РйЭСтАв
ФАРБЕР
О ЛИТЕРАТУРЕ,
ИСКУССТВЕ,
ПИСАТЕЛЬСКОМ
ТРУДЕ
—э*—
ПИСЬМА
СТАТЬИ
В ДВУХ ТОМАХ
ТОМ
2
МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
1984
ББК 83. 34Фр
Ф73
Составление
С. ЛЕЙБОВИЧ
Перевод с французского под редакцией
А. АНДРЕС
Примечания
С. КРАТОВОЙ и В. МИЛЬЧИНОЙ
Рецензенты
И. ПОДГАЕЦКАЯ, Л. АНДРЕЕВ
Оформление художника
Ю. АЛЕКСЕЕВОЙ
4603020000-275
028(01)-84
221-84
© Издательство «Художественная
литература», 1984 г.
ПИСЬМА
1862^1880
426. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, НАЧАЛО ЯНВАРЯ 1862.
Закончив «Бовари», я дал ей полгода отлежаться
в ящике, и если б не моя мать и Буйе, то, выиграв про-
цесс \ я бы там ее и оставил и не стал бы публиковать
отдельной книгой. Когда какое-либо сочинение закончено,
следует подумать о том, чтобы взяться за новое. Что каса-
ется вещи уже сделанной, она становится мне совершенно
безразличной, и если я показываю ее публике, то делаю это
по глупости и в силу общепринятого мнения, что надо
печататься, в чем сам я отнюдь не испытываю потребности.
Уж я умалчиваю о том, что еще думаю по этому поводу, ибо
опасаюсь показаться позером.
427. М-ЛЬ ЛЕРУ АЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. ПАРИЖ, 24 АПРЕЛЯ 1862.
В прошлое воскресенье, в семь часов утра я наконец
закончил свой роман «Саламбо». Поправки и переписка
займут у меня еще месяц, и я вернусь сюда в середине
сентября, чтобы к концу октября издать свою книгу. Но
я совершенно без сил. По вечерам меня лихорадит, и я едва
удерживаю в руках перо. Конец был тяжелый и дался мне
с трудом.
...За два месяца, что я в Париже, я мало кого видел, но
то, что я о нем знаю, не радует и не утешает. Нравственное
чувство, на мой взгляд, падает все ниже, все устремлено
к посредственности — мелкие произведения, мелкие стра-
стишки, мелкие людишки — ничего другого вокруг не
видать.
4
428. ЭРНЕСТУ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 12 ИЮНЯ 1862.
Никогда, доколе я жив, меня не будут иллюстрировать,
потому что наидряннейший рисунок уничтожает наипре-
краснейшее литературное описание. С той минуты, как
некий типаж схвачен карандашом, он теряет тот характер
всеобщности, то соответствие тысяче знакомых вещей,
которое заставляет читателя сказать: «Я это видел», или:
«Так оно и бывает». Нарисованная женщина похожа на
какую-то женщину, вот и все. На этом идея исчерпана,
завершена, и любые слова уже бесполезны, в то время как
женщина, описанная писателем, заставляет мечтать о ты-
сяче женщин. Итак, поскольку это вопрос эстетики, я по
всей форме отказываюсь от каких бы то ни было иллюстра-
ций 1.
429.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 15 ИЮНЯ 1862.
Благодаря тебе, мой голубочек, я прочел четырнадцать
феерий, никогда еще на мою долю не выпадал столь тяжкий
урок! Черт побери, до чего же все они глупы! Но я вовсе не
собираюсь писать феерию. Нет, нет! Я подумываю о пьесе,
полной страстей, где фантастическое явится основой; на-
добно отказаться от старых схем и старых песен, пора уже
отбросить трусливые страхи, коими пропитаны все те, кто
пишет или желает писать для театра *. Область фантазии
достаточно обширна для того, чтобы всякий мог найти там
свое место.
430.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 24 ИЮНЯ 1862.
Монсеньор считает, что мне следовало бы самому
почитать Леви несколько отрывков — не больше 1. Откро-
венно говоря, не понимаю, в чем тут разница. Выходит,
я должен держать экзамен перед всеми парижскими изда-
телями? Что касается иллюстраций, предложи он мне даже
сто тысяч франков, клянусь тебе, что ни одна не будет
напечатана. Так что возвращаться к этому бесполезно.
Одна мысль об иллюстрациях приводит меня в бешенство.
Я считаю это глупостью, особенно когда речь идет о Карфа-
гене. Никогда, никогда! Скорее я засуну рукопись в ящик
до лучших времен. Ну вот, один узел разрубили!
...Я прекрасно знаю, что вы сочтете мое поведение
безрассудным. Но настойчивость, с какою Леви требует
иллюстраций, приводит меня в неописуемую ярость. Ну-ка,
5
пусть мне покажут того искусника, который напишет
портрет Ганнибала или нарисует карфагенское кресло,—
он мне сделает большое одолжение. Стоило вкладывать
столько умения, стремясь сделать все расплывчатым и зыб-
ким, чтобы явился какой-то остолоп и разрушил это
смутное виденье своей нелепой точностью!
431.	ПАУЛЕ САНДО. КРУАССЕ, 14 ИЮЛЯ 1862.
Я, подобно погоде, сумрачен и без солнца. Теперь, когда
у меня не стало работы, занимающей меня постоянно, я не
знаю, за что взяться. Блуждаю и барахтаюсь среди вороха
планов и замыслов. Но что бы я ни задумал, все кажется
мне неосуществимым или нелепым. Я избрал античный
сюжет, чтобы излечиться от отвращения, которое внушала
мне «Бовари». Куда там! Современные дела мне по-преж-
нему противны. Самая мысль об изображении буржуа
заранее вызывает у меня тошноту. Будь я лет на десять
моложе (да имей побольше денег), я бы предпринял сухо-
путное путешествие в Персию или в Индию, чтобы напи-
сать историю Камбиза или Александра. Там, по крайней
мере, есть чем взбудоражить душу. Но воспламеняться по
поводу всяких господ и дам я уже не в силах. Читаю без
разбора, много сплю, основательно скучаю и ничего не могу
придумать.
432.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, ИЮЛЬ 1862.
Вам я могу сказать все. Ну так вот! Наш бог тускнеет.
«Отверженные» вызывают у меня дикое раздражение,
а говорить о них плохо нельзя — будешь выглядеть до-
носчиком 1. Положение автора незыблемо, неприступно. Я,
всю мою жизнь преклонявшийся перед ним, теперь возму-
щен! Надо мне наконец излить свой гнев.
Я не нахожу в этой книге ни правды, ни блеска. Что до
стиля, то он мне кажется нарочито небрежным и низмен-
ным. Это способ подольститься к широкой публике. Гюго
кланяется и расшаркивается перед всеми: он плоско льстит
сенсимонистам, филиппистам 2 — кому угодно, вплоть до
трактирщиков. Персонажи написаны одной краской, как
в трагедиях! Где вы видели таких проституток, как Фанти-
ка, таких каторжников, как Вальжан, и таких политиков,
как безмозглые чудаки из общества Друзей азбуки? Ни
6
разу мы не видим, чтобы они страдали до глубины души.
Это какие-то манекены, сахарные куколки, вроде монсень-
ора Бьенвеню. В своем социалистическом энтузиазме Гюго
оклеветал церковь так же, как он оклеветал нищету. Где вы
найдете епископа, испрашивающего благословения у члена
Конвента? Где найдете фабрику, откуда работницу выгоня-
ют за то, что она родила ребенка? А отступления? Сколько
их! Сколько их! Пассаж о клоаке, должно быть, восхитил
Пеллетана 3. Эта книга создана для социал-католического
сброда, для всей философско-евангелической нечисти. Ка-
кие очаровательные характеры — господин Мариус, три
дня питающийся одной котлеткой, и господин Анжольрас,
который в своей жизни целовался всего два раза, бедный
мальчик! Что касается их речи, то говорят они очень хоро-
шо, но все одинаково. Разглагольствования папаши Жиль-
нормана, бред Вальжана в финале, юмор Коломьеза и Гран-
тэра — все это отлито по одной модели. Бесконечные
остроты, шутки, нарочитая веселость и решительно ничего
смешного. Громоздкие рассуждения по поводу вещей, ле-
жащих вне сюжета, и ничего о вещах, для сюжета необхо-
димых. Зато целые проповеди, дабы возвестить, что все
общее избирательное право — замечательная вещь, что
массам необходимо просвещение, — этим вас пичкают до
тошноты. Право же, эта книга, несмотря на отдельные
прекрасные куски, а они редки,— ребяческая. Наблюда-
тельность для литератора качество второстепенное, но
непозволительно так фальшиво описывать общество, буду-
чи современником Бальзака и Диккенса. А ведь сюжет сам
по себе превосходный, но какого он требовал хладнокровия
и какого научного кругозора! Верно, что папаша Гюго
презирает науку, он это доказал.
...Потомство не простит этому человеку, что он тщился
быть мыслителем, вопреки своей природе. Куда завела его
страсть к философической прозе? И что за философия!
Философия Прюдома, папаши Ричарда и Беранже 4. Он не
более мыслитель, чем Расин или Лафонтен, которых не
слишком-то почитает, другими словами, он, как и они,
подхватывает самые ходячие, популярные идеи своей эпо-
хи, излагая их так навязчиво, что забывает о своем произве-
дении, о своем искусстве. Таково мое мнение; разумеется,
я оставлю его при себе. Всякий, кто берется за перо, должен
испытывать слишком большую признательность к Гюго,
чтобы позволить себе его критиковать, но, глядя на него со
стороны, видишь, что боги дряхлеют.
7
433.	ЖОРЖУ ПУШЕ. ПАРИЖ, СЕНТЯБРЬ 1862.
Необходимо, чтобы вы оказали мне следующую неболь-
шую услугу: через неделю я подписываю в печать первые
листы «Саламбо» и сейчас весь в горячке последних ис*
правлений.
И вот я обнаруживаю в своей книге бесчисленные
глупости. Из того, что относится к вашей специальной
компетенции, разъясните мне следующие вопросы:
1.	Можно ли называть «роговыми» копытца оленя? Мне
кажется, нет. Это слово применимо только к парноко-
пытным животным. Какое слово подходит в данном
случае?
2.	«Нижние челюсти кузнечиков». Но это цикады, так?
Цикады производят ртом резкий, скрипучий звук.
3.	Можно ли сказать, что слышится шум тарантулов,
гнездящихся в сухих частях свода? Возня этих тарантулов
происходит в карфагенском акведуке. Один мой друг ска-
зал мне, что тарантулы — это пауки. Но я слышал ночью
в Карнакском храме 1 именно тарантулов.
Ответьте мне на эти вопросы с присущей вам четкостью.
434. МИШЕЛЮ ЛЕВИ. ПАРИЖ, КОНЕЦ СЕНТЯБРЯ
ИЛИ НАЧАЛО ОКТЯБРЯ 1862.
Строки стоят слишком тесно \ вот уже третий раз
я требую, чтобы на странице было не более тридцати строк,
как мы с вами договорились.
Стиль у меня и без того достаточно сжатый, незачем
создавать излишние трудности для читателя. Это кончится
тем, что у него зарябит в глазах и в голове.
2.	Мне прислали вторую корректуру, где слова обрыва-
ются внизу страницы, что очень некрасиво и неудобно.
Проследите за этим, пожалуйста.
3.	Диакритический знак над именем Саламбо 2 лишен
какого бы то ни было изгиба, это уж совсем не по-пуниче-
ски. Я настаиваю, чтобы он был более развернутым.
4.	Обратите внимание на пробелы, которые я обозначил
в корректуре, они существенны. Так как глава у меня
делится на три действия, весьма разнящиеся между со-
бой, то это составляет три промежутка времени, которые
следует разграничить, тогда глава покажется менее тя-
желой.
8
435.	МИШЕЛЮ ЛЕВИ. ПАРИЖ, ОКТЯБРЬ 1862.
Я подписываю в печать первые два листа, но попросите
все же обратить внимание на маленькое примечание, кото-
рое я сделал в самом начале. Оно очень важно. В остальном
полагаюсь на вашего человека. Правильно ли я делаю?
Что касается двух других листов, то мне нужна еще
одна корректура. Теперь текст уже очень чистый и чита-
ется куда более бегло. Вы молодец.
Но уверяю вас, что каждая глава должна начинаться на
правой полосе. Глаз естественным образом обращается на
нее. Зачины моих глав стоят того, чтобы посвятить им
новую страницу. Цифра и заголовок на левой полосе про-
изводят отвратительное впечатление. Выполните то, что
я от вас требую, прошу вас. Мне, право же, хватает моих
чирьев и моих поправок, чтобы сделать меня несча-
стным!!! 1
Ничуть не походя на томики «Библиотеки для чте-
ния» 2, этот том будет похож на все прочие, печатаемые
вами ин-октаво, свидетель тому «Старый режим и револю-
ция» Токвиля 3, см. гл. III, гл. VII кн. и т. д.
436.	АМЕЛИ БОСКЕ. ПАРИЖ, 21 ОКТЯБРЯ 1862.
Я издерган корректурами и последними поправками.
Подскакиваю от бешенства на кресле, обнаруживая в своем
сочинении множество небрежностей и глупостей. Муки,
которые я испытываю, стремясь заменить то или иное
слово, вызывают у меня бессонницу; с другой стороны,
я мечтаю уже о новой книге, но мяе пока еще многого не
хватает даже для того, чтобы составить себе план. У меня
есть большое желание или — и это будет вернее — большая
потребность писать,— вот и все, что я про себя знаю.
437.	МИШЕЛЮ ЛЕВИ. ПАРИЖ, НОЯБРЬ 1862.
Я только что обнаружил плачевную опечатку: «воспо-
минание о Мато тревожило его», вместо «тревожило ее».
Это не только противоречит смыслу, но делает фразу непо-
нятной, перечитываешь страницу сначала и останавлива-
ешься, ничего не поняв.
Необходимо во что бы то ни стало либо сделать список
опечаток (где будут указаны и другие), либо приписать на
9
полях или в конце страницы словечко «ее», а еще лучше
было бы остановить печатание и вставить слово «ее», отсут-
ствие коего гибельно
Я возмущен и огорчен.
438.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. ПАРИЖ, КОНЕЦ НОЯБРЯ 1862.
Вот наконец моя карфагеняночка. С трепетом посылаю
ее вам. Теперь уже мне остается только находить опечатки,
стилистические, грамматические ошибки и т. д.— короче
говоря, испытывать унижение.
Мне не терпится узнать, что вы думаете на сей счет.
Кончив читать этот объемистый пакет, черкните мне, ука-
зав день и час, когда вы сможете меня принять, и я поспешу
к вам.
439.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. ПАРИЖ, 6 ДЕКАБРЯ 1862 (?).
Мне сказали,что появилась разносная статья о «Са-
ламбо» в «Монд», религиозной газете. Меня преследует
ненависть священников.
440.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. ПАРИЖ, 8 ДЕКАБРЯ 1862.
Благодарю вас, дорогой мэтр \ Вы обошлись со мною
как нельзя более любезно. Вступительная часть меня даже
растрогала. Я и без того знал, что вы меня любите. Но по-
добные доказательства уважения всегда очень лестны,
даже для антропофагов 2.
Вы случайно не заглянули в статью в «Сьекль»? 3 Это
противовес вашей, но огорчение, которое она мне достави-
ла, не может затмить моей радости от вашего отзыва.
Я бы приехал к вам, не будь я так занят, и занят собой.
Итак, еще раз спасибо.
441.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. ПАРИЖ, ДЕКАБРЬ 1862.
Третья ваша статья о «Саламбо» меня смягчила (да
я вовсе и не был особенно зол). Ближайшие мои друзья
были немного раздражены двумя предшествующими, но
поскольку мне вы откровенно сказали, что думаете о моем
сочинении, я признателен вам за то, что в своей критике вы
были столь милосердны. Итак, еще раз со всей искренно-
10
стью благодарю за расположение ко мне и, опуская форму-
лы вежливости, приступаю к своей Апологии.
Прежде всего, уверены ли вы, что в своей общей оценке
книги не поддались невольно чувству раздражения, кото-
рое она у вас вызвала? Предмет моего изображения, весь
этот варварский, восточный мир, мир Молоха, не нравится
вам сам по себе! Сначала вы сомневаетесь, верно ли я его
воспроизвел, потом говорите мне: «Впрочем, быть может,
и верно»,— а в заключение: «Тем хуже, если верно». Вы
поминутно удивляетесь и поминутно сердитесь на меня за
это. А ведь я тут ни при чем! Неужели я должен был при-
украшать, смягчать, фальсифицировать, офранцуживатъ\
Да ведь вы сами упрекаете меня в том, что я-де создал
поэму, что я классичен в худшем смысле этого слова, и по-
биваете меня «Мучениками» *.
Нет, метод Шатобриана представляется мне диамет-
рально противоположным моему собственному. Он исходил
из чистого идеала — ему виделись типичные мученики.
Я же хотел запечатлеть некий мираж, применив к древнему
миру приемы современного романа, и стремился к просто-
те. Смейтесь, сколько вам угодно. Да, я говорю: к простоте,
а не к сдержанности. Нет ничего более сложного, чем вар-
вар. Но перехожу к вашим статьям и буду защищаться,
заставляя вас отступать, пядь за пядью.
...Что касается моей героини, то я ее не защищаю. По-
вашему, она похожа на «этакую сентиментальную Эльви-
ру», на Велледу 2, на г-жу Бовари. Да ни в коей мере!
Велледа деятельна, умна, это настоящая европейская жен-
щина, г-жу Бовари волнуют всевозможные страсти, Са-
ламбо же, напротив того, одержима одной навязчивой
идеей. Это маниакальный тип, вроде святой Терезы. Ну
и что же! Я не уверен в ее правдоподобии, ибо ни я, ни вы
и никто другой, ни один древний и ни один современный
писатель не знает восточную женщину по той простой
причине, что не имеет возможности общаться с ней.
Вы меня обвиняете в отсутствии логики и задаете
вопрос: «Почему карфагеняне зверски умертвили варва-
ров?» 3 Причина очень проста: они ненавидят наемников,
те попадают им под руку, они сильнее, вот они их и убива-
ют. Но «весть об этом,— говорите вы,— могла с минуты на
минуту дойти до лагеря». Каким образом? И кто бы мог ее
принести? Карфагеняне? Чего ради? Варвары? Но их
в городе не осталось! Чужеземцы? Пришлые люди? Так
ведь я старался показать, что между Карфагеном и армией
не было никаких сношений!
11
Что же касается Ганнона («собачье молоко», замечу
мимоходом, вовсе не «шутка»! 4 Оно было и поныне оста-
ется средством от проказы, посмотрите в «Словаре меди-
цинских наук» статью «Проказа», статью, впрочем, пло-
хую, данные которой я уточнил с помощью собственных
наблюдений, сделанных мною в Дамаске и в Нубии), так
вот, Ганнон бежит, потому что наемники намеренно позво-
ляют ему бежать. Они еще не разъярились на него. Возму-
щение охватит их позже, когда они начнут что-то пони-
мать,— им понадобится немало времени, прежде чем они
постигнут все коварство старейшин. (Посмотрите начало
IV главы.) Мато «бродит как безумный вокруг Карфаге-
на». Безумный — точное слово. Разве любовь в понимании
древних не была безумием, проклятьем, болезнью, наслан-
ной богами? Полибий, пишете вы, был бы весьма «удив-
лен», увидев таким своего Мато 5. Я этого не думаю, и вряд
ли г-н де Вольтер разделил бы сие удивление. Вспомните,
что говорит он в «Кандиде» о силе африканских страстей
(рассказ старухи): «Это огонь, купорос и так далее» 6.
Насчет акведука: «Здесь вас с головой окунают в неве-
роятное» 7. Да, дорогой мэтр, вы правы, и даже больше, чем
вы полагаете, но не так, как вы полагаете. Немного ниже
я вам скажу, что думаю об этом эпизоде, введенном мною
отнюдь не для того, чтобы описать акведук, заставивший ме-
ня изрядно попотеть, а для того, чтобы дать моим двум ге-
роям возможность проникнуть в Карфаген. Вообще это от-
голосок анекдота, рассказанного Полиеном («Военные хит-
рости») — о случае с Феодором, другом Клеона, во время
взятия Сестоса абидосскими воинами.
«Приходится пожалеть, что книга не снабжена слова-
рем». Вот упрек, который я нахожу в высшей степени
несправедливым. Я бы мог оглушить читателя технически-
ми терминами. Но ничего этого нет! Я позаботился все
перевести на французский, не ввел ни одного специального
слова, не сопроводив его незамедлительно пояснением.
Исключая лишь названия денег, мер и месяцев, понятных
из смысла фразы в целом. Разве, когда вы встречаете на
одной странице слова «крейцер», «ярд», «пиастр» или
«пенни», они мешают вам понять смысл? А что вы бы
сказали, если бы я называл Молоха — «Мелеком», Ганни-
бала — «Ган-Баалом», Карфаген — «Картаддой», и вместо
того чтобы сказать: рабы на мельнице носили намордники,
написал бы «паузикапы»! Что до названий благовоний
и каменьев, то их я заимствовал у Теофраста, Плиния
и Афинея. Для растений я употребил общепринятые латин-
12
ские названия вместо арабских и финикийских. Так,
например, я написал «лоусония» вместо «хеннеб» и даже
снизошел до того, чтобы написать «лаусония» через «а»,
что есть ошибка, не прибавляя при этом «инермис», хотя
это было бы точнее. То же относится к слову «кокхеуль»,
которое я передаю как «сурьма», избавляя вас от слова
«сернистая», неблагодарный!
...Что касается храма Танит, то я уверен, что воссоздал
его именно таким, каким он был, руководствуясь трактатом
о Сирийской богине, медалями герцога Люина, всем, что
известно об Иерусалимском храме, цитатой из святого
Иеронима, которую приводит Селден (De Diis Syriis*),
планом храма на острове Гоцо, очень похожего на карфа-
генский, а более всего по развалинам храма в Тугге 8,
которые я видел собственными глазами и о которых,
насколько мне известно, не говорил ни один путешествен-
ник или исследователь античности. Все равно, утверждаете
вы, это смешно! Пусть так! Что касается самого описания,
то с точки зрения литературной я лично нахожу его вполне
понятным, а развитию драмы оно не препятствует, так как
Спендий и Мато остаются на переднем плане и читатель не
теряет их из виду. В моей книге совсем нет изолированных,
бесцельных описаний, все они служат моим персонажам
и имеют прямое или косвенное влияние на ход действия.
Не принимаю также выражения «китайщина», относя-
щегося к описанию покоев Саламбо, несмотря на эпитет
«изысканная», возвышающий это слово (подобно тому, как
эпитет «свирепые» возвышает слово «псы» в знаменитом
сне Гофолии), ибо не ввел туда ни одной детали, которой бы
не было в Библии и которая не встречалась бы на Востоке
и по сей день 9. Вы твердите, что Библия не может служить
руководством для изображения Карфагена (вопрос, кстати,
спорный), но согласитесь, что евреи были ближе к Карфа-
гену, чем китайцы! Кроме того, кое-что зависит и от
климата, вечного и неизменного. Касательно мебели и
костюмов сошлюсь на тексты, собранные в 21-м докладе
аббата Миньо («Записки Академии надписей», том LX или
XLI, не помню).
Что касается привкуса «оперы, помпезности и напы-
щенности», почему вы хотите, чтобы всего этого не было,
если оно существует и поныне? Я полагаю, что пышные
церемонии, приемы, низкие поклоны, моления, курение
фимиама и все такое прочее было придумано не Магометом.
* «О сирийских богах» (лат.).
13
То же относится и к Ганнибалу. Почему вы считаете,
что его детство получилось у меня неправдоподобным?
Потому что он убивает орла? Диво дивное в стране, где
полно орлов! Если бы действие происходило в Галлии,
я взял бы сову, волка или лисицу. Но вы, как француз,
привыкли, сами того не замечая, считать орла благородной
птицей и скорее символом, нежели живым существом.
Орлы тем не менее действительно существуют.
Вы меня спрашиваете, откуда я почерпнул «подобное
представление о Совете Карфагена». Да из рассказов о лю-
бых сходных сборищах времен революций, начиная с Кон-
вента и вплоть до американского парламента, где недавно
еще люди обменивались палочными ударами или писто-
летными выстрелами, пронося означенные палки и озна-
ченные пистолеты (у меня — кинжалы) в рукавах пальто.
И мои карфагеняне, надо сказать, более порядочны, чем
американцы, ибо у них при сем не присутствовала публика.
В противовес мне вы ссылаетесь на великий авторитет —
на Аристотеля. Но Аристотель, умерший за восемьдесят
с лишним лет до описываемой эпохи, не имеет здесь ника-
кого веса. Кроме того, Стагирит жестоко ошибается, утвер-
ждая, будто «в Карфагене никогда не было ни смут, ни
тиранов». Хотите точных данных? Вот они: в 530 г., до
рождества Христова, был заговор Карфалона; попытка
захвата власти Магонами в 460 году, заговор Ганнона
в 337-м, заговор Бомилькара в 307-м. Но я уже перешагнул
за Аристотеля! Перейдем к другому.
Вы ставите мне в укор «карбункулы, образовавшиеся из
мочи рысей». Это взято у Теофраста, из «Трактата о драго-
ценных камнях», тем хуже для него! Чуть не забыл про
Спендия. Вовсе нет, дорогой мэтр, его военная тактика
нисколько не «причудливая» и не «странная». Это почти
шаблон. Я узнал о ней от Элиана («История животных»)
и Полиена ( «Военные хитрости»). Со времени осады Мега-
ры Антипатром (или Антигоном) она была так широко
известна, что свиней специально выкармливали вместе со
слонами, чтобы крупные животные не пугались мелких.
Одним словом, то была вполне обычная хитрость, по-види-
мому, часто применявшаяся во времена Спендия. Мне не
понадобилось возвращаться назад, к Самсону, ибо я избе-
гал, насколько возможно, всяких подробностей, восходя-
щих к легендарным эпохам 10.
Перехожу к богатствам Гамилькара. Описание их, что
бы вы ни говорили, составляет второй план. Гамилькар
предстает на их фоне, и рассказ о них я считаю весьма 14
14
обоснованным. Гнев суффета нарастает по мере того, как он
обнаруживает разгром, учиненный у него в доме. Он вовсе
не «поминутно выходит из себя», а взрывается лишь под
конец, когда ему наносят личное оскорбление. Что «от
этого осмотра он не выигрывает», мне совершенно безраз-
лично, ибо я не брался сочинять ему панегирик, но не
думаю, чтобы «до смешного измельчил его, пожертвовав
цельностью характера». Человек, убивающий наемников
таким способом, как я показываю это далее (недурная
проделка его сына Ганнибала в Италии),— тот же самый,
что велит подделывать товары и забивает насмерть своих
рабов.
Вы корите меня за «одиннадцать тысяч триста девяно-
сто шесть человек» — численность его армии, и спрашива-
ете: «Откуда вам известно это число, кто вам его назвал?»
Но вы же сами могли его исчислить, поскольку я указывал
количество людей в разных частях пунического войска. Это
просто-напросто итог сложения, а отнюдь не цифра, на-
званная наобум, ради видимой точности.
...В эпизоде с питоном 11 у меня нет ни «изощренного
порока», ни «баловства». Эта глава — своего рода оратор-
ский прием для смягчения следующей сцены, в шатре,
которая никого не оскорбила, а не будь питона, вызвала бы
вопли возмущения. Я предпочел, чтобы в бесстыдной сцене
(если в ней вообще есть бесстыдство) фигурировал питон,
а не мужчина. Саламбо, прежде чем покинуть дом, соединя-
ется с божеством своего рода, с религией своей родины,
выраженной в древнейшем ее символе. Вот и все. Возмож-
но, что в «какой-нибудь «Илиаде» или «Фарсалии» это
выглядело бы непристойно», но я не претендовал на созда-
ние «Илиады» или «Фарсалии» 12.
...Говорить, что это я «выдумал изуверства» во время
похорон, устроенных варварами 13, неверно. Гендрайх
(Carthago, sen Carth, respublica *, 1664) 14 собрал тексты,
доказывающие, что карфагеняне имели обыкновение уро-
довать трупы своих врагов. И вы еще удивляетесь тому, что
варвары, побежденные, отчаявшиеся, разъяренные, платят
им тем же, поступают, как они, хотя бы на этот раз? Может
быть, напомнить вам о г-же де Ламбаль, о солдатах Нацио-
нальной гвардии в 48-м году и о том, что в настоящее время
происходит в Соединенных Штатах? 15 Я был, наоборот,
весьма сдержан и мягок.
И раз уж мы взялись говорить друг другу неприкрытую
* «Карфаген, или Карфагенская республика» (лат.).
15
правду, признаюсь вам откровенно, дорогой мэтр, что
выражение «явный оттенок садизма» меня немножко оби-
дело. Любое ваше слово имеет вес. Поэтому такое выраже-
ние, будучи напечатано, становится почти клеймом. Разве
вы забыли, что я сидел на скамье подсудимых по обвине-
нию в оскорблении нравов 16 и что глупцы и мерзавцы
пользуются любым оружием? Так что не удивляйтесь, если
в ближайшие дни в какой-нибудь лживой газетенке, коих
существует немало, вы прочитаете что-нибудь вроде следу-
ющего: «Г-н Г. Флобер — ученик де Сада. Его друг, его
крестный отец, мэтр в делах критики, сам сказал это доста-
точно ясно, хотя и с тою тонкостью и тем насмешливым
добродушием, каковые и т. д. и т. п.». Что вы тогда прика-
жете мне отвечать и что делать?
...Вы сожалеете, что я не вывел в числе греков какого-
нибудь философа, резонера, долженствующего преподать
нам уроки морали или совершающего добрые поступки,
некоего господина, «чувствующего так же, как мы». Поми-
луйте, да возможно ли это? Арат, упоминаемый вами, как
раз и навеял мне образ Спендия. Человек он был воин-
ственный и коварный, ночью преспокойно убивал часовых,
а при ярком солнце порою терял зрение. Так что от контра-
ста я отказался, верно, но от контраста ничего не стоящего,
нарочитого, а потому фальшивого.
Я кончил с вашим разбором и перехожу к вашей оценке.
Быть может, вы правы в своих рассуждениях об историче-
ском романе применительно к древности 17, и весьма веро-
ятно, что меня постигла неудача. Тем не менее, по всей
видимости — таково мое собственное впечатление, — я соз-
дал нечто похожее на Карфаген. Но дело не в этом. Напле-
вать мне на археологию! Если книга не едина по колориту,
если детали не соответствуют одна другой, если нравы не
вытекают из религии, а поступки — из страстей, если
характеры непоследовательны, если костюмы не отвечают
обычаям, а архитектура — климату, одним словом, если во
всем нет гармонии, значит, я на неверном пути. В про-
тивном случае, все в порядке 18.
Но вас раздражает вся эта среда! Я это знаю или,
вернее, чувствую. Почему же вы не станете на мою сторону,
вместо того чтобы оставаться на своей точке зрения, точке
зрения современного образованного человека, парижанина!
Человеческая душа не повсюду одинакова — что бы ни
говорил на сей счет г-н Леваллуа 19. Достаточно беглого
взгляда на мир, чтобы доказать обратное. По моему разуме-
нию, я даже менее суров к человечеству в «Саламбо»,
16
нежели в «Госпоже Бовари». Мне кажется, что в любопыт-
стве, в любви, толкнувшей меня к исчезнувшим религиям
и народам, есть нечто нравственное само по себе и нечто
весьма привлекательное.
Что касается стиля, то в этой книге я не шел на такие
жертвы ради закругленности фразы и ради периода, как
в предыдущей. Метафоры в ней редки, а эпитеты обоснова-
ны. Если я пишу «синие камни», значит «синие» — точное
слово, уж поверьте, и не сомневайтесь также, что при свете
звезд цвет камней можно разглядеть очень даже хорошо.
Спросите любого, кто путешествовал по Востоку, или по-
езжайте туда и убедитесь в этом сами.
...Последний вопрос, о мэтр, вопрос несколько бестакт-
ный: почему Шагабарима вы находите чуть ли не смеш-
ным, а своих чудаков из Пор-Рояля такими серьезны-
ми? 20 По-моему, г-н Сенглен рядом с моими слонами
выглядит мрачным. Я нахожу татуированных варваров
более похожими на людей, менее странными, менее ко-
мичными, менее необычными, чем те, кто, живя бок о бок,
до самой смерти величают друг друга «милостивыми госу-
дарями»! И как раз потому, что они так далеки от меня,
я восхищаюсь вашим талантом, тем, что вы помогли мне их
понять. Ибо я верю в ваш Пор-Рояль, но еще меньше хотел
бы жить в нем, чем в Карфагене, ибо и в нем тоже было
нечто замкнутое, противоестественное, насильственное, мо-
нолитное — и тем не менее истинное. Почему вы не хотите
допустить, что могут существовать две такие реальности,
две контрастирующие чрезмерности, два несхожих урод-
ства?
Я кончаю. Немного терпения! Интересно ли вам бу-
дет узнать, какие чудовищные недостатки (слово «чудо-
вищный» здесь на месте) нахожу я в своей книге? Вот
они:
1.	Пьедестал слишком велик для статуи. И поскольку
всегда хуже «слишком», чем «недостаточно», следовало
прибавить еще сто страниц, посвященных одной только
Саламбо.
2.	Кое-где не хватает переходов. Я выкинул их или
чересчур сократил, боясь наскучить читателю.
3.	В главе VI все, относящееся к Гискону, написано
в той же тональности, что и вторая часть главы II (Ган-
нон). Ситуация та же, а эффект не усилен.
4.	Весь текст начиная с описания Макарской битвы и до
питона и вся глава XIII вплоть до перечисления варваров
стираются, меркнут в памяти. Это места второстепенные,
17
избежать их я не мог, но они утяжеляют книгу, несмотря на
все мои старания ускорить темп. Эти места обошлись мне
дороже всего, я их меньше всего люблю, но за них более
всего достоин похвалы.
5.	Акведук.
Признаюсь! Втайне я полагаю, что в Карфагене не было
акведука, несмотря на имеющиеся развалины. Вот почему
я позаботился заранее предупредить возможные возраже-
ния, адресовав археологам одну лицемерную фразу. Я с от-
кровенной наглостью напомнил, что акведук — изобрете-
ние римлян, следовательно, новинка, и что нынешний
акведук — это какое-то перестроенное старое сооружение.
Меня преследовало воспоминание о Велизарии, перере-
завшем римский акведук в Карфагене, и, кроме того, это
был хороший вход для Спендия и Мато. Все равно! Акве-
дук — это малодушие с моей стороны! Confiteor *.
6.	Еще одно, последнее мошенничество: Ганнон.
Из любви к ясности я исказил историю в том, что
касается его смерти. Он действительно был распят наемни-
ками, но в Сардинии. Военачальник, распятый в Тунисе
напротив Спендия, звался Ганнибалом. Но какую путаницу
это создало бы для читателя!
Вот, дорогой мэтр, что, на мой взгляд, есть в моей книге
плохого. Не стану говорить о том, что нахожу в ней хороше-
го. Но можете быть уверены: мой Карфаген — не фантазия.
Существуют документальные свидетельства о Карфагене,
и не только у Моверса. Их надо искать подальше. Так,
у Аммиана Марцеллина я позаимствовал точный рисунок
двери, поэма Корина («Иоаннида») дала мне множество
сведений об африканских народностях и т. д.
Да и к тому же моему примеру мало кто последует.
Откуда ждать опасности? Леконт де Лилей и Бодлеров
приходится бояться меньше, чем всяких... и... в нашей
милой Франции, где поверхностность возводят в достоин-
ство, а все пошлое, легковесное и глупое встречают руко-
плесканиями и принимают с восторгом. Стремясь к вели-
чию, не рискуешь кому-либо повредить. Будет ли мне даро-
вано прощение?
В заключение хочу еще раз поблагодарить вас, дорогой
мэтр. Слегка меня поцарапав, вы очень нежно пожали мне
руку и, хотя немного поглумились надо мной, тем не менее
трижды воздали мне честь тремя большими и очень обстоя-
тельными статьями, которые вам, должно быть, было
* Исповедуюсь (лат.)21.
18
неприятнее написать, нежели мне прочесть. За это я вам
особенно признателен. Советы в конце не пропадут даром,
и вы убедитесь, что имели дело не с глупцом или неблаго-
22
дарным
442.	ЛАУРЕ ДЕ МОПАССАН. ПАРИЖ, ОКОЛО ЯНВАРЯ 1863.
Твое милое письмо очень меня тронуло, дорогая Лаура,
оно всколыхнуло во мне старые и все еще юные чувства.
Словно дуновение свежего ветерка, донесло оно до меня
аромат моей юности, в которой наш незабвенный Альфред
занимал такое большое место! Я не расстаюсь с памятью
о нем. Не проходит дня, осмелюсь даже сказать — часа,
чтобы я не вспоминал о нем. Теперь я знаю тех, кого приня-
то называть «умнейшими людьми нашей эпохи». Я сравни-
ваю их с ним и нахожу посредственными. Никто из них не
производил на меня такого ослепительного впечатления,
как твой брат. В каких небесах витал я благодаря ему и как
его любил! Мне даже кажется, что никого больше я не
любил так сильно, ни мужчину, ни женщину! Когда он
женился, я пережил глубочайшие муки ревности, это был
разрыв, конец! 1 Для меня он умер дважды, и мысль о нем
я постоянно ношу с собой, как амулет, как некую необыч-
ную и дорогую мне вещь. Сколько раз, бывало, устав от
работы, где-нибудь в театре, в Париже, во время антракта,
или в Круассе, сидя долгими зимними вечерами в одиноче-
стве у огня, я мысленно обращался к нему, снова видел
и слышал его. С восторгом и грустью вспоминаю я наши
бесконечные беседы, где дурачество соседствовало с глубо-
комысленными рассуждениями, наши разговоры о прочи-
танном, наши мечты и наши высокие упования! Если
я чего-то стою, то несомненно лишь благодаря этому. Я со-
хранил высокое уважение к нашему прошлому, мы оба
тогда были прекрасны, и мне не хотелось бы стать хуже.
...Поскольку ты говорила со мной о «Саламбо», тебе при
твоем дружеском расположении ко мне будет приятно
узнать, что моя карфагеняночка прокладывает себе путь
в мире: мой издатель выпускает ее в пятницу вторым тира-
жом 2. Обо мне пишут большие и малые газеты. Обо мне
говорится множество глупостей. Одни поносят меня, дру-
гие превозносят. Меня называли «пьяным илотом», говори-
ли, что я распространяю «зараженный воздух», сравнивали
с Шатобрианом и Мармонтелем, обвиняли в том, что я мечу
в Академию, а некая дама, прочитавшая мою книгу, спро-
сила одного моего приятеля, не дьявол ли богиня Танит.
19
Вот так! Такова литературная слава. Время от времени
о тебе говорят, потом забывают, и кончено.
Ничего: я написал книгу для очень ограниченного
числа читателей, а оказалось, что на нее клюнула публика.
Да будет благословен бог книжного дела.
443.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. ПАРИЖ, 1 ИЛИ 8 ЯНВАРЯ 1863.
Читаю «Пор-Рояль» \ который доставляет мне безгра-
ничное удовольствие. Это чтение увлекает меня и в то же
время длит мою бессонницу. Когда-то я был слишком
молод, чтобы понять первые два тома. Я принялся читать
с начала и вот уже неделю только тем и занят, что погло-
щаю вашу книгу.
444.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. ПАРИЖ, НАЧАЛО ЯНВАРЯ 1863.
Я полагаю, вы хорошо сделаете, если, публикуя мою
полемику с вами ’, опустите весь абзац со словом «садизм».
А не то его подхватит «Фигаро» 2. И нам с вами обоим
придется иметь дело с этой газетенкой! К тому же, когда
я перечитывал этот пассаж, мне почудилась в нем какая-то
язвительность, которая мне не по душе. Иные вещи гово-
рят, но не пишут, а иные пишут, не стремясь увидеть их
напечатанными. Это был упрек, который я адресовал вам.
Я не хочу, чтобы он был обнародован. Вы меня понимаете?
445.	Г-НУ ФРЕНЕРУ, РЕДАКТОРУ «РЕВЮ КОНТАМПОРЕН».
21 ЯНВАРЯ 1863 ‘.
В заключение, сударь, благодарю за учтивый тон ваших
замечаний, это теперь нечасто встретишь. Из допущенных
вами неточностей я указал только наиболее грубые, относя-
щиеся к вопросам специальным. Что же касается критиче-
ских наблюдений, общего характера ваших личных оценок
и литературного разбора моей книги, то о них я даже не
упомянул. Я неизменно держался вашей сферы, то есть
науки, и, повторяю, чувствую себя в ней не слишком уве-
ренно. Я не знаю ни древнееврейского, ни арабского, ни
немецкого, ни греческого, ни латыни, и не стану хвалиться,
что знаю французский. Я часто пользовался переводами, но
иногда и подлинниками. В затруднительных случаях я об-
20
ращался за советом к людям, которые признаны во Фран-
ции наиболее компетентными, и если у меня не было
«лучшего руководства», то лишь потому, что я не имел
чести и преимущества быть знакомым с вами — простите!
«Лучше ли удалась бы мне книга», если бы я пользовался
вашими советами? Сомневаюсь. Во всяком случае, я был бы
лишен знаков благожелательности, выказанных в отдель-
ных местах вашей статьи, и избавил бы вас от некоторого
чувства раскаяния, которым вы ее заканчиваете. Но не
тревожьтесь, сударь: хоть вы, кажется, сами напуганы
собственной силой и всерьез думаете, будто «разнесли»
мою книгу на клочки, не бойтесь, успокойтесь! Ибо вы были
не жестоки, а... легкомысленны.
446.	ЖОРЖ САНД. ЯНВАРЬ 1863.
Только что получил от вас письмо, которое дополняет
вашу статью и даже превосходит ее, не знаю, что вам ска-
зать, разве только: я всей душой вас люблю !.
447.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 16 МАРТА 1863.
Дорогой господин Тургенев!
Как я вам признателен за ваш подарок! Только что
прочел две ваших книги 1 и не могу не выразить вам своего
восхищения.
Я давно уже вижу в вас мастера. Но чем больше я вас
читаю, в тем большее изумление приводит меня ваш та-
лант. Меня восхищает ваша манера повествования, одно-
временно пылкая и сдержанная, ваше сочувствие к людям,
которое распространяется и на малых сих и одухотворяет
пейзаж. Видишь и предаешься мечтам.
Подобно тому, как при чтении «Дон Кихота» мне
хотелось бы самому ехать на лошади по белой от пыли
дороге и в тени какой-нибудь скалы есть оливки и сырой
лук, так и ваши «Сцены из русской жизни» вызывают
у меня желание трястись в телеге среди заснеженных
полей, под вой волков. От ваших произведений веет едким
и нежным ароматом, чарующей грустью, которая проника-
ет до глубины души.
Как велико ваше искусство! Какое сочетание растро-
ганности, иронии, наблюдательности и колорита! И как все
21
это связано! Как умело вы подготавливаете свои эффекты!
Какая уверенная рука!
Оставаясь самобытным, ваше творчество вместе с тем
общезначимо. Сколько я нашел у вас перечувствованного
и пережитого мною самим! В числе других вещей — в
«Трех встречах», в «Якове Пасынкове», в «Дневнике
лишнего человека», и так далее, и везде.
Но за что вас недостаточно еще хвалили, это за ваше
сердце, за постоянную вашу взволнованность, за какую-то
особую, глубокую и затаенную чувствительность.
Я очень благодарен случаю, позволившему мне две
недели назад познакомиться с вами и пожать вашу руку 2.
Это я сейчас делаю снова, еще более крепко, чем в первый
раз, и заверяю вас, дорогой собрат, в моей совершеннейшей
преданности.
448.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, КОНЕЦ МАРТА 1863.
Я мучаюсь над своим парижским романом \ который не
двигается с места. Сплошь стертые пошлости, ничего терп-
кого и нового! Ни одна важная сцена не получается, меня
это не захватывает.
...Меня привлекает история моих мокриц 2, план кото-
рой я тоже основательно разработал. Вот это хорошо,
я уверен, несмотря на ужасающие трудности, вызванные
стремлением разнообразить один и тот же прием. Но если
я эту книжицу напишу, меня выгонят из Франции и из
Европы!
Это, однако, было бы лучше, чем потерпеть неудачу
с другой, а такая участь меня вот-вот постигнет, ибо сердеч-
ные излияния, как я полагаю, не мое дело, а?
Я прочитал кое-что из Диккенса и два тома Тургенева,
взялся за «Крупицы истории»! 3, начал опять читать по-
английски и по-гречески, и все же я скучаю, или, скорее,
одуреваю.
449.	МИШЕЛЮ ЛЕВИ. КРУАССЕ, 31 МАРТА 1863.
Ничего нового о «Саламбо» я не знаю, не считая того,
что ее предали анафеме в двух церквах — св. Клотильды
и Троицы. Меня обвиняют в желании вернуться к язычест-
ву. Какая проницательность!
Хотя я все еще недомогаю, работаю одновременно над
планами двух книг. Не знаю еще, за какую из них возьмусь.
22
450. И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 24 ИЛИ 31 МАРТА 1863.
Мой дорогой собрат!
Вы написали мне весьма любезное письмо, и вы слиш-
ком скромны. Я как раз только что прочел вашу новую
книгу *. В ней я вновь узнал вас, только еще более сильно-
го, более необычного, чем всегда.
Больше всего в вашем даровании меня восхищает
благородство, качество наивысшее. Вы находите средство
быть правдивым без банальности, чувствительным без же-
манства, комичным без всякой пошлости. Не гонясь за
театральными эффектами, вы достигаете трагического эф-
фекта законченностью композиции. Вы кажетесь мягко-
сердечным, но вы очень сильный человек. «Под одной
шкурой соединяются лиса и лев», как говорит Монтень 2.
История про Елену — прекрасна, мне нравится этот
образ, и образ Шубина, и все остальные. Читая вас, гово-
ришь себе: «Я через это прошел». Мне также кажется, что
страницу 51 никто не прочувствует так, как я. Какая психо-
логическая точность! 3 Но мне понадобилось бы много
места, чтобы выразить все, что я думаю.
Что касается вашей «Первой любви», то я особенно
хорошо понял эту вещь потому, что это точь-в-точь история,
которая произошла с одним из моих очень близких друзей.
Все старые романтики (а я, спавший с кинжалом под голо-
вой, из их числа) должны быть вам признательны за этот
маленький рассказ, который так много говорит им об их
юности! Какая зажигательная девушка эта Зиночка. Одно
из ваших качеств — это умение создавать женщин. Они
идеальны и реальны в одно и то же время. Они обладают
притягательной силой и окружены сиянием. Но всю эту
повесть и даже всю книгу осеняют следующие две строчки:
«Против отца у меня не было никакого дурного чувства.
Напротив: он как будто еще вырос в моих глазах». Это, на
мой взгляд, мысль поразительно глубокая. Будет ли это
замечено? Не знаю. Но для меня это вершина.
Да, дорогой собрат, я надеюсь, что наши отношения
на этом не прервутся и что наша симпатия перерастет в
дружбу.
451.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 7 АПРЕЛЯ 1863.
Я без отдыха тружусь над планом «Воспитания
чувств», он начинает обретать форму. Но его общий рису-
23
нок плох! Пирамиды не получается! 1 Сомневаюсь, что мне
удастся когда-нибудь по-настоящему увлечься этой идеей.
Невесело мне.
452.	ЭДМОНУ И ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРАМ. КРУАССЕ, 15 АПРЕЛЯ 1863.
Я составил планы двух книг \ но ни один, ни другой
меня не удовлетворяют. Первая предполагает ряд аналити-
ческих рассуждений и второсортных сплетен, лишенных
значительности и изящества. Поскольку «истина» не явля-
ется для меня первым условием искусства, я не могу
опуститься до таких пошлостей, хотя их сейчас и любят.
Что касается второй, то, хотя в целом она мне нравится,
я боюсь, как бы меня за нее не побил камнями народ или не
выслало правительство, не говоря уже о том, что предвижу
ужасающие трудности в исполнении.
453.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 20 АПРЕЛЯ 1863.
Что ж, извольте — «пичкайте» меня, дорогой собрат! 1
Я с нетерпением жду вашей книги и буду читать ее с на-
слаждением, в этом я уверен.
454.	ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. ВИШИ, 2 ИЮЛЯ 1863.
Я изумлен искусностью интриги и возможностями
твоего воображения ’. Что до моего личного вкуса, то мне,
как ты знаешь, больше по душе книги описательные и ана-
литические, нежели драматические, но ты задумал свой
роман именно таким, а критик всегда должен исходить из
замысла автора. И, между прочим, эти мои склонности
получают полное удовлетворение от созерцания твоих ха-
рактеров — они замечательны... Сен-Бертран — образ ори-
гинальный и правдивый. Он становится низким негодяем,
и постепенное падение его пока дано весьма искусно. Ты не
сделал из него чудовище, героя трагедии; это только чело-
век, и притом человек, каких много.
455.	АМЕЛИ БОСКЕ. ВИШИ, 8 ИЮЛЯ 1863.
Я проглотил две книги Гете (которых раньше не
читал), записки Герцена о России, несколько романов
Бальзака, «Мадлон» молодчаги Абу, два последних романа
господина Фейдо 1 и так далее.
24
456.	ЖЮЛЮ МИШЛЕ. КРУАССЕ, НАЧАЛО ОКТЯБРЯ 1863.
Позавчера получил ваш подарок 1 и (как все предыду-
щие) сразу проглотил всю книгу, залпом.
‘'< Ошеломление и восторг — таково первое мое впечатле-
ние.
В этой вещи — вы весь, с присущими вам изяществом
и мощью, я высоко ценю (более, чем кто-либо другой, ибо
ремесло наше знаю) искусство, скрытое под внешней
простотой, рельефность образов, выступающих благодаря
одному слову, широкий кругозор, проглядывающий между
абзацами, наконец, тот дар наделять изображаемое
жизнью, по которому узнаются избранные мастера стиля.
В этом и кроется ваш секрет, благороднейшее ваше свой-
ство.
Как все у вас ясно, содержательно, занимательно!
...Ваша чума в Марселе преследует меня, как воспоми-
нание о страшном сне. Здесь, о мэтр, вы поднялись до
вершин патетики. Ни одно классическое описание чумы не
вызывало у меня такого содрогания; чуму не только ви-
дишь, ее ощущаешь. Законченные картины, целая жизнь,
целый мир в двух строках: «Не замечая зловония, в малень-
кой темной комнате красивая женщина с пожелтевшим
лицом» и т. д. А здесь, какая психологическая глубина:
«Группы подруг, сестер и т. д.»!
Но за всеми чудесами интуиции, воссоздания, языка ни
на минуту не теряешь из виду главную мысль, самую суть
и цель повествования (приближение революции); все в ва-
шей книге связано с этим, это как бы хребет вашего ко-
лосса.
457.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 23 ОКТЯБРЯ 1863.
Мне совестно, что я так давно не писал вам. Часто
думаю о вас, но два с половиной месяца был поглощен
одной работой, которую закончил только вчера. Это феерия,
которая не предназначена для сцены, этого я боюсь. Я пред-
пошлю ей предисловие, более важное для меня, нежели
сама пьеса ’. Мне просто хочется привлечь внимание пуб-
лики к блестящей и свободной драматической форме,
которая до сих пор служила лишь рамкой для вещей весьма
посредственных. Моя пьеса далеко не столь серьезна, как
следовало бы, и, между нами, я немного ее стыжусь.
Впрочем, я придаю ей не слишком большое значение.
Для меня она не что иное, как предмет литературной кри-
25
тики, и только. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из театраль-
ных директоров пожелал ее взять, а цензура разрешила
поставить. В некоторых ее картинах увидят неприкрытую
социальную сатиру. Вот, дорогая мадемуазель, какими
пустяками я занимался с июля месяца. Теперь поговорим
о вещах более важных, а именно — о вас и ваших заботах.
Книга моего друга Ренана не вызвала у меня того
восторга, какой она вызвала у публики 2. Я люблю, когда
такие материи трактуются с более солидным научным
аппаратом. Но как раз доступностью формы она и привлек-
ла к себе женщин и любителей легкого чтения. Это уже
много, и я считаю, что философия одержала большую
победу, побудив публику заняться подобными вопросами.
Известна ли вам «Жизнь Иисуса» доктора Штрауса? 3
Вот содержательная книга, книга, заставляющая думать!
Рекомендую вам почитать эту сухую, но в высшей степени
интересную вещь. Что касается «Мадемуазель Ла Кенти-
ни»...4 то, говоря откровенно, искусство не должно слу-
жить трибуной для какой бы то ни было доктрины, иначе
ему конец! Действительность всегда оказывается искажен-
ной, когда пытаются вывести из нее умозаключения,
которые под стать лишь господу богу. И потом, разве исти-
ну можно открыть с помощью вымысла? История, история
и естественная история! Вот две музы нынешнего века. Они
введут нас в новые миры. Не будем возвращаться к средним
векам. Будем наблюдать — вся суть в этом. А после много-
вековых наблюдений кому-нибудь, возможно, и удастся
осуществить синтез. Неистовое стремление к выводам —
одна из самых печальных и самых бесплодных маний,
свойственных человечеству. Каждая религия и каждая
философия утверждала, будто бог принадлежит именно ей,
будто она измерила бесконечность и нашла рецепт счастья.
Какая заносчивость и какое ничтожество! Я же, напротив
того, вижу, что величайшие гении и величайшие творения
никогда не делали выводов. Гомер, Шекспир, Гете, все эти
старшие сыны божии (как говорит Мишле) только изобра-
жали, остерегаясь делать что-либо еще. Мы хотим взобрать-
ся на небо, ну что ж! Только сперва давайте обогатим свой
ум и свое сердце! Все мы, с нашим устремлением в небеса,
по уши увязли в земной грязи. Средневековое варварство
по-прежнему держит нас в своих тисках сотнями предрас-
судков и обычаев. Высшее общество Парижа все еще
продолжает глазеть на фокусы — теперь это называется
столоверчением. Говорите после этого о прогрессе!
26
458.	АМЕЛИ БОСКЕ. КРУАССЕ, 26 ОКТЯБРЯ 1863.
Сегодня я более или менее закончил «Замок сердец».
Я стыжусь этой вещи, она кажется мне какой-то гнусной,
вернее, легковесной, ничтожной. Быть может, причина
такого жалкого впечатления — полное отсутствие четко-
сти, столь необходимой для сцены. Пьеса не так плохо
сделана, но до чего же она пуста! Все эти соображения
вовсе не лишают меня надежды на успех,— наоборот, они
как раз дают основание в него верить. Но в душе я испыты-
ваю унижение: я создал нечто посредственное, низшего
сорта.
459.	ТЕОФИЛЮ ГОТЬЕ. ПАРИЖ, НОЯБРЬ 1863.
Кончил читать «Фракасса» \ Какое чудо! Да, чудо
стиля, красочности и вкуса. Уверяю тебя, ты никогда еще
не выказывал столько таланта. Таково мое мнение.
460.	ФЕЛИКСУ-АРШИМЕДУ ПУШЕ. ПАРИЖ, 9 ЯНВАРЯ 1864.
Есть, по-моему, нечто более неприятное, чем резкое
критическое замечание, — это неуклюжая похвала. А по-
хвала почти всегда неуклюжа, если исходит от человека
несведущего. Вот что помешало мне незамедлительно по-
благодарить вас за вашу новую книгу \
И однако, это книга настолько ясная, четкая, напи-
санная столь убедительно и сильно, что вы в ней выходите
за рамки специальной литературы, и мне кажется, что я ее
полностью понимаю и могу говорить о ней. Я поражен
приводимыми вами примерами, убежден логикой ваших
доводов, увлечен последовательностью ваших идей, и что-
то во мне кричит: «Он прав! все верно! его противники 2 —
мошенники или кретины». Не понимаю, что теперь можно
вам возразить. Вы создали несокрушимый памятник, я в
этом уверен. Пусть они кричат; они сломают себе зубы
о вашу правду, ибо она — истинная правда. Сколько на-
коплено наблюдений, фактов, сколько изучено материалов!
Какая проницательность и, добавлю я (ибо это касается
и меня), какое мастерство! Да, в вашей книге я высоко
цейю способ изложения. Найти форму, вполне соответству-
ющую данному замыслу,— вот секрет создания шедевров.
Вы открыли этот секрет.
27
Вы ведете жизнь подлинного ученого, вы вспахиваете
свою ниву глубоко и неуклонно и прославите свое имя.
Я вас уже с давних пор люблю. Но восхищаюсь вами все
больше и больше.
461.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, ЯНВАРЬ 1864.
Не перестаю думать о моем романе *, в субботу я даже
оказался в таком положении, в какое однажды попадает
мой герой. Я вкладываю в это произведение (по всегдашней
своей привычке) все, что вижу и чувствую.
462.	ЭДМОНУ И ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРАМ. ПАРИЖ, КОНЕЦ
ФЕВРАЛЯ - НАЧАЛО МАРТА 1864.
Какая связь и последовательность событий! 1 Сколько
движения! Есть места очаровательные, есть классические
портреты! Диалог между супругами в начале — превосхо-
ден, сцена дуэли великолепна и т. д.
То и дело я натыкаюсь на несовершенное время в пове-
ствовании. Что это — опечатки или так было задумано?
463.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 4 МАЯ 1864.
Вчера весь день работал с Монсеньором над планом
моей книги. К вечеру мы оба устали так, словно камни
тесали, зато, кажется, потрудились на славу. Выявилась
основная мысль романа, и теперь все стало ясно. Я намерен
начать писать еще до наступления сентября.
464.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, ЛЕТО 1864.
Думая о своем одиночестве и своих душевных муках,
я спрашиваю себя: кто я, идиот или святой? Быть может,
бешеная сила воли, которой я горжусь, есть признак глупо-
сти. Великие произведения не требовали стольких усилий.
465.	АМЕЛИ БОСКЕ. КРУАССЕ, 9 АВГУСТА 1864.
Вот что я хотел сказать: упомянутого Беранже я считаю
просто бедствием; он внушил Франции, будто рифмованное
восхваление того, что ей важно и дорого, представляет
28
собой поэзию. Именно любовь к демократии и к народу
заставляет меня ненавидеть Беранже. Это конторщик, при-
казчик, буржуа из буржуа; его веселость мне отвратитель-
на. После Вольтера пора бы покончить с шуточками над
религией. Что за прекрасный аргумент против философии
для разных Вейо являет собою этот человек! И кроме того,
почему бы не восхищаться предметами высокими, поэтами
подлинно великими? Но Франция, как видно, неспособна
переварить вино покрепче! Беранже и Орас Верне надолго
останутся ее поэтом и ее живописцем. В вашей статье меня
возмутило сравнение его с Боссюэ и Шатобрианом \ хоть
они и далеки от того, чтоб быть моими кумирами. Первый
из них, по-моему, писал плохо, что бы там ни говорили. Но
пора бы нам уже договориться, что понимать под стилем.
Все равно, я не сравню тех патрициев с этим лавочником.
Я не дожидался наступления реакции, чтобы составить
себе это мнение; еще в 1840 году, двадцать четыре года тому
назад, меня чуть не вышвырнули за дверь, когда я стал
ругать Беранже в доме одного из его друзей. Это было
у корсиканского префекта, в присутствии всего генераль-
ного совета. Скажу вам больше — теперь я нередко защи-
щаю этого самого Беранже, потому что буржуа стали еще
более низменны, чем их идеал.
Кстати, в одном из последних томиков Сент-Бева есть
прелестная страница, содержащая великолепное описание
Беранже в моем понимании 2. Я назван там полным име-
нем, и все сказано так точно, что я смеялся до упаду!
Не буду спорить: он стоил большего, чем современные
поэты-однодневки; похвала весьма сдержанная, но дальше
этого я пойти не могу.
Почему люди всегда снисходительны к позолоченной
посредственности? И знают наизусть всего Беранже, но ни
одного стиха Сент-Амана, ни одной страницы Рабле? Поче-
му г-н Тьер считается нашим великим историком? 3 И
проч, и проч. Какая же суета сует все это — литература
и слава!
Кавалер Марино удостоился во Франции больших
почестей, чем все французские писатели вместе взятые.
Кто ныне читает Байрона? Даже в Англии! Из всего этого
я делаю вывод вслед за папашей Кузеном, что «Прекрасное
в Европе творят сорок человек в столетие» 4. Поднимаюсь
на свою башню из слоновой кости 5, закрываю окно... а ина-
че либо башку себе расшибешь, либо с ума спятишь. Вы же,
когда пишете критические статьи, старайтесь, из соображе-
ний человечности, поднимать читателей до себя, вместо
29
того чтобы опускаться до них. Не забывайте о своем свя-
щенном долге, как сказал бы г-н Прюдом, и любите меня
по-прежнему — ибо я ваш.
466.	ШАРЛЮ-ЭДМОНУ. ОКОЛО 10 АВГУСТА 1864.
Ах! до чего же я правильно делаю, что не пишу в газе-
тах$ и до чего же это гнусные лавочки (заведения)! Их
мания править поступающие к ним рукописи в конце кон-
цов приводит к тому, что все произведения одинаково
лишаются оригинальности. Если газета публикует пять
романов в год и эти пять романов правит один и тот же
человек или группа единомышленников, то получается
пять романов-близнецов. Взять хотя бы стиль «Ревю де дё
монд». Тургенев недавно сказал мне, что Бюлоз что-то
сократил в его последней повести 1. От одного этого Турге-
нев сильно упал в моих глазах. Ему бы следовало швырнуть
рукопись в лицо Бюлозу, прибавив пару пощечин и плевок
на десерт! Г-жа Санд тоже позволяет делать ей замечания
и обкарнывать себя! Я слышал, как Шильи открывал перед
ней эстетические горизонты! А она устремлялась к ним! То
же бывало и у Тео в «Монитёре», при Тюргане и т. д. Черт
возьми! Я считаю, что со стороны таких талантов подобная
снисходительность граничит с бесчестностью. Раз уж вы
предлагаете издать свое произведение, то, стало быть,
ежели только вы не жулик, находите его хорошим. Вы
должны были затратить все усилия, на какие способны,
вложить в него всю свою душу. Одну индивидуальность
нельзя подменить другой. Книга — организм сложный.
И любая ампутация, любое изменение, сделанное чужими
руками, калечит ее. Она может стать лучше, не важно, это
будет уже не та книга!
Г-жа Ренье тут ни при чем 2, но уверяю вас, старина, вы
на опасном пути, и все вы там, в газетах, способствуете
развращению характеров и усиливающемуся с каждым
днем упадку интеллектуальной жизни.
Я покажу вам рукопись «Бовари», украшенную поправ-
ками и купюрами «Ревю де Пари» 3. Любопытная штука.
Чтоб меня успокоить, мне ставили в пример Арну Фреми
и Эдуара Делессера!
Без сомнения, Шатобриан испортил бы рукопись Воль-
тера, а Мериме не смог бы править Бальзака. Короче
говоря, мы так здорово поссорились, что кончилось все это
судебным процессом.
30
467.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 6 ОКТЯБРЯ 1864.
Вот уже месяц, как я впрягся в роман о современных
нравах, действие которого происходит в Париже. Хочу
написать историю души людей моего поколения; правиль-
нее было бы сказать, «историю чувств». Это книга о любви,
о страсти, но о страсти такой, какою она может быть в наше
время, то есть бездеятельной. По-моему, задуманный мной
сюжет глубоко правдив; однако именно по этой причине он,
вероятно, мало занимателен. Не хватает событий, драмы;
и действие растягивается на слишком значительный отре-
зок времени. В общем, мне очень трудно и тревожно,
Я проведу часть зимы здесь, в деревне, чтобы немного
продвинуться вперед в этом долгом труде.
468.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, ОКТЯБРЬ 1864 (?).
Как мне тоскливо, как я устал! Падают листья, слышен
погребальный звон, ветер мягкий, будоражащий... День за
днем проходит в полном одиночестве, общества у меня не
больше, чем было бы где-нибудь в глуши Центральной
Африки. Вечером, после долгих бесплодных усилий, мне
удается наконец написать несколько строк, которые на
следующий день кажутся отвратительными. Право же,
существуют люди повеселее, чем я. Я угнетен сложностями
своей книги. Быть может, старею? Быть может, выдохся?
Наверное, это так. В сущности, дело и в этом. И потом то,
что я делаю, дается мне нелегко — я стал робок. За полтора
месяца написал пятнадцать страниц — и притом не бог
весть каких.
...Если вам нравится «Английская литература» Тэ-
на 1— что ж, тем лучше. Это труд основательный и возвы-
шенный, хоть я и порицаю его исходный тезис. В Искус-
стве, помимо среды, в которой оно создается, и физиологи-
ческой наследственности художника, есть и нечто еще.
С помощью этой системы можно дать объяснение типу,
группе, но нельзя объяснить индивидуальность,— то осо-
бое обстоятельство, которое делает тебя именно таким.
Подобный метод неизбежно приводит к тому, что талант
оставляют без внимания. Шедевр имеет значение только
как исторический документ. Вот полная противополож-
ность старой, лагарповской критики. Раньше думали, что
31
литература — дело глубоко личное и сочинения падают
с неба, как аэролиты 2. Теперь же отрицают всякую волю,
всякий абсолют. Думаю, что истина — где-то посредине.
469.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, НОЯБРЬ 1864.
Нет, я не в восторге от «Библии человечества»! 1 Но вы
вольны ею восхищаться, ведь вы восхищаетесь столь мно-
гим и неравнодушны к напыщенной литературе. Это,
вероятно, от одиночества; но всякий раз, как вы забавляе-
тесь, меня разбирает страшная досада. Ладно. «Библия
человечества» плохая книга, потому что замысел ее неясен
и потому что автор рассуждает о множестве вещей, которых
не знает,— взять хотя бы Индию. То, что показалось мне
наиболее оригинальным, как раз вызвало у меня и наиболь-
шее неудовольствие и раздражение (я имею в виду его
отношение к Александру). Правда, каждый волен рас-
сматривать историю по-своему, ведь история — не более
как размышления настоящего о прошедшем, поэтому-то ее
всегда надо писать заново, — хоть это и приводит в отчая-
ние папашу де Саси: он желал бы раз и навсегда установить
единый взгляд на историю Рима 3. Он требует канона и что-
бы все его потом придерживались.
Ваше мнение о самом Мишле — впрочем, это всеобщее
мнение — необоснованно; я убежден, что нет никого цело-
мудреннее этого милейшего человека; лично я, что бы там
ни говорили, не нахожу в нем ничего непристойного. Но
в его последней книге, по-моему, особенно чудовищно то,
что она вся распадается на фрагменты, нет необходимой
связи между идеями, факты не подкреплены необходимы-
ми доказательствами. Вранья там не найдешь, о нет! Он
твердо знает даты и мог бы еще хорошо вести урок. Однако
он пишет в такой спешке и так торопится печатать свои
труды, что становится банальным; меж тем никогда не
было ума менее банального. Папаша Дюма считает, что
в наше время только его и можно назвать оригинальным,
и Дюма прав. Все мы, сколько нас ни есть, великие и ма-
лые,— все мы безнадежные классики. Гюго — не более чем
классик-революционер; единственным французским ро-
мантиком будет признан Мишле 4. Какой след он оставит
по себе! Сколько мыслей, сколько наблюдений! Он поднял
историю на высоту поэзии и отвадил от нее людей посред-
ственных. Словом, я его люблю! Согласитесь, что этот
талант очень привлекателен, он не будет забыт, я уверен
в этом, и его никто не превзойдет.
32
470. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 8 ДЕКАБРЯ 1864.
Ах, старина, я так нуждаюсь в том, чтоб меня развесели-
ли! Кажется, мой роман никогда не захватит меня целиком.
Это главное, что я вменяю ему в вину! Пассивные герои так
неинтересны!
471.	ЭДМОНУ И ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРАМ. 16 ЯНВАРЯ 1865.
Получил вашу книгу только вчера вечером 1. Начал
читать в половине одиннадцатого, кончил в три. После
этого чтения не мог сомкнуть глаз, и у меня болит живот.
Вы будете виновниками множества гастритов! Что за
страшная книга!
Если б я сегодня не чувствовал себя так плохо, то
написал бы вам подробно, что я думаю о «Жермини», кото-
рая меня возбуждает... Это вещь сильная, резкая, драмати-
ческая, трогательная и хватающая за душу.
По-моему, вы превзошли Шанфлери 2. Больше всего
восхищает меня в вашей книге постепенное нарастание
напряжения, психологическое развитие. Это ужасает от
начала до конца, а по временам — это просто величествен-
но. Последняя сцена (на кладбище) придает всему предше-
ствующему новую значимость и словно подводит под
вашим произведением золотую черту.
Никогда еще великая проблема реализма не была
поставлена с такой прямотой. Ваша книга дает повод креп-
ко поспорить о цели Искусства.
472.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 22 ФЕВРАЛЯ 1865.
Сейчас меня чрезвычайно занимает торговля предмета-
ми искусства \ Я провожу время среди старых газет
и торговцев картинами. На завтра и на последующие дни
у меня назначены встречи со многими из них. Нет ничего
труднее, чем получить нужные мне сведения. Одновре-
менно изучаю историю гравюры.
473.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 1865 '.
Дорогой мой великий Тургенев,
будьте готовы в следующую пятницу отужинать у одной
моей знакомой, прелестной дамы, где вы встретитесь с
2 Г. Флобер, т. 2
33
людьми, которые вами восхищаются: с Теофилем Готье,
Ренаном, Гонкурами и т. д.
Рассчитываю также на то, что завтра, часа в четыре, вы
ненадолго зайдете ко мне.
474.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 11 МАЯ 1865.
Никто в наши дни не заботится об Искусстве! Искусстве
как таковом! Мы ужасающим образом погружаемся в сти-
хию буржуазности, и я не испытываю желания увидеть
двадцатый век. Чего не могу сказать про тридцатый!
475.	АМЕЛИ БОСКЕ. КРУАССЕ, 10 ИЛИ 17 МАЯ 1865.
Что до меня, то работаю я, как тридцать негров, но
сюжет, в который я углубился, своей простотой и своим
богатством не оставляет мне выхода. Чем дальше я продви-
гаюсь, тем труднее становится. Вчера я десять часов кряду
сочинял три строчки и так их и не сделал!
476.	РЕНЕ ДЕ МАРИКУРУ. КРУАССЕ, АВГУСТ ИЛИ
СЕНТЯБРЬ 1865.
Позвольте мне подержать у себя еще несколько дней
вашу «Вдову» 1 — хочу дать ее почитать матери и пле-
мяннице. Это равносильно признанию, что вашу книгу
я нашел очень увлекательной. И действительно, я прочел ее
залпом.
Вот в двух словах, что я о ней думаю: автор от природы
наделен большим умом, наблюдательностью и чувством. Но
в его книгах явственно различимы две стороны, одна —
когда перед нами правдивое, полнокровное, подсказанное
жизнью повествование, и другая — когда автор забавля-
ется: это портит впечатление от его лучших страниц.
Искусство не должно становиться игрой, хоть я тоже
рьяный сторонник доктрины искусства для искусства,
которую понимаю по-своему (разумеется).
Так, во «Вдове» все характеры и описания — пре-
восходны, и все же в эту историю не веришь, потому что
события в ней не следуют неизбежно из характеров. Объ-
ясню: непонятно, почему г-жа Лебрен не хочет выйти
замуж за Донасьена. Потому что принесла обет? Но причи-
на обета остается неясной!
34
С одной стороны, она не настолько любила мужа,
с другой — не настолько религиозна. Раз уж вы изобразили
врача философом, то вдову надо было сделать религиозной
до мистицизма. Смерть ее не кажется мне естественным
следствием ее страсти, равно как и смерть буржуа, подра-
жающего Жаку 2, каковой Жак, между нами,— персонаж
совершенно надуманный. И почему это ваш священник без
причины преображается? Мы все время видели фигуру
гротескную; и вдруг перед нами появляется какой-то свя-
той! Спрошу вас напрямик: часто ли подобные вещи
встречаются в жизни? Ведь роман, научная форма жизни,
должен иметь дело с закономерностями и быть логичнее
случайного стечения обстоятельств. Одним словом, вы по-
желали дать христианский финал книге, которая в начале
своем была непредвзятой. Отсюда и несообразности!
Что, строгий я ментор, а?
«Строгий, но справедливый», настолько, что объясне-
ние Донасьена в любви считаю просто шедевром. По
значительности и стилю эта страница подавляет всю книгу.
«Подавляет» — не то слово, я хочу сказать — господствует
над ней. Описание городка, г-н Сельваж, многочисленные
монологи Донасьена и особенно смерть г-жи Мюло покори-
ли меня с первых страниц.
Почему, описывая наружность г-жи де Реверсьер, вы
переходите к изъявительному наклонению? Это прерывает
повествование,— а жаль, портрет превосходный. Позвольте
далее указать вам, дорогой собрат, что вы не уделяете
должного внимания соотносительной величине частей кни-
ги. Так, чересчур длинна историйка про Лодойскую и Ива,
которая не вводит в роман никаких новых событий. Г-н
Лебрен, случайно услыхавший разговор о себе, — это при-
ем, более подходящий для драматурга.
Но до чего же мне нравится г-н Лебрен! И вам тоже, не
правда ли? Это чувствуется, и в этом — секрет очарования
книги. Вы вообще наделены даром очаровывать, а для
успеха дар этот — самый главный. Продолжайте в том же
Духе.
Я беседую с вами, перелистывая книгу, и записываю
свои соображения второпях и наудачу, по мере того, как
они приходят мне в голову.
Почему ваш доктор, во-первых, пьет водку, чтоб на-
браться храбрости, и, во-вторых, почему он барон? Конечно,
деревенский врач может в таких обстоятельствах пить
водку и может быть бароном, но что дает вам (в смысле
драматического эффекта или философского вывода) эта
2*
35
выдумка? Ведь это все-таки случай редкий. Хирург обычно
не успокаивает себя спиртным, а дворяне в корпорации
медиков весьма малочисленны.
Зачем вы сделали Гектора комичным? Оба ваших героя
(каждый из них по-своему — личность незаурядная), по-
казались бы значительнее, если б человек, принесенный им
в жертву, был не таким ничтожным. Впрочем, он довольно-
таки забавен, но я предпочитаю ему г-на Реверсьера-сына.
Почему мысли г-жи Лебрен изложены в виде дневника?
Тем самым вы создали себе непреодолимую трудность:
заставили героев говорить долго. Ибо почти всегда они
говорят в том же стиле, что и автор.
Вот я снова нашел объяснение в любви Донасьена —
оно заслуживает бесконечных похвал. Браво! Брависсимо!
Но как можно было, написав таких прекрасных четыре
страницы, забавляться пустяками вроде галлюцинаций,
о которых говорится далее? A-а! Видно, автор пожелал
показать свою хитрость, дать понять читателю, что он
принимал гашиш, и описать его действие, как он описывал
нам — и превосходно — осаду Мессины (в «Двух доро-
гах») 3. Но изобрази вы в своей книге даже пожар Трои, он
не произвел бы такого впечатления, как одна эта строчка, от
которой меня мороз подирает по коже: «Да бросьте эту
вышивку, вы же видите, у вас дрожит рука».
Все хорошо на своем месте, и надо уметь выбросить из
своего произведения, когда оно закончено, то, что порою
больше всего нам нравится. А также быть снисходитель-
ным к тем, кто дает советы...
477.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1865.
Ничто не оздоровляет так, как пополнение собственных
научных знаний; другое дело метафизика и Искусство, это
предметы более возвышенные, и, занимаясь ими, постоянно
рискуешь впасть в безумие.
478.	ШАРЛЮ-ЭДМОНУ. КРУАССЕ, КОНЕЦ НОЯБРЯ 1865.
Я приближаюсь к концу первой части. Как скоро
закончу две остальные? Знать об этом может только Апол-
лон, бог помарок.
...Труд и плата за него кажутся мне вещами столь
далекими друг от друга, столь несоизмеримыми, что я не
36
могу уловить соотношения между ними. Я тут ничего не
могу поделать и смиряюсь; лишь бы я был в состоянии
платить за бумагу — больше мне ничего не надо. Мы побе-
седуем обо всем этом вскоре, на премьере Гонкуров
479.	ИППОЛИТУ ТЭНУ. КРУАССЕ, 19 ДЕКАБРЯ 1865.
Я должен, дорогой мой Тэн, сказать вам несколько слов
о том, какое удовольствие получил от чтения ваших «Но-
вых критических очерков» 1 — вот это критика, наконец-
то!
Не знаю другой такой удачи, как ваша статья о небе
и земле 2. Каждая строчка вызывает восторг, говоришь
себе: «Хорошо, хорошо, совершенно верно», — словом, ис-
пытываешь глубокое удовлетворение. Горячо одобряю и ва-
ше рассуждение о буддизме 3. Это — два шедевра в вашей
книге. Статьи о Бальзаке уже были известны мне 4, и я не
скажу о них ничего, дабы не повторяться. Вы вынесли
окончательное суждение о его творчестве, и после вас
сказать нечего.
Что касается Расина, позвольте мне указать вам одну
лишь фразу: «...не находили... ни одного сколько-нибудь
точного образа». Прошу прощения, но образы не занимали
их вовсе. Расин так и кишит стихами вроде следующего:
Cependant de Taxile appuyons les soupirs
Итак, поддержим же стенания Таксила5,—
потому что при слове «поддержать» он ничего не видит:
слова «соигоппег la flamme» («увенчать пламя») посто-
янно встречаются у авторов XVII века, потому что «пламя»
у них означало любовь, а «увенчать» — вознаградить
счастливым брачным союзом.
Да, эти люди заботились о стиле. Но понимали его
шиворот-навыворот. Почему у поэтов XVI века нет ни
одного фальшивого образа, а у поэтов XVII не найдется,
быть может, ни одного свежего или точного? Одержимость
идеей окончательно убила в них чувство природы. Их
поэтика была антифизической.
Вы замечательно показали, как каждый стиль вклю-
чался в свою эпоху. Но вы ведь признанный мастер такого
рода исследований. Мне бы хотелось, чтобы вы поговорили
с научной точки зрения об эстетических приемах, а не об
источниках искусства.
37
Благодарю за Марка Аврелия6 — это один из святых
моего календаря; в общем, ваша книга очаровала меня,
и я жду следующей (обещанной вами) с большим нетерпе-
нием.
480.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ,
23 ЯНВАРЯ 1866.
Вы слишком упиваетесь, как сказал бы Монтень \ теми
утонченными чувствами, что порождают меланхолию.
Вас поражают фанатизм и глупость, царящие кругом.
Я понимаю, что это может коробить, но удивлять — о нет!
Человечество обладает запасом глупости столь же вечным,
как и оно само. Думаю, что просвещение народа и воспита-
ние нравственности у неимущих классов — дело будущего.
Но что касается умственного развития масс, то я отрицаю
такую возможность, что бы там ни случилось, потому что
они всегда останутся массами.
В истории заслуживает внимания небольшая группа
людей (быть может, их три или четыре сотни в столетие),
которая остается неизменной от Платона до наших дней;
именно они создали все, и они — совесть мира. Что до
низших частей общественного организма, то их вы не вос-
питаете никогда 2. Перестав верить в непорочное зачатие,
народ уверует в вертящиеся столы. Надо примириться
с этим и жить в башне из слоновой кости. Это не весело,
я знаю: но таким образом не окажешься ни простофилей,
ни шарлатаном.
481.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 3 ФЕВРАЛЯ 1866.
Я, как и ты, веду бурную жизнь, но только не в высшем
свете: я пропадаю на фабриках фарфора !. Вчера полдня
провел с рабочими Сент-Антуанского предместья и Трон-
ной заставы. Утром у меня побывал кондуктор дилижанса.
Сегодня пойду на Иврийский вокзал. Вернувшись домой,
читаю трактаты об изделиях из фаянса.
Я не был на балу ни в Тюильри, ни в Ратуше; я слишком
занят горшками...
482.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 15 ФЕВРАЛЯ 1866.
«Влюбленный лев» — гадость, а Понсар — идиот. Мо-
жешь говорить это безбоязненно, но принято считать, что
вещь прекрасная
38
483.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. ПАРИЖ, 12 МАРТА 1866 (?>.
Сможете ли вы мне сказать, что нужно прочесть, чтобы
познакомиться немного с неокатолическим движением в
1840 году? 1 Моя история продолжается с 1840 года до
переворота 2. Мне, разумеется, надо знать все и, перед тем
как взяться за дело, ощутить дух времени.
484.	АМЕЛИ БОСКЕ. КРУАССЕ, 20 АВГУСТА 1866.
Я не вполне разделяю ваши восторги касательно «Дела
Клемансо», хотя во многих отношениях это самое сильное
произведение Дюма 1. Но он вконец загубил книгу напы-
щенными тирадами и общими местами. Я считаю, что
романист не имеет права высказывать свое мнение о делах
мира сего. В своем творении он должен уподобиться богу-
творцу, то есть создавать и молчать. Конец этой книги
(«Клемансо») кажется мне совершенно фальшивым: не
может мужчина убить женщину после; в такую минуту
охватывает общая расслабленность, несовместимая с про-
явлениями энергии. Это большая физиологическая и пси-
хологическая неточность.
485.	АЛЬФРЕДУ МОРИ. КРУАССЕ, 20 АВГУСТА 1866.
Вы слишком добры, мой друг. Я не разделяю ваших
радужных надежд относительно романа, который пишу.
Напротив, я полагаю, что это будет посредственное про-
изведение, ибо сам замысел его порочен. Мне хочется
показать некое душевное состояние, действительно суще-
ствующее, по-моему, и никем еще не описанное. Но среда,
в которой действуют мои герои, такая насыщенная и кипу-
чая, что они рискуют раствориться в ней чуть ли не на
каждой строчке. Поэтому я вынужден оттеснять на второй
план как раз наиболее интересные вещи. Многие темы
следовало бы раскрыть до конца, а у меня они затронуты
лишь мимоходом. Задача моя сложна и многообраз-
на, художественный метод неудачен, словом, никогда еще
я не брался за такую трудную вещь. В общем, уповаю
на бога!
39
486. ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 31 АВГУСТА 1866.
По-моему, вы все же слишком суровы к «Последней
любви» На мой взгляд, в этой книге есть немалые удачи,
в частности, характеры Фелисии и Тонино.
...Я так хотел бы позабавить вас своим новым романом!
Он задуман таким образом, чтобы вызвать сочувствие
к бедным мужчинам, столь мало изученным, и доказать
дамам, до какой степени робки эти самые мужчины.
487.	АМЕЛИ БОСКЕ. КРУАССЕ, 23 СЕНТЯБРЯ 1866.
Словом, раньше чем через два года я свой роман не
кончу! Бесполезно докучать вам жалобами, но эта книга
меня ужасно беспокоит. Мне кажется порочным ее замы-
сел.
488.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 29 СЕНТЯБРЯ 1866.
Я не испытываю, подобно вам, трепета начинающейся
жизни, радостного изумления перед расцветом, какое ощу-
щаете вы *. Напротив, мне кажется, что я существовал
всегда! Некоторые мои воспоминания восходят ко време-
нам фараонов. Я четко вижу себя в разные исторические
эпохи, занимающимся разными ремеслами, попадающим
в различные обстоятельства. Мое теперешнее «я» — итог
моих исчезнувших индивидуальностей. Я был лодочником
на Ниле, римским сводником времен Пунических войн,
затем греческим ритором в Субуре 2, где меня пожирали
клопы. Я умер во время крестового похода, объевшись
винограда на берегу моря в Сирии. Я был пиратом и мона-
хом, жонглером и кучером. А быть может, и императором
Востока.
Многое разъяснилось бы, если б мы имели возможность
узнать подлинную нашу родословную. Ведь число эле-
ментов, составляющих человека, ограничено, значит, опре-
деленные комбинации должны повторяться. Так что на-
следственность — понятие в принципе верное, которое до
сих пор недостаточно применяли.
С этим понятием происходит то же, что и со многими
другими. Каждый пользуется им по-своему, и один не
понимает другого. Психологические науки останутся в том
состоянии, в каком пребывают ныне, то есть — погружен-
ными во мрак и безумие, до тех пор, пока не обретут точную
40
номенклатуру терминов, пока будет дозволено одним и тем
же словом обозначать самые различные понятия. Когда нет
ясности в понятиях, прощай, нравственность!
Не кажется ли вам, что после 89-го года у нас начался
какой-то разброд? Вместо того чтобы идти дальше по стол-
бовой дороге — она была широкой и прекрасной, как путь
для триумфального шествия,— все разбежались по тро-
пинкам и увязают в грязи. Быть может, разумно было бы
сейчас вернуться на время к Гольбаху. Не изучить ли нам
Тюрго, прежде чем восхищаться Прудоном?
...Вы полагаете, что если мое занятие — стараться
создавать гармонические фразы, избегая ассонансов, то
у меня нет собственных скромных суждений о том, что
происходит на свете? Увы, они имеются! и более того,
я умру от бешенства, что не высказал их.
489.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, НАЧАЛО НОЯБРЯ 1866.
Позавчера и вчера обедал с Тургеневым. У этого
человека такая чудесная способность рисовать картины,
даже в разговоре, что он показал мне Ж. Санд, облоко-
тившуюся на балкон замка г-жи Виардо в Розе. Башенка
стояла надо рвом, во рву была лодка, и Тургенев, сидя
в этой лодке на скамейке, глядел на вас снизу вверх: захо-
дящее солнце играло на ваших черных волосах.
490.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 12 НОЯБРЯ 1866.
Моя знаменитая приятельница, г-жа Санд, уехала от
меня в субботу вечером L Я не знаю женщины более милой,
более добродушной и которая была бы менее синим чулком.
Днем она работала, а вечерами мы болтали, как сороки, до
трех часов утра. Она немного чересчур благодушна и
восторженна, но в ее суждениях бывает тончайший здра-
вый смысл, — если только она не садится на своего социа-
листического конька. Очень сдержанная, когда разговор
заходит о ней самой, она охотно рассказывает о людях 48-го
года и столь же охотно отмечает скорее их добрую волю,
нежели ум.
491.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 17 НОЯБРЯ 1866.
Не беспокойтесь насчет сведений, касающихся газет.
Они займут немного места в моей книге, и я могу подо-
ждать. А вот когда вам нечего будет делать, возьмите бумагу
41
и набросайте мне все, что помните о 48-м годе \ Потом,
в разговоре, вы опишете мне это подробнее. Я, разумеется,
не прошу у вас точного изложения событий, соберите
только ваши личные воспоминания.
...Если ваш инженерии дал обет, и этот обет недорого
ему стоит, он прав, соблюдая его, в противном случае это
чистейшая глупость 2. Между нами говоря. Где же и суще-
ствовать свободе, как не в страсти?... О, нет! В мое время мы
подобных обетов не давали, и мы влюблялись! и как влюб-
лялись! Но все растворялось в некоем безграничном эклек-
тизме, и если мы избегали дам... это бывал порыв гордости,
вызов самому себе, своего рода подвиг... В общем, мы были
красными романтиками, смешными донельзя, но в полном
расцвете. То немногое хорошее, что во мне осталось, было
заложено тогда!
492.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 27 НОЯБРЯ 1866.
Вы-то не знаете, что это такое — целый день сидеть,
сжимая голову руками, и напрягать свои несчастные мозги,
чтобы найти слово. У вас мысль течет широко, безостано-
вочно, словно река. А у меня это тоненькая струйка воды.
Мне нужно произвести значительные земляные работы,
чтобы забил источник. Ах! Мне-то хорошо знакомы муки
стиля.
493.	ИППОЛИТУ ТЭНУ. КРУАССЕ, КОНЕЦ НОЯБРЯ 1866.
Благодарю вас, дорогой друг, что не забыли обо мне!
Однако давайте без всяких вступлений поговорим о вашей
книге \
Пожалуй, никогда еще вы не были в такой степени
самим собой. Кто желает ознакомиться с писателем по
имени Тэн, тому достаточно прочесть одну эту книгу. В ней
он весь, со всеми его достоинствами, которые, мне кажется,
возросли,— ибо вы, храни вас бог, во всем преступаете
меру, не в обиду вам будь сказано!
Как целое и как произведение искусства книга грешит
мелкими повторениями, которые нетрудно будет убрать
при следующем издании, это сделает ее более удобной для
чтения (обратите внимание на частое употребление глагола
«коснуться»).
Буржуа, вероятно, скажут, что в вашем труде слишком
много говорится о живописи? А я нет! Мне нравятся ваши
описания картин, столь богатые замечаниями о нравах и об
42
истории. Жаль только, что среди них так мало пейзажей —
все они великолепны и соответствуют натуре.
...«Позднее художники достигнут большего совершен-
ства, но станут менее своеобычными». Вы в этом уверены?
«Они пойдут дальше». Но в таком случае все остальное не
имеет значения! По-моему, далеко пойти — это главное.
Я благодарен вам за то, что вы превозносите личность,
в наше время столь униженную демократическим психо-
зом. Но есть нечто такое, что выше самой личности. Это ее
представление о совокупности вещей; тот способ, каким она
это представление выражает, есть акт Творения, равный
сотворению природы, а быть может, и превосходящий его.
И снова вы (здесь причина расхождения между нами) не
придаете должного значения Искусству в себе, а ведь оно
существует.
Однако вы так тонко чувствуете искусство, что вас
можно простить. Надо быть на редкость утонченным, чтобы
говорить, как вы, об удовольствии, которое испытываешь,
расхаживая по залам галереи Уффици.
...Если все можно объяснить влиянием среды, физиоло-
гией и историей, то почему, скажите мне, в этой же галерее
«Мадонна со щегленком» так хороша и привлекательна,
а «Святой Иоанн в пустыне» так холоден, скучен, словом,
неприятен 2. Последняя картина, по-моему, предвосхитила
французскую школу живописи, со всем, что в этой школе
есть плохого3, а разве не в этих картинах наиболее ярко
проявилась индивидуальность Рафаэля?
...Но я спешу добраться до вашей Венеции, которая не
более и не менее как шедевр. Господин, умеющий так опи-
сывать закаты и прогулки в гондоле, рожден быть писате-
лем. Можно только повторять: «До чего же это верно
схвачено, до чего же это то самое!» Сидя за письмом, я пе-
речитываю эти страницы и снова испытываю то же впе-
чатление. Страницы 322 — 335 превосходят, по-моему, все
сделанное в этой области. Впрочем, в отношении Венеции
мои вкусы так совпадают с вашими, что я не заметил бы
ошибок, даже если б они были. Вам ведь знакомо это: бе-
решь книгу и находишь в ней то, что чувствуешь сам. Тогда
с радостным удивлением узнаешь самого себя, и в душе
подымается что-то похожее на благословение автору. Спа-
сибо, старина!
Мне очень нравится ваше психологическое исследова-
ние Венеции, как XVI, так и XVIII века. Ах! Я тоже мечтал
пожить там!
В конце, на берегах Лаго-Маджоре, мне хотелось бы
43
услышать брань по адресу Карло Борромео, за его статую,
сделанную из печных труб 4.
Ваша книга вызвала у меня и другие мысли, которые,
вероятно, еще вспомнятся. Письмо и так вышло слишком
длинным, пора кончать. Я хотел только показать вам, чт.о
я вас читал, и притом внимательно, дорогой друг.
494.	ИППОЛИТУ ТЭНУ. КРУАССЕ, КОНЕЦ НОЯБРЯ 1866.
Не слушайте дураков, друг мой, пусть себе болтают 1.
Ваш стиль ни «утомителен», ни «невразумителен». Чело-
век, написавший законченные куски, которыми изобилует
ваша книга, мастерски владеет искусством выражать мыс-
ли словами.
Только вот путешествие, как жанр, само по себе вещь
почти невозможная. Для того чтобы в книге не было повто-
рений, вам пришлось бы воздержаться от рассказов об
увиденном. Иначе обстоит дело с книгами путешественни-
ков-первооткрывателей — там вызывает интерес сама лич-
ность автора. Но в данном случае добряк-читатель может
счесть, что тут слишком много идей сравнительно с предме-
тами,— или же что предметов слишком много по отноше-
нию к идеям. Я, в частности, жалею, что у вас не оказалось
побольше пейзажей, чтобы уравновесить — в качестве эф-
фекта — переизбыток живописи. Впрочем, взгляды у меня
на это (на книги о путешествиях) весьма определенные,
потому что я писал их сам 2. Мы еще поговорим об этом.
А теперь отвечаю на ваши вопросы 3.
1. Да, всегда* . Создаваемый образ для меня столь же
достоверен, как и объективная реальность вещей,— а то,
что предоставила мне реальность, очень скоро перестает
для меня отличаться от тех украшений или изменений, что
привнесены мной.
2. Вымышленные герои преследуют меня 5, сводят
с ума,— или, вернее, я оказываюсь в их шкуре. Когда
я писал об отравлении г-жи Бовари, у меня во рту был
такой сильный вкус мышьяка, я сам так сильно отравился,
что у меня дважды кряду сделалось расстройство желуд-
ка — настоящее расстройство, ибо после ужина меня вы-
рвало.
Многие подробности я не записываю. Так, например*
я видел на лице у Омэ редкие оспины. В сцене, над которой
я работаю в данный момент, я вижу всю меблировку
44
(вплоть до пятен на обивке), о чем в книге не будет сказано
ни слова.
Третий вопрос более трудный 6. По-моему, как правило
(что бы там ни говорили), воспоминание приукрашивает,
то есть отбирает. Но, быть может, глаз тоже приукрашива-
ет? Понаблюдайте, как удивляет нас фотографическая
карточка. Это всегда не то, что мы видели.
Художественная интуиция действительно напоминает
видения, предшествующие сну 7,— напоминает своей ми-
молетностью; что-то проносится перед глазами, и тогда
надо тут же жадно кидаться на это и хватать.
Но бывает и так, что художественный образ складыва-
ется медленно, по кускам, подобно тому, как ставят по
частям театральную декорацию.
Впрочем, не смешивайте внутреннее видение художни-
ка с тем, которое присуще людям, страдающим настоящими
галлюцинациями. Я хорошо знаю оба эти состояния: между
ними — пропасть. В собственно галлюцинации всегда при-
сутствует ужас, чувствуешь, что твоя личность ускользает
от тебя, кажется, что сейчас умрешь. В поэтическом виде-
нии, наоборот, присутствует радость. Словно что-то входит
в тебя. И все же, бесспорно, перестаешь понимать, где
находишься.
Вот все, что я наспех могу вам рассказать. Если мои
ответы не удовлетворяют вас — сообщите. Постараюсь объ-
яснить получше.
495.	ИППОЛИТУ ТЭНУ. КРУАССЕ, 1 ДЕКАБРЯ 1866.
Вот что я испытывал при галлюцинациях: 1
1.	Сначала неясную тревогу, какое-то смятение, чувство
болезненного ожидания, как бывает перед приходом поэти-
ческого вдохновения, когда чувствуешь, что «сейчас что-то
возникнет».
...2. Потом внезапно, словно молния, тебя озаряет
память, или, вернее, в тебе происходит мгновенная вспыш-
ка памяти, ибо галлюцинация в собственном смысле состо-
ит именно в этом, во всяком случае, у меня. Это болезнь
памяти, извергающей то, что в ней накопилось. Чувству-
ешь, как образы вытекают из тебя, словно струи крови.
Кажется, будто все, что есть в голове, разом взрывается,
как тысячи огней фейерверка, и не успеваешь разглядеть
эти внутренние образы, неистово проносящиеся перед то-
бой. В других обстоятельствах это начинается с одного-
45
единственного образа, который растет, увеличивается и на-
конец заслоняет объективную действительность, примерно
как искра, крутясь в воздухе, превращается в огромное
пламя. В этом случае ты вполне можешь одновременно
думать о другом, и это похоже на то, что называют «черны-
ми мухами», то есть на те блестящие точки, что плавают
перед взором некоторых людей, когда небо сумрачно, а гла-
за у них устали.
Мне кажется, что Воля имеет большую власть над
галлюцинациями. Я пытался сам вызвать у себя галлюци-
нации, но безуспешно. Однако очень часто я избавлялся от
них усилием воли.
В ранней молодости у меня была одна причудливая
галлюцинация: находясь в театральном зале, я всегда на
месте зрителей видел скелеты, или, во всяком случае, так
упорно думал об этом, что оно уже походило на галлюцина-
цию, ибо различить границу тут иногда трудно.
Мне известна история Николаи 2 Я испытал это: видеть
мнимые предметы, знать, что они — иллюзия, быть в том
уверенным и все же различать их с такой ясностью, как
если б они существовали на самом деле. Но такое состояние
бывает и во сне: когда видишь сон и знаешь, что это сон.
То, что галлюцинация коренится в памяти, убедительно
доказывается тем, что единственная возможность в точно-
сти подражать кому-либо (то есть показать его голос
и движения) дается только предельным напряжением па-
мяти. Чтобы быть хорошим мимом, надо обладать памятью
такой четкости, что это уже приближается к галлюцина-
ции,— надо видеть людей, быть наполненным ими. Прав-
да, необходимо умение пользоваться инструментами —
мускулами лица и гортани.
Вам следовало бы спросить у музыкантов, слышат ли
они музыку, которую собираются записать, так же ясно,
как мы, романисты, видим наших человечков!
В художественной галлюцинации картина никогда не
бывает строго ограничена, какой бы точной она ни была.
Так, я прекрасно вижу мебель, лицо, уголок пейзажа. Но
все это колышется, висит, непонятно, где находится. Оно
существует само по себе, без связи с остальным, тогда как
в действительности, когда я гляжу на кресло или дерево,
я вижу одновременно и другую мебель в комнате, другие
деревья сада или по крайней мере смутно ощущаю, что они
есть. Художественная галлюцинация не может распростра-
няться на большое пространство, двигаться в очень широ-
ких рамках. В этом случае погружаешься в мечты и снова
46
становишься спокойным. И даже так оно всегда и конча-
ется.
Вы спрашиваете, смыкается ли она у меня с окружаю-
щей действительностью? Нет. Окружающая действитель-
ность исчезает. Я уже не сознаю, что вокруг меня. Я при-
надлежу только этому видению.
Напротив, в простой, чистой галлюцинации вполне
возможно одним глазом видеть мнимый образ, а другим —
действительные предметы. Именно это-то и мучительно.
496.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 5-6 ДЕКАБРЯ 1866.
Меня нисколько не удивляет, что вы ничего не понимае-
те в моих литературных мытарствах. Я и сам в них ничего
не понимаю. Но все же они существуют, и они непомерны.
Я разучился писать, мне удается выразить лишь сотую
долю своих мыслей, и то после бесконечных неуклюжих
попыток. Не то чтобы ваш друг поддавался мгновенному
порыву, о нет! Например, вот уже целых два дня я верчу
так и эдак один период и не могу его закончить. Иногда
хочется плакать!
...Что до предмета нашего спора (по поводу вашего мо-
лодого человека), то мнение, высказанное вами в последнем
письме, так совпадает с моим взглядом на вещи, что я не
только применил его на практике, но и стал проповедо-
вать \ Спросите Тео. Но все же — объяснимся. Художники
(которые суть священнослужители), будучи целомудрен-
ны, не рискуют ничем, наоборот! Но зачем это нужно бур-
жуа? Надо же, чтобы кто-то оставался в рамках человече-
ской природы. И более того, блаженны те, кто не пытается
из них вырваться!
В отличие от вас, я не верю, что из характера идеального
художника может выйти что-либо путное 2. Это было бы
чудовище. Искусство создано не для того, чтобы изобра-
жать исключительное; и потом, мысль перенести на бумагу
что-то из собственного сердца вызывает у меня непобеди-
мое отвращение. Я считаю даже, что романист не имеет
права выражать свое мнение о чем бы то ни было. Разве
господь бог когда-нибудь сообщал его, свое мнение? Вот
почему у меня есть немало такого, что душит меня, что
я хотел бы выплюнуть, но проглатываю. И действительно,
зачем это высказывать? Первый встречный будет интереснее
г-на Г. Флобера, потому что он — явление более общее,
и следовательно — более типичное.
47
497.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, ДЕКАБРЬ 1866 (?).
Мой собственный стиль по-прежнему доставляет мне
неприятности, и немалые. И все же через месяц, надеюсь,
самое бессодержательное место будет уже позади. Но поца
я затерян в пустыне. Что ж, на то божья воля, тем хуже!
С каким наслаждением оставляю я этот жанр, чтобы не
возвращаться к нему до конца дней моих!
Описывать современных французских буржуа — каким
удивительным смрадом это ударяет мне в нос! И потом,
пора бы уже немного скрасить свое существование и выби-
рать сюжеты, приятные автору.
Я неудачно выразился, говоря вам, «что не следует
писать сердцем» *. Я хотел сказать: не надо выводить на
сцену собственную особу. Я полагаю, что великое Искус-
ство научно и безлично. Надо усилием ума перенестись
внутрь своих персонажей, а не притягивать их к себе.
Таков, по крайней мере, метод, а это равнозначно словам:
«Постарайтесь иметь большой талант, а если можете, то
и гений». Что за тщета все эти поэтики и критические
труды! Апломб людей, которые их пишут, потрясает меня.
О! этих голубчиков ничто не смущает!
Вы заметили, как иногда общие идеи носятся в воздухе?
Я только что прочел новый роман моего друга Дюкана —
«Растраченные силы» 2. Это во многом напоминает то, что
пишу я. Его книга, очень наивная, дает верное представле-
ние о людях нашего поколения, ставших для нынешних
молодых людей настоящими ископаемыми. Реакция 48-го
года разверзла пропасть между двумя Франциями.
498.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, ДЕКАБРЬ 1866.
Я сейчас пребываю в полнейшем одиночестве. Поднялся
туман, и стало еще тише; кажется, будто находишься внут-
ри огромной белесоватой могилы. Я не слышу ни звука,
только потрескивание огня да тиканье стенных часов. При
свете своей лампы я работаю примерно десять часов в сут-
ки, и время течет. Но сколько я трачу его попусту! Какой
я мечтатель, вопреки себе! Я уже немного приободрился.
Когда мы снова увидимся, у меня будет сделано около трех
глав, трех глав, не более. Но, работая над первой, я думал,
что умру от отвращения. Вера сама по себе с годами тускне-
ет, пламя гаснет, силы иссякают. В сущности, меня приво-
дит в отчаяние уверенность в том, что я создаю нечто
48
ненужное, то есть нечто противоречащее цели Искусства,
которая состоит в том, чтобы вызывать неизъяснимое вол-
нение. Но при нынешних научных притязаниях и буржуаз-
ном сюжете это кажется мне совершенно неосуществимым.
Красота несовместима с современной жизнью. Так что я в
последний раз вмешиваюсь в нее, с меня довольно.
499.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 27 ДЕКАБРЯ 1866.
Поскольку вас нет со мной рядом, я читаю, вернее
перечитываю, ваши творения. Взялся за «Консуэло», чи-
танную когда-то в «Ревю эндепандант» \
И снова очарован. Какой талант, черт возьми! Какой
талант! Этот возглас я время от времени издаю «в тиши
кабинета». На самом деле, я просто плакал, дойдя до поце-
луя, который Порпора запечатлевает на лбу Консуэло!.. 2
Могу сравнить вас только с могучей американской рекой.
Грандиозность и нежность 3.
500.	РЕНЕ ДЕ МАРИКУРУ. КРУАССЕ, 4 ЯНВАРЯ 1867.
Разумеется, вам надо писать и дальше! Когда у человека
такой талант, он должен им пользоваться.
Вы много путешествовали, знаете свет, вы — мужчина.
да полноте! Надо взяться за ум, хорошенько все обдумать
и неутомимо трудиться.
Однако одной иллюзии я должен вас лишить — а имен-
но будто у вас появится (более или менее твердая) возмож-
ность заработать какие-то гроши. Чем добросовестней
делаешь свою работу, тем меньше извлекаешь из нее выго-
ды. Я не откажусь от этой аксиомы даже под ножом
гильотины. Мы создаем предметы роскоши, и не существу-
ет людей достаточно богатых для того, чтобы оплатить наш
труд. Если хочешь зарабатывать деньги пером, нужно
заниматься журналистикой, сочинять фельетоны или пи-
сать для театра. «Бовари» принесла мне... 300 франков,
которые заплатил я сам *, и никогда не получу за нее ни
сантима. В настоящее время я в состоянии оплатить бума-
гу, но никак не поездки, путешествия и книги, которых
требует моя работа, и, в сущности, я нахожу это нормаль-
ным (или делаю вид, что нахожу нормальным), ибо не
вижу никакой связи между пятифранковой монетой и ка-
кой-нибудь идеей. Искусство надо любить ради самого
Искусства, иначе лучше заняться любым ремеслом.
49
501.	ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, НАЧАЛО 1867.
Не знаю, жив ли ты еще, но поскольку я собираюсь
просить тебя об услуге, надеюсь, что ты мне сообщишь
о себе. Вот в чем дело — оно касается моей книги.
Мой герой Фредерик испытывает законное желание
иметь в кармане побольше денег, он играет на бирже, не-
много выигрывает, потом проигрывает все, пятьдесят —
шестьдесят тысяч франков *. Это молодой буржуа, со-
вершенно несведущий в подобных делах, он не знает, что
такое трехпроцентная государственная рента. Дело про-
исходит летом 1847 года.
Так вот, какими ценными бумагами предпочтительно
спекулировали тогда, с мая и до конца августа?
Итак, у моей истории три фазы:
1)	Фредерик идет к биржевому маклеру, приносит свои
деньги и решается сделать то, что ему советует маклер. Так
это обычно происходит?
2)	Он выигрывает. Но каким образом? И сколько?
3)	Он проигрывает все. Сколько? И почему?
Ты будешь весьма любезен, если пришлешь мне эти
сведения, которые займут у меня в книге не более 6 —
7 строк. Но объясни мне все толком и как оно бывает
в действительности.
Обрати внимание — это происходит в 1847 году, в то
лето, когда шли процессы Пралена и Теста 2.
502.	ЭДМОНУ И ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРАМ. КРУАССЕ,
12-13 ЯНВАРЯ 1867.
Когда я говорю: работаю, это лишь ничего не значащие
слова. Я истязаю себя, это, наверно, точнее. Ну и ладно!
Мне кажется, я миновал самое унылое место моего нескон-
чаемого романа.
503.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 23-24 ЯНВАРЯ 1867.
И я тоже спрашиваю себя, за что вас люблю *. За то ли,
что вы замечательный человек, или потому, что вы очарова-
тельное создание? Не знаю. Верно одно: я питаю к вам
совершенно особенное чувство и не могу дать ему определе-
ние.
Кстати (вы ведь знаток психологии), считаете ли вы,
что можно одинаково любить двух разных людей? Что
50
можно дважды испытывать одно и то же чувство? Я думаю,
что нет, ибо наша индивидуальность в течение всего нашего
существования непрерывно меняется.
Вы мне пишете прекрасные вещи о «бескорыстной
любви» 2. Это верно, но верно и обратное! Мы всегда творим
себе бога по своему образу и подобию. В основе всякой
нашей любви и всякого увлечения мы вновь находим самих
себя или что-то близкое к нам. Не все ли равно, раз наше
«я» нам нравится!
Мое «я» нынче смертельно мне надоело! Как этот тип
иногда садится мне на шею! Он пишет слишком медленно
и ничуть не рисуется, когда жалуется на свой труд. Какой
тяжелый искус! И надоумил же меня черт взяться за по-
добный сюжет! Вы должны были бы дать мне рецепт, как
писать побыстрее, а вы еще жалуетесь, что успех дается
вам тяжело! Это вам-то!
...Мне пришли на память ваши слова, и вот теперь
я перечитываю «Пертскую красавицу» 3. Это мило написа-
но, что бы там ни говорили. Положительно, этот малый не
лишен был воображения.
504.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 27 ЯНВАРЯ 1867.
Твой гигант тяжко потрудился этой зимой! Но пусть
меня повесят, если я хоть представляю себе, чего стоит то,
что я пишу! В этой книжке ужасно то, что пока она еще не
кончена, нельзя понять, что получилось. Ни самая важная
сцена, ни отдельный кусок, ни даже метафоры, ибо самый
пустячный узор разрушил бы основу.
505.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 6 ФЕВРАЛЯ 1867.
J Нет, я свободен от того, что называется заботой о день-
гах, доход у меня весьма ограниченный, но твердый 1. Беда
только в том, что ваш друг имеет обыкновение забирать
таковой вперед, а потому временами оказывается стеснен
и злится «в тиши кабинета», но и только. Если не произой-
дет каких-то чрезвычайных потрясений, у меня до конца
моих дней всегда будет чем утолить голод и чем обогреться.
Мои наследники богаты или будут богаты (ибо самый
бедный в семье — это я). Так что наплевать на это!
Что до того, чтобы зарабатывать с помощью своего пера,
то подобных притязаний у меня никогда не было, посколь-
ку я считал себя решительно к этому неспособным.
51
Так что приходится вести существование мелкого про-
винциального рантье, а это не слишком весело. Но столько
людей более достойных, чем я, не имеют ни гроша, что грех
мне жаловаться. Впрочем, винить во всем Провидение —
мания настолько распространенная, что воздерживаться от
нее следует хотя бы из хорошего тона.
...Отсылаю вам обратно страничку этого славного Бар-
беса, чью подлинную биографию знаю весьма неточно 2.
Все, что мне о нем известно, это что он человек честный
и героический. Пожмите ему руку от моего имени и побла-
годарите за симпатию ко мне. Между нами, так же ли он
умен, как и порядочен?
Мне бы теперь нужно было, чтобы люди этого круга
стали со мной более откровенны, так как я собираюсь при-
няться за изучение революции 48-го года.
506.	НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ. КРУАССЕ, ФЕВРАЛЬ 1867.
Г-н де Марикур ничуть не ошибся, предсказывая, что
у нас с ним возникнет обоюдная симпатия. Его книга по-
нравилась мне настолько, что я выскажу вам подробно
и полностью все, что о ней думаю. Найди я ее посредствен-
ной, я послал бы вам неумеренные похвалы, и на том бы
дело и кончилось. Но «Две дороги» 1 — книга значительная.
Итак, рискуя показаться ментором (но я к этому вынуж-
ден) , начинаю.
Что до занимательности, то ее хватает, таланта тоже,
таланта честного и обаятельного, книга полна вещей изу-
ченных, увиденных, пережитых. В первых двух третях ее
(за исключением небольших кусочков, пустяков) мне по-
нравилось почти все. Но начиная с землетрясения роман,
мне кажется, уже не твердо стоит на ногах. Я хочу сказать,
что события уже не вытекают из характера персонажей или
же что сами эти характеры не порождают событий. Ибо
в жизни бывает либо одно, либо другое (и даже одно и дру-
гое одновременно). События воздействуют на нас, и мы сами
вызываем их к жизни. Так, например, зачем понадобилась
революция в Сицилии? Она не нужна была ни Деборе,
чтобы оттуда уехать, ни Пипинне, чтобы умереть. Почему
бы не найти для них конец, естественно связанный со всеми
их предшествующими поступками? Это выдумано и прида-
ет серьезно начатому произведению легковесность. Роман,
на мой взгляд, должен быть научным, то есть не выходить
за рамки вероятного и обычного. Вот мой самый большой
упрек и единственный действительно серьезный.
52
...Параллель между двумя женщинами развивается
естественно, все завязано хорошо, но после вечера, когда
Дебора поет, начинает открываться (для меня) оборотная
сторона медали. До сих пор я этот характер понимал и он
мне нравился, но, по произволу автора, он становится
слишком нарочитым. Я нахожу, что она слишком уж ак-
триса и позерка, падшие женщины более наивны... Нако-
нец, я полагаю, что с какого-то момента автору захотелось
блеснуть умом, и он потерял из виду своих персонажей, так
хорошо им обоснованных в начале. Начиналась книга как
большой роман, а обернулась повестушкой.
...Встречаются неверные метафоры, редко, правда, но
встречаются, так, в «Чистилище в соль-диезе», очарова-
тельном рассказе, написанном с большим вкусом: «Меня
поразила величайшая прелесть». Прелесть не может пора-
зить. Ах, знаю, конечно, я педант! Но если у человека
красивые руки, он должен за ними следить. А ведь у г-на де
Марикура не только рука художника, опытная и прекрас-
ной формы, — у него еще и могучие бицепсы, что гораздо
важнее. В его книге есть куски энергичные и мужествен-
ные. В них чувствуется индивидуальность, а это самое
главное.
507.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 15(13) МАРТА 1867.
В ближайшую субботу буду на премьере Александра
Дюма-сына в «Жимназе» ’. Но что до спектаклей, то я их
вижу чуть ли не каждый вечер, и порой они меня чрезвы-
чайно забавляют: я имею в виду свадьбы, что справляются
у Бонвале 2. В большом зале с огромными окнами как раз
напротив моего окошка я вижу буржуа и их дам, которые
скачут, будто обезьяны. Все мужчины в черных костюмах,
все девицы в белых платьях. Зрелище этих двигающихся
людей (музыки я совершенно не слышу) кажется мне
безумным и странным. Вот только сейчас в небе, чуть пра-
вее этого дома, сияла луна — величие там и ничтожество
здесь составляли контраст, не лишенный изящества.
508.	ЛУИ БУЙЕ. ПАРИЖ, 27 МАРТА 1867.
Драма молодого Дюма 1 делает сборы, но публика к ней
холодна. Ни единого хлопка. В этом произведении слишком
много фальши, чтобы оно могло кого-то захватить.
53
509. ЭЖЕНУ КРЕПЕ. ПАРИЖ, МАРТ ИЛИ АПРЕЛЬ 1867.
Вы очень любезны, но очень уж вы спешите! 1 Мне это
лестно, но ставит меня в затруднительное положение. Из-за
того, что я дал подобное обещание Шарлю-Эдмону 2, я на
целый год отодвинул окончание «Саламбо»! Если я отвечу
вам формальным согласием, то же самое произойдет и с ро-
маном, в который я впрягся теперь. Мне необходима для
работы полнейшая свобода духа; то, что подогревает дру-
гих, меня леденит; то, что их воодушевляет, меня парализу-
ет. Моя ненависть к книгопечатанию такова, что я терпеть
не могу заходить в типографии и не умею толком править
корректуры. Так что я отвечу вам резко: оставьте меня
в покое, иначе я никогда не кончу.
510.	ЛУИ БУЙЕ. 1 АПРЕЛЯ 1867.
«Дуэли в гостиной» 1 я ставлю в упрек самую основу
этой истории. Вся эта выдумка — бывший каторжник,
переодетый в большого барина и завоевывающий сердце
богатой вдовы,— представляется мне лишенной правды
и новизны. Стиль, психология, описания — одним словом,
форма книги намного превосходит ее фабулу.
...Что касается отдельных замечаний, то я порицаю
начало за излишнее количество диалогов. (Впрочем, ты
знаешь, как я ненавижу диалог в романах. Я считаю, что он
должен служить характеристике персонажей.) Позволю
себе также попенять тебе за изрядное количество избитых
выражений, как, например, на первой странице: «Участие
в деле принесло бы ему выигрыш». Но наряду с такими
есть и восхитительные фразы: «Одна из тех выразительных
рук, что говорят кончиками ногтей!»
511.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. ПАРИЖ, 3 АПРЕЛЯ 1867.
Ваша статья в «Монитёре» 1 доставила мне большое
удовольствие. Этот протест мне по душе. Спасибо от всех
нас.
512.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 8 АПРЕЛЯ 1867.
«Политический горизонт омрачается». Никто не может
сказать, почему, но он омрачается, прямо-таки чернеет.
Буржуа боятся всего! Боятся войны, боятся рабочих ста-
54
чек, боятся смерти императора (возможной) — паника
охватила всех. Чтобы найти степень одурения, равную
нынешней, надо возвратиться назад, к 1848 году! Я сейчас
много читаю о той эпохе: впечатление глупости, которое
я выношу из этого чтения, усугубляется моими наблюдени-
ями над современным состоянием умов, так что на плечи
мне навалились целые горы кретинизма. Бывали времена,
когда Францию охватывала пляска святого Витта. Ныне,
полагаю, у нее слегка парализован мозг.
513.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 10 МАЯ 1867.
Хороши же они были (буржуа) во время забастовки
портных. Можно было подумать, что Общество вот-вот
рухнет.
Аксиома: ненависть к буржуа — это начало добродете-
ли. Под словом «буржуа» я имею в виду как буржуа в блу-
зах, так и буржуа в рединготах. Только мы и никто иной,
мы, люди образованные, и есть народ, или, вернее сказать,
традиции человечества.
Да, я подвержен приступам бескорыстной ярости, и еще
больше люблю вас за то, что вам это во мне нравится. Глу-
пость и несправедливость заставляют меня краснеть. И я
воплю в своем углу против множества вещей, «которые ме-
ня не касаются».
514.	АМЕЛИ БОСКЕ. КРУАССЕ, 21 МАЯ 1867.
Что это вы мне плели в своем последнем письме?
И с чего это вздумали плакаться, что вас «не превозносят»,
и вздыхать по рекламе? 1 Будьте осторожны, вы вот-вот
подхватите парижскую болезнь — жажду славы. Думайте
лучше о своих книгах, о своем стиле, и больше ни о чем.
Если я позволяю себе говорить с вами таким тоном, то
потому, что, во-первых, вы удостоили меня вашего доверия
и, во-вторых, я имею право проповедовать литературную
добродетель, ибо за свои парадоксы расплачиваюсь собст-
венной шкурой.
Можете сколько угодно уверять меня, что вы работаете,
а я утверждаю, что нет. Работать, в моем понимании, зна-
чит бороться с трудностями и не оставлять свое произведе-
ние до тех пор, пока не убедишься, что больше уже с ним
ничего поделать нельзя. Вы достаточно озабочены пробле-
мой Истины, но проблемой Прекрасного — недостаточно,
55
и меня возмущает (как было и в прошлый раз), когда бы
рассуждаете о талантах двадцать третьей степени, подоб-
ных Андре Лео и бог знает кому еще. Возьмитесь хоро-
шенько за классиков, высосите их до дна, не читайте
посредственной литературы, насыщайте свою память ста-
туями и картинами, а главное, смотрите поверх народа, ибо
это горизонт ограниченный и непостоянный. Ах! Какой
книгой мог бы стать «Роман о работницах», будь у автора
немного больше терпения и сосредоточенности. Разве вы не
чувствуете, что в книге превосходные места соседствуют
с шаблонными? Если бы вы заранее подумали о гармонии
целого, не было бы такого несоответствия между первым
любовником, персонажем условным, и работницей, персо-
нажем правдивым.
515.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 12 ИЮНЯ 1867.
Я отменно развлекался в Тюильри !. Сделал там, доро-
гой мой старичок, неплохие наблюдения. Днем разъезжал
по городу ради своего романа, провел, в целом, четырнад-
цать часов в экипаже. Не забудь через несколько дней
заехать в «Английское кафе» за меню, которое они мне
обещали, и отошли его мне.
В котором часу ты выходишь из дома? Подозреваю, что
ты там и не ночуешь. В тот день в Тюильри были хорошень-
кие кокотки. Твой гигант в обществе дам разыгрывал из
себя любезника, был мерзок и старомодно-галантен, ни на
минуту не забывая о литературе. Все, что видел и чувство-
вал, я немедленно складывал в уголок своей памяти, чтобы
воспользоваться этим в надлежащее время 2.
Я окончил главу и приступаю к плану следующей,
которая изобилует фактами, но я еще не знаю, как их свя-
зать, чтобы сделать правдоподобными.
516.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 12 ИЮНЯ 1867.
Понравилось ли вам предисловие Виктора Гюго к «Пу-
теводителю по Парижу»? 1 Не слишком, правда? Филосо-
фия Гюго кажется мне все такой же туманной.
Неделю тому назад я млел от восторга перед цыганским
табором, который раскинулся в Руане. Уже третий раз
вижу цыган, и неизменно с удовольствием. Самое восхити-
тельное, что они возбуждают ненависть у буржуа, будучи
безобидными, как овцы.
56
Я навлек на себя недобрые взгляды толпы, когда подал
им несколько грошей, и услышал прекрасные реплики
в духе Прюдома. В этой ненависти есть что-то очень глубо-
кие и сложное. Ее встречаешь у всех порядочных людей.
Это все та же ненависть, которую они испытывают
к бедуину, к еретику, к философу, к отшельнику, к поэту,
и в этой ненависти кроется страх. Меня, человека, который
всегда держит сторону меньшинства, она бесит. Правда,
меня бесит множество вещей. В тот день, когда я перестану
негодовать, я обмякну, как кукла, из которой вытащили
стержень.
517.	ИППОЛИТУ ТЭНУ. КРУАССЕ, 14 ИЮНЯ 1867.
Ваш «Грендорж» 1 мне нравится! Это тонко и крепко.
Вы, как мне кажется, придали этой вещи современный тон,
схватили мимолетный нюанс. Мне особенно запомнилась
(после очень беглого чтения) история о дворецком и об
обеде 2.
Что касается второй книги 3, то у меня к ней един-
ственный упрек — она слишком короткая. Вы не услышите
от меня длинных комплиментов по той причине, что
поскольку я придерживаюсь тех же мыслей, то тем самым
хвалил бы себя. В первый раз я вижу практическую эстети-
ку, вернее, эстетику практика. То, что вы говорите о значе-
нии характера и о концентрации впечатлений, в высшей
степени убедительно. Я сожалею, что вы не пишете более
пространно о том, что такое стиль.
Когда-то меня возмутило ваше утверждение, будто
произведение искусства является всего только историче-
ским документом 4. Мне кажется, что на этот раз вы,
напротив, большое место отводите искусству как таковому,
и в этом вы, по-моему, правы. В самом деле, художествен-
ное произведение значительно только благодаря своему
вечному характеру, другими словами, чем более оно пред-
ставляет человечество всех времен, тем более оно прекрас-
но. Способ быть идеальным состоит в том, чтобы писать
правдиво, а писать правдиво можно только выбирая и преу-
величивая. Все дело в том, чтобы преувеличивать гармо-
нично.
Повторяю вам еще раз: эту вашу небольшую книжку
я рассматриваю как превосходный катехизис.
...Что касается Грендоржа, полагаю, что он вызовет
негодование. Свет не прощает тому, кто его презирает.
57
518.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. КРУАССЕ, 27 ИЮНЯ 1867.
Все, кто не увяз в самой отъявленной глупости, все, кто
любит Искусство, все, кто мыслит, все, кто пишет, обязаны
вам бесконечной благодарностью. Ибо вы вступились за их
дело и защищали их бога — нашего безымянного бога,
которого оскорбляют ’.
В подобном месте и нельзя было сказать ничего иного.
Умеренность и точность ваших слов тем лучше выявили
всю странность и пустопорожность их глупых заявлений —
нет, право же, не так уж они сильны, совсем не сильны!
...Что за безотрадная штука человечество! Вот вам
первое политическое собрание первой страны мира.
Ничего, вы вполне вежливо выплюнули им в лицо
правду. Этого плевка они не сотрут.
Сожалею лишь, что все это длилось так недолго.
Должно быть, вы не так уж больны, ежели проявили
такую силу!
519.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. КРУАССЕ, 1 ИЮЛЯ 1867.
Вам надо как можно скорее освободиться от того, чем вы
сейчас заняты, и написать о состоянии этого вопроса, я
имею в виду книгу, в которой бы вы раз и навсегда покончи-
ли с этими двумя навязшими в зубах материями: уважени-
ем к религии и нравственностью в искусстве.
Заметьте себе: вы единственный обладаете достаточным
авторитетом, чтобы к вам прислушались.
Если вас не станет, кто нас защитит?
Живите же ради нас!
520.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 2 ИЮЛЯ 1867.
Гонкуры, по-видимому, сейчас в Виши. Эдмон пока-
зался мне совсем больным. Но мы больны все! Это след-
ствие нашего замечательного ремесла.
Неистовые усилия, постоянная тревога, домашнее за-
творничество и отказ от любви — вот наши беды.
521.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 19 ИЮЛЯ 1967.
Чтобы не думать о преступлениях и безумствах мира
сего, я бегу от него без оглядки, спасаюсь бегством в искус-
ство. Печальное утешение! Но за неимением другого сго-
дится...
58
522.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 27 ИЮЛЯ 1867.
Кстати, о глупости: похоже, что официальные круги
страшно разгневались на папашу Сент-Бева. Горе Камиля
Дусе прямо-таки величественно.
Если взглянуть на дело с точки зрения грядущей
свободы, то надо, быть может, благословить это религиозное
лицемерие светских людей, которое нас так возмущает!
Чем позже решат этот вопрос, тем лучше он будет решен.
Им предстоит только слабеть, а нам укрепляться.
523.	АМЕЛИ БОСКЕ. КРУАССЕ, СЕНТЯБРЬ 1867.
Не питай я столь большого уважения к вашему уму
и большой привязанности к вам самой, я попросту написал
бы вам, что «Жаклина де Вардон» 1— это шедевр, вместо
того чтобы посылать вам сие гадкое письмо, которое вы
сейчас будете читать. Однако успокойтесь: в вашем романе
я нахожу много достоинств, местами он превосходен, но
я решительно порицаю общее направление и считаю, что вы
очень небрежны в исполнении. Вы были строже к себе,
когда читали лучшую литературу и не печатались. Мне
кажется, что Париж вам вреден.
Итак, начнем!
Прежде всего, зачем нужно первое описание — описа-
ние окрестностей Жюмьежа, не имеющее никакого влия-
ния ни на кого из действующих лиц книги и которое,
кстати, заслоняется другим, непосредственно следующим
за первым,— описанием Руана? Вот последнее важно само
по себе и превосходно, потому что полезно. Читатель не зна
ет, кто такие эти две женщины, которых вы выводите, не знает
ни кто такой г-н Луи, ни кто такая м-ль де Вардон. Как же
он, по-вашему, может ею заинтересоваться? Потом все это
внезапно обрывается, и мы переносимся в другую
местность, в Руан.
Что касается стиля, то в первом же абзаце я нахожу два
определительных придаточных, из коих одно подчинено
другому: «который охватывает во всю длину русло, которое
она занимает»,— и, что еще досадней, вычурную метафору:
«границы ее империи». Империя реки? Долой эту импе-
рию!
Снимаю шапку, как я уже вам говорил, перед описани-
ем Руана и детства Жаклины. Но прямой диалог в этом
месте пока бесполезен, потому что вы еще не развернули
59
действие. Слова няньки, которая не является действующим
лицом книги, следовало пересказать, а не давать ей про-
износить. Вы смещаете планы.
Вот несколько строк первостепенной важности: «Орто-
доксия — это не более как выдумка», и т. д., но им надле-
жало подытожить всю религиозную жизнь Жаклины, стать
ее приговором, тогда бы на них обратили внимание. Можно
подумать, будто вам доставляет удовольствие растрачивать
свой капитал.
Диалог у вас начинается с точного определения ситуа-
ции: «Ты несчастлива в замужестве»,— но насколько
сильнее было бы впечатление, если бы это был первый
диалог в романе! Фигуры Клемане и ее мужа достаточно
привлекательны, читатель начинает испытывать к ним
интерес, но потом больше их не видит или почти не видит.
(А почему он их не видит? Потому что автор решил
вывести героиню благородную. Но три четверти женщин,
с которыми случилась бы такая история, как с Жаклиной,
не покончили бы с собой; если бы Жаклина не покончила
с собой, г-н де Блави мог бы появиться снова, и кто знает,
что было бы дальше?)
Я совершенно восхищен всем пассажем о счете; но
позвольте вам заметить, что у м-ль де Вардон странный
вкус в отношении своих нарядов. Она носит брошку-камею
и браслет из волос — две гадости одновременно! А вот
и еще одна безвкусица и того почище: «Завершал туалет
м-ль де Вардон и придавал ему в целом некую пуританскую
печать!!!» И это не единственный случай, когда вы употреб-
ляете эту мерзкую метафору. Ярость моя неописуема, мне
надо перевести дух!
Молодой судейский у вас очень хорош и правдив, он
даже симпатичней, чем вы полагаете. Письмо отца также
вполне хорошо. Но я не вижу разницы в характерах м-ль
Лизель и Клемане.
Доходишь до того места, где намереваются ехать на бал-
маскарад; прекрасно, читатель готовится следовать туда за
действующими лицами. Ничего подобного, его отправляют
за город и заставляют присутствовать при любовных играх
двух эпизодических персонажей! В этой сцене есть милые
летали (хотя ваш Фредерик иногда изъясняется как ху-
дожник: «Какой прелестный изгиб плеча!» — а иногда —
как нотариус: «Заключим сей пакт». Где, черт возьми,
встречали вы людей, которые говорят друг другу: «Заклю-
чим сей пакт»?). Засим мы возвращаемся на бал (как раз
в тот момент, когда у нас разгорается интерес к вашим двум
60
молодым людям), причем этот бал занимает не больше
места, чем предыдущий пассаж.
Почему же вы не дали подробного описания этого бала,
коль скоро он имеет решающее значение для Жаклины? То,
что'она вспоминала потом, анализируется очень хорошо, но
сама картина — где она? А разве на м-ль Лизель толпа не
должна действовать столь же возбуждающе? Здесь следова-
ло изобразить два разных рода волнения, не считая того,
которое испытывает Дербан-отец,— он тоже должен был
что-то чувствовать, несмотря на присутствие своей воспи-
танницы.
Но вот превосходный пассаж «Марианна, ложитесь...»,
и т. д.— это неожиданно и тем не менее на своем месте.
Сцена у ресторана хорошая.
Угрызения совести, сразу же охватившие Жаклину,
слишком уж последовательно христианские для женщины,
которая вслед за тем покончит с собой. Я предпочел бы,
чтобы автор больше подчеркивал идею деградации. Вот
сомнение, над которым я предлагаю вам задуматься.
Засим следует очень хороший диалог между нею и ее
любовником, хорош у вас в некоторых местах и психологи-
ческий анализ.
Но для чего нужно возвращение г-на де Блави и Кле-
мане, если не для того, чтобы было сказано слово, одно-
единственное слово?
Вторая сцена с Эдмоном очень хорошая; но Жаклина
поступает по отношению к Мари точно так же, как поступа-
ла по отношению к Клемане.
Эта параллель, поскольку она нарочитая, должна была
быть подчеркнута сильнее, и вам следовало напомнить
о другой подобной же ситуации, совершенно отбросив
всякое стеснение и откровенно на это нажимая.
Уверяю вас, Жаклина не вызывает симпатии, потому
что была недостаточно сильно влюблена. Мы почти оправ-
дываем Дербана-сына, ведь, в конце концов, он ее никогда
не обманывал, и он человек без притворства. Она не может
ему простить, что чувство захватило ее врасплох, а в его
ярости против нее больше оскорбленной гордости, нежели
любви, что очень правдиво и очень обычно. Но автор, похо-
же, этого не сознает и, по-видимому, берет сторону своей
героини.
Что касается финального письма, то это просто шедевр,
и только тут мы вспоминаем первую главу, которая оста-
лась очень далеко позади.
Вот самое суровое из того, что мне нужно было вам
61
сказать. Встречается у вас также множество избитых вы-
ражений, истертых оборотов речи. Сдается мне, что вы
уже не так беспокоитесь, как бывало, о его святейшестве
стиле.
Я высказал вам все начистоту и целую вас. Вы меня
прощаете?
524.	АРМАНУ БАРБЕСУ. КРУАССЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1867.
Не знаю, сударь, как и благодарить вас за ваше пись-
мо — такое любезное, сердечное и благородное Я издавна
привык уважать вас, отныне я вас люблю.
Сведения, которые вы мне сообщаете, будут использова-
ны (при случае) в книге, которую я сейчас пишу и действие
которой разыгрывается от 1840-го по 1852 год. Хотя сюжет
у меня чисто психологический, иногда я затрагиваю собы-
тия эпохи. Передние планы у меня вымышленные, а фон —
реальный.
Вы лучше чем кто-либо другой знаете множество вещей,
которые могут быть мне полезны и о которых мне необходи-
мо было бы услышать. Но у нас нет возможности встретить-
ся, поскольку вы там, а я здесь. Без г-жи Санд я бы даже не
знал, как передать вам свою благодарность. Я очень тронут
вашими словами о ней. Это один из предметов нашего
общего поклонения — вместе с другими .
525.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1867.
Вот несколько благодарственных слов Барбесу, кото-
рый написал мне очаровательное, обезоруживающее
письмо.
Поскольку у меня никакого патриотического прошлого
нет и в то время, когда он на улицах рисковал жизнью ради
свободы, я в тиши кабинета горланил свои фразы, мне
показалось неуместным высказывать ему все то хорошее,
что я о нем думаю,— я бы выглядел льстецом. Высокое
мнение об этом человеке сложилось у меня после его рас-
сказа о тех днях, когда он ждал казни Он читал лорда
Байрона и курил трубку. Это очень достойно. И к тому же
он любил Свободу без громких слов, как герой Плутарха.
И, наконец, мне кажется, что он шел по верному пути,
тогда как другие (и почти все наши) его утратили —
увы!
62
526.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ. 30 ОКТЯБРЯ 1867.
Не могу скрыть, какое удовольствие доставили мне
несколько слов, сказанные вами о «Саламбо» \ Эту книгу
следовало бы освободить от излишних инверсий, слишком
уж много там всяких «итак», «но» и «а». От нее попахивает
тяжким трудом.
Что касается той, которую я пишу сейчас, то боюсь, не
окажется ли порочным самый замысел, а это непоправимо:
представляют ли интерес такие вялые характеры? Большо-
го эффекта можно достичь только простотой, резко очер-
ченными страстями. Но в современном мире я нигде не
нахожу простоты.
527.	АМЕЛИ БОСКЕ. КРУАССЕ, 9 НОЯБРЯ 1867.
Я должен поблагодарить вас за «Роман о работницах» ’,
который я хоть и не перечитал сызнова, но просмотрел. Он
лучше «Мадемуазель де Вардон» 2, уверяю вас, и в нем
много превосходных мест.
Но к чему это предисловