там будет/1-го 2-го 3-го 4-го/а 6-го ей кажется на
работу. — то есть от 30-го до 4-го там будет.
г) Если же говорящий чувствует, что употребленное им
выражение недостаточно точно характеризует явление, которое он
имеет в виду, то он может для достижения большей наглядности
приводить разные обстоятельства, сопровождающие это явление:
А: ...она начинала рыть землю чтоб дорыться до воды знаете
как это собаки делают/...
д) Конкретность мышления и недостаточная способность
обуздать мысль и подчинить ее одной коммуникативной цели
отражается часто в приведении излишних деталей, не связанных с
основным направлением мысли:
А: ...он как раз в это время был на охоте/квартира у него была
пустая и мы значит две недели были у него на квартире у него
маленькая такая квартира. Ну у нас был совершенно
охотничий вид и вид/дикий надо сказать/у гсасно дикий/так что
мы публику мы очень шокировали/там в Риге...
А: Если бы писали об этом/я бы прочитал. Б: Об этом писали
вот в последнем номере «Футбола» который мне Борис
Федорович приносил.
С другой стороны, в спонтанной устной речи наблюдаются и
специфические способы сжатия содержания, связанные,
например, с возможностью включать в высказывания имплицитное
содержание. С этой точки зрения, например, реплики Дай посмотрю
интересно (о книге) или Можно я выключу надоело (о
телепрограмме) представляют, собственно, своеобразную концентрацию
сравнительно обширной информации в минимуме вербальных
знаков.
Такое же сжатие представляют и некоторые
словообразовательные приемы, например, концентрация разных сложных
признаков предмета в одно прилагательное: ...я в очень тяжелой
палате лежал (то есть в палате для тяжело больных) ; ...все наши
французские снимки (то есть снимки, снятые во Франции)
(Земская 1968, 65) и т. д. Все эти явления, заслуживающие
внимания, лишь подтверждают, что изучение спонтанной устной
речи не может обойтись без учета сложных взаимоотношений
между характером самого содержания, его укладыванием в схемы
разного объема и линейной его реализацией с параллельным
симметричным и асимметричным применением средств разных
языковых планов.
Неравномерно проведенное логическое структурирование и ие-
рархизация отдельных элементов содержания имеет также свои
17 Зак. 108
517

специфические проявления, затрагивающие не только большие
связные контексты, но и контексты узкие — краткие реплики и
сегменты длинных. Предвосхищение элементов содержания,
постепенное прогрессивное развертывание и регрессивная доработка
его образуют и здесь психический фон, оказывающий влияние на
языковую организацию сообщения, в данном случае на принципы
расположения, во многом аналогичные принципам расположения
элементов содержания в больших контекстных целых.
С первого взгляда заметна тенденция выдвигать в
препозиции или начинать с того, что по разным причинам
представляется говорящему наиболее важным, что является для него
исходным пунктом мысли, или же что быстрее всего дает
информацию о цели сообщения и направляет внимание адресата
на нее5. Соответственно этому постпозиции или финальные
позиции могут занимать менее ценные в коммуникативном отношении
компоненты или же компоненты, появившиеся в мысли
говорящего в виде дополнительной ассоциации. Эта общая тенденция
действует с разной силой в зависимости от конкретных
коммуникативных условий и принимает разные конкретные формы.
Исследователями отмечается, например, широкое
распространение инициального положения темы или ремы высказывания,
чаще всего в форме именительного падежа, и связанное с ним
стремление темы или ремы к формальной независимости
от остальной части высказывания (в виде интонационного
отделения, анафорического строения и т. п. (Ср. Лаптева 1968, 34)).
Так называемый «именительный темы» особенно бытует в
вопросительных репликах типа: Время не скажете? — Люда как она
дома? А дверь у вас занавеска?6, причем компоненты, входящие
в состав именительного темы, часто расположены по принципу
информативной важности.
Те же принципы действуют и в области атрибутивных
отношений. Например, позиция определения может вытекать то из
индивидуально осознаваемой его коммуникативной второстепенно-
сти (Там такие эполетки были серебряные. — Дай мне
кастрюле чку коричневую), то из желания выдвинуть
признак предмета (Почему ты не сшила вечернее себе платье?),
то просто из следования ходу мыслей (Ой ребята/а меня черт
дернул впервые новые надеть босоножки эти без
задников немецкие)7.
Крайним проявлением этой тенденции можно считать
помещение семантически неполнозначных, большей частью
«грамматических» средств к концу высказываний или в
постпозицию: Возвращались с работы ночью когда/весь
Чиланзар был освещен. — Людочка видишь свою дверь покрасила как.
Сюда же относится и частная серединная позиция выражений,
обычно занимающих финальное положение, а именно, вопроситель-
518

ных сигналов да, нет: А берега Волги лесистые /нет? /за Горьким.
Он ушел/да?/на работу.) (См. Kafkova 1965, 85; Лаптева
1966а, 58).
Изучение этой интереснейшей области, однако, также связано
с множеством затруднений. Достаточно указать, как трудно
отличить сознательное употребление конструкции с обособлением,
преднамеренный вынос темы или ремы в начальную позицию от
поэтапного построения этой конструкции, соответствующего ходу
мысли. Точно так же часто невозможно провести границу между
финальным присоединением какого-то компонента по
дополнительной ассоциации и сознательным его переносом в конец
высказывания и т. д., так как даже сигналы звуковые, например отделение
паузой, нельзя считать релевантными. Кроме того, в некоторых
случаях определенный способ словорасположения начинает
становиться структурно определенным8, с характерными
формальными и звуковыми особенностями, так что воспроизведение таких
структурно определенных моделей (ср. информативные вопросы)
постепенно становится речевым автоматизмом.
На основании этих беглых наблюдений можно сделать
следующий вывод предварительного характера: в условиях спонтанной
устной коммуникации смысловые связи, создаваемые и
устанавливаемые на основании линейно возникающего контекста,
ситуативных и психических координат, звуковых оттенков и
неязыковых коммуникативных средств, вполне обеспечивают
взаимопонимание, что и является основной целью
коммуникации. Поэтому говорящие могут при построении своей речи
проводить иерархизацию отдельных ее компонентов по принципам
общеязыковым, напр., могут опираться на общие принципы
актуального членения, действующие во всех коммуникативных сферах,
однако эти принципы являются для них лишь одним из средств
сознательной иерархизации высказывания. Условия же устной
коммуникации позволяют прибегать и к другим способам органи-:
зации, подчиненным в основном ходу мысли говорящего.
ВАРИАТИВНОСТЬ ПОДХОДА ГОВОРЯЩЕГО К СООБЩАЕМОМУ СОДЕРЖАНИЮ
Психический фон, обусловливающий формирование речи,
связан, как уже указывалось, с постоянным учетом адресата. Этот
учет динамичен: если говорящий увлечен своими собственными
мыслями, он может на время отодвинуть адресата как бы на
задний план, однако коммуникативная ситуация никогда не позволяет
полностью исключить адресата из сознания. Точно так же
говорящий может на время «забыть про себя», но субъективное начало
его сознания то и дело берет верх. Таким образом, в сознании
говорящего возникает определенное противоречие между ним и
адресатом и противоречие между тяготением к прямому
проявлению субъекта и стремлением к объективности, осложненное еще
17*
519

колебанием между тенденцией к наглядности, конкретности, и
стремлением к обобщению. Все это отражается и в разном
подходе к сообщаемому содержанию, в вариативности личной и
временной перспектив сообщения и в разной степени его
интеллектуализации. Можно наметить следующие основные типы этой
вариативности, находящиеся в непосредственной связи с предметом речи
и характером вербальных коррелятов элементов содержания:
а) Если предмет речи — личный опыт говорящего, его личная
оценка какой-нибудь действительности, его собственные взгляды
на нее, то направленность сообщения на адресата может повлиять
на выбор перспективы «от адресата». Очевидно, что для внушения
своих идей адресату важно заставить его, хотя бы мысленно, войти
в положение говорящего. Простейший же прием, отвечающий
этому стремлению — переход к перспективе от адресата, т. е. ко
2-му лицу:
1. А: У меня что-то таков появилось в голове /такая мелодия/
и я как в лихорадке ходил/бубнил — бубнил ее/думаю/запомню
сукины/главное/хорошая чувствую мелодия/и сам как-то она вот
появилась/бубнил-бубнил полдня/и ничего не поделаешь/к вече-
ру-таки забыл/а записать/нет. Потом я помню характер
ее/бубнишь что-то похожее/но не то уже. Ну вот так.
2. А: Люблю такую—/ну действительно легкую музыку.
Но иногда/бывает такой доюаз/который я очень мне не
нравится. Я не люблю. Почему? Потому что стучит в голову/это
мешает д у мат ь/мешает вообще чувствовать/что-то такое.
То есть ничего не ощущаешь.
Выбор перспективы от 2-го лица, несмотря на то, что речь идет
о личных переживаниях говорящего, возможен только тогда,
когда характер сообщаемого позволяет говорящему предполагать,
что и адресат мог бы — в действительности или хотя бы
психически — переживать, думать, ощущать то же самое, что и говорящий.
В приведенных примерах переходы к перспективе от 2-го лица
связаны именно с таким предполагаемым отождествлением
адресата с говорящим: формы 2-го лица можно здесь считать
контактирующим средством, выполняющим функцию, похожую на
функцию эксплицитных апеллятивов, при помощи которых говорящий
попутно обращается к сознанию адресата, к его мыслительным
способностям, воображению и т. д. (таковы, например, формы
2-го лица глаголов восприятия — представляешь, знаешь,
понимаешь и т. п., употребление которых у некоторых говорящих может
превращаться в своего рода автоматизм, или во вспомогательные
препаративные средства. Примеры достаточно известны).
б) В рассуждениях, при развитии собственных взглядов
говорящие часто переходят от объективной подачи в перспективе от
3-го лица к более субъективной перспективе от 1-го или 2-го лица.
Примеры:
520

1. Если провести аналогию/хотя мы договорились не
пользоваться аналогией/но все-таки трудно без нее/обходиться/
учесть такое/возьми десятую симфонию/это ещепохлестче
будет по этой самой философии беспросветности что ли/похлестче
будет чем этот фильм. 2. Это был фильм антипсихологический
если так можно выразиться. Это был фильм/ну другого
масштаба/другого направления/и кстати поэтому-то и вышел из
таких обычных рамок. Он такой я в нем вижу такое
философское звучание.
Такое колебание между подходом к содержанию с позиции
говорящего, с возможной позиции адресата и с позиции «3-го лица»
можно также рассматривать в плане соотношения объективного,
обобщающего и абстрагирующего подхода к содержанию и
подхода субъективного сингуляризующего и конкретизирующего. Уже
Ш. Балли и вслед за ним Л. Шпитцер отмечали преобладание
субъективного, и, следовательно, и сингуляризирующего и
конкретизирующего начал в спонтанном устном общении. Очевидно, что
сдвиг личной позиции часто вызван именно переходом от
обобщения к индивидуализации и, следовательно, связан с самим
характером содержания. Напр., констатация факта или
какое-нибудь утверждение дополняется, доказывается или как бы
иллюстрируется единичным, конкретным, чаще всего личным опытом:
А: Нет нет/люпин тоже/какая-то культура/которую
выращивают в огромных количествах в колхозах. Вот я у тетушки
была/так там целые поля люпина.— А: Вот интересно/
вот у нас карикатуристы/вот особенно работают которые в
„Крокодиле" их как-то узнаешь по почерку. Вот я например
Н. всегд а от ли чу от Е.
в) В реакциях на услышанные сообщения говорящие могут
подходить к услышанному как к объективно данному, но могут
воспринимать его и как субъективное проявление партнера и
высказывать свою оценку услышанного посредством оценки партнера
в перспективе 2-го, а не 3-го лица.
Например: А: ...А ты бы фантастический рассказ или роман
на эту тему написал/а? Б: Чудак ты/Надо очень хорошо знато
физику. — А: А он в каком звании? Б: Ну что ты! Он ушел чуть
ли не простым солдатом.
г) При описании личных переживаний и приключений
наблюдаются часто и сдвиги временной перспективы: говорящий
отклоняется от перспективы, логичной с точки зрения актуального
момента времени, и переходит к перспективе настоящего времени.
Вот типичный пример:
А: ...Ну вот отъехали мы от берега/смотрю/по реке
плывет какое-то белое бревно. Я знаешь/никогда острым зрением не
отличался. Д у м а ю/черт/бревно/не бревно /на всякий случай
решил подплыть. Подплываю ближе/ и вижу/п лывет
521

огромная рыба/значит вверх пузом. Видно эти нижние плавники/
под жабрами р азд у вают с я/живая. Подъезжаю ближе /я
этому Николаеву говорю/смотри/какая рыба плывет. Мы
значит подплыл и/взяли его за жабры/видим/жив/он еще это/
рыба чуть живая. Перевернули на живот/с мот pu
м/держится на животе.
Мотивировка таких переходов связана, с одной стороны, с
желанием путем временной актуализации приблизить переживания
прошлого адресату, заставить его представить себе действия
прошлого как живой, поэтому актуально, «в данный момент»
протекающий факт, с другой стороны, тут играет роль психическое
возвращение говорящего к прошлому, вторичное переживание его,
ведущее невольно к сдвигу во времени9. Характерно, что формы
настоящего времени преобладают у экспозиций самого действия,
у глаголов с семантикой говорения и психических процессов:
думаю, вижу, говорю и т. д.
Итак, спонтанное устное общение отличается большой
динамичностью, неровностью в самом подходе к сообщаемому
содержанию: обобщение чередуется с единичностью, абстракция с
конкретностью, рефлексия и рассуждения сменяются наглядностью,
происходят сдвиги временных позиций и позиций личных — все это
в зависимости от коммуникативных условий, тематики и
индивидуальных способностей и склонностей говорящих. Такие сдвиги
способствуют опять-таки большей автономности языковой
организации отдельных сегментов высказываний, хотя эти сегменты
находятся в тесной смысловой связи и нередко по содержанию
частично перекрываются.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 О повторах или повторах с модификацией см. Chlupacova 1967,
Adamec 1962, 69.
2 Предвосхищение содержания, очевидно, не обязательно осознается
говорящим. Т. Слама-Казаку говорит в этой связи о мышлении, не доходящем до
сознания (pensee subliminale) (Slama-Cazacu 1961, 162).
3 Разумеется, и любое незаконченное сообщение отличается информативной
ценностью для адресата: оно либо прямо коммуникативно, либо является
симптомом чего-то (напр., неуверенности говорящего, его неосведомленности и т. д.).
4 Эта область пока почти полностью остается неизученной (из известных нам
работ звуковая характеристика учитывается только О. А. Лаптевой), хотя
важность ее для понимания процессов спонтанной устной речи неоспорима. Даже
весьма беглые наблюдения подтверждают, что роль звуковых средств далеко не
такая, как обычно принято думать. Широко распространено, например, мнение о
том, что звуковые средства, в частности интонация и сегментация, компенсируют
недостаточную синтаксическую обработку высказываний, подсказывая адресату
смысловые связи и соотнесенность отдельных частей высказывания. Это мнение
явно нуждается в уточнении. Приводимые нами примеры ясно свидетельствуют
о том, что при восприятии устной речи решающую роль для понимания играют
не звуковые показатели, а смысловые связи, создаваемые контекстом и
дсихическими координатами.
522

8 Об этой тенденции в связи с сознательным выдвижением наиболее важной
части сообщения см. Adamec 1966, 43.
6 Подобного рода примеры см. Кafкоva 1965.
7 См. обширный материал и тонкий анализ в статье О. А. Лаптевой
(Лаптева 1967, 147).
8 В области спонтанной устной речи возник целый ряд разного рода
«сегментированных» предложений, которые получили уже вполне четкую синтаксическую
оформленность и вошли в состав синтаксических средств с разговорной окраской.
См., например, тип: Кого надо спросить — так это Ирину; Знаешь ты кого
соблазни — Женьку. Нет сомнения в том, что в основе этих конструкций лежит та
же асимметрия между планом содержания и планом выражения. Анализ ряда
подобных конструкций см. У х а н о в 1966, 23.
9 Этот вопрос рассматривается обычно в узкосинтаксическом плане, см.,
напр., Поспелов 19556, 233.

Владимир Барнет
К ПРИНЦИПАМ СТРОЕНИЯ ВЫСКАЗЫВАНИЙ
В РАЗГОВОРНОЙ РЕЧИ
В последнее время мы являемся свидетелями повышенного
интереса к проблематике разговорной речи. Между тем предмет
этой области лингвистического исследования нельзя считать
достаточно определенным как с точки зрения теоретического
описания, так и с точки зрения методики преподавания.
С теоретической точки зрения до сих пор являются спорными
как внешние параметры, на основании которых в рамках
вариабельности общенародного языка выявляются границы той
формации языка, которая выполняет функцию разговорной речи, так и
внутренние принципы строения высказываний в разговорной
речи. Перейдем сначала к нескольким примерам, которые должны
показать, в чем заключается сложность вопроса.
Имеется следующая последовательность реплик:
A: H у/Люся/сейчас ты мне расскажешь/как ты готовишь/что
ты варишь/чем ты кормишь/и так далее//
Б: Значит/значит тебе делать нечего?//
А: Как то есть делать нечего//
Б: Ну так/все ведь буду говорить я//
А: Ну нет/я буду...
Б: в подробности влезать/да?//
(Из материалов кафедры русистики Карлова
университета)
Носителем информации в этом сообщении являются языковые
средства. Другими словами, содержание полностью реализуется
знаковой языковой—лингвосемиотической системой. Другие
знаковые системы, такие, как жестикуляция, выражение лица, позы,
которые изучаются в кинесике, паралингвистические средства,—
сопровождают или усиливают информационный эффект основных
средств выражения, но для анализа семантического строения
высказываний они, как правило, не являются обязательными. Это
самый простой тип разговорной речи.
Vladimir Barnet. К принципам строения высказываний в разговорной
речи.—«Bulletin ruskeho jazyka a literatury», XVIII, Praha, 1974, str. 133—138.
© Academia, Praha, 1974.
524

Перейдем к другой последовательности реплик:
А: Нравится тебе моя брошка?//Виктор подарил//
Б: — (нет записи)
А: Почему не веришь?//
Значение последней реплики подсказывает, что собеседник
сделал такое выражение лица или жест, на основании которого
говорящий считал необходимым задать ему вопрос.
Полная информация получена в этом случае из сочетаний двух
семиотических систем — лингвосемиотической системы и
мимических знаков. Это второй тип разговорной речи.
Следующий тип разговорной речи представлен
последовательностью реплик:
А: Вася/автобус иоет//
Б: Сейчас//
Вторая реплика переосмысливает первую, которая в данной
последовательности реплик не является простым сообщением о
приезде автобуса, но побуждением к поведению слушателя. Ее
смысл следующий: подойди, не задерживайся и т. п. Чем
мотивировано такое переосмысление?
Общеизвестно определение, согласно которому язык является
средством коммуникации. Оба понятия — язык и коммуникация —
в этом определении, однако, не являются обратимыми. Понятие
коммуникации не исчерпывается одним языком. Согласно Я. Яноу-
шеку, коммуникация является специфической формой социального
общения, заключающегося в передаче информации в
социальном поведении и в социальных отношениях людей.
Коммуникация внутренне связана с взаимодействием людей — с
социальной интеракцией (Janousek 1968, 157).
Коммуникация, таким образом, включает в себя как момент
передачи информации, так и момент интеракции. Этим
и объясняется значение вышеприведенных последовательностей
реплик. Оба момента, характерные для коммуникации в более
широком смысле, могут встретиться в реплике одного и того же
говорящего. Напр.: Что/уже семь?/молоко в холодильнике и булки
на столе /я пошла//. Первое и последнее высказывание (Что, уже
семь} и Я пошла) следует отнести к моменту информации. Во
втором высказывании (Молоко в холодильнике и булки на столе),
смысл которого Завтрак приготовьте сами, сочетается момент
передачи информации с моментом интеракции.
Приведенные примеры говорят о том, что полная структура и
смысл высказываний в разговорной речи представляет более
широкое поле отношений, чем лишь отношения языковых знаковых
элементов, устанавливаемых в вербально реализованных
высказываниях. Полное понимание специфики высказывания в
разговорной речи невозможно, если ограничить описание лишь вполне
525

семантизированным и в грамматическом отношении
структурированным предложением.
Учитывая эти особенности, нам кажется целесообразным
различать, с одной стороны, коммуникативный акт и, с
другой стороны, само высказывание. Высказывание,
реализованное языковыми знаками, является лишь составной частью
коммуникации. Специфика высказываний разговорной речи выявляется
на фоне соответствующих коммуникативных актов (Barnet
1973).
Но сложность проблематики разговорной речи этим еще не
исчерпывается. Приведем еще один тип разговорной речи. Он
выявляется на базе различного языкового решения одной и той же
коммуникативной ситуации в разных языках. Правда, европейские
языки, которые входят в одинаковый культурный ареал, дают
мало примеров выразительных расхождений. Тем не менее
некоторые расхождения намечаются и в близких языках. В
нормальных условиях, т. е. в немаркированной коммуникативной
ситуации, русским побуждениям типа Войдите, Садитесь, Угощайтесь,
Проходите может в чешском языке отвечать Prosim с жестом
указания. Анализ значения чешского Prosim в этом употреблении
очень затруднителен, так как трудно отделить его от указательного
жеста. В нем и оттенок вежливого побуждения, и указания.
Сопоставляя отдельные языки, следует учитывать, что при
общем диапазоне коммуникативных функций могут существовать
значительные различия в способе их реализации и в их
иерархическом упорядочении.
Так, например, русское поздравление-привет С праздником не
имеет аналогичного коммуникативного соответствия в чешском
языке. Или же сфера применения пожелания Приятного аппетита
уже в русском языке, чем в чешском. Это выражение, как
правило, в русском употребляется как пожелание уходящего
остающимся за столом или как пожелание в начале еды (Акишина-
Формановская 1978, 56); в чешском же языке Dobrou chuf
может употребляться и как пожелание уходящим обедать, или же
как привет уже обедающим, и —как и в русском —тоже как
пожелание в начале еды.
Предшествующие примеры показывают, что язык в
коммуникации участвует в принципе лишь как одна, правда основная, из
нескольких семиотических систем. Другими словами, то, что в
одном коллективе выражается с помощью языка, в другом
коллективе может выражаться через посредство других семиотических
систем или их комбинаций, или же остается не выраженным.
Намеченная проблематика непосредственно связана с ответом
на вопрос, который мы поставили в самом начале нашего
изложения, что является предметом изучения разговорной речи. Из
наших соображений вытекает, что предметом изучения может быть
526

не изолированное (вербальное) высказывание, а высказывание,
рассматриваемое на фоне коммуникативного акта, который в
принципе может реализоваться через посредство нескольких
семиотических систем.
Между тем современная практика теоретических и прикладных
исследований в области изучения разговорной речи ориентирована
на изолированное вербальное высказывание.
Из положения, что предметом изучения разговорной речи не
может быть изолированное высказывание, вытекает еще одно
положение. Изучать следует не отдельные высказывания, хотя они
являются в высшей степени специфическими для разговорной речи
данного языка (и поэтому преимущественно привлекают до сих
пор наше внимание), но общие принципы, по которым
строится высказывание в разговорной речи. На основе современных
знаний разговорной речи такие принципы намечаются:
1. на уровне лексико-семантического и грамматико-семантиче-
ского строения высказываний;
2. на уровне супрасегментного членения высказываний.
На первом уровне это — превалирование семантического
принципа над формально-грамматическим, которое проявляется,
например, в особом словорасположении типа Свежие есть у вас
батоны? В инициальной позиции находится наиболее важное с
коммуникативной точки зрения слово, которое стоит в дистантном
положении определения по отношению к определяемому.
Сходную природу имеют явления, которые О. А. Лаптева и
Е. А. Земская называют именительным темы. Например: А ребята
эти, которые в командах играют, сколько им лет? (Лаптева
19666, 49 и сл.; Земская 1968, 35). В чешском языке на
подобные конструкции обратил внимание Ф. Травничек (Travnicek
1929). В этих конструкциях формально-грамматические связи слов
выступают в ослабленном виде.
Превалирование семантического принципа над
формально-грамматическим станет понятным, если учесть то, что было сказано
о различных типах последовательностей реплик. Функцией
семантического принципа как раз является интеграция языковых и
неязыковых средств в рамках коммуникативного акта.
На уровне супрасегментном намечаются такие общие принципы
в линейно-динамической и интонационной
организации высказываний. Функцией этого принципа является раздельное
донесение информации до слушателя с целью максимального
достижения информативного эффекта. Этот принцип может
проявляться в словорасположении, в паузальном членении, в движении
тона, в динамическом усилении, ритмической организации и т. п.
На одно из возможных проявлений этого принципа обратила
внимание О. А. Лаптева; это чередование ударных и безударных
звеньев фразы, напр. Ну она большая уже была девочка. (Лап-
527

тевa 1969). Безударное звено выговаривается в убыстренном
темпе, ударное (напечатанное в разрядку) в замедленном.
Другой общий принцип на уровне супрасегментной
организации представлен явлениями, связанными с так называемыми
колебаниями в речи (hesitation). Они проявляются в чередовании
пауз и речевых отрезков разной длины (Николаева 1970, 3, 121 ).
Коммуникативная цель та же, что и в предшествующем случае.
Мы могли обратить внимание лишь на некоторые стороны
намеченной проблематики. Но и эти факты достаточно наглядно
показывают, в чем заключается сложность определения предмета
изучения разговорной речи.
Наши соображения можно подытожить следующим образом:
1. Изучение разговорной речи лишь тогда станет вполне
адекватным, если анализ высказывания в разговорной речи будет
проводиться на фоне соответствующего коммуникативного
акта.
2. Изучение разговорной речи лишь тогда станет вполне
эффективным, если оно окажется способным отвлечься от «экзотиз-
мов» разговорной речи и будет ориентировано на выявление
общих принципов строения высказываний в разговорной речи.
3. Изучение разговорной речи станет полностью
целесообразным лишь тогда, если оно будет ориентироваться не только на
систему разговорной речи, но и на нормы применения этой
системы, согласно коммуникативным ситуациям, так как нельзя
говорить на языке, зная только его систему и не зная нормы ее
применения в данном языковом коллективе (Гак 1971, 79 и сл.;
Золотова 1973, 26 и сл.).

Эрик Адриан
ВЛИЯНИЕ СИСТЕМЫ ЯЗЫКА И КОНСИТУАЦИИ
НА ВЫСКАЗЫВАНИЯ БЕЗ ГЛАГОЛЬНОГО ПРЕДИКАТА
(к полемике о современной русской разговорной речи)
I. В больших городах — Москве, Ленинграде, Свердловске,
Горьком, Саратове, Перми, Воронеже и Рязани — некоторые
советские лингвисты начали в 60—70-х годах активно изучать
разговорную речь (РР). Это направление быстро развивалось, и в
1966 году была проведена научная конференция: «Теория и
практика лингвистического описания разговорной речи». Позже были
опубликованы доклады участников конференции.
Важнейшим результатом исследований РР стало издание
большого коллективного труда «Русская разговорная речь» (М., 1973)
и сборника текстов, поясняющих теоретические положения этой
книги (Русская разговорная речь. Тексты. М., 1978). Во Введении
к ней ответственный редактор Е. А. Земская перечисляет
специфические признаки РР и сравнивает ее с кодифицированным
литературным языком (КЛЯ). Согласно Е. А. Земской, следует
принимать во внимание три специфических особенности
экстралингвистической ситуации, которые обусловливают использование
говорящим РР вместо КЛЯ:
а) неподготовленность речевого акта;
б) желание быть свободным в речевом акте
(«непринужденность») ;
в) непосредственное участие говорящего в речевом акте (см.
Введение, с. 9).
К функционально обусловленным специфическим особенностям
РР относятся следующие:
1. Ситуация является неотъемлемой составной частью всякого
акта коммуникации, она дополняет речь. Многие элементы акта
коммуникации не выражаются вербально, так как они являются
факторами ситуации. Эта особенность называется «неконситуа-
тивностью».
Erik Adrian. The influence of language system and of consituation in
utterances without a verbal predicate. — In: «The Slavic Verb» An Anthology
Presented to Hans Christian Sorensen 16th December 1981, P. Jacobsen, H. L. Krag
(ex. eds.), Rosenkilde and Bagger, Copenhagen, 1981.
© Rosenkilde and Bagger, 1981.
529

2. Весьма существенное значение в акте коммуникации имеют
жестикуляция и мимика, так как они дублируют или замещают
речь.
3. Важную роль в РР играет интонация, которая существенно
влияет на синтаксис PP.
4. Важную роль в РР играют явления неканонической
фонетики.
5. РР исключает возможность возвращения к предыдущим
фазам диалога. Ей свойственны необратимость и спонтанность. Этот
фактор оказывает большое влияние на все уровни РР (Введение,
с. 9).
Все перечисленные особенности сказываются в тяготении
разговорной речи к «сокращенным высказываниям», которое
характерно для разных языков. Часто во время диалога говорящий
вынужден экономить средства выражения. На него может
оказывать воздействие фактор времени или желание собеседника
прервать его речь. Ааге Хансен (Aage Hansen) пишет в книге
«Современный датский язык» (Moderne dansk, Gratisk Fotlag, 1967,
p. 207): «Часто бывает трудно определить, являются ли
сокращенные высказывания стяжениями более длинных или они стали
краткими потому, что языковая ситуация и контекст делают ненужным
более полное развертывание схемы предложения».
Возникает вопрос: на какой разряд носителей языка следует
ориентировать исследования? Согласно Е. А. Земской, русский
язык должен быть для информантов родным, они должны
родиться и вырасти в городе (таким образом исключается
возможность влияния диалектов) и иметь высшее или, как исключение,
среднее образование. Условие (критерий) отбора — одинаково
хорошее владение обоими кодами литературного языка, РР и КЛЯ.
Нельзя не заметить, что магнитофонные записи, полученные
при работе с такими информантами, характеризуют речь весьма
немногочисленной и узкой группы людей. Тем не менее данные,
собранные в «Текстах», очень интересны как первый материал
такого рода, опубликованный в Советском Союзе. Авторы не
сообщают о том, какое количество лиц было охвачено
исследованием, но приводят некоторые сведения об их возрасте и
профессии. Тексты, вошедшие в книгу, могут быть разделены на
следующие категории: рассказы, диалоги, записи повседневной
семейной жизни, миниатюры, стереотипы и формулы этикета.
В «Текстах» содержится множество примеров высказываний
без глагольных предикатов (VP0). Примеры эти интересны тем,
что фиксируют реальную речь русских, а не то, как они должны
говорить. Иностранцу часто бывает нелегко понимать обычную
русскую речь — во многом из-за благих побуждений
преподавателей, которые хотят научить своих студентов «правильному»
русскому языку. Сам я начал интересоваться проблемами высказыва-
530

ний без глагольных предикатов в 1960 году, когда стажировался
в Москве. Я был зарнее готов к трудностям, которые представляет
для иностранца русский глагол. Однако в первые же недели
пребывания в Москве я был поражен тем, что могу весьма успешно
вести разговор (и быть понятым) без глаголов.
II. В книге «Русская разговорная речь» теоретически важен
параграф «О некоторых показателях незамещенных
синтаксических позиций в высказываниях разговорной речи», написанный
Е. Н. Ширяевым. Я попытаюсь прежде всего как можно более
точно и полно изложить взгляды Е. Н. Ширяева, а затем выскажу
свои замечания. Поскольку вопрос довольно сложен, мое
изложение будет подробным.
Е. Н. Ширяев отвергает понятие «эллипсис», которое
лингвисты толкуют неоднозначно. В своих рассуждениях он
предпочитает пользоваться выражениями «незамещенная синтаксическая
позиция» или «пустое синтаксическое место», указывая, что в
конструкциях РР содержатся объективные сигналы,
свидетельствующие о наличии таких пустых синтаксических мест. Этими
сигналами могут быть парадигматические и синтагматические связи
членов конструкции, а также элементы контекста и ситуации.
Нельзя считать, что такие высказывания дефектны и что в них
что-то опущено или подразумевается.
Е. Н. Ширяев полагает, что лингвист должен изучать в
первую очередь «системные языковые отношения, которые порождают
данную незамещенную синтаксическую позицию, ибо речевые
условия, в которых делается возможной незамещенная позиция,
многообразны и подвижны, и все, что обусловлено в незамещенной
синтаксической позиции ими, едва ли может быть описано,
напротив, все, обусловленное системой языка, может быть учтено.
Далее Е. Н. Ширяев указывает, что всякая пустая
синтаксическая позиция является сигналом определенных лексико-семан-
тических категорий и тех грамматических категорий, которые
квалифицируют эту семантику.
III. Е. Н. Ширяев выделяет три типа пустых синтаксических
позиций, различающихся тем влиянием, которое оказывают на их
семантические и грамматические характеристики системные
отношения.
а) Такие пустые синтаксические позиции, все характеристики
которых определяются контекстом; например, параллельные
конструкции, где в одной части позиция замещена, а в другой
аналогичная позиция не замещена: Ему он рассказывает одно, а мне
совсем другое.
б) Такие пустые синтаксические позиции, грамматические
характеристики которых определяются системой языка (а не
аналогичной позицией в контексте), тогда как семантические
характеристики предопределены конситуацией. Е. Н. Ширяев не считает
531

удачным термин «ситуативно-неполные», так как этот термин
игнорирует системную обусловленность подобных позиций.
в) Такие пустые синтаксические позиции, и грамматические,
и семантические характеристики которых определяются системой
языка и не зависят ни от контекста, ни от конситуации.
Структуры типа (в) могут быть правильно поняты вне контекста и
конситуации, что и доказывает их системную языковую природу
(с. 291).
В дальнейшем Е. Н. Ширяев употребляет термин «нулевой
полнозначный глагол-предикат» (НГ) только применительно к
типу (в). Наряду с другими лингвистами он считает возможным
ввести понятие нулевого элемента в синтаксис, как ранее это было
сделано в морфологии. Возможность конструкций с НГ
доказывается тем, что они являются элементом парадигм, в которых глагол
вербализован, например: Он домой, он побежал домой, он
бросился домой и т. д. Такая парадигма порождается аналогией
(«парадигма подобия»).
Е. Н. Ширяев вводит далее понятие «обратной валентности»
(предложенное для анализа НГ-высказываний Л. Ю.
Максимовым), поясняя его так: «Известное положение о том, что есть
слова, валентные свойства которых требуют других слов (прямая
валентность), при анализе НГ выступает другой стороной, а
именно: если есть члены, реализующие валентные свойства других
членов, но нет самих носителей этих валентных свойств, то речь
может идти о нулевом выражении последних. Здесь уместно
говорить об обратной валентности» (с. 293). Е. Н. Ширяев приходит
к выводу, что в случае обратной валентности приглагольные
члены являются сигналами не только определенной грамматической
формы, но и определенной семантики глагольного предиката.
В высказывании он едет в Москву приглагольный член в Москву
своей формой (винительный падеж после предлога в) и
семантикой (пункт следования) предопределяет глагол с семантикой
движения, что и позволяет этому глаголу выступать в нулевом
выражении: Он в Москву.
Анализ высказываний с НГ, в которых форма и значение
глагола однозначно и полностью определяются приглагольными
членами, дополнен рассмотрением структур типа: Он про нас, я про
вчерашний концерт, Галя тут про квартиру была где. Здесь
приглагольные члены допускают только глаголы со значением:
«говорить, сказать, рассказывать».
Ссылаясь на «Очерки по семасиологии русского языка»
Д. Н. Шмелева (М., 1964, с. 202) и статью Ю. Д. Апресяна
«О сильном и слабом управлении (опыт количественного
анализа)» («Вопросы языкознания», 1964, № 3), Е. Н. Ширяев
утверждает, что приглагольные члены только в случае наиболее сильного
управления являются сигналами НГ. Таковы те приглагольные
532

члены, которые — в соответствии со своими лексико-семантиче-
скими связями — наиболее типичны для определенной
семантической группы глаголов. Типичность (или нетипичность) связей
объясняется как для глагола, так и для приглагольных членов
прежде всего тем, что эти связи отражают наиболее типичные и
характерные отношения внеязыковой действительности.
IV. Изложенные воззрения, по моему мнению, могут быть
опровергнуты следующим анализом нулевых глаголов, обусловленных
только системой языка.
На первый взгляд может показаться разумным использовать
статистический подход для определения системно обусловленного
значения глагола в высказываниях:
а) Он домой б) Это вы Ремарка? в) Ты куда? Я домой.
а) Он домой. По всей видимости, НГ здесь — глагол
движения, однако приглагольный член может также быть сигналом
глаголов звонит или пишет.
б) Это вы Ремарка? Приглагольный член естественно
ассоциируется с глаголами читаете или прочитали, но в определенной кон-
ситуации может также сочетаться с хвалите или купили.
в) Ты куда? Я домой. Обычная семантика здесь — движение.
Однако ответ на вопрос может означать и Я (звоню, пишу)
домой. В таком случае семантика также определяется конси-
туацией.
По-моему, Е. Н. Ширяев явно непоследователен, когда пишет:
«Объектом нашего исследования являются значения НГ,
обусловленные системой языка. При этом необходимо подчеркнуть, что
возможность перебивать (разрядка моя) системное значение
нулевого глагола конситуативными значениями составляет
важную черту конструкции РР».
Е. Н. Ширяев не разграничивает конситуативно и системно
обусловленные нулевые глаголы. Он, правда, указывает, что
существуют приглагольные члены, которые не являются сигналами
какого-то определенного, наиболее типичного значения глагола, и
признает решающую роль конситуации для таких случаев, но в
целом остается в рамках своей статистической концепции.
Безусловно, для лингвиста (или иностранца, слушающего РР)
может быть интересным определение с помощью количественного
анализа наиболее частотных значений НГ, но говорящий
использует все комбинаторные лексико-семантические возможности.
Понимание нулевого глагола в случае нескольких возможностей
интерпретации достигается не статистическим методом, а благодаря
более или менее узкой конситуации или — как указывает Е.Н.
Ширяев в цитированном выше рассуждении, — благодаря «типичным
и характерным отношениям внеязыковой действительности».
Количественный анализ лишь выявляет, какая же конситуация чаще
всего стоит за «системно обусловленным НГ». Но говорящего это
533

не интересует. Для него типичная конситуация не более важна,
чем нетипичная.
V. Я полагаю, что системно обусловленные НГ существуют
только там, где система языка обусловливает одно
(единственное) значение. Работа Е. Н. Ширяева содержит много примеров
таких НГ. Часто приглагольный член может быть расширен, и
тогда система языка обусловливает одно и только одно значение.
Если существует несколько лексико-семантических возможностей,
то выбор определяется конситуацией (внесистемными факторами).
Как уже было сказано, Е. Н. Ширяев не уделяет большого
внимания «речевым условиям», характеризуя их как многообразные
и подвижные.
Отношения в системе языка — достойный предмет
исследования, но полный анализ высказываний без глагольного предиката
может быть осуществлен только в рамках всей системы
коммуникации. Я согласен с Г. В. Колшанским, который пишет в книге
«Контекстная семантика» (М., 1980, с. 75—76): «Результаты
коммуникации, а именно достижение абсолютной однозначности в
говорении и понимании, есть, следовательно, итог взаимодействия
лингвистических (интра- и экстрафакторов) и паралингвистиче-
ских факторов. Анализ содержания языковых единиц не может
ограничиваться ни в каком случае только анализом каких-либо
языковых моделей или структур, а должен быть нацелен на
анализ всего коммуникативного комплекса реального языкового
общения, что и выдвигает требование для лингвистики объяснить
содержательную реальную модель коммуникации. Эту задачу
должна решать коммуникативная лингвистика».

Стефана Димитрова
АКТУАЛИЗАЦИЯ ПРЕДЛОЖЕНИЯ И ЕЕ ЗАВИСИМОСТЬ
ОТ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ГОВОРЯЩЕГО О СТЕПЕНИ
ОСВЕДОМЛЕННОСТИ АДРЕСАТА
(на материале русского языка)
Теория актуализации связывается с именем Шарля Балли.
Актуализировать понятие, по мнению Балли, значит отождествить
его с реальным представлением говорящего субъекта (Балли
1955). Понятие является порождением интеллектуальной
деятельности человека, поэтому оно виртуально, оно выражает
представление какого-нибудь одного рода (вещь, процесс, качество).
Виртуальное понятие неопределенно по объему. В результате
актуализации «получается обратное соотношение между объемом и
содержанием понятий; актуализированное понятие бывает
актуализированным по объему и неопределенным по содержанию»
(с. 88). Поскольку актуализация понятий заключается в
претворении их в действительность, в их индивидуализации, то Балли
приходит к выводу, что «функция актуализации заключается в
переводе языка в речь: в результате модальной актуализации одно
или несколько слов, выражающих какое-нибудь представление,
становятся предложением (предложение является по
преимуществу актом речи)» (с. 93). Это последнее, взятое в скобки
утверждение, особенно важно для понимания концепции Балли. Оно
сближает ее с самыми современными лингвистическими
видениями, сводящимися к мнению, что предложения существуют только
в речи, а в языке имеются ситуативно не привязанные
псевдопредложения.
Но при переводе языка в речь наблюдается параллельно с
актуализацией и другой процесс, который направлен как бы в
обратную сторону. Он сводится к тому, что в речевой коммуникации,
при порождении высказываний, некоторые семантические единицы,
имеющие значение только для содержательных структур,
устраняются и не находят выражения в поверхностных репрезентациях.
Разница между этими двумя аспектами единого процесса
заключается в том, что перевод виртуальных единиц в актуальные
Стефана Димитрова. Актуализация предложения и ее зависимость от
представления говорящего и степени осведомленности адресата (на материале
русского языка). —«Болгарская русистика», 1978, № 3.
© Стефана Димитрова, 1978.
535

связан с действием целой системы актуализаторов, понимаемых
Балли как формы грамматической связи (с. 93) и варьирующихся
от языка к языку, а устранение семантических единиц происходит
на базе пресуппозиций и не нуждается в помощи специальной
системы вербально выраженных лингвистических средств. Такое
различие не представляло бы никаких трудностей для изучения,
если бы оно было представлено в чистом виде. Но сложность
возникает в результате того, что, во-первых, системы актуализаторов
имеют в каждом языке свои специфические особенности, а, во-
вторых, по своей природе эти системы в пределах одного языка
неоднородны. Их неоднородность заключается в том, что они
включают в себя как вербальные элементы (напр., артикли,
указательные местоимения, частицы и проч.), так и пресуппозиции. Разные
способы актуализации подчинены одной основной цели:
подчеркнуть и выделить наиболее существенные стороны смысла
предложения. Когда они принимают форму формального выделения, мы
имеем дело с тем, что лингвистика текста называет выдвижением
(ср. Они пришли все), а в английской и американской
лингвистической литературе называется отклонением. Термин
«актуализация», таким образом, оказывается шире, поскольку, кроме
формальных способов выделения, он охватывает и моменты,
связанные с действием пресуппозиций и целого ряда скрытых
грамматических категорий. С. Д. Кацнельсон, рассматривая функции
выделения и идентификации в качестве универсального минимума
информации, которую несут на себе артикли, утверждает, что
«выделение и идентификация — это своего рода предупредительные
сигналы о появлении в поле сообщения предметного понятия,
нуждающегося в актуализации» (Кацнельсон 1972).
Общеизвестно, что категория определенности выражается во
многих языках при помощи лексических элементов, и в первую
очередь при помощи артиклей, а в ряде языков (в том числе и в
русском) она имеет под собой солидную пресуппозиционную
основу и по преимуществу относится к категориям так называемой
скрытой грамматики. Совершенно очевидно, что русское
предложение Закройте дверь! актуализировано «не хуже» болгарского
Затворете вратата! Услышав его, адресат речи не станет закрывать
какую-нибудь дверь в соседнем помещении или в другом доме —
он закроет открытую дверь в помещении, в котором находится
(или из которого вышел) вместе с говорящим. Та информация,
которая в болгарском языке выражается постпозитивным
артиклем, в русском языке не получает вербальной манифестации, она
является пресуппозицией упомянутого предложения, общей для
говорящего и слушающего, и может быть пересказана следующим
образом: в помещении одна определенная дверь не закрыта.
Сама по себе категория определенности, какие бы формы
выражения она ни принимала, по своему существу всегда связана
536

с процессом актуализации. С процессом актуализации связаны и
некоторые сложные моменты, относящиеся к источнику и
характеру того знания, которое содержится в речевом сообщении, то
есть с тем, что обычно называется авторизацией. Тут могут
возникнуть многие колебания и заблуждения, поскольку порой бывает
трудно отличить актуализацию, выражаемую определенными
лексическими единицами, от актуализации, осуществляемой
синтаксическими средствами (употреблением вставных конструкций,
например: «Он — вот этот человек — никогда не перестает
работать», вынесением в актуально значимые позиции некоторых
компонентов предложения, например: «Не дверь я просила закрыть,
а окно», и целым рядом других способов, касающихся порядка
лексических компонентов предложения), и тем более от
актуализации, осуществляемой средствами скрытой грамматики. О
недостаточной изученности этого вопроса с точки зрения
функционального синтаксиса русского языка писала Г. А. Золотова: «Можно
утверждать, что в отличие от языка американских индейцев куакъ-
ютл, яна и других подобных, в которых классификация по
источникам осведомления выражается с помощью специальных
глагольных форм, в русском языке... существует для выражения
источника знания, лежащего в основе общения, обширная,
разработанная, но недостаточно изученная система синтаксических
средств. Суть ее в том, что разнообразными, но вполне
поддающимися описанию способами в предложение, содержащее ту или
иную информацию об объективной действительности, вводится
второй структурно-семантический план, указывающий на субъект,
„автора" восприятия, констатации или оценки явлений
действительности, а иногда и на характер восприятия» (Золотова
1973).
Средства авторизации, о которых говорит Г. А. Золотова,
являются очень часто и средствами актуализации. Об этом
свидетельствует и утверждение автора, что явление, названное
авторизацией высказывания, совпадает с частью «третьего
синтаксического плана», выделенного И. Польдауфом (Poldauf 1963, 1968)
и выражающего отношение содержания предложения к
человеческому индивидууму и его специфическим способностям восприятия,
суждения и оценки. Одной из существенных сторон процесса
актуализации является как раз выражение этого отношения. Эта
сторона процесса актуализации не находит отражения в концепции
Балли; в ней поставлен в основном вопрос об актуализации
понятий и о переводе их в члены предложения. Этот момент
интересен, но им не исчерпывается вся сложность такого
многогранного явления, каким является актуализация в целом. В отличие
от Балли в работах большинства современных исследователей
речь идет об актуализации целого предложения, а не только
отдельных его элементов.
537

Процесс актуализации всегда отличается некоторой
двойственностью. С одной стороны, он имеет обязательный характер для
всех языков, для всех речевых актов. Без актуализации
коммуникация практически неосуществима. С другой стороны, процесс
актуализации в каждом речевом акте имеет в значительной
степени индивидуальный характер и зависит от представления
говорящего о степени осведомленности адресата. Вот эта-то сторона
процесса находит отражение в приведенной выше мысли И. Поль-
дауфа и представляет собой большой научный интерес. Она
связана не только с обязательным для всех носителей данного языка
устранением определенных семантических единиц при сохранении
коммуникативного фокуса высказывания, но также с
факультативным их устранением, находящимся в прямой зависимости от
данной коммуникативной ситуации и от определенного
коммуникативного задания.
Вопрос об обязательном и факультативном устранении ряда
семантических единиц связан с порождением эллиптической речи,
с максимальным «свертыванием» высказываний, о чем в свое
время писал Г. Пауль (Paul 1880), а вслед за ним и А. М.
Пешковский. А. М. Пешковский сделал попытку установить прямо
пропорциональную зависимость точности сообщения от так
называемой бессловесной подпочвы фразы, а также зависимость
трудностей, возникающих в процессе общения, от числа общающихся.
Он писал: «Еще Пауль... показал, что естественная речь... по
природе своей эллиптична, что мы не всегда договариваем своих
мыслей, опуская из речи все, что дано обстановкой или
предыдущим опытом говорящих. Так, за столом мы спрашиваем: «Вам
кофе или чай?»; встретив знакомого, спрашиваем: «Ты куда?»;
услышав надоевшую музыку, говорим: «Опять!»; предлагая воду,
скажем: «Не беспокойтесь, кипяченая!»... Язык по природе своей
экономен в средствах. Нетрудно видеть, что эта экономия
возможна только при двух, уже указанных выше условиях: 1)
общности обстановки... и 2) общности предыдущего опыта... Каждая
из вышеприведенных фраз сама по себе совершенно непонятна и
может иметь бесконечное количество значений в зависимости от
этих двух факторов. (Но) все... мгновенно и без малейшего
усилия понимается благодаря общей обстановке и общему опыту...
Можно даже сказать, что точность и легкость понимания растут
по мере уменьшения словесного состава фразы и увеличения ее
бессловесной подпочвы. Чем меньше слов, тем меньше
недоразумений» (цитируется по кн. Звегинцев 1965).
А. М. Пешковский первым отметил разные соотношения между
предыдущим опытом говорящего и слушающего и их речью,
определяемые нормой. «Чем „литературнее" речь, тем меньшую роль
играет в ней общая обстановка и общий предыдущий опыт
говорящих. Чтобы убедиться в этом, достаточно сопоставить два по-
538

люса этой стороны речи: разговор крестьянина с женой об их
хозяйстве и речь оратора на столичном митинге. Первые говорят
только о том, что или перед их глазами или переживается ими
сообща в течение всей жизни ежедневно; второй говорит обо всем,
кроме этого. Обстановка в его речи совершенно отсутствует, а
предыдущий опыт распадается на индивидуальные опыты тысячи
съехавшихся со всего света лиц, объединенных только общностью
человеческой природы» (с. 240).
Поскольку актуализация предложения в каждом конкретном
речевом акте зависит от представления говорящего о степени
осведомленности адресата речи, то естественно, что при слишком
большом количестве слушающих говорящий не может иметь реального
представления об их осведомленности, и его возможности
использовать «свернутые» предложения практически сводятся к нулю.
Другими словами, он не имеет возможности подчеркивать и
выделять наиболее существенные стороны смысла предложения с точки
зрения осведомленности определенного слушателя, а должен
адресовать речь неопределенному множеству слушателей,
отличающихся самой разной степенью осведомленности. В таком случае
практически невозможно создание тех эллиптических
предложений, которые, как указывает Г. А. Золотова, принадлежат к
речевому синтаксису, относятся к категории неполных и как раз
обычно содержат «актуальный костяк», данное и новое, опуская
ранее данные элементы (Золотова 1973).
Тут будет уместно еще раз вспомнить формулу Пешковского:
чем меньше слов, тем меньше недоразумений. Говоря о
непонятности так называемой литературной речи, Пешковский подчеркивал,
что в ней общая обстановка и общий предыдущий опыт
говорящих играют черзвычайно ограничивающую роль. Таким образом,
можно было бы сказать, что в такой речи актуальный костяк, о
котором пишет Г. А. Золотова, буквально утопает в многословных
предложениях, большое место в которых занимают вербально
выраженные и тем самым погашенные пресуппозиции говорящего.
Не имея реального представления об осведомленности слушающих,
говорящий вынужден обеднять пресуппозиционную основу своих
высказываний. И это находит отражение не в одном или двух
предложениях, а превращается в принцип построения дискурса.
Кстати сказать, этот вопрос тоже бегло намечен в упомянутой
выше работе А. М. Пешковского, и сделано это на фоне
интереснейших расссуждений о соотношении двух факторов — общего
опыта и языковой нормы. В современной лингвистике вопрос о
соотношении и взаимодействии общего опыта, или, иными
словами, фактора пресуппозиций и фактора нормы, все еще остается
только намеченным, но не изученным. Тем не менее некоторые
лингвистические исследования последних лет могут пролить свет
на характер этого соотношения, В этой связи следует упомянуть
539

прежде всего работу О. А. Лаптевой, посвященную проблемам
русского разговорного синтаксиса (Лаптева 1976). В ней
признаки нормативности речи рассматриваются в прямой связи со
свойством ее автоматичности: «Автоматический... характер
воспроизведения в речи уже готовых, сложившихся, клишированных
ее средств, — пишет О. А. Лаптева, — стремление не создавать
каждый раз заново речевую форму для выражения сходного
содержания в стандартных речевых ситуациях создает чрезвычайно
благоприятную почву для упрочения нормативного характера
устно-литературной речи» (с. 19).
Но далеко не все речевые средства относятся к так называемым
клишированным типам. С речевыми клише дело обстоит проще —
за ними обычно бывают закреплены пресуппозиции, ставшие
общими для всех или большинства носителей данного языка. Так,
например, к клишированным типам русского разговорного
синтаксиса . можно отнести конструкции с дистантной препозицией
(с. 216—223) типа: У вас лакированные бывают туфли?; Я тебе
шотландскую достану овчарку, зачем тебе немецкая?; У сына
хороший есть друг и т. п.
Такие конструкции употребляются носителями русского языка
на базе пресуппозиции о полной (или почти полной) безынфор-
мативности одного из существительных предложения: из
предыдущего разговора или из ситуации вполне ясно, что речь идет
о предмете, обозначаемом этим существительным, и больше ни
о чем.
При изучении вопроса о соотношении фактора пресуппозиций,
нормы и принципов актуализации предложения следует иметь в
виду одну закономерность, выведенную А. М. Пешковским и
имеющую объяснительный характер: «Трудность языкового общения
растет прямо пропорционально числу общающихся, и там, где одна
из общающихся сторон является неопределенным множеством, эта
трудность достигает максимума» (цитируется по кн. Звегинцев
1965). Вряд ли этот вывод Пешковского получил популярность в
американской лингвистике, но его можно рассматривать как
первый шаг в той области исследования, которая разрабатывается
теперь главным образом в Америке и в которой перекрещиваются
проблемы стиля, нормы и грамматической правильности
предложений. К этой области относятся, например, выведенные Р. Ла-
кофф правила разговора, имеющие количественную
характеристику (быть настолько информативным, насколько это нужно;
быть не более информативным, чем нужно); качественную
характеристику (говорить только то, что вы считаете истинным),
характеристику, отражающую релевантность высказывания, и
характеристику, отражающую способ высказывания (быть ясным, не быть
двусмысленным, не быть неясным, быть кратким). Но тут же
возникает вопрос: что такое релевантность, ясность, двусмысленность
540

и т. д.? По мнению Р. Лакофф, эти субъективные понятия могут
быть оформлены более точно в терминах возможных миров
говорящего и адресата речи (Lakoff 1973).
Понятие возможного мира относится к числу наиболее новых
логических и лингвистических понятий. Оно связано с
индивидуальным восприятием любого состояния дел или возможного хода
событий. Поскольку восприятие разных людей не фиксирует мир
единственным образом, то и их возможные миры в значительной
степени могут отличаться друг от друга. В лингвистическом смысле
это означает, что у каждого человека есть свой собственный опыт,
который классифицируется в его сознании при помощи системы
пресуппозиций, то есть можно было бы сказать, что возможный
мир каждого человека базируется на его личной системе
пресуппозиций, которая никогда не совпадает полностью с системой
пресуппозиций других людей. На базе этого опыта говорящий строит
гипотезу о степени осведомленности адресата речи (то есть о его
возможном мире как определенном наборе пресуппозиций) и
применяет те формы актуализации предложений, которые
представляются ему наиболее подходящими в определенной
коммуникативной ситуации, при определенном коммуникативном задании и
при осуществлении определенного коммуникативного намерения.
Хотелось бы здесь подчеркнуть и другой важный момент:
Р. Лакофф отмечает, что правила разговора, очевидно, будут более
интересными для лингвиста не при точном их соблюдении, а в
случае нарушений. Нормальная коммуникация нарушает эти
правила на каждом шагу. Очень часто возникает лингвистический
конфликт между вежливостью и ясностью высказывания, и
разрешается он обычно в пользу вежливости. Изучением этого
конфликта занимается так называемая ситуативная лингвистика, а
иллюстрацией к нему является большинство формул речевого
этикета (Акишина — Формановская 1975). В большинстве
случаев коммуникативное задание направлено в первую очередь на
избежание обиды и только потом — на достижение ясности.
Правда, исключение составляют академические беседы, разговоры о
технике, производстве и др., где коммуникативное содержание
важнее самого акта речи.
Такой случай, где коммуникативное содержание важнее
самого акта речи, описан у А. М. Пешковского — это тот разговор
крестьянина с женой, который направлен на решение чисто
практических проблем быта и обеспечения семьи. И еще одна мысль
Пешковского должна быть обязательно отмечена. Современная
лингвистика отождествляет теорию пресуппозиций с теорией
употребления языка. У Пешковского же есть рассуждения, которые
подсказывают идею о сознательном погашении пресуппозиций
говорящего им же в целях актуализации предложения и
обеспечения понимания. Это погашение пресуппозиций путем их вербаль-
541

ного выражения находит отражение, в частности, в том любовании
языком, в том умении хорошо выражаться, на выработку которого
современный образованный человек не жалеет сил и времени и
которое можно довести до степени виртуозности. Можно ли здесь
говорить о причудах отдельной личности, о капризах языковой
моды? В большинстве случаев скорее всего нет, хотя каждое
чрезмерное увлечение может иметь обратный результат. Дело в том,
что, как отмечает А. М. Пешковский, «в противовес неизбежной
затрудненности общения в культурном обществе должен был
чисто биологически возникнуть культ слова, культ умения говорить,
что для естественных условий звучит абсурдно. И если бы даже
ни правописание наше, ни грамматика нашего литературного
наречия сама по себе, ни словарь его не представляли никаких
трудностей (предположение, конечно, фантастическое), мы все равно
учились бы и учили бы родному языку в школе, потому что
каждый из нас, как только он выйдет из пределов домашнего обихода,
как только он заговорит о том, чего нет и не было раньше перед
глазами его собеседника, должен уметь говорить, чтобы быть
понятым» (цитируется по кн. Звегинцев 1965). «Уметь говорить,
чтобы быть понятым» — это и есть цель актуализации предложений
в дискурсе, сформулированная предельно ясно и коротко. Ее
достижение возможно только при условии удачного построения
предложения на базе общих для говорящего и слушающего
пресуппозиций и при учете фактора нормы. Разумеется, эта цель
достигается разными способами в зависимости от коммуникативной
ситуации. Актуализация осуществляется наиболее трудно, а
поэтому используют максимальное количество вербальных единиц
в случае, когда говорящий имеет наиболее слабое представление
о степени осведомленности адресата и, наоборот, осуществляется
в значительной степени на базе пресуппозиций, когда говорящий
уверен в том, что осведомленность адресата не оставляет места
для непонимания. Эта общая закономерность допускает некоторое
варьирование, некоторые нюансы в зависимости от типов
предложений в дискурсе и в зависимости от типа самого дискурса.
Иногда в разговорной речи наблюдается «злоупотребление»
средствами актуализации; тогда возникают предложения типа
И вот так сложилось вот такое вот мнение. Такое
злоупотребление, такая избыточность актуализаторов может быть результатом
некоторой косноязычности говорящего, индивидуального его
неумения хорошо и стройно оформить высказывание. Однако более
часты случаи, когда оно является результатом специфического
коммуникативного намерения особо подчеркнуть, актуализировать
определенный аспект высказывания. И это подтверждается тем,
что в речи тех же людей, в определенных случаях
злоупотребляющих с точки зрения нормы средствами актуализации, довольно
часто наблюдается обратное явление — опущение формально вы-
542

раженного актуализатора (напр., местоимения тот)—ср.:
Киевский вокзал кто спрашивал — вам на следующей. Это явление
получило большое распространение на базе пресуппозиции
единичности лица, обозначаемого местоимением кто (вместо тот, кто).
В системе актуализаторов каждого языка особое место
занимают так называемые кванторы (весь, всякий, каждый, много,
мало, несколько, некоторые и т. д.). Одна из наиболее
существенных их особенностей заключается в том, что при их помощи
осуществляется актуализация. Появление кванторов в речи связано
с наличием определенного набора пресуппозиций. В русском языке
употребление кванторов и их порядок находится в прямой
зависимости от ряда пресуппозиций, прежде всего от пресуппозиций
существования (они называются также экзистенциальными), а
также от тех двух типов пресуппозиций, которые были названы
Р. С. Джекендоффом «фокусными» (focal) и «внутренне
присущими» или «неотъемлемыми» (inherent) (Jackendoff 1972).
Этот вопрос очень мало изучен и в имеющихся исследованиях
наблюдается ряд спорных моментов. Так, например, К. Чвани
считает, что относительный порядок кванторов в русском
предложении не влияет на его интерпретацию (Chvany 1973). Для
такого вывода есть, конечно, некоторые основания. Так,
например, относительно трех предложений: Денег у него много; Много
денег у него; Денег много у него можно отметить, что все они
взаимозаменяемы. Все они могут базироваться на пресуппозиции
противопоставления с чем-то, например, Денег у него много, а
одевается более чем скромно; все они могут быть ответом на вопрос
«А как у него с деньгами?»; все они могут базироваться на
пресуппозиции говорящего о полной неосведомленности слушающего
о материальном положении человека, о котором идет речь и т. д.
Таким образом, можно предположить, что скрывающиеся разные
пресуппозиции за предложениями с одинаковыми лексическими
компонентами вызывают перестановку не только одного
лексического элемента (тем более, если это квантор), но двух или более
лексических элементов. Кванторы содержатся в большинстве
экзистенциальных предложений и участвуют в процессе их
актуализации.
Русские экзистенциальные предложения, имеющие, как и все
экзистенциальные предложения, логический костяк «Существует
X, такой, что имеет место R(x)» (ср.: «Я знаю, город будет, я
знаю, саду цвесть, когда такие люди в стране Советской есть»),
еще очень слабо изучены. Они несколько лучше описаны в
области языка науки, но их семантическая интерпретация ждет еще
своего исследования. Существующие мнения относительно этой
интерпретации имеют в значительной степени гипотетический
характер. Так, например, Сусуму Куно высказывает предположение,
что русские экзистенциальные предложения могут послужить
543

основой для создания дополнительных семантических правил для
интерпретации переставленных кванторов в английских и
японских предложениях (Kuno 1971). Судя по всему, подробное
изучение кванторов на материале русского языка покажет новые
аспекты действия категорий скрытой грамматики и выявит
некоторые правила актуализации, действующие в русском языке, но не
нашедшие места в его описаниях.
Правила актуализации в разных языках в разной степени
затрагивают подвижность элементов поверхностных структур
предложений. Эта особенность была подмечена Дж. Лакоффом в
работе, посвященной проблемам так называемой грамматики
размытых категорий (Lakoff 1973, 271—291). Дж. Лакофф
учитывает априорную, независимую от процесса актуализации
подвижность лексических единиц (напр., тот факт, что поверхностное
существительное более подвижно, чем наречие; следут признать, что
этот вывод Лакоффа, являющийся результатом изучения английских
предложений, подтверждается на материале большинства
индоевропейских языков, в том числе и русского). Говоря об
актуализации, Дж. Лакофф употребляет термин topicalization, который в
его терминологии обозначает два явления: во-первых, то, что мы
называем актуализацией, и, во-вторых, то, что можно было бы
назвать по-русски тематизацией, уточнением темы, уточнением
содержательной стороны предложения. Этим Дж. Лакофф как бы
подчеркивает значение процесса актуализации для уточнения
смысла предложения. А поскольку составным элементом смысла
предложения являются и пресуппозиции, то легко сделать вывод,
что процесс актуализации прямо связан с механизмом действия
пресуппозиций.
Говоря об актуализации предложения в дискурсе в
зависимости от представления говорящего о степени осведомленности
адресата, возможно, следовало бы начать с изложения истории
изучения вопроса о том, как говорящий представляет себе
степень осведомленности адресата. Но поскольку вопрос этот имеет
скорее логический характер, здесь будут упомянуты только
некоторые результаты этого изучения, получившие наиболее точные
формулировки в работах П. Стросона (Strawson 1971). Стро-
сон рассматривает несколько принципов актуализации, которые
действуют в виде пар, находящихся в отношении дополнения друг
к другу. Так, например, когда говорящий что-то знает и
предполагает, что слушающему это (или часть этого) известно, то он
подходит с презумпцией, что некоторую часть высказывания
можно опустить. Стросон называет этот принцип Принципом
Презумпции Игнорирования. В комплиментарном отношении к нему
находится Принцип Презумпции Знания. Он заключается в том, что,
несмотря на некоторые общие знания говорящего и слушающего
(о чем говорящий хорошо осведомлен), говорящий сообщает эти
544

знания с целью подчеркнуть их значение или в каких-либо других
целях. При этом, подчеркивает Стросон, связь между презумпцией
знания и намерением обязательно сообщить определенную часть
информации обычно бывает более тесной, чем любая
ассоциативная связь. Свои наблюдения Стросон связывает с проблемами,
имеющими отношение к понятиям идентифицирующей референции
и идентифицирующего знания, и приходит к следующему выводу:
«Существование некоторой единицы, к которой применимо
некоторое название или описание, и которая... удовлетворяет
некоторое условие, известное слушающему (и удовлетворяет некоторое
условие, известное говорящему), и которая не является частью
утверждения в высказывании, в котором ее название или
описание употреблено для осуществления функции идентифицирующей
референции, — это скорее всего пресуппозиция того, что
утверждается говорящим... Этот путь рассмотрения бесспорен... Он
содержит в себе контраст между тем, что утверждается, и тем, что
пресуппозируется» (с. 89).
Контраст между тем, что утверждается, и тем, что
пресуппозируется, является той основой, на которой говорящий
осуществляет процесс актуализации предложения в дискурсе. Его
представление о степени осведомленности адресата можно
рассматривать как модель возможного мира адресата в голове говорящего.
Эта модель подсказывает говорящему конкретные решения
поверхностных структур предложений. Стремясь говорить так, чтобы
быть понятым, говорящий осуществляет актуализацию
предложений в дискурсе в конечном счете таким образом, чтобы каждое
предложение воспринималось слушающим как условный знак
строго определенного набора пресуппозиций.

Ференц Папп
ПАРАЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ФАКТЫ
ЭТИКЕТ И ЯЗЫК
Важнейшим средством общения между людьми является
естественный язык. Однако при обычном языковом общении многое
сообщается также с помощью иных элементов поведения —
жестов, мимики и т. п. Дисциплина, изучающая явления, которые
сопровождают всякую языковую деятельность, называется
паралингвистикой (ср. Николаева 1965). Отчасти к паралингвистике
относится этикет, под которым понимаются общие правила
поведения в обществе. Так, можно здороваться со знакомым,
произнося при этом определенные выражения — например:
Здравствуйте!, и одновременно поднимать шляпу, махать рукой, подмигивать
(последнее наблюдается особенно в английском обществе среди
мужчин). Движения, сопровождающие приветствие Здравствуйте!,
этикетно обусловлены (как и само Здравствуйте!) и относятся к
паралингвистике. Тесная связь явлений, изучаемых
паралингвистикой, и явлений этикета, очевидна. В то же время не все
явления, вызванные этикетом, относятся к паралингвистике: формы
приветствия — это чисто языковые явления, хотя и обусловлены
этикетом.
Из круга явлений, изучаемых паралингвистикой, укажем для
примера на движения, сопровождающие счет. При счете,
произнося слова egy..., ketto..., harom... или eloszor (is)..., masodszor...,
harmadszor... венгры (как, в общем, и немцы, французы и др.)
сжимают правую руку в кулак, а затем, делая каждый раз по
одному отрывистому маленькому движению вперед правой рукой,
разгибают один палец за другим, начиная с большого пальца, без
помощи левой руки. В этой же ситуации русские, произнося слова
...это во-первых, ...это во-вторых..., это в-третьих... и т. д. или
...(это) раз, ...(это) два, ...(это) три..., сгибают пальцы вовнутрь
на открытой левой руке, начиная с мизинца, обычно с помощью
указательного пальца правой руки. А при желании показать
Ференц Папп. Паралингвистические факты. Этикет и язык. — Из кн. Бол-
ла К., Палл Э., Папп Ф. Курс современного русского языка. Tankonyvkiado,
Budapest, 1968, p. 641—648.
546

«один» венгр выставляет большой палец правой руки, русский
же — указательный палец той же руки. (Русские выставляют
большой палец правой руки, говоря при этом Во! со значением
восхищения, одобрения: 'здорово!'.)
Другие факты этого рода, как, например, жест, указывающий
на желание выпить (алкогольный напиток), сопровождаемый
нередко щелканием языком и т. п., еще труднее поддаются
словесному описанию.
Из круга явлений, обусловливаемых этикетом, отметим
сначала некоторые неязыковые факты.
В Венгрии мужчины при встрече со знакомым обычно
поднимают шляпу, русские мужчины поднимают шляпу реже или
вовсе не поднимают. При встрече с хорошей знакомой или
родственницей, которую давно не видели, или при прощании с таковой,
венгерские женщины сравнительно часто целуют друг друга.
То же самое наблюдается и в русском обществе, но там иногда
и мужчины целуют и обнимают друг друга в таких случаях.
Венгерские мужчины (кроме самых близких родственников — отца и
сына), как правило, друг друга не целуют.
Когда он и она (обычно молодые) идут взявшись за руки
(kezenfogva), это означает как в русском, так и в венгерском
обществе, что они влюбленные. Однако в русском обществе он
может взять ее под руку или, наоборот, она его (karonfogja,
belekarol) и это ничего не означает; возможно, конечно, что это
влюбленная пара, однако так же возможно, что это просто знакомые.
(У русских в некоторых социальных слоях существует еще такое
подразделение: если он взял ее под руку, то это «ничего», а если
она его, то это означает, что она является его женой).
Есть свои правила поведения и за столом. Так, в русском
обществе довольно широко, кажется, распространен обычай
наливать бокал до краев —это считается признаком пожелания
полного счастья. В венгерских условиях стакан вообще не наливается
л о краев; если все же так получилось, то это может считаться
оскорблением («Я тебе налил столько, чтоб ты утонул!») или с
шутливым значением: 'наливающий слишком любит того, кому
налил до краев'.
Языковые факты, обусловленные этикетом, сводятся главным
образом к трем типам.
1. Приветствия в русских условиях не зависят от того, с
женщиной или мужчиной здороваешься, а зависят только от того,
говорят ли собеседники друг с другом на «ты» (Здравствуй!) или
на «вы» (Здравствуйте/), В то же время в довольно широких
слоях современного венгерского общества мужчины при встрече
с женщинами здороваются с ними с помощью выражения kezet
(kezedet), csokolom букв.: 'целую руку (вашу, твою)'. (Отметим, что
могут быть и совершенно иные расхождения. Так, в английских
547

условиях, если мужчина встречается на улице со знакомой
женщиной, первой должна здороваться она.)
2. Обращения на ты и на вы в русских условиях распределены
отчасти так же, как и в венгерских: близкие знакомые, товарищи
по работе и т. д. говорят друг другу ты, особенно, если они
молоды и одного пола. Разница с этой точки зрения заключается
только в том, что в русской деревне широко распространено
взаимное обращение на ты, в венгерской же — почти исключительно
обращение на вы, вплоть до взаимного обращения друг к другу
супругов. (В венгерских деревнях до последнего времени было
распространено неодинаковое обращение мужа к жене и наоборот:
он к ней обращался на ты, а она к нему — на вы.)
Значительная разница наблюдается в способе перехода с ты
на вы. В венгерских условиях представители определенных
социальных групп, относящихся к интеллигенции, если они одного
пола, сразу, с первого же слова обращаются друг к другу на ты
(педагоги и вообще «коллеги» в широком смысле этого слова —
врач к врачу, инженер к инженеру). Токарь к токарю, тракторист
к трактористу, если только оба не очень молодые, сначала
обращаются на вы. Если знакомство почему-либо началось с
обращения на вы, то в венгерских условиях перейти на ты можно только
торжественно: познакомившиеся пьют вино (заметьте, не коньяк
и уж никак не пиво), чокаются, и один из них говорит: «Кажется,
я старше. Здравствуй!». У русских же почти любое знакомство
начинается с обращения на вы. Однако от этого обращения может
незаметно осуществляться переход на ты: один из собеседников
вдруг переходит на формы с ты, другой должен это уловить и
отвечать ему, также используя формы с ты. Венгры, не
привыкшие к такому легкому переходу, могут не замечать его сразу, что
может казаться обидным для собеседника.
Кроме взаимного «тыкания» («выкания»), есть и «тыкание»—
«выкание», выражающее неравноправные социальные отношения
между собеседниками: вышестоящий обращается к нижестоящему
на ты, а тот к нему — на почтительное вы. В теперешних условиях
обычно только возрастная граница выражается в различии
обращения — между взрослыми и детьми или стариками и молодежью.
Однако, читая художественную русскую литературу XIX в., можно
наблюдать различие обращения между взрослыми, стоящими
далеко друг от друга по социальному положению: помещик «тыкает»
своего крепостного крестьянина, тот обращается к нему либо на
вы, либо в форме третьего лица. Вежливое «выкание» со стороны
подчиненного могло сопровождаться элементом -с: да-с, нет-с,
слушаю-с и т. д.
Русское вы — это либо много ты, либо много вы, либо один
вы. В венгерском языке делается различие между «много ты»
(ti) и «много вы» (onok, maguk). Более того, в венгерском языке
548

есть три эквивалента русскому вежливому вы: maga on, kegyed
(последнее — устаревшее, мещански-приторное). Поэтому
знаменитому пушкинскому
Я к вам пишу — чего же боле?
соответствуют два перевода:
En irok onnek... (В e г с z у) ;
En irok levelet maganak... (A p r i 1 y).
Весь дух письма предопределяется в значительной мере тем,
какое из двух возможных местоимений выбрано в переводе.
Разница между обеими формами обусловлена здесь не этикетно, а
стилистически. Ведь положение с точки зрения этикета одно и
то же: молодая девушка обращается к молодому человеку с
признанием в любви. Этикетное (а не стилистическое) положение
меняется в середине письма (начиная со слов: То воля неба — я
твоя). Девушка обращается к близкому, давно знакомому
человеку (ср.: Незримый, ты мне был уж мил и т. д. — этикетное
положение изменилось только в душе Татьяны, но в письме
отражается именно ее душевное состояние, а не внешние условия).
В этом же месте и все венгерские Татьяны переходят на ты. (Ср.:
Az eg akarta, hogy vilagom Te legy — s tied vagyok, tied — Ber-
czy; Ezt igy rendelte fenn az isten... Tied szivem, teged szeret —
April y.) Это кажется вполне естественным и в венгерских
переводах, но естественнее это выглядит в русской среде, где, как
было сказано, подобный переход с ты на вы вообще обычен.
Наконец, надо указать на то, что в венгерском языке наряду
с тремя эквивалентами вы есть еще четвертый, наиболее
вежливый способ обращения — вспомогательный глагол tetszik
'нравиться' + инфинитив, без всякого местоимения. Венгерский
школьник, например, обязательно пользуется этой четвертой вежливой
формой: Tanar йг kerem, tessek mondani... — Петр Иванович,
скажите, пожалуйста... Совершенно немыслимо, чтобы венгерский
студент или школьник при обращении к преподавателю
пользовался местоимениями второго лица maga или on. «Местоименные»
формы вежливости — привилегия преподавателя при обращении
к студенту (при обычном «тыкании» по отношению к
школьникам): Ezt maga mondja meg, X. elvtars 'Ответьте на этот вопрос
вы, товарищ Х\ При этом ситуация «преподаватель — студент
(школьник)» отражает более общую ситуацию «вышестоящий (по
возрасту, по должности и т. д.) — нижестоящий». Так, ближайшие
сотрудники (или тем более старые друзья) министра могут в
венгерских условиях к нему обращаться на ты, другие его
сотрудники— на on (более вежливое вы), а «прочие лица» при
обращении к министру, вообще говоря, избегают местоимений и
пользуются глаголом tetszik. Если все же понадобится местоимение, то
они употребляют on (характерно, что к министру с помощью
местоимения maga — менее вежливое 'вы* — никто не обращается).
549

Раньше с помощью maga могли обращаться друг к другу супруги
в высших общественных кругах (а также крестьяне; см. выше).
Венгры в разговоре по-русски, желая быть вежливыми,
избегают местоимений: надо привыкнуть к мысли,
«прочувствовать», что более учтивой формы, чем местоимение вы, в русском
языке нет.
«Выкание» и «тыкание», как видно было из примеров, в
русском языке выражается местоимениями (личными,
притяжательными) и глагольными формами (2-го л., ед. ч. и 2-го л., мн. ч.).
В венгерском языке данная этикетная оппозиция выражается
этими же средствами, а также — притяжательными прилепами
существительного (ср.: kezedet 'твою руку', kezet 'Вашу руку').
3. Формы обращения к собеседнику, формы названия третьих
лиц в разговоре определяются также особыми правилами.
Своеобразная этикетная черта русского языка — обращение к
собеседнику по имени-отчеству и называние третьих лиц в
разговоре также по имени-отчеству. Эта форма обращения применяется
между собеседниками, говорящими друг другу вы и равными по
положению; так же называют и третьих лиц, с которыми
говорящие были бы на вы. Пример: Петр Иванович, вы не знаете, где
Мария Ивановна? Говорящий обращается на вы к Петру
Ивановичу. Мария Ивановна — либо их товарищ по работе (то есть они
с ней оба на вы), либо, скажем, жена или дочь одного из
собеседников. Неважно, чья из них именно: поскольку другой
собеседник обращался бы к Марии Ивановне именно так, она так
и будет называться в ходе разговора (или Мария, Маша со
стороны мужа).
Эта же форма применяется при обращении к старшему,
вышестоящему. Так, студент обращается к профессору (ученик — к
учителю) по имени-отчеству; соответственно и сотрудники обращаются
к министру также по имени-отчеству и т. п. Такое обращение
равносильно «выканию»: если кто-нибудь обратился к вам по имени-
отчеству, то вы должны ответить тем же. Исключением является
случай, когда между собеседниками большая разница в возрасте.
К уважаемому человеку нужно обратиться сразу же по имени-
отчеству (ср. венгерское «тыкание» при первом знакомстве в
определенных условиях), будь то устное обращение или
письменное (например, в письме к коллеге). У русских обращение по
имени-отчеству—знак уважения. Представители высших научных
кругов, кажется, органически неспособны говорить о каком-нибудь
уважаемом лице, не употребляя его отчества. Так, при
обсуждении доклада иностранного гостя выступающие часто называют
докладчика по имени-отчеству, даже если имя его отца не совсем
удобно для образования отчества (так от французского имени
Rene образуется нечто вроде Ренеич). Возникает вопрос: как
русские узнают имя отца, чтобы образовать отчество. Это делается
550

просто: они спрашивают у уважаемого лица, как его отчество.
Если же это лицо очень высокопоставленное, то они узнают его
отчество заранее, а незнание является знаком невнимания,
неуважения. Когда из Советского Союза прибывают официальные
гости, то в телеграмме, извещающей об их отъезде, обычно
передаются не только их фамилии, но и имена-отчества, например:
РЕКТОР УНИВЕРСИТЕТА МАКОВСКИЙ ВИКТОР ПЕТРОВИЧ
ЗАВЕДУЮЩИЙ КАФЕДРОЙ МАТЕМАТИКИ ГРИЩЕНКО
АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ ВЫЕЗЖАЮТ КИЕВА
ДВАДЦАТЬ ПЯТОГО. Предлог из при этом опускается из
соображений экономии (КИЕВА вм. ИЗ КИЕВА), но имена-отчества
обязательно сообщаются, чтобы на вокзале переводчик (и вообще
встречающие) сразу же могли обратиться к гостям: Александр
Васильевич! Виктор Петрович! Можно, конечно, обратиться и по
фамилии, но по отношению к высоким и дорогим гостям это
будет выглядеть крайне странным; чтобы дать это почувствовать,
можно привести венгерский пример: Bocsanatot kerek, maga az a
rektor, skit varunk Kievbol? Венгры обычно стесняются обращаться
по имени-отчеству, им кажется, что это обращение — слишком
фамильярно.
Ничего подобного: это просто знак уважения.
Вместо обращения по имени-отчеству венграм все время
хочется употреблять конструкцию «товарищ + фамилия»: товарищ
Маковский, товарищ Грищенко. Хотя у русских такое обращение
встречается (например, профессора к студенту, то есть сверху
вниз), оно никак не применимо по отношению к уважаемому
гостю, к докладчику-профессору и т. д. Иностранцу, конечно, все
разрешается и все прощается, но все же лучше не совершать
поступки, которые надо разрешать и прощать. Конструкция
«товарищ + фамилия» возможна в сугубо официальной обстановке,
например, на партсобрании.
Другое возможное обращение, которое напрашивается у
венгров— это конструкция «товарищ + название должности»:
товарищ преподаватель, товарищ профессор и т. п. Оно допустимо,
хотя далеко не типично и мало распространено. Основная сфера
применения этой конструкции — армия: товарищ лейтенант,
товарищ полковник и т. д. в официальном общении, в рапортах (вне
официального общения в армии наблюдается обращение по
имени-отчеству) .
Слово товарищ как обращение (без фамилии или названия
должности) принято на собраниях, где особенно часто это слово
употребляют во множественном числе: Товарищи! В остальных
ситуациях это слово не применяется столь широко, как его
венгерский эквивалент (elvtars). К незнакомому (незнакомым) на
улице, в магазине, в автобусе в качестве официального
обращения чаще используется слово гражданин (так обращается мили-
551

Ционер к нарушающему правила дорожного движения, кондуктор
к пассажиру) или граждане (например, громкоговоритель на
вокзале: Внимание, внимание! Граждане пассажиры! Поезд №...).
Вообще у русских для неофициального обращения, как и у
венгров, нет какого-либо единого слова: Вы сходите на следующей?;
Вы мне не скажете, как пройти /с... (Le tetszik szallni? Lenne olyan
szives megmondani...). Обратите внимание на полное отсутствие
местоимения в венгерском.
В магазине к продавщице, в ресторане к официантке русские
обращаются так: Девушка! (обратите внимание: не девочка!); к
продавцу или официанту слова для обращения нет, надо просто
говорить: Будьте любезны,.., Счет!; Посчитайте нам, пожалуйста...
и т. д.
Наконец, обращение только по имени (в ласкательной или
нейтральной форме) возможно между близкими друзьями или по
отношению к детям. Профессор может обратиться к студенту,
например, к своему ученику, просто по имени (вместо «товарищ +
+ фамилия»).
* * *
Некоторые могут задать вопрос: зачем мы все это
рассматриваем? Чтоб быть понятным для окружающих, недостаточно знать
правила грамматики, например правила образования форм
хочешь и хотите; или правила фонетики (произношения) этих форм.
И грамматическое оформление, и произношение какой-либо
фразы иностранного языка могут быть отличными — но к чему все
это, если мы не знаем, когда, при каких условиях следует
применять ту или иную форму? С правилами же неязыкового этикета
дело обстоит еще серьезнее. Люди обычно не думают о том, что
этикет —это система знаков, значение которых определяется и
освящается традицией коллектива. Они поэтому склонны считать,
что их нормы этикета абсолютны, и тот, кто их нарушает— просто
невоспитанный человек. А в то же время возможно, что это просто
англичанин, русский, француз и т. д., и при этом неизвестно,
хорошо или плохо воспитан. Русское название немцев, как
общеизвестно, восходит к слову немой; по наивному народному
представлению, тот, кто не говорит по-русски, именно и есть немой.
Подобным образом греки, вообще славившиеся своим
гостеприимством как народ торгующий, иностранцев назвали варварами
(?ap?apoi) по их непонятному разговору: бар-бар-бар. Мы
смеемся над такими фактами народной наивности, а в то же время
думаем, что тот, кто не кланяется при встрече, не поднимает
шляпы для приветствия и т. д., — варвар, не знающий этикета. А на
самом деле оказывается, что этот человек просто не знает нашу
систему этикета (то есть наш «этикетный» язык), и только. По-
552

добным образом мешают пониманию и необычные в том или ином
коллективе жесты (например, при счете): слушатель начинает
обращать внимание на то, как мы говорим, вместо того, чтобы
полностью сосредоточиться на сообщаемой информации. В этом
смысле необычные жесты выступают в качестве своеобразного
«шума», снижающего эффективность сообщения и восприятия.
А цель всякого обучения языку и изучения языка — сведение к
минимуму «шумов» при общении между людьми, у которых
родные языки различны.
18 Зак. 100

ЛИТЕРАТУРА
Аванесов — Сидоров 1945 — Аванесов Р. И., Сидоров В. Н.
Очерк грамматики русского литературного языка. М., «Учпедгиз», 1945.
А д а м е ц 1966 — Адамец П. Порядок слов в современном русском
языке. — «Rozpravy Ceskoslovenske akademie ved. Rada spolecenskych ved», rocnik 76,
sesit 11, Praha, «Academia», 1966. 96 str.
Адамец 1974 — Адамец П. Актуальное членение, глубинные структуры
и перифразы. — In: «Papers on Functional Sentence Perspective», F. Danes
(ed.), The Hague-Paris, 1974, p. 189—195.
Адамец 1978 — Адамец П. Рецензия на книгу: Ковтунова И. И.
Современный русским язык. Порядок слов и актуальное членение предложения.
М., 1976. —«Ceskoslovenske rusistika», 1978, s. 181—183.
Акишина- Формановская 1975 (1978) — Акиш ина А. А., Фор-
мановская Н. И. Русский речевой этикет. М., «Русский язык», 1975
(1-ое изд.)/1978 (2-ое изд.).
Апресян 1964 —Апресян Ю Д. О сильном и слабом управлении
(опыт количественного анализа).—«Вопросы языкознания», 1964, № 3, с. 32—49.
Апресян 1967 — Апресян Ю Д. Экспериментальное исследование
семантики русского глагола. М., «Наука», 1967.
Апресян 1974 — Апресян Ю. Д. Лексическая семантика
(синонимические средства языка). М., «Наука», 1974.
Арутюнова 1976 — Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл.
М., «Наука», 1976. 384 с.
Балли 1955 — Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского
языка. М., Изд-во иностранной литературы, 1955.
Барсов 1788 — Барсов А. А Российская грамматика 1783—1788
(рукопись).
Белошапкова 1977 — Белошапкова В. А. Современный русским
язык. Синтаксис. М., «Высшая школа», 1977.
Вельский 1956 — Вельский А. Б. Интонация как средство
детерминирования и предицирования в русском литературном языке. — В кн:
«Исследования по синтаксису русского литературного языка». М., Изд-во АН СССР, 1956,
с. 188—199.
Б л а ж е в 1962 — Блажев Б. Случаи трансформирования форм
одушевленности у некоторых определительных местоимений и числительных в русском
языке. — «Русский язык в национальной школе», 1962, № 3, с. 29—34.
Бондарко 1967 — см. Бондарко — Буланин 1967.
Бондарко 1971 — Бондарко А. В. Вид и время русского глагола.
М., «Просвещение», 1971.
Бондарко 1976 — Бондарко А. В. Теория морфологических
категорий. Л., «Наука», 1976.
Бондарко —Буланин 1967 — Б он да р ко А. В., Буланин Л. Л.
Русский глагол. Л., «Просвещение», 1967
554

Брылева 1977 —Брылева Н. П. О двух уровнях актуального
членения.—В кн.: «МГПИИЯ им М. Тореза. Сборник научных трудов, вып. 110.
(Вопросы грамматики английского языка)». М., 1977, с. 3—15.
Булахо вский 1950 — Булаховский Л. А. Исторический
комментарий к русскому литературному языку, Киев, «Радяньска школа», 1950.
Буслаев 1959 — Буслаев Ф. И. Историческая грамматика русского
языка. М., Учпедгиз 1959. 623 с.
Веренк 1974 — Веренк Ж. Глагольная валентность и номинализация.—
«Russian Linguistics», 1974, v. 1, p. 37—45.
Виноградов 1947 (1972)—Виноградов В. В. Русский язык. М.,
«Учпедгиз», 1947. 784 с. (1-ое изд.)/«Высш. школа», 1972. 614 с. (2-ое изд.).
Виноградов 1954 — Виноградов В. В. Основные принципы
русского синтаксиса в «Грамматике русского языка АН СССР». — «Известия
АН СССР. Серия литературы и языка», 1954, т. 13, с. 503—515.
Витгенштейн 1958 — Витгенштейн Л. Логико-философский
трактат. М., Изд-во иностранной литературы, 1958.
Воронцова 1948 — Воронцова Г. Н. О лексическом характере
глагола в современном английском языке. — «Иностранные языки в школе», 1948,
№ 3.
Воронцова 1960 — Воронцова Г. Н. Очерки по грамматике
английского языка. М., Изд-во лит-ры на иностр. яз., 1960.
Гак 1971—Гак В. Г. Семантическая структура слова как компонент
семантической структуры высказывания. — В кн.: «Семантическая структура
слова». М., «Наука», 1971, с. 78—96.
Гак 1973 — Гак В. Г. Высказывание и ситуация. — В кн.: «Проблемы
структурной лингвистики — 1972». М., 1973, с. 349—372.
Гак 1975 — Гак В. Г. Русский язык в сопоставлении с французским. М.,
«Русский язык», 1975.
Галкина-Федорук 1958 — Современный русский язык: синтаксис
(под ред. Е. М. Галкиной-Федору к). М, Изд-во МГУ, 1958.
Галкина-Федорук 1966—Галкина - Федорук Е. М. Выражение
неопределенности в современном русском языке неопределенными
местоимениями и наречиями. — В кн.: «Вопросы стилистики. К 70-летию К. И. Былинского».
М., Изд-во МГУ, 1966, с. 113—127.
Гвоздев 1955 — Гвоздев А. Н. Очерки по стилистике русского языка.
М., Учпедгиз, 1955.
Горбачик 1979 — Горбачи к А. Л. Порядок слов и лексико-синтакси-
ческий состав предложения —«Русский язык за рубежом», 1979, № 1, с. 84—86.
Грамматика 1954 см. Грамматика 1960.
Грамматика 1960 — Грамматика русского языка (под ред. В. В.
Виноградова и др.) М., «Наука», 1960.
Грамматика 1970 — Грамматика современного русского литературного
языка (отв. ред. Н. Ю. Шведова) М., «Наука», 1970.
Грамматика 1980 — Русская грамматика (отв. ред. Н. Ю.
Шведова). М., «Наука», 1980.
Гуревич 1968 — Гуревич В. В. Есть ли артикли в русском языке? —
«Русская речь», 1968, № 3, с. 57—59.
Гухман 1964 —Гухман M. М. Развитие залоговых
противопоставлений в германских языках. М., «Наука», 1964. 294 с.
Зализняк 1964 — Зализняк А. А. К вопросу о грамматических
критериях рода и одушевленности в современном русском языке. — «Вопросы
языкознания», 1964, т. 13, № 4, с. 25—40.
Зализняк 1977 — Зализняк А. А. Грамматический словарь русского
языка. М., «Русский язык», 1977. 879 с.
Засорина 1965 — Засорина Л. Н. О местоименных предикатах в
русском языке,—В кн.: «Вопросы общего языкознания», Л., Изд-во ЛГУ, 1965.
18*
555

Затовканюк 1972 — Затовканюк М. До характеристики
субстантивной парадигматики (украинский та биюруський акузатив на 0/а). — «Slavica
Pragensia», 1972, sv. 14, s. 131—143.
Звегинцев 1965— 3вегинцев В. А. История языкознания в
очерках и извлечениях, ч. II. М., Учпедгиз, 1965.
Земская 1968 — Земская Е. А. Русская разговорная речь (проспект).
М., 1968.
Земская 1964 — Земская Е. А. Интерфиксация в современном
русском словообразовании. — В кн.: «Развитие грамматики и лексики современного
русского языка». М., «Наука», 1964, с. 36—62.
Золотова 1973 — Золотова Г. А. Очерк функционального синтаксиса
русского языка. М., 1973.
Золотова 1973 — Золотова Г. А. О роли семантики в актуальном
членении предложения. — В кн.: «Русский язык: вопросы его истории и
современного состояния» (под ред. Н. 10. Шведовой). М., «Наука», 1978, с. 142—
154.
Иванов 1979 — Иванов В. В. Категория
определенности-неопределенности и шифтеры. — В кн.: «Категория определенности-неопределенности в
славянских и балканских языках». М., «Наука», 1979, с. 90—118.
Иванчев 1971 — Иванчев С Проблемы на аспектуалността в славян-
ските езици. София, Академия на науките, 1971.
Исаченко 1940—Issatchenko А. V. Tense and auxiliary verbs with
special reference to Slavic languages. — «Language», 1940, v. 16, p. 189—198.
Исаченко 1947 — Isacenko A. V. Gesto ako znak. — «Narodopisny
sbornik», 1947, sv. 8, c. 3, s. 145—154.
Исаченко 1960 — Исаченко А. В. Грамматический строй русского
языка в сопоставлении со словацким, II. Братислава, Изд-во Словацкой
академии наук, 1960. 576 с.
Исаченко 1962 см Исаченко 1968а.
Исаченко 1963 — Исаченко А. В. Трансформационный анализ
кратких и полных прилагательных. — В кн.: «Исследования по структурной
типологии». М., Изд-во АН СССР, 1963, с. 61—93.
Исаченко 1965 — Исаченко А. В. Грамматический строй русского
языка в сопоставлении со словацким, т. I. «Морфология». Братислава, Изд-во
Словацкой академии наук, 1965 (2-ое изд.). 302 с.
Исаченко 1966 — Исаченко А. В. О грамматическом порядке слов.—
«Вопросы языкознания», 1966, № 6, с. 27—34.
Исаченко 1967 —Исаченко А. В. Фразовое ударение и порядок
слов.— В кн.: «То Honor Roman Jakobson», The Hague-Paris, 1967, v. 2, p. 967—
976.
Исаченко 1968a (1962) — I s a cen ko A. V. Die russische Sprache der
Gegenwart, Teil I, Formenlehre. Halle (Saale), Niemeyer, 1962 (1-ое изд.),
Munchen, Huber, 1968 (2-ое изд.).
Исаченко 19686 — Исаченко А. В. Порядок слов в порождающей
модели языка.— In: «Ceskoslovenske pFednasky pro VI mezinarodni sjezd sla-
vistu», Praha, 1968, s. 51—59.
Исаченко 1969 — Isacenko А. V. Morpheme classes, deep structure
and the Russian indeclinables. — «International Journal of Slavic Languages and
Philology», 1969, v. 12, p. 48—72.
Исаченко 1970 —I s acenko A. V. East Slavic rnorphonemics and the
treatment of the jers in Russian: a revision of Havlik's law. — «International
Journal of Slavic Languages and Philology», 1970, v. 13, p. 73—124.
Ицкович 1974 — Ицкович В. А. Очерки синтаксической нормы.—
В кн.: «Синтаксис и норма» (под ред. Г. А. Зол от о вой). М., «Наука», 1974,
с. 43—106.
Кацнельсон 1972 —Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое
мышление. Л., «Наука», 1972.
556

Кобозева 1981 —Кобозева И М. Опыт прагматического анализа
-то и -нибудь местоимений. — «Известия АН СССР. Серия литературы и
языка», 1981, т. 40, № 2, с. 165—172.
Ковтунова 1976 — Ковтунова И, И. Современный русский язык:
порядок слов. Актуальное членение предложения. М., «Просвещение», 1976.
Колшанский 1980 — Колшанский Г. В. Контекстная семантика.
М., «Наука», 1980. 263 с.
Костинский 1969 —К ост и некий Ю. М. Подлежащее в родительном
падеже? — «Русская речь», 1969, № 6, с. 50—56.
Крылова — Хавронина 1976 — Крылова О. А., Хавронина С. А.
Порядок слов в русском языке. М., «Русский язык», 1976.
Крючкова 1976 — Крючкова Л. С. Порядок слов в простом
двусоставном предложении с прямым дополнением (на материале современного
русского языка). Дисс. канд. фил. наук. М, 1976.
Кубик 1967 — Кубик М. Условные конструкции и система сложного
предложения. Praha, Universita Karlova, 1967.
Кузьмина — Немченко 1971 — Кузьмина И. Б., Немченко Е. В.
Синтаксис причастных форм в русских говорах. М., «Наука», 1971.
Лайонз 1978 — Лаойнз Дж. Введение в теоретическую лингвистику. М.,
«Прогресс», 1978.
Лаптева 1966а — Лаптева О. А. Некоторые эквиваленты
общелитературных подчинительных конструкций в разговорной речи. — В кн.: «Развитие
синтаксиса современного русского языка». М., «Наука», 1966, с. 53—60.
Лаптева 19666—- Л а птев а О. А. О некодифицированных сферах
современного русского литературного языка. — «Вопросы языкознания», 1966,
№ 2, с. 40—55.
Лаптева 1967 — Лаптева О. А. Расположение компонентов в группе
„определяемое — одиночное согласованное определение" в современной устно-
разговорной речи. — В кн.: «Русский язык. Грамматические исследования». М.,
«Наука», 1967, с. 147—165.
Лаптева 1968 —Лаптева О. А. Глава 7 в кн. «Русский язык и
советское общество. Морфология и синтаксис современного русского
литературного языка». М., 1968, с. 344—364.
Лаптева 1969 — Лаптева О. А. Литературная и диалектная
разновидности устно-разговорного синтаксиса и перспективы их сопоставительного
изучения.— «Вопросы языкознания», 1969, № I, с. 22—42.
Лаптева 1976 — Лаптева О. А. Русский разговорный синтаксис. М.,
«Наука», 1976.
Левин 1970 — Левин Ю. И. Об одной группе союзов русского языка.—
В кн.: «Машинный перевод и прикладная линвгистика», вып. 13. М., 1970.
Левин 1973 — Левин Ю. И. О семантике местоимений. — В кн.:
«Проблемы грамматического моделирования». М., «Наука», 1973, с. 108—121.
Лекант 1976 — Лекант П. А. Типы и формы сказуемого в
современном русском языке. М., «Высшая школа», 1976.
Лобанова — Горбачик 1976 — Лобанова Н. А., Горбачик А. Л.
Порядок слов в русском языке. М, Изд-во МГУ, 1979.
Ломтев 1979 —Ломте в Т. П. Структура предложения в современном
русском языке. М, Изд-во МГУ, 1979. 198 с.
Маслов 1948 —Маслов Ю. С. Вид и лексическое значение глагола
в современном русском литературном языке.— «Известия АН СССР. Отд.
литературы и языка», 1948, т. 7, № 4, с. 303—316.
Маслов 1973 — Маслов Ю. С Универсальные семантические компоненты
в содержании грамматической категории совершенного/несовершенного вида. —
«Советское славяноведение», 1973, № 4, с. 73—83.
Маслов 1975 —Маслов Ю. С. Введение в языкознание, М., «Высшая
школа», 1975. 328 с.
557

Маслов 1976 — Маслов Ю. С. Рецензия на статью: «Andersson S.—Q.
Aktionalitat im Deutschen (Acta Universitatis Upsaliensis, Studia Germanistica
Upsaliensia, 10). Uppsala, 1972» —Вопросы языкознания», 1976, № 2, с. 126—
129.
Мучник 1938 — Мучник И. П. О залогах русского глагола. —
«Московский пединститут. Ученые записки кафедры русского языка». 1938, вып. 2,
с. 101—172.
Некрасов 1865 — Некрасов Н. П. О значении форм русского глагола.
С.-Петербург, 1865.
Николаева 1965 — Николаева Т. М., Успенский Б. А. Рецензии
о новых работах по паралингвистике. — «Вопросы языкознания», 1965, т. 14,
№ 6, с. 116—122.
Николаева 1970 — Николаева Т. М. Новое направление в
изучении спонтанной речи (о так называемых речевых колебаниях).— «Вопросы
языкознания», 1970, № 3, с. 117—123.
Николаева 1979 — Николаева Т. М. Акцентно-просодические
средства выражения категории определенности-неопределенности.— В кн.:
«Категория определенности-неопределенности в славянских и балканских языках». М.,
«Наука», 1979, с. 119—174.
Обнорский 1953 — Обнорский С. П. Очерки по морфологии
русского глагола. М., Изд-во АН СССР, 1953.
Падучева 1974а — Па дуче в а Е. В. О словах, не входящих в
словосочетания (тоже и также). — В кн.: «Всесоюзная научная конференция по
теоретическим вопросам языкознания (11—16 ноября 1974 г.). Тезисы докладов
секционных заседаний». М., 1974, с. 104—108.
Падучева 19746 — Падучева Е. В. О семантике синтаксиса. М.,
«Наука», 1974.
Падучева 1979 — Падучева Е. В. Денотативный статус именной
группы и его отражение в семантическом представлении предложения. —
«Научно-техническая информация», серия 2, 1979, № 9, с. 25—31.
Папп 1961 — Папп Ф. Трансформационный анализ русских присубстан-
тивных конструкций с зависимой частью — существительным. — «Slavica», 1961,
v. 1,р. 55—83.
Папп 1964 — Папп Ф. Этикет и язык. — «Русский язык в национальной
школе», 1964, № 1, с. 74—77.
Патокова 1929 — Па токов а О. В. К истории развития творительного
предикативного в русском литературном языке. — «Slavia», 1929, v. 8, p. 1—37.
Пешковский 1956 — Пешковский А. М. Русский синтаксис в
научном освещении. М., Учпедгиз, 1956.
Пешковский 1965. — Пешковский А. М. Объективная и
нормативная точка зрения на язык. — В кн.: Звегинцев В. А. История языкознания
в очерках и извлечениях, ч. II. М., Учпедгиз, 1965, с. 231—242.
Попов 1976 — Попов А. С. Грамматическое и стилистическое
своеобразие современных русских предложений с количественными подлежащими. —
В кн.: «Синтаксис и стилистика». М., «Наука», 1976, с. 195—205.
Попов 1977 — Попов А. С. Русские отрицательные безличные
предложения с родительным падежом существительного и проблемы подлежащего. —
В кн.: «Русский синтаксис», Известия Воронежского ГПИ, 1977, т. 191, с. 5—24.
Попова 1973 —Попова 3. Д. Винительный падеж при глаголах с
отрицанием.— «Русский язык за рубежом», 1973, № 2, с. 67—69.
Поспелов 1955а —Поспелов Н. С. Соотношение между
грамматическими категориями и частями речи. — В кн.? «Вопросы грамматического строя».
М., Изд-во АН СССР, 1955, с. 74—91.
Поспелов 19556 — Поспел о в Н. С. Прямое и относительное
употребление форм настоящего и будущего времени глагола в современном русском
языке. — В кн.: «Исследования по грамматике русского литературного языка».
М., Изд-во АН СССР, 1955, с. 206—246.
658

Поспелов 1970 —Поспелов H. С. О синтаксическом выражении
категории определенности-неопределенности в современном русском языке. — В кн,:
«Исследования по современному русскому языку». М., Изд-во МГУ 1970,
с. 182—189.
Потебня 1977 —Потебня А. А. Из записок по русской грамматике,
тт. 1—2. М., Учпедгиз, 1958 (2-ое изд.).
Потебня 1977 — Потебня А. А. Из записок по русской грамматике,
т. 4, вып. 2. М., «Просвещение» 1977.
Рассудова 1968 — Р а ссуд о в а О. П. Употребление видов глаголов в
русском языке. М., Изд-во МГУ, 1968.
Ревзин 1973 — Ревзин И. И. Трансформационное исследование
конструкций с субъектным и объектным приименным дополнением. — В сб.:
«Проблемы грамматического моделирования». М., «Наука», 1973, с. 88—96.
Ревзин 1977 —Ревзин И. И. Современная структурная лингвистика.
М., «Наука», 1977.
Розенталь — Теленкова 1972 —Р озент а л ь Д. Е., Телен-
кова М. А. Практическая стилистика русского языка. М., 1972.
Ружичка 1963 — Ружичка Р. О трансформационном описании так
называемых безличных предложений в современном русском литературном
языке.—«Вопросы языкознания», 1963, № 3, с. 22—31.
Ружичка 1966 — Ружичка Р. О понятии «заимствованный
синтаксис» в свете теории трансформационной грамматики. — «Вопросы
языкознания», 1966, № 4, с. 80—96.
Русская разговорная речь 1973 — Русская разговорная речь. (отв.
ред. Е. А. Земская). М., «Наука», 1973.
Русская разговорная речь 1978 — Русская разговорная речь.
Тексты, (отв. ред. Е. А. Земская, Л. А. Капанадзе). М., «Наука», 1978.
Рылов 1974 — Рылов Ю. А. Определенность/неопределенность
существительного в отношении к актуальному членению предложения. Автореферат
канд. дисс. Воронеж, 1974.
Савельева 1977 — Савельева Л. В. — Отрицательные конструкции
в некоторых прозаических жанрах русского фольклора. — В кн.: «Язык жанров
русского фольклора». Петрозаводск, 1977, с. 58—85.
Селиверстова 1964 — Селиверстова О. Н. Опыт семантического
анализа слов типа все и типа -нибудь. — «Вопросы языкознания», 1964, № 4,
с. 80—90.
Словарь 17-томный. — Словарь современного русского литературного
языка, тт. 1—17, М., АН СССР, 1949—1965.
Словарь (под ред. Ушакова). — Толковый словарь русского языка
(под ред. Д. Н. Ушакова). М., ОГИЗ, 1935.
Словарь 4-томный. — Словарь русского языка, тт. 1—4 М., АН СССР,
1957—1961.
Словарь языка Пушкина. — Словарь языка Пушкина, тт. 1—4, М.,
АН СССР, 1956.
Тимофеев 1960 — Тимофеев К. А. Союз чтобы в русском языке.—
«Sbornik Vysoke Skoly Pedagogicke v Praze Jazyk a Literatura», 1960,2, s. 253—266.
У хан ов 1966 — У ханов. Г. П. Типы предложений разговорной речи,
соотносительные со сложными синтаксическими единствами. — В кн.: «Развитие
синтаксиса современного русского языка». М., «Наука», 1966, с. 23—52.
Хохлачева 1969 — Хохлачева В. Н. К истории отглагольного
словообразования существительных в русском языке нового времени, М., «Наука»,
1969.
Цивьян 1962 — Цивьян Т. В. К описанию этикета как семиотической
системы —В кн.: «Тезисы докладов по структурному изучению семиотических
систем». М., 1962, с. 79.
Чернов 1970 — Чернов В. И. Предикативное употребление
прилагательных со связкой был в современном русском языке. — В кн.: «Вопросы
теории и методики изучения русского языка». Смоленск, 1970, с. 3—17.
559

Чернышев 1911—Чернышев В Правильность и чистота русской
речи. С.-Петербург, 1911.
Черняховская 1971 — Черняховская Л. А. Перестройки речевой
структуры для передачи компонентов смыслового членения высказываний при
переводе с русского языка на английским. Дисс. канд. фил. наук. М., 1971.
Чурганова 1973 — Чурганова В. Г. Очерк русской морфонологии. М.,
«Наука», 1973.
Шахматов 1927 (1941а)—Шахматов А. А. Синтаксис русского
языка. Л., 1925—1927 (1-ое изд.)/1941 (2-ое изд.).
Шахматов 19416 — Шахматов А. А. Очерк современного русского
литературного языка. М., Учпедгиз (4-ое изд), 1941
Шведова 1952 — Шведова Н. Ю. Полные и краткие формы
прилагательных в составе сказуемого в современном русском литературном языке. —
В кн.: «Московский государственный университет им М. В. Ломоносова. Ученые
записки», вып. 150. М., 1952, с. 73—132.
Шелякин 1978 —Шел яки н А. М. О семантике и употреблении
неопределенных местоимений в русском языке. — В кн.: «Семантика номинации и
семантика устной речи». Тарту, 1978, с. 3—33.
Шмелев 1964 — Шмелев Д Н. Очерки по семасиологии русского
языка. М., «Просвещение», 1964
Шмелев 1976 — Шмелев Д. Н. Синтаксическая членимость
высказывания в современном русском языке М., «Наука», 1976
Щерба 1974 — Щерба Л. В. О частях речи в русском языке. — В кн.з
Щерба Л. В. Языковая система и речевая деятельность. Л., «Наука», 1974,
с. 77—100.
Янко-Триницкая 1962 —Я н к о-Тр ин и цк а я Н. А. Возвратные
глаголы в современном русском языке. М., 1962.
Adamec 1962 —Adamec Р. К syntaxi hovorove rustiny. — «Bulletin Usta-
vu ruskeho jazyka a literatury», Praha, 1962, sv. 6.
Adamec 1966 см. Адамец 1966.
Adamec 1971—Adamec P. Deverbativni a deadjektivni substantiva jako
soucast povrchove representace predikatu ruskych vet. — «Bulletin Ustavu ruskeho
jazyka a literatury», 1971, sv. 11, s. 47—64.
Adamec 1973 — Adamec P. Deverbativni a deadjektivni substantiva ve
funkci subjektu a objektu ruske vetv. — «Bulletin Ustavu ruskeho jazyka a
literatury», 1973, sv. 17, s. 23—38.
Adamee 1974 — Адамец П. Актуальное членение, глубинные структуры
и перифразы. — In: «Papers on Functional Sentence Perspective», F. Danes (ed.).
The Hague-Paris, 1974, p. 189—195.
Adamec 1978 — Адамец П. Рецензия на книгу: Ковтунова И. И.
Современный русский язык. Порядок слов и актуальное членение предложения.
M., I976. — «Ceskoslovenska rusistika», 1978, str. 181—183.
Adamee 1979 — Adamee P. Nekolik poznamek k postojovemu komento-
vani propozicniho obsahu mluvcim. — «Slovo a slovesnost», 1979, sv. 40,
s. 129—134.
Adamee 1983 — Adamee P. Ceske zajmeno ten a jeho ruske ekvivalenty. —
In: «Konfrontacni studium ruske a ceske gramatiky a slovni zasoby», II, Praha,
1O83, s. 153—170.
Altermark 1977 — Altermark T. V. О порядке слов в русском языке.
Hovedfagsoppgave i russisk ved. Univ. i Bergen, Varen, 1977.
Anderson 1976 —A n d er so n S. R. On the notion of subject in ergative
languages. — In: «Subject and Topic», Ch. N. Li (ed.), N.-Y., Academic Press,
1976, p. 1—23.
Aronson 1977 — Ar on son H. I. Interrelationships between aspect and
mood in Bulgarian. — «Folia Slavica», 1977, v. 1, p. 9—32.
Babby 1971 —В abb y L. H. A transformational grammar of Russian
adjectives. Harvard, harvard University, 1971 (Диссертация).
Babby 1973 — Babby L. H. The deep structure of adjectives and participles
560

in Russian. — «Language», 1973, v. 49, N 2, p. 349—360. (Русск перевод см. в
наст. сб. с. 156—170.)
Babby 1974 — Babby L. Н. Towards a formal theory of «Parts of speech».—
In: Brecht-Chvany 1974, p. 151—181. (Русск. перевод см. в наст. сб. с. 171—
203.)
Babby 1975а —Babby L. H. A transformational grammar of Russian
adjectives. (Janua linguarum. Series practica, 235) The Hague-Paris, 1975.
Babby 1975b — Babby L. H. A transformational analysis of transitive —
S JA verbs in Russian. — «Lingua», 1975, v. 35, № 3/4, p. 297—332.
Babby 1976 —Babby L. H. Morphology in a transformational grammar of
Russian: Inflectional categories.— «International Review of Slavic Linguistics»,
1976, v. 1, № 2—3, p. 241—272.
Babby 1978 —Babby L. H. Negation and subject case selection in
existential sentences: evidence from Russian. Reproduced by Indiana University
Linguistic Club, 1978.
Babby 1979 — Babby L. H. The syntax of gerunds in , Russian. — In:
«Contributions to grammatical studies: semantics and syntax», L R. W a u g h
and F. van Coetsem (eds.), Leiden: E. J. Brill, 1979, p. 1—41.
Babby 1980 — Babby L. H. Existential sentences and negation in
Russian. Ann Arbor: Karoma Publishers, 1980.
Babby —Brecht 1971 —Babby L. H., Brecht R. D. On the syntax
of voice in Russian. — «Language», 1975, v. 51, p. 342—367.
Barnet 1973 — Barnet V. Komunikativni akt a vypovecT. — «Slovo a slo-
vesnost», 1973, sv. 34, s. 30—33.
Barnetova 1973 — Barnetova V. Vetne vyjadfeni pficinne a duvodove
determinace v rustine. — In: «Studie z vychodoslovanske jazykovedy». Praha,
Kabinet cizich jazyku Ceskoslovenske Akad. Ved, 1973 (interni tisk).
Barnetova 1979 — В a m et о va V. et al. Русская грамматика 2. Praha,
1979.
Bartula 1964 — Bartula Cz. Zwiazki czasownika z dopelnieniem w
najstarszych zabytkach jezyka staro-cerkiewno-slowianskiego. Wroclaw, Ossolineum,
1964.
Bauer 1958 —Bauer J. Vliv fectiny a latiny na vyvoj syntakticke stavby
slovanskych jazyku.— In: «Ceskoslovenske pfednasky pro IV mezinarodni sjezd
slavistu v Moskve». Praha, 1958, s. 73—95.
Bauer 1960 —Bauer J., Mrazek R., 2aza S. Pfirueni mluvnice rustiny
pro cechy, 2, Skladba Praha, 1960.
Bauer — Grepl 1972—Bauer J., Grepl M. Skladba spisovne eestiny.
Praha, Statni pedagogicke nakladatelstvi, 1972.
Beiicova-Kfizkova 1977 — Belicova-KHzkova H. Disjunktivni
spojeni v rustine a v eestine a jeho varianty. — «Ceskoslovenska rusistika», 1977,
sv. 22, s. 193—201.
Beiicova-Kfizkova 1978 —Beiicova-Kfizkova H. Tzv. stup-
novaci (gradacni) vztah v slovanskych jazycich.— «Slavica Slovaca», 1978, sv. 13
s. 19-32.
Beiicova-Kfizkova 1979 — Beiicova-Kfizkova H. К systemu
mezivetnych casovych vztahu v rustine a v cestine.—In: «Studie ze slovanske
jazykovedy». Praha, Kabinet cizich jazyku Ceskoslovenske Akad. Ved., 1979
(interni tisk).
Benveniste 1962 — В e n veni s t e E. Pour l'analyse des fonctions ca-
suelles: Le genitif latin.—«Lingua», 1962, v. 11, p. 10—18. (Русск. перевода
К анализу падежных функций: Латинский генитив. — В кн.: Бенвенист Э.
Общая лингвистика М. «Прогресс», 1974, с. 156—164.)
Benveniste 1966 —Benveniste E. Problemes de linguistique generale.
Paris, 1966. (Русск. перевод: Бенвенист Э. Общая лингвистика. M.t
«Прогресс», 1974.) у
Bierwisch 1970 —Bierwisch M. On classifying semantic features.—

In: «Progress in Linguistics», M. Bierwisch, K. E. Heidolph (eds.), The
Hague, Mouton, 1970, p. 27—50.
Birkenmaier 1979 — В ir kenma i er W. Artikelfunktionen in einer
artikellosen Sprache. Munchen, 1979 (Forum Slavicum, 34).
Birnbaum 1968 —В ir nb a um H. Общеславянское наследие и
иноязычные образцы в структурных разновидностях старославянского предложения. —
In: «American Contributions to the Sixth International Congress of Slavists»,
H. Kucera (ed.), Mouton, 1968.
Boeck 1957 —Boeck W. Zum Tempusgebrauch des Russischen in Objekt-
und Subjektsatzen. — «Zeitschrift fur Slawistik», 1957, Bd. 2, S. 206—218.
Boeck 1958 —Boeck W. Der Tempusgebrauch in den russischen Objekt-
tmd Subjektsatzen, seine historische Entwicklung und sein stilistischer Wert.—
«Zeitschrift fur Slawistik», 1958, B. 3, S. 209—234.
Boguslawski 1977 — Boguslawski A. Problems of the thematic-
rhematc structure of sentences. Warszawa, 1977.
Boguslawski —Karolak 1970 — Boguslawski A., Karolak S.
Gramatyka rosyjska. Warszawa, Wiedza Powszechna, 1970.
Bos 1967 — Bos G. F. L'adverb en latin. — «Bulletin de la Societe
Linguistique de Paris», v. 62, 1967, № 1, p. 106—122.
Bowers 1976 — Bowers J. Adjectives and adverbs in English. —
«Foundations of Language», 1976, v. 13, p. 529—562.
Bowers 1981 — Bowers J. The theory of grammatical relations. Ithaca:
Cornell University Press, 1981.
Brecht 1972 —Brecht R. D. Problems of deixis and hypotaxis in
Russian: Towards a theory of complementation. Harvard, Harvard University, 1972
^Диссертация).
Brecht 1974 — Brecht R. D. Tense and infinitivie complements in
Russian, Latin and English. — In: Brecht-Chvany 1974, p. 193—218.
Brecht 1977 —Brecht R. D. Ctoby or Cto and By. — «Folia Slavica»,
Columbus, Ohio, 1977, v. 1, № 1, p. 33—41.
Brecht 1979 —Brecht R. D. Grammatical meaning: tense and temporal
specification in Russian (рукопись).
Brecht (in preparation) — Brecht R. D. The syntax of grammatical
meaning: Tense and time reference in Russian.
Brecht —Chvany 1974 —Slavic transformational syntax. (R. D. Brecht,
C. V. Chvany eds.) Ann Arbor, 1974.
Br es nan 1970 — Bresnan J. On complementizers: towards a syntactic
theory of complement types. — «Foundations of Language», 1970, v. 6, p. 297—
391.
Brooks 1977 — Brooks M. Z. Some parallel syntactic constructions in
Old Church Slavic and Polish. — In: «Slavic Linguistics and Language Teaching»,
T. F. Magner (ed.), Cambridge (Mass.), Slavica, 1977, p. 232—239.
Browne 1972 —Browne W. Review of Dahl 1969.— «Foundations of
Language», 1972, v. 8, p. 584—587.
Burt 1971—Burt M. K. From deep to surface structure. N.-Y., Harper
and Row, 1971.
Buttke 1969 —Buttke K. Gesetzma?igkeiten der Wortfolge im
Russische. Halle (Saale), 1969.
Buzassyova 1977 — Buzassyova К. Kategoria urcenosti v mad'arcine
a slovencine. — In: «Z konfrontacie mad'areiny a sloveneiny», Bratislava, 1974,
s. 60—122.
Catford 1975 —Catford I. Ergativity in Caucasian Languages. Mimeo,
1975. f e .±
Chafe 1976 —Chafe W. L. Givenness, contrastiveness, defmiteness,
subjects, topics and point of view. —In: «Subject and Topic», Ch. N. Li (ed.),
N.-Y. — San-Francisco — London, 1976. (Русск. перевод: Чейф У. Данное, кон-
трастивность, определенность, подлежащее, топики и точка зрения.—В кн.:
«Новое в зарубежном лингвистике», вып. XI. М., «Прогресс», 1982, с. 277—316.)
562

Channon 1969 (1974) — С h a n non R. «Pseudoreflexive» verbs in
Russian. — In: Brecht-Chvany 1974, p. 66—77.
Chastain 1975 — Ch as ta i n Ch. Reference and context. — In:
«Language, Mind and Knowledge», K. Gunderson (ed.), Minneapolis, 1975, p. 194—
269.
Chlupacova 1967 — С h 1 u p або v а К. К lexikalne semanticke vystavbe
mluvenych projevu v rustine. — «Bulletin ustavu ruskeho jazyka a literatury»,
Praha, 1967, sv. 11, s. 121 — 133.
Chomsky 1957 —Chomsky N. Syntactic structures. The Hague, Mouton,
1957. (Русск. перевод: Хомский H. Синтаксичесские структуры. — В кн.:
«Новое в лингвистике», вып. 2% М., 1962.)
Chomsky 1965 —Chomsky N. Aspects of the theory of syntax.
Cambridge (Mass.), 1965. (Русск. перевод: Хомский H. Аспекты теории
синтаксиса. М, Изд-во, МГУ, 1972.)
Chomsky 1970 — Chomsky N. A. Remarks on nominalizations. — In:
«Readings in English Transformational Grammar», R. A. Jacobs, P. S.
Rosenbaum (eds.), Waltham, Ginn & Co, 1970, p. 184—221.
Chomsky 1971 —Chomsky N. Deep structure, surface structure, and
semantic interpretation. — In: «Semantics», D. Steinberg, L. Jakobovits
(eds.), Cambridge, 1971, p. 183—216.
Chomsky 1971—Chomsky N. Conditions on transformations. — In:
«A festschrift for Morris Halle», S. R. Anderson, P. Kiparsky (eds.). 1973,
p. 232—286.
Chvany 1970 — Chvany С V. Deep structures with dolzen and rnoc.
Harvard, Harvard University, 1970 (Диссертация).
Chvany 1972 —Chvany С V. On movement out of a tensed S. —
«Linguistic Inquiry», 1972, v. 3, № 4, p. 516—520.
Chvany 1973 — Chvany С V. On the role of presuppositions in Russian
existential sentences. — In: «Papers from the 9th regional meeting of Chicago
Linguistic Society». Chicago, 1973, p. 68—77.
Chvany 1974 —Chvany С V. The grammar of Dolzen: Lexical entries
as a function of theory. —In: Brecht-Chvany 1974, p. 78—1^2. (Русск.
перевод см. в наст, сб., с. 50—80.)
Chvany 1975 —Chvany С. V. On the syntax of BE-sentences in
Russian. Cambridge, Slavica, 1975.
Comrie 1969 —Comrie B. Nominalization in Russian. University of
Cabridge. Cambridge, 1969 (Диссертация).
Comrie 1971—Comrie B. Aspects of Sentence Complementation in
Russian. Cambridge, University of Cambridge, 1971 (Диссертация).
Comrie 1973 — Comrie B. The ergative: Variations on a theme. —
«Lingua», 1973, v. 32, № 6, p. 239—253.
Comrie 1974 —Comrie B. The second dative: a transformational
approach. — In: Вrecht - Сhvany 1974, p. 123—150.
Comrie 1975 —Comrie B. Causatives and Universal Grammar. 1975
(рукопись).
Comrie 1976a — Comrie B. The syntax of action nominals: A cross-
language study. — «Lingua», 1976, v. 40, p. 177—201.
Comrie 1976b —Comrie B. Aspect. An introduction to the study of
verbal aspect and related problems. Cambridge, University Press, 1976.
Conrad 1969 —Conrad R. Transformationsanalyse russischer
Infinitivkonstruktionen. Halle, 1967.
Corbett 1976 — Corbett G. G. Problems of adjectival agreement in
Russian. Birmingham, University of Birmingham, 1976 (Диссертация).
Corbett 1981—Corbett G. G. Syntactic features. — «Journal of
Linguistics», 1981, v. 17, p 55—76.
Coseriu 1975 —Coseriu E. Determinierung und Umfeld.— In:
Coseriu E. Sprachtheorie und allgemeine Sprachwissenschaft. Munchen, 1975, S. 2?S—
290.
563

Crockett 1971—Crockett D. B. Modal words in Russian.—
«The International Journal of Slavic Linguistics and Poetics», 1971, v. 14,
p. 53—62.
Crockett 1977 — Crосkett D. The scope of denial in Russian negative
sentences.—«Lingua», 1977, v. 43, p. 229—245.
Dahl 1969 — Dahl O. Topic and comment: a study in Russian and general
transformational grammar. — In: «Acta Universitas Gothoburgensis» (Slavica
Gothoburgensia, 4), Stockholm, Almquist and Wiksell, 1969.
Dahl 1975 —Dahl O On generics. — In: «Formal Semantics of Natural
Languages», E. L. Keenan (ed.), Cambridge, 1975, p. 99—111.
Davison 1967 — Davison R. M. The use of the genitive in negative
constructions. — In: «Studies in the Modern Russian Language 1 & 2». London,
Cambridge University Press. 1967.
De Bray 1951—De Bray R. G. E. Guide to the Slavonic languages.
London, 1951.
Dec1ercк 1979 — Dec1ercк R. Aspect and the bounded/unbounded (telic/
/atelic) distinction.—«Linguistics», 1979, v. 17, p. 761—794.
De Groot 1956 —De G root A. W. Classification of the uses of case.—
«Lingua», 1956, v. 6, p. 8—66.
Delbruck 1907 — Delbruck В. Synkretismus: Ein Beitrag zur
germanischen Kasuslehre. Stra?burg, Trubner, 1907.
Deszo 1971—Des zo L. Tipoloska razmatranja. Novi Sad, 1971.
Din g w all 1969 —D in g w al 1 W. O. Gouvernment, concord and faeture-
change rules. — «Glossa», 1969, v. 3, p. 210—240.
Dixon 1972 —Dixon R. M. W. The Dyirbal Language of North
Queensland. Cambridge, University Press, 1972
Dixon 1976 — Grammatical Categories in Australian Languages.
Dixon R. M. W. (ed.), Canberra, Australian Institute of Aboriginal Studies,
1976.
Dixon 1979 —Dixon R. M. W. Ergativity. — «Language», 1979, v. 55,
№ 1, p. 59—138.
Donnellan 1971—Donnellan K. Reference and definite descriptions.—
In: «Semantics» D. D. Steinberg, L. A. Jako bo vit s (eds.), Cambridge
(GB), 1971, p. 100—114. (Русск. перевод см. в кн. «Новое в зарубежной
лингвистике», вып. XIII, М., «Радуга», 1982, с. 134—160.)
Dostal 1954 — Dostal A. Studie о vidovem systemu v staroslovenstine.
Pr aha, 1954. (Русск. перевод гл. VIII из этой кн. см. в кн. «Вопросы
глагольного вида». М., 1962, с. 287—307.)
Ebeling 1919 — E bel in g К. Subject and predicate especially in
Russian. — In: «Dutch Contributions to the Fourth International Congress of Slavists,
Moscow, 1958», 's-Gravenhage, 1959, p. 1—39.
Eismann 1971 — Eismann W. Zu Gerbauch und Erklarung von toze
und takze in Westdeutschen Schullehrbuchern fur Anfanger. — «Zeitschrift fur
den Russischunterricht», 1971/1972, Bd. 7, № 1, 32—37.
Emonds 1976 —E mon d s J. A transformational approach to English
syntax. Root, stucture-preserving and local transformations N.-Y., 1976.
Fielder (in preparation) — Fielder G. The aspect of the Russian
infinitive complement. Los Angeles, University of California (Диссертация).
Fillmore 1967 — F i 1 1 mor e Ch. J. On the syntax of preverbs. — «Glos-
sa», 1967, v. 1, p. 91 — 125.
Fillmore 1968 — Fillmore Ch. J. The case for case. — In: «Universale
in Linguistic Theory», E. Bach, R. T. Harms (eds.), N.-Y., 1968, p. 1—88.
(Русск. перевод см. в кн. «Новое в зарубежной лингвистике» вып. X, М.,
«Прогресс», 1981, с. 369—495.)
Fillmore 1977— Fillmore Ch. J. The case for case reopened.—In:
«Grammatical Relations» (Syntax and Semantics, v. 8, P. Cole, J. S a d о с k
(eds.)), N.-Y., 1977, p. 59—81. (Русский перевод см. в кн. «Новое в
зарубежной лингвистике», вып. X, М., «Прогресс», 1981, с. 496—530).
564

Firbas 1975 —Fi rb as J. On «existence/appearance on the scene» in
functional sentence perspective. — In: «Prague Studies in English 16». Praha, 1975,
p. 45—70.
Forsyth 1970 —Forsyth J. A grammar of aspect: usage and meaning
in the Russian verb (Studies in the Modern Russian Language, Extra Volume),
London — N -Y., Cambridge University Press, 1970
Friedman 1977 —Fr i e d m a n V. The grammatical categories of the
Macedonian indicative. Columbus (Ohio), Slavica, 1977.
Friedrich 1974 — Friedrich P. On aspect theory and Homeric aspect.—
«International Journal of American Linguistics», Memoir 28, 1974.
G a 11 i s 1968 — G a 11 i s A. Ein eigentumlicher Gebrauch des Gen.-Akk. bei
Trediakovskij und Lomonosov. — «Annuaire de l'Institut de Philologie et
d'Histoire Orientales et Slaves», Brussels, 1966—1967 (1968), v. 18, p. 117—121.
Garcia 1975 — Garcia E. The role of theory in linguistic analysis.
Amsterdam, North-Holland, 1975.
Garde 1963 — Garde P. L'emploi du conditionnel et de la particule by
en russe (Universite d'Aix-en-Provence, Faculte des Lettres, Publications des
Annales, Nouv. ser., 36.) Aix-en-Provence: Editions Ophrys, 1963.
Garde 1965 —Garde P. Limite de morphemes et limites de phonemes
(avec application au russe). —«Word», 1965, v. 21, № 3, 386 sq.
Garde 1977 — Garde P. Structure de pronom russe. — In: «Papers in
Slavic Philology, 1», Ann Arbor, 1977, p. 100—111. (Русск. перевод см. в наст,
сб., с. 215—226.)
Gar еу 1957 —Gar еу Н. В. Verbal aspect in French. — «Language»,
1957, v. 33, p. 91—110. (Русск. перевод в кн.: «Вопросы глагольного вида», М.,
1962, с. 345—354 )
Girke 1977 — Girke W. Bemerkungen zur Thema-Rhema-Problematik.—
In: «Slawistische Linguistik 1976, Referate des II. Konstanzer Slawistischen
Arbeitstreffens». (W. Girke, H. Jachnow Hrsg.) Munchen, 1977, S. 42—72.
Giusti 1982 — G i ust i F. La referenza nominale in una lingua senza
articolo: analisi comparativa del russo e deiritaliano. Firenze, 1982.
Givon 1975 —Givon T. Negation in language: pragmatics, function,
ontology.— «Working papers on language universale», Stanford University, 18,
1975, p. 59—116.
Givon 1976 — Givon T. Topic, pronoun, and grammatical agreement.—
In: «Subject and Topic», Ch. N. Li (ed.), N.-Y. — San-Francisco — London, 1976,
p. 148-185.
Gladney 1965 —Gladney F. On relative clauses in Russian, 1965
(рукопись).
Gladrow 1972 — Gladrow W. Das Zusammenwirken unterschiedlicher
sprachlicher Mittel zum Ausdruck der Determiniertheit/Indeterminiertheit des
Substantivs im Russischen. — «Zeitschrift fur Slawistik», 1972, B. 17, S. 647—656.
Gladrow 1979 —Gladrow W. Die Determination des Substantivs im
Russischen und Deutschen. Eine konfrontative Studie. Leipzig, 1979.
Grzegorczykowa 1973 — Grzegorzykowa R. Wykladniki kwanti-
fikacji w polskim zdaniu. — In: «Z polskich studiow slawistycznych». Warszawa.
1973, s. 13—19.
Grzegorzykowa 1978 —Grzegorzykowa R. O generycznym
uzyciu nazw.—«Polonica», 1978, v. 4, s. 73—76.
Guiraud-Weber 1978 —Guiraud - W eber M. Классификация
простого предложения и ее последствия для типологии языков. — «Revue des
etudes Slaves», 1978, LI/1—2, p. 129—137.
Gundel 1971—Gundel J. К. Topic-comment structure and the use of
toze and takze. — «Slavic and East-European Journal», 1975, v. 19, № 2, p. 174—
181.
Gundel 1977 —Gundel J. Role of topic and comment in linguistic
theory. Reproduced by the Indiana University Linguistic Club, 1977.
565

Gustavsson 1976 — Gusta vsson S. Predicative adjectives with the
copula by? in modern Russian. Stockholm, 1976.
Haiman 1974 — Haiman J. M. Concessives, conditionals, and verbs of
volition. — «Foundations of Language», 1974, v. 11, p. 341—359.
Haiman 1976 — Haiman J. M. Agentless sentences. — «Foundations of
language», 1976, v. 14, p. 19—13.
Hajicova 1973 — Hajicova E. Negation and topic vs. comment.—
«Phlilologica Pragensia», 1973, sv. 2, s. 81—93.
Halle 1973 —Halle M. Prolegomena to a theory of word formation,—
«Linguistic Inquiry», 1973, v. 4, p. 3—16.
Haltof 1967 —Haltof B. Die Aspekte des modernen Russischen. —
«Zeitschrift fur Slawistik», 1967, B. 12, S. 735—743.
Haltof 1968 — Haltof В. Ein semantisches Modell zur Aspektdeterminie-
rung im modernen Russischen. — In: «Probleme der strukturellen Grammatik und
Semantik», R. Ruzicka (ed.), Leipzig: Karl Marx-Universitat, 1968, S. 132—
150.
Hansen 1967 —Hansen A. Moderne dansk. Gratisk Fotlag, 1967.
Havranek 1928, 1934 — H a vr а пек В. Genera verbi v slovanskych
jazycich. Sv. I, 1928; sv. II, 1934.
Hjelmslev 1953 — Hjelmslev L. La categorie des cas. — «Acta Jutlan-
dica», 1953, v. 7, № 1; 1957, v. 9, № 2.
Hlavsa 1972 — Hlavsa Z. К protikladu urcenosti v cestine. — «Slovo a
slovesnost», 1972, s. 199—203.
Hlavsa 1975 —Hlavsa Z. Denotace objektu a jej i prostfedky v soucasne
cestine. Praha, 1975.
Hockett 1958 —Hockett Ch. A course in modem linquistics. N.-Y.,
Macmillan, 1958.
Hopper 1979 — Hopper P. Aspect and foregrounding in discourse. — In:
«Discourse and syntax», T. Givon(ed.) (= Syntax and semantics, v. 12.),
N.-Y., Academic Press, 1979, p. 213—241.
Huddleston 1969 — Huddleston R. Some observations on tense and
deixis in English. — «Language», 1969, v. 45, p. 777—806.
I vie 1972 — I vie M. Problematika srpskohrvatskog infinitiva. — In: «Zbor-
nik za filologiju i lingvistiku. Kn. XV, 2», 1972, s. 115—138.
I vie 1973 —I vi с M. Elementi neodredjenog clana u savremennom srpskoh-
rvatskom knjizevnom jeziku. — In: «Referati za VII medjunarodni kongres slavi-
sta u Varsavi», Novi Sad, 1973, s. 11—14.
Jackendoff 1972 — Jacken doff R. Semantic interpretation in
generative grammar. Cambridge (Mass.), MIT Press, 1972.
Jakobson 1932 (1971c)—Jakobson R. Zur Struktur des russischen
Verbums. — In: «Charisteria Guilelmo Mathesio quinquagenario». Praha, 1932,
s. 74—84. (Перепечатано в кн.: Jakobson 1971, p. 3—15.)
Jakobson 1936 —Jakobson R. Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre:
Gesamtbedeutungen der russischen Kasus. — «Travaux du Cercle Linguistique
de Prague», 1936, v. 6. (Перепечатано в кн.: Jakobson 1971, р. 23—71.)
Jakobson 1948 (1971а)—Jakobson R. Russian conjugation. — «Word»,
1948, v. 4. p. 155—167. (Перепечатано в кн.: Jakobson 1971, p. 119—129.)
Jakobson 1957 (1971b)—Jakobson R. Shifters, verbal categories,
and the Russian verb. Cambridge (Mass.), Harvard University Press, 1957.
Перепечатано в кн.: Jakobson 1971, p. 130—147. (Русск. перевод см. в кн.
«Принципы типологического анализа языков различного строя». М., 1972, с. 95—113.)
Jakobson 1958 — Якобсон Р. Морфологические наблюдения над
славянским склонением. — In: «American Contributions to the IV International
Congress of Slavists». s'Gravenhage, 1958. (Перепечатано в кн.: Jakobson
1971, p. 154—183.)
Jakobson 1963 (1966)—Jakobson R. Implications of language
universal for linguistics. — In: «Universale of Language. (Report of a Conference held
at Dobbs Ferry, N.-Y., April 13—15, 1961.)», J. H Greenberg (ed.),
566

Cambridge (Mass.), 1963 (1-ое изд.), p. 208—219/1966 (2-ое изд.), p. 263—278.
(Перепечатано в кн.: Jakobson 1971, р. 580—592.).
Jakobson 1971— Jakobson R. Selected writings, II. The Hague,
Mouton, 1971.
Jakobson 1971a см. Jakobson 1948.
Jakobson 1971b см. Jakobson 1957.
Jakobson 1971c см Jakobson 1932.
Janousek 1968 — Janousek J. Socialni komunikace. Praha, 1968.
Jespersen 1924 (1965) —Jespersen O. The philosophy of grammar.
N.-Y., Holt, 1924 (1st ed.)/N.-Y., Norton, 1965 (2nd ed.). (Русск. перевод:
Есперсен О. Философия грамматики. М., 1958.)
Jespersen 1954 — Jespersen О. A modern English grammar on
historical principles, III: Part IV, Syntax. London: George Allen and Unwin, 1951.
Kafko va 1965 —Kafko va О. К linearnimu typu fadeni vetnych clenu a
celku v mluvene rustine. — «Ceskoslovenska rusistika», 1965, sv. 10, № 2,
str. 83—88.
Karcevsky 1927 —Karcevsky S. Systeme du verbe russe. Prague,
1927.
Katz —Fodor 1963 —Katz J. J., Fodor J. A. The structure of a
semantic theory. — «Language», 1963, v. 39, p. 170—210.
Katz — Langendoen 1976 — Katz J. J., Langendoen D. T.
Pragmatics and presupposition.— «Language», 1976, v. 52, p. 1—17.
Keenan 1976 — Keenan E. L. Towards a universal definition of
«subject».—In: «Subject and Topic», Ch. N. Li (ed.), N.-Y —San Francisco —
London, 1976, p. 303—333. (Русск. перевод: Кинэн Э. К универсальному
определению подлежащего. — В кн.: «Новое в зарубежной лингвистике», вып. XI,
М., «Прогресс», 1982, с. 236—276.)
Kiparsky 1968 — Kiparsky P. Tense and mood in Indo-European
syntax. — «Foundations of Language», 1968, v. 4, p. 30—57.
Kiparsky 1970 — Kiparsky С., Kiparsky P. Fact.—In: «Progress
in linguistics» (M. Bierwisch, К. E. Heidolph eds.). The Hague-Paris,
1970, p. 143—173. (Перепечатано в: «Semantics», D. Steinberg, L. Jako bo -
vits (eds.), Cambridge (GB), 1971, p. 341—369.)
Kiparsky —Kiparsky 1971 см. Kiparsky 1970.
Kopecny 1962 — Kopecny F. Slovesny vid v cestine. (Rozpravy Cesko-
slovenske akademie ved, rocnik 72, sesit 2). Praha, 1962.
Koschmieder 1929 —Koschmi ed er E. Zeitbezug und Sprache. Ein
Beitrag zur Aspect- und Tempusfrage. Leipzig — Berlin. 1929.
Koschmieder 1934 — Ko seh m i e d er E. Nauka o aspectach
czasownika polskiego w zarysie. Wilno, 1934. (Русск перевод в кн. «Вопросы
глагольного вида». М., 1962, с. 105—167.)
Kozevnikova 1968. — Ко ze vn i ko v a K. Nektere vztahy obsahove
a vyrazove vystavby v nepfipravenem mluvenem projevu. AVC-Philologica 1—3,
Slavica Pragensia, X, Praha, 1968, str. 329—336.
Kramsky 1972 —Kramsky J. The article and the concept of definite-
ness in language. The Hague, 1972.
KHz ko va 1953 —Krizkova H. Problemy ceskeho a ruskeho slovo-
sledu. — In: «Kniha о pfekladani». Praha, 1953, str. 180—198.
KM z ko va 1973a —К fiz ko va H. Adverbialna determinace pfieinna —In:
«Studie z vychodoslovanske jazykovedy». Praha, Kabinet cizich jazyku CSAV,
1973 (interni tisk).
Krizkova 1937b —Krizkova H. Vetna paradigmatika a modalita.—
«Slavica Slovaca», 1973, sv. 8, str. 15—28,
Kuno 1970 — Kuno S. Some properties of non-referential noun phrases. —
In: «Studies in General and Oriental linguistics». Tokyo, 1970, p. 348—373.
(Русск. перевод см. в сб. «Новое в зарубежной лингвистике», вып. XIII. М.,
«Радуга», 1982, с. 292—339.)
567

Kuno 1971—Kuno S. The position of locatives in existential sentences.—
«Linguistic Inquiry», 1971, v. 2, № 3, p. 333—378.
Kuroda 1972 —Kuroda S.-Y. The categorial and the thetic judgment.—
«Foundations of Language», 1972—1973, v. 9, p. 153—185.
Kurylowicz 1949 — Kurylowicz J. Le probleme de classement des
cas.— «Buletyn Polskiego Towarzystwa Jezykoznawczego», 1949, v. 9, s. 20—43.
(Русск. перевод см. в кн.* Курилович Е. Очерки по лингвистике. М.,
с. 175—203.)
Kurylowicz 1956 —Kurylowicz J. L'apophonie en indo-europeen.
Wroclaw, 1956.
Lakoff 1966 —Lakoff G. Stative adjectives and verbs in English. [The
computational laboratory of Harvard University. Report № NSF-17.] Cambridge
(Mass.), 1966.
Lakoff 1970 —Lakoff G. Irregularity in syntax. N.-Y., 1970.
Lakoff 1973 — Lakoff G. Fuzzy grammar and the
performance/competence terminology dame. — In: «Papers from the 9th regional meeting of Chicago
Linguistic Society», Chicago, 1973, p. 271—291.
Lakoff 1973 — Lakoff R. The logic of politeness, or minding your p4
and q's. — In: «Papers from the 9th regional meeting of Chicago Linguistic
Society». Chicago, 1973, p. 292—305.
Lees 1960 — Lees R. B. The grammar of English nominalizations. Indiana
University. Bloomington, 1960.
Lehmann 1977 — Lehmann V. Vorschlage zur Erklarung des russischen
Aspekts.— In: «Slawistische Linguistik 1976» (Slawistische Beitrage 113).
Munchen, Sagner, 1977, S. 129—166.
L'Hermitte 1964 — L ' H er m it te R. De la categorie d'etat en russe
moderne. — «Revue des Etudes Slaves», 1964, v. 40, p. 138—142.
L'Hermitte 1978 —L ' Her m it te R. Un type de phrase impersonelle
en slave: les participes passifs a valeur predicativ. — «Revue des Etudes Slaves»,
1978, v. 51 (fasc. 1—2), p. 147—154.
Li — Thompson 1981—Li Ch, Thompson S. A. Mandarin Chinese:
a functional reference grammar. Berkeley, University of California, 1981.
Liston 1974 — Liston J. L. The pronoun as a word-class in contemporary
standard Russian. — «International Journal of Slavic Languages and Philology».
1974, v. 17, p. 21—38.
Lobanova 1975 — Lob an ova N. A. Semantic differentiation among
negative sentence variants. — «Slavic and East-European Journal», 1975, v. 19,
p. 200—204.
Longacre 1976 — Longacre R. An anatomy of speech notions. Lisse,
Peter de Ridder Press, 1976.
Lunt 1974 — Lunt H. G. Old Church Slavonic grammar, 6th ed., rev. The
Hague, Mouton, 1974.
Lyons 1966 —Lyons J. Towards a 'notional' theory of the 'parts of
speech'. — «Journal of Linguistics», 1966, v. 2, p. 209—236.
Lyons 1967 — Lyons J. A note on possessive, existential and locative
sentences. — «Foundations of Language», 1967, v. 3, p. 390—396.
Lyons 1968 (1969)—Lyons J. Introduction to theoretical linguistics.
London — N.-Y., 1968 (1st ed.)/1969 (2nd ed.). (Русск. перевод: Лайонз Дж,
Введение в теоретическую лингвистику. М., 1978.)
Lyons 1977 —Lyons J. Semantics. Cambridge (GB), 1977.
M ас au lay 1971—Mac au 1 ay R. К. S. Aspect in English. Los Angeles,
University of California, 1971 (Диссертация).
Macho va 1972 —Macho va S. Pricina v syntaxi cestiny: Praha, Aca-
demia, 1972.
Margulies 1924 — M a r g u lies A. Die Verba reflexiv a in den slawischen
Sprachen. Heidelberg, 1924,
568

Mathesius 1926 — M a t h e s iu s V. Pfivlastkove ten, ta, to v hovorove
SeStine. — «Nase fee», 1926, sv. 10, s. 39—41.
Mathesius 1941 —Mathesius V. Zakladni funkee pofadku slov v ces-
tine. - «Slovo a slovesnost», 1941, s. 169—180
Matthews 1965 — Matthews P. H. The inflection component of a word
and paradigm grammar,—«Journal of Linguistics», 1965, v. 1, p. 139—171.
Matthews 1970 — Matthews P H. Recent developments in
morphology.—In: «New Horizons in Linguistics» (J. Lyons ed.) Baltimore MD;
Penguin Books, 1970, p. 96-114.
Meillet 1903 — Meillet A. Introduction a l'etude comparative des
langues indo-europeennes. Paris, 1903.
Merrill (in preparation)—Merrill P. Verbal aspect and quantification
in Russian. Los Angeles, University of California (Диссертация ).
Miko 1972 —Miko F. The generative structure of the Slovak sentence.
The Hague, Mouton, 1972.
Miller 1970 — Miller J. Stative verbs in Russian.— «Foundations of
Language», 1970, v. 6, p. 488—504.
Miller 1973 —Miller J. E. A generative account of the «category of
state» in Russian. — In: «Generative Grammar in Europe», F. Kiefer, N. Ru-
wet (eds.), Dordrecht: Reidel, 1973, p. 333—359
Mrazek 1964 —M pa зек P. Синтаксис русского творительного. Praga,
Statni pedagogicke nakladatelstvi% 1964.
Nichols 1979 —Nichols J. The meeting of East and West:
Confrontation and convergence in contemporary linguistics. — In: «Proceedings of the
Fifth Annual Meeting of the Berkeley Linguistic Society», С. С h i a r e 11 о et
al. (eds.), Berkeley, 1979, p. 261—276.
Nichols 1981—Nichols J. Predicate nominals: A partial surface
syntax of Russian. Berkeley — Los Angeles, University of California Press, 1981.
Nil sen 1972 — Nil sen D. Towaids a semantic specification of deep case.
The Hague, Mouton, 1972.
Nilsson 1972 —Nilsson B. Old Russian derived nominals in -nie, -tie:
A syntactical study. Stockholm, Almquist and Wiksell, 1972.
Nilsson 1979 —Nilsson B. On the thematic communication function
of nouns as subjects. — «Scando-Slavica». 1979, v. 21, p. 163—182.
Panzer 1967 —Panzer B. Der slavische Konditional: Form — Gebrauch—
Funktion. Munchen, Fink Verlag, 1967.
Papp 1961 см. Папп 1961.
Paul 1880 —Paul H. Prinzipien der Sprachgeschichte, 1880. (Русск.
перевод: Пауль Г. Принципы истории языка. М. 1960.)
Perlmutter— Oresnik 1973 — Р eV 1 mu t ter D. M., Oresnik J.
Language-particular rules and explanation in syntax. — In: «A Festschrift for
Morris Halle», S. R. Anderson, P. Kiparsky (eds.), N.-Y., 1973, p. 419—459.
Perlmutter—Postal 1972 — P er 1 m u t ter D., Postal P. M. The
Functional Succession Principle. 1972 (рукопись).
Petersson 1972 — P e t e r s s o n Th. On Russian predicates. Goteborg
1972.
Pet tit 1977 —Petti t P. The concept of structuralism: A critical analysis.
Berkeley: University of California, 1977.
Poldauf 1963— Poldauf I. Tfeti syntakticka rovina (The third
syntactic plan). —«Philologica Pragensia», 1963, sv. VI, № 2, str. 134—146.
Poldauf 1968-Pol d auf I. Evaluative predicatin. — «Philologica
Pragensia», 1968, sv. 11, № 1, str. 1—12.
Postal 1974 —Postal P. M. On Raising. Cambridge (Mass.), MIT, 1974.
Quine 1960 —Quine W. van O. Word and Object. London — N.-Y
1960.
Radina 1970 — Radina O. Francouzsky cTen a ekvivalentni prostfedky
v cestine. — «Cizi jazyky ve skole», 1970, sv, 14, s.. 6—14, 37—50,
569

Reichenbach 1947 —R eichen b a ch H. Elements of symbolic logic.
N.-Y., Macmillan, 1947.
Reiter 1977 — Reiter N. Slavische Kasus- und deutsche Artikel-opposi-
tion. — «Zeitschrift fur Slawische Philologie», 1977, Bd. 2, S. 357—372.
Rosenbaum 1967 — Rosenbaum P. S. The grammar of English
predicate complement constructions. Cambridge (Mass.), 1967.
Ross 1967 — Ross J. R. Constraints on variables in syntax. Camrbidge
(Mass.), MIT, 1967 (Диссертация).
Ross 1969a — Ross J. R. Adjectives as noun phrases. — In: «Modern
studies in English», D. Reibel, S. Schane (eds.), Englewood Cliffs, Prentice-
Hall, 1969, p. 352—360.
Ross 1969b — Ross J. R. A proposed rule of tree-pruning. — In:
«Modern studies in English», D. Reibel, S. Schane (eds.), Prentice-Hall,
Englewood Cliffs, 1969, p. 288—299.
Rothstein 1974 — Rothstein R. A. Relevance marking in Polish
complements. — In: Brecht — Chvany 1974, p. 53—65.
Rundgren 1959 —Ru nd gren F. Intensiv und Aspektkorrelationen.—
«Uppsala Universitets Arsskrift», 5, Uppsala-Wiesbaden, 1959.
Ruwet 1972 — Ruwet N. Theorie syntaxique et syntaxe du francais.
Paris 1972.
' Ruzicka 1963a —см. Ружичка 1963.
Ruzicka 1963b — Ruzicka R. Zur syntaktischen Typologie moderner
slavischer Literatursprachen. — «Zeitschrift fur Slawistik», 1963, B. 8, S. 833—860.
Ruzicka 1966a — Ruzicka R. Studien zur Theorie der russischen
Syntax. — In: «Sitzungsberichte der Deutchen Akademie der Wissenschaft zu Berlin.
Klasse fur Sprachen, Literatur und Kunst. Jahrgang 1966», № 1, Berlin, 1966.
Ruzicka 1966b см. Ружичка 1966.
Ruzicka 1967 —Ruzicka R. Korrelation und Transformation. — In: «To
Honor Roman Jakobson». The Hague —Paris, 1967, p. 1709—1733.
Ruzicka 1968 —Ruzicka R. Uber den Begriff «Strukturtypen slawischer
Satze».— In: «Otazky slovanske syntaxe». Brno, 1968, S. 31—44.
Ruzicka 1969 — Ruzicka R. Kongruenzdomanen im Russischen.—
«Zeitschrift fur Slawistik», 1969, XIV, № 5, S. 747—752.
Ruzicka 1970 —Ruzicka R. Semantik des Verbs und Syntax des
Satzes. — «Zeitschrift fur Slawistik», 1970, XV, № 5, S. 627—644.
Ruzicka 1971—Ruzicka R. Zur Syntax und Semantik der Verben des
modernen Russisch. — In: Daum E., S h e n k W. Die russischen Verben. Leipzig,
1971.
Ruzicka 1973 — Ruzicka R. Reflexive versus nonreflexive pronominali-
zation in Modern Russian and other Slavic languages. — In: «Generative grammar
in Europe», F. Kiefer, N. Ruwet (eds.), Dordrecht, 1973, p. 445—481.
Ruzicka 1973b — Ruzicka R. Indefinite pronouns and quantification.—
In: «Liczba, ilosc, miara», Wroclaw etc., 1973, s. 49—75.
Ruzicka 1974 — Ruzicka R., Gisela W. Beziehungen zwischen
Bedeutung und Syntax. — «Zeitschrift fur Slawistik», 1974, XIX, S. 460—474.
Saussure 1949 — S a u s s u r e F. de. Cours de linguistique generale. Paris,
1949. (Русск. перевод в кн. Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М.,
«Прогресс», 1977, с. 31—273.)
Schaarschmidt 1970 —S ch a ar schm i d t G. H. Reflexive particle
and reflexive pronoun in Russian.— In: «Canadian Slavonic Papers», XII, 1970,
№ 1, p. 9—22.
Scott 1970 —Scott D. Advice on modal logic. — In: «Philosophical
problems in logic», K. Lambert (ed.), Dordrecht, Reidel, 1970, p. 143—173.
S ear le 1971—S ear le J. R. Sprechakte. Frankfurt, 1971 (== Speech acts.
Cambridge, 1969). (Русск. перевод, гл. IV см. в кн. «Новое в зарубежной
лингвистике», вып. XIII. М., «Радуга», 1982, с. 179—202).
570

Sgall et al. 1973 —Sgall P., Hajicova E., Beneso va E. Topic,
focus and generative semantics. Kronberg/Taunus, 1973.
Sgall 1980 —Sgall P. et al. Aktualni cleneni v cestine. Praha, 1980
(= Studie a prace lingvisticke, 12).
Shevelov 1957 — Shevelov S. Y. The structure of the root in modern
Russian. — «Slavic and East-European Journal», 1957, v. 15.
Simeon 1969 —Simeon R. Enciklopedijski rjecnik lingvistickih nasiva, I.
1969.
Slama-Cazacu 1961 — Slama-Cazacu T. Language et contexte.
's Gravenhage, Mouton, 1961.
SSLT 1977 —Slovnik slovanske lingvisticke terminologie. I—II. Pfaha,
«Academia», 1977.
Strawson 1971 — Strawson P. F. Identifying reference and truth
values.— In: «Semantics», D. Steinberg, L. Jakobovits (eds.), Cambridge,
1971, p. 86—99. (Русск. перевод см. в сб. «Новое в зарубежной лингвистике»,
вып. XIII, М., «Радуга», 1982, с. 109—133.)
Strawson 1974 —Strawson Р. Logik und Linguistik. Munchen, 1974
( = Logico-Linguistic Papers, London, 1971).
Svoboda 1972 —Svoboda K. Souveti spisovne cestiny. Praha, Universita
Karlova, 1972.
S m i 1 a u e г 1966 — Smilauer V. Novoceska skladba (2 vyd.). Praha,
Statni pedagogicke nakladatelstvi, 1966.
Svihranova 1978 —S v i h r a n о v a B. Kauzalne vztahy v jazyku.—
«Jazykovedny casopis», 1978, sv. 29, str. 60—68.
Taha1 1977 — Taha1 K. O kategorii urcenosti. — «Jazykovedne aktuality»,
1977, sv. 14, s. 17—19.
Tesniere 1945 — Tesniere L. Petite grammaire russe. Paris, 1945.
Tes ni ere 1959 — Tesniere L. Elements de syntaxe structurale. Paris,
1959.
Thelin 1978 — Thelin N. B. Towards a theory of aspect, tense and
actionality in Slavic (Acta Universitatis Upsaliensis. Studia Slavica Upsaliensis
18) .Uppsala, Almquist and Wiksell, 1978.
Timberlake 1975 —Ti mber 1 ake A. Hierarchies in the genitive of
negation. — «Slavic and East-European Journal», 1975, v. 19, № 2, p. 123—138.
Timberlake 1980a — Ti m ber 1 a ke A. Reference conditions on Russian
reflexivization. — «Language», 1980, v. 56, p. 777—798.
Timberlake 1980b —Ti mber 1 ake A. Oblique control of Russian
reflexivization. — In: «Morphosyntax in Slavic», С Chvany, R. Brecht (eds.),
Columbus, Ohio: Slavica Publishers, 1980, p. 235—259. (Русск. перевод в сб.
«Новое в зарубежной лингвистике», вып. XI, М., «Прогресс», 1982, с. 166—192.)
Topolinska 1976 — Topolinska Z. Wyznaczonosc (tj. characterystyka
referencyjna) grupy imiennej w tekscie polskiem, I. — «Polonica», 1976, II,
s. 33—72.
Townsend 1968 —Townsend Ch. E. Russian word formation. N.-Y.,
McGraw-Hill, 1968 (2nd ed.: Cambridge (Mass.), Slavica, 1975.)
Townsend 1970 —Townsend Ch. E. Continuing with Russian. N.-Y.,
McGraw-Hill, 1970.
Travnieek 1929 —Travn f бек F. Samostatne easti vety. — «Slavia»,
1929, sv. 7, s. 808—818.
Trubetzkoy 1934 — Trubetzkoy N. Das morphonologische System
der russischen Sprache. — «Travaux du Cercle Linguistique de Prague», Praha,
1934, v. 5, № 2.
Trubetzkoy 1939 — Trubetzkoy N. Le rapport entre le determine, le
determinant et le defini. — In: «Melanges Ch. Bally». Geneva, 1979, p. 75—82.
Vaillant 1948 — V a i 11 a n t A. Manuel du vieux slave, I. Paris, 1948.
Vendler 1957 — Vendler Z. Verbs and times. — «The Philosophical
Review», 1957, v. 66, p. 143—160.
671

Vendler 1967 — Vendler Z. Linguistics in philosophy. Ithaca (N.-Y.),
Cornell University Press, 1967.
Veyrenc 1965 — Veyrenc J. Un probleme de formes concurrentes dans
l'economie de l'aspect verbal en russe: imperfectifs premiers et imperfectifs
seconds. — «Slavica», Debrecen, 1965, v. 5, p. 133—153.
Veyrenc 1976 — Veyrenc J. Sur la double diathese d'objet des enonces
translocatifs. — «Bulletin de la Societe de Linguistique de Paris», t. 1, LXXI,
Paris, 1976.
Veyrenc 1978a — Veyrenc J. Агентный залог/объектный залог,—
«Russian Linguistics», Dordrecht, 1978, v. 4. № 1, p. 57—73.
Veyrenc 1978b —Vey re nc J. Constructions regressives avec datif. —
«Revue des Etudes Slaves», Paris, 1978, v. 51, p. 245—250.
Veyrenc 1978c — Veyrenc J. Coreference, emphase et reflexivite. — In:
«Studia linguistica Alexandro Vasilii filio Issatschenko a coliegis amicisque
oblata», H. Birnbaum, L. Durov.'c et al. (eds.), Lisse, P. de Ridder Press,
1978, p. 451—464.
Vincenot 1975 Vincenot С Essai de grammaire Slovene. Ljubljana,
1975.
Weinreich 1966 — Weinreich U. Explorations in semantic theory.—
In: «Current trends in linguistics», T. A. Sebeok (ed.), v 3, Theoretical
foundations. The Hague, 1966, p. 395—477. (Русск. перевод см. в сб. «Новое в
лингвистике», вып. X. М., «Прогресс», 1981, с. 50—176.)
Wierzbicka 1967 — Wierzbicka A. On semantics of verbal aspect in
Russian and Polish.— In: «To Honor Roman Jakobson», vol. 3, The Hague,
Mouton, 1967, p. 2231—2249.
Wierzbicka 1970 — Wierzbicka A. Semantyka zdan o zwierzetach.—
«Pamietnik Literacki», 1970, vol. 61, № 1, s. 199—218.
Wierzbicka 1971 — W ier z b i с k a A. Kocha — lubi — szanjue: medytacje
semantyczne. Warszawa, Wiedza Powszechna, 1971.
Wierzbicka 1972 — W ier z b i с k a A. Semantic primitives Frankfurt,
Athenaum, 1972.
Wierzbicka 1978 —W ier z b i с k a A. Arntax vs. Semantics. —
«Theoretical Linguistics», 1978, v. 5, p. 115—133.
Worth 1958 —Worth D. S. Transform analysis of Russian instrumental
constructions. — «Word», 1958, v. 14, p. 247—290. (Русск. перевод см. в сб.
«Новое в лингвистике», вып. II, М., 1962, с. 637—682.)
Worth 1963 — Worth D. S. The role of transformations in the definition
of syntagmas in Russian and other Slavic languages. — In: «American
Contributions to the Fifth International Congress of Slavists», 1. The Hague, Mouton,
1963, p. 361—383.
Zimek 1963 —Zimek R. Problematika spony v rustine v porovnani s
cestinou. Praha, 1963.
Zimmermann 1967 — Zimmermann I. Der Parallelismus verbaler
und substantivischer Konstruktionen in der russischen Sprache der Gegenwart.—
«Zeitschrift fur Slawistik», 1967, Bd. 12, S. 744—755
Zimmermann 1972 — Zimmermann I. Die substantivische
Satzform. — «Zeitschrift fur Slawistik», 1972, Bd. 17, S. 674—684
Zydati? 1976 —Zydati? W Tempus und Aspekt im Englischunterricht.
Kronberg/Taunus, Scriptor Verlag, 1976.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Аванесов Р. И. 157
Адамец П. (Adamec Р.) 5, 21, 22—
23, 43, 473, 476, 480, 484, 486,
493, 495, 511, 522, 523
Адриан Э. (Adrian Е.) 24
Айсман В. (Eismann W.) 88, 99
Акишина А. А. 526, 541
Аксаков К. С. 101, 112
Альтермарк Т. (Altermark Т. V.)
483, 485, 486
Андерсон С (Anderson S. R.) 308,
337
Апресян Ю. Д. 58, 251, 338, 532
Аронсон Г. (Aronson Н. I.) 115
Арсеньев В. 375
Арутюнова Н. Д. 20, 436, 437, 439,
441, 442, 446, 452, 460, 462, 465,
474, 499
Балли Ш. (Bally Ch.) 521, 535, 536,
537
Барнет В. (Barnet V.) 23, 526
Барнетова В. (Barnetova Vilma) 432,
481
Барсов А. А. 142
Бартула Ч. (Bartula Cz.) 115
Бауэр (Bauer J.) 142, 412, 428, 432,
433, 481
Бауэре Дж. (Bowers J.) 178, 201,
202, 203
Бах Э. (Bach Е.) 338
Бёк В. (Boeck W.) 275, 276, 277,
285
Беличова-Кржижкова X. (Beiicova-
K'nzkova Helena) 5, 21, 417, 431,
432, 433, 486
Белошапкова В. A. 4i3, 477
Вельский А. Б. 477, 486
Бенвенист Э. (Benveniste Е ) 18,
287, 305, 309
Берт M (Burt Marina Kim) 79
Бивон P. (Bivon R.) 484
Бильфельдт Г. (Bielfeldt H.) 5
Бирвиш M. (Bierwisch M.) 496
Биркенмайер В. (Birkenmaier W.)
480, 485, 486, 499, 505, 510, 511
Бирнбаум X. (Birnbaum H.) 142
Блажев Б. 400
Богуславский A. (Boguslawski А.)
21, 338, 446, 447, 459, 460, 461,
484
Болла К. (Bolla К.) 24
Бондарко А. В. 20, 102, 112, 115,
117, 229, 251, 252, 256, 258, 265,
284, 301, 302
Бос Г. (Bos G. F.) 226
Браун У. (Browne W.) 473
Брезнан Дж. (Bresnan Joan) 174
Брехт P. (Brecht R.) 8, 27, 31, 38,
40, 59, 60, 79, 115, 116, 117, 135,
142, 154, 201, 275
Брукс M. (Brooks Maria Zagorska)
115
Брызгунова Е. А. 54
Брылева Н. П. 473, 474
Бузашши К. (Buzassyova К.) 496,
497
Буланин Л. Л. 102, 112, 115, 117
Булаховский Л. А. 116
Булыгина Т. В. 12, 230
Буслаев Ф. И. 142, 143
Бутке К. (Buttke К.) 99
Бэбби Л. (Babby L. Н.) 7, 10—12,
21, 28, 34, 40, 41, 58, 79, 116, 144,
145, 157, 158, 161, 163, 164, 167,
168, 169, 173, 176, 178, 179, 180,
185, 187, 190, 200, 201, 202, 203,
214, 226, 465, 466, 468, 473, 474
Вайс Д. (Weiss D.) 21
Вайян A. (Vaillant А.) 226
Вежбицка A. (Wierzbicka Anna)
18—20, 311, 339, 460
Вейнрейх У. (Weinreich U.) ПО, 404,
405
573

Вендлер 3. (Wendler Z.) 16, 227,
230, 231, 232, 233, 235, 239, 243,
246, 243, 249, 285
Веренк Ж. (Veyrenc J.) 5, 15, 44,
286, 287, 288, 291, 300, 301
Виноградов В. В. 8, 10, 12, 15, 17,
20, 58, 101, 102, 115, 116, 123, 157,
169, 193, 194, 197, 210, 212, 215,
251, 291, 296, 301, 302, 310, 311,
490
Винокур Г. О. 8
Витгенштейн Л. (Wittgenstein L.)
460
Воронцова Г. Н. 251
Вэнсно К. (Vincenot С.) 221
Гавранек Б. (Havranek В.) 301
Гаичова Э. (Hajicova Eva) 474
Гак В. Г. 440, 505, 510, 528
Галкина-Федорук Е. М. 510
Галлис A. (Gallis А.) 388
Гард П. (Garde Р.) 12—14, 104, 105,
106, 107, 116, 214, 225
Гарсиа Э. (Garcia Erica) 18, 307,
308, 309
Гвоздев А. Н. 467
Гжегорчикова P. (Grzegorczykowa
Renata) 490, 496
Гивон Т. (Givon Т.) 465, 466, 468,
474
Гирке В. (Girke W.) 8, 459, 461—
462
Гиро-Вебер M. (Guiraud-Weber
Margarita) 214, 470, 474
Главса 3. (Hlavsa Z.) 480, 489, 496
Гладров В. (Gladrow W.) 485, 486,
505, 510, 511
Гловинская M. Я. 16
Глэдни Ф. (Gladney F.) 155
Головин Б. H. 16
Горбачик А. Л. 473, 486
Грепл M. (Grepl M.) 412, 428, 432,
433
Гундель Ж .(Gundel Jeanette К.) 88,
89, 473, 474
Гуревич В. В. 497
Густавссон С. (Gustavsson S.) 354,
367, 370, 374, 383
Гухман M. M. 287
Гэри Г. Б. (Garey H. В.) 232, 235
Даль О. (Dahl O.) 464, 466, 474, 484,
510
Данеш Ф. (Danes F.) 21, 484
Де Бре P. (De Bray R. G. E.) 402
Де Гроот Я. 18, 305, 309
Деже Л. (Deszo L.) 497
574
Дейвисон P. (Davison R.) 40
Деклерк P. (Declerck R.) 249
Дельбрюк Б. (Delbruck В.) 18, 305,
306, 309
Джекендофф Р. (Jackendoff R.) 474,
543
Джонсон Д. (Johnson D.) 352
Джусти Ф. (Giusti Franceska) 22,
510
Диксон Р. (Dixon R. M. W.) 337,
340
Димитрова С. 22
Дингуолл У. (Dingwall W. О.) 391
Доннелан К. (Donnellan К.) 458
Достал A. (Dostal А.) 254
Ельмслев Л. (Hjelmslev L.) 305
Ермакова О. П. 12, 20
Есперсен О. (Jespersen О.) 111, 115,
117, 304
Зализняк А. А. 13, 205, 214, 405
Засорина Л. Н. 14, 214, 215
Затовканюк М. 404
Земская Е. А. 226, 517, 527, 529, 530
Зимек P. (Zimek R.) 5, 154
Золотова Г. А. 20, 21, 466, 474, 484,
528, 537, 539
Иванов В. В. 510
Иванчев С. 228, 229
Ивич М. (Ivic Milka) 155, 497
Исаченко А. В. 13, 102, 107, 112,
115, 116, 117, 144, 167, 204, 210,
222, 225, 226, 245, 254, 291, 301,
302, 462, 476, 511
Ицкович В. А. 464, 465
Кароляк С. (Karolak S.) 338
Карцевский С. (Karcevsky S.) 464,
467, 468
Катц Дж (Katz J. J.) 404, 465
Кафкова О. (Kafkova Olga) 519, 533
Кацнельсон С. Д. 339, 340, 536
Кинэн Э. (Keenan E. L.) 445, 452,
454, 461, 462
Кипарская К. (Kiparsky Carol) 154,
182
Кипарский П. (Kiparsky Р.) 116,
154, 182
Кобозева И. М. 505
Ковтунова И. И. 21, 473, 474, 484,
486, 511
Кожевникова К. (Kozevnikova Kveta)
23, 24, 514
Колшанский Г. В. 534

Комри Б. (Comrie В.) 8, 10, 43, 44,
49, 62, 64, 109, 116, 122, 135, 142,
155, 265, 284, 337
Конрад P. (Conrad Rudi) 155
Копечный Ф. (Kopecny F.) 229, 412
Корбетт Г. (Corbett G. G.) 18, 388,
406
Косериу Э. (Coseriu Е.) 463, 476
Костинский 10. М. 473
Кошмидер Э. (Koschmieder Е.) 229,
256
Куайн В. (Quine W. van О.) 510
Кржижкова X. — см. Беличова-
Кржижкова X.
Крокетт Д. (Crockett Dina) 73, 474
Крушельницкая К. Г. 484
Крючкова Л. С. 480
Крылова О. А. 21, 473, 484
Куайн В. (Quine W. van О.) 510
Кубик М. (Kubik M.) 433
Кузьмина И. Б. 302
Куно С. (Kuno S.) 499, 543—544
Курилович Е. (Kurylowicz J.) 8, 252,
305
Курода С.-Ю. (Kuroda S.-Y.) 474
Кучера Г. (Kucera H.) 285
Кэтфорд И. (Catford I.) 339
Лайонз Дж. (Lyons J.) 111, 117, 171,
186, 284, 460, 474
Лакофф P. (Lakoff Robin) 540—541
Лакофф Дж. (Lakoff G.) 158, 258,
544
Лангендун Д. (Langendoen D. Т.)
465
Лант Г. (Lunt H.) 115
Лаптева О. А. 518, 519, 522—523,
527—528, 540
Левин Ю. И. 431, 502
Лекант П. А. 350, 435, 459
Леман Ф. (Lehmann V.) 230
Ли Ч. (Li Ch.) 261, 338
Лиз P. (Lees R.I 10, 42, 49
Листон Дж. (Liston J. L.) 215
Лобанова H. А. 464, 473
Ломтев Т. П. 510
Лонгакр Р. (Longacre R.) 313, 314
Лэнгакер Р. (Langacker R.) 169
Лэрмит P. (L'Hermitte R.) 210, 302
Маколи P. (Macaulay R. К. S.) 270
Максимов Л. Ю. 532
Маргулиес A. (Margulies А.) 301
Мартине A. (Martinet А.) 404
Маслов Ю. С. 13, 14, 217, 24O, 251,
252, 256, 265, 284-285
Матезиус В. (Mathesius V.) 21, 481,
484, 497, 511
Махова С. (Machova Svatava) 416,
431 432 433
МейеА. (Meillet А.) 217
Мелиг X. (Mehlig H. R.) 15, 16, 230
Меррилл П. (Merrill P.) 271
Мико Ф. (Miko F.) 433
Миллер Дж. (Miller J.) 58, 182, 187,
244
Мразек P. (Mrazek R.) 339, 481
Мучник И. П. 302
Мэтьюз П. (Matthews Р. II.) 115,
200
Некрасов Н. П. 101, 112
Немченко Е. В. 302
Николаева T. M 486, 528
Никольс Дж. (Nichols Johanna) 18,
278 285 342
Нильсен Д. (Nilsen D.) 337, 338
Нильссон Б. (Nilsson В.) 46, 476,
486
Обнорский С. П. 302
Орешник Я. (Oresnik J.) 395, 402,
403
Падучева Е. В. 22, 88, 89—90, 461,
499, 505, 510
Палл Э. (Pall Erika) 24
Панов M. В. 9
Панцер Б. (Panzer В.) 105, 107
Папп Ф. (Papp F.) 5, 23, 24, 44
Патокова О. В. 384
Пауль Г. (Paul H.) 538
Перлмуттер Д. (Perlmutter D. M.)
121—122, 395 402, 403
Петерссон T. (Petersson Th.) 462
Петтит П. (Pettit Р.) 285
Пешковский А. М. 20, 116, 310, 311,
319, 328, 435, 453, 462, 468, 470,
474, 538, 539, 540, 541, 542
Польдауф И. (Poldauf I.) 537, 538
Попов А. С. 302, 465
Попова 3. Д. 40
Поспелов Н. С. 182, 485, 486, 523
Постал П. (Postal Р.) 121—122, 154
Потебня А. А. 18, 20, 229, 304, 305,
309, 310, 311, 384
Радина О. (Radina О.) 497
Распопов И. П. 21, 484
Распутин В. 375, 382
Рассудова О. П. 184, 249, 284
Райтер Н. (Reiter N.) 510
575

Ревзин И. И. 43, 47, 440, 460
Рейхенбах Г. (Reichenbach H.) 285
Рестан П. (Restan Р.) 21
Розенталь Д. Е. 406
Розенбаум П. (Rosenbaum Р.) 154
Росс Дж. (Ross J. R.) 154, 161, 162,
176
Ротштейн P. (Rolhstein R.) 40, 62,
285
Ружичка P. (Ruzicka R.) 8, 43, 118,
123, 128, 142, 144, 145, 154, 155,
302
Рундгрен Ф. (Rundgren F.) 256
Рылов Ю. А. 496
Рювет Н. (Ruwet N.) 148, 151
Савельева Л. В. 474
Свобода К. (Svoboda К.) 430, 432,
433
Сгалл П. (Sgall Р.) 447, 461, 484,
485, 486, 496
Селиверстова О. Н. 504, 505, 506,
511
Серль Дж. (Searle J.) 459, 460, 462,
463
Сидоров В. Н. 157
Симеон P. (Simeon R.) 301
Скотт Д. (Scott Dana) 285
Слама-Казаку Т. (Slama-Cazacu
Tatiana) 522
Соссюр Ф. (Saussure F.) 254
Стросон П. (Strawson Р.) 442—443,
457, 459, 460, 544—545
Тагал К. (Tahal К.) 497
Таунсенд Ч. (Townsend Ch.) 40, 107,
116
Теленкова M. А. 406
Телин H. (Thelin N. В.) 15, 228, 229,
244, 256, 257
Теньер Л. (Tesniere L.) 215, 221,
225
Тимберлейк A. (Timberlake А.) 5, 15,
17, 352
Тимофеев К. А. 109
Томпсон С. A. (Thompson Sandra An-
near) 261
Тополиньска 3. (Topolinska
Zuzanna) 461, 463, 489, 490, 491
Травничек Ф. (Travnicek F.) 527
Трубецкой H. С. 9, 37, 222, 226, 485
Тэффи 374
Уорт Д. (Worth D. S.) 5, 78, 279,
348, 384
Уханов Г. П. 523
Ушаков Д. Н. 13, 51, 204
575
Филдер Дж. (Fielder G.) 272
Филлмор Ч. (Fillmore Ch.) 18, 27,
260, 308, 309, 313, 338
Фирбас Я. (Firbas J.) 476, 484
Фодор Дж. (Fodor J. А.) 404
Формановская Н. И. 526, 541
Форсит Дж. (Forsyth J.) 115, 262—
263, 265, 273, 285
Фридмен В. (Friedman V.) 261, 270
Фридрих П. (Friedrich Р.) 261, 270
Фролова С. В. 9
Хавронина С. А. 473
Хадлстон Р. (Huddieston R.) 104,
ПО, 116
Халле M. (Halle M.) 27, 34, 39, 41
Халтоф Б. (Haltof Brigitte) 265, 285
Хансен A. (Hansen А.) 530
Хлупачова К. (Chlupacova Kamila)
522
Хокетт Ч. (Hockett Ch.) 284, 404
Холодович А. А. 287
Хомский Н. (Chomsky N.) 8, 10, И,
26, 27, 39, 40, 42, 49, 51, 60, 75,
78, 79, 115, 163, 186, 199, 200, 202,
203, 474
Хохлачева В. Н. 43
Хэйман Дж. (Haiman J.) 338
Хюттль-Фолтер Герта 5
Цидатис В. (Zydati? W.) 249
Циммерман И. (Zimmermann Ilse)
43, 44
Чвани К. (Chvany Catherine V.) 7,
8—10, 39, 40, 58, 75, 78, 80, 116,
117, 118, 141-142, 143, 144, 145,
146, 153, 154, 155, 200, 381, 464,
465, 474, 543
Чейф У. (Chafe W.) 443, 459, 461,
474
Ченнон P. (Channon R.) 32, 40
Чернов В. И. 370
Чернышев В. 201
Черняховская Л. А. 473
Чурганова В. Г. 217
Шааршмидт Г. (Schaarschmidt G. H.)
291
Шастен Ш. (Chastain Ch.) 499
Шахматов А. А. 155, 158, 182, 301
Шведова Н. Ю. 20, 206
Швигранова Б. (Svihranova Bozena)
431
Шевелов С. 226
Шелякин А. М. 499, 503, 505, 507,
509,511

Ширяев Е. H. 24, 531—534
Шмелев Д. H 20, 486, 532
Шмплауэр В (Siuilaiier V.) 412,
432
Шпитцер Л. 521
Шукшин В. 375
Щерба Л. В. 8, 210, 211
Эбелинг К. (Ebeling К.) 511
Эмотс Дж (ГтгнкЬ л 174 201
Якобсон Р. (Jakobson К) 18, 19, 28,
102, 112, 115, 180, 201, 264, 284,
305, 306, 307, 308, 309, 319, 320,
326, 338. 366, 476, 486, 510
Янко-Триниикач H Л 301, 302
Яноушек Я. (Janousek J.) 525

СОДЕРЖАНИЕ
Зарубежная русистика 70-х —начала 80-х годов. Вступительная статья
Е. А. Земской 5
I. ЛЕКСИКА И ГРАММАТИКА
Кэтрин В. Чвани. Синтаксически выводимые слова в лексикалистской
теории. Перевод с английского А. Д. Шмелева 26
Бернард Комри. Номинализация в русском языке: словарно-задаваемые
именные группы или трансформированные предложения? Перевод с
английского И. И. Лауфер 42
Кэтрин В. Чвани. Грамматика слова должен: словарные статьи как
функция теории. Перевод с английского Е. Н. Саввиной 50
Вольфганг Гирке. К вопросу о функциях слов и, тоже и также. Перевод
с немецкого Е. Н. Саввиной 81
Ричард Д. Брехт. О взаимосвязи между наклонением и временем:
синтаксис частицы бы в русском языке. Перевод с английского М. Б.
Бергельсон 101
Рудольф Ружичка. О полусвязочных (полузнаменательных) глаголах и
подъеме подлежащего. Перевод с немецкого В. А. Плунгяна и М. Ф.
Толстопятовой 118
II. ЧАСТИ РЕЧИ
Леонард Бэбби. Глубинная структура прилагательных и причастий в
русском языке. Перевод с английского М. Б. Бергельсон 166
Леонард Бэбби. К построению формальной теории «частей речи». Перевод
с английского Е. Н. Саввиной 171
Поль Гард. Русское каково. Перевод с французского А. Д. Шмелева . . 204
Поль Гард. Структура русского местоимения. Перевод с французского
Е. М. Штайера 216
III. СЕМАНТИКА И СИНТАКСИС КАТЕГОРИЙ ГЛАГОЛА
Ханс Роберт Мелиг. Семантика предложения и семантика вида в русском
языке. Перевод с немецкого В. Л. Плунгяна 227
Нильс Б. Т е л и н. Вид и способ действия в русском языке. Перевод с
немецкого В. А. Плунгяна 250
Ален Тимберлейк. Инвариантность и синтаксические свойства вида в
русском языке. Перевод с английского И. И. Лауфер 261
Жак Беренк. Диатеза и конструкции с глаголами на -ся. Перевод с
французского А. Д. Шмелева 286
578

IV. СЕМАНТИКА И СИНТАКСИС КАТЕГОРИЙ ИМЕНИ
Анна Вежбицка. Дело о поверхностном падеже. Перевод с английского
О. Г. Ревзиной 303
Джоанна Hикольс. Падежные варианты предикативных имен и их
отражение в русской грамматике. Перевод с английского Н. В. Перцова . . . 342
Г. Г. Корбетт. Одушевленность в русском и других славянских языках.
Перевод с английского Я. И. Лауфер 388
V. ТИПЫ ПРЕДЛОЖЕНИЙ
Хелена Беличова-Кржижкова. Система причинных отношений
между предложениями в русском и чешском языках. Перевод с чешского
О. Г. Ревзиной 407
Даниэль Вайс. Высказывания тождества в русском языке: опыт их
отграничения от высказываний других типов. Перевод с немецкого С. А.
Крылова 434
Леонард Бэбби. Порядок слов, падеж и отрицание в бытийных
предложениях русского языка. Перевод с английского Н. И. Лауфер 464
Пер Рестан. Позиция личной формы глагола в некоторых элементарных
повествовательных предложениях в современном русском языке. Перевод
с английского А. Д. Шмелева 475
VI. КОММУНИКАТИВНЫЕ И ПРАГМАТИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ ЯЗЫКА
Пршемысл Адамец. К вопросу о выражении референциальной
соотнесенности в чешском и русском языках. Перевод с чешского Я. А, Кондрашова 487
Франческа Джусти. Нереферентные показатели имени нарицательного . . 498
Квета Кожевникова. О смысловом строении спонтанной устной речи . .512
Владимир Барнет. К принципам строения высказываний в разговорной
речи 524
Эрик Адриан. Влияние системы языка и конситуации на высказывания без
глагольного предиката. Перевод с английского М. С. Гринберга .... 529
Стефана Димитрова. Актуализация предложения и ее зависимость от
степени осведомленности адресата 535
Ференц Папп. Паралингвистические факты. Этикет и язык . . . . . 546
Литература. Составила Е. Н. Саввина 554
Указатель имен. Составила Е. Н. Саввина 573

НОВОЕ В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ
Выпуск XV
СОВРЕМЕННАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ РУСИСТИКА

ИБ № 13584
Редактор H. H. Попов
Художественный редактор Ю. В. Булдаков
Технический редактор Н. И. Касаткина
Корректор Г. С. Дмитриева
Сдано в набор 19.03.84. Подписано в печать 12.02.85. Формат 60X84'/ie.
Бумага типогр. № 1. Гарнитура литературная. Печать высокая
Условн. печ. л. 33,94. Усл. кр.-отт. 33,94. Уч.-изд. л. 38,79. Тираж 4300 экз.
Заказ № 108. Цена 3 р. 30 к. Изд. № 38590
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Прогресс»
Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли. 119847, ГСП, Москва. Г-21, Зубовский бульвар, 17.
Ленинградская типография № 2, головное предприятие ордена Трудовою
Красного Знамени Ленинградского объединения «Техническая книга»
им. Евгении Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном
комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
198052, г. Ленинград, Л-52, Измайловский проспект, 29.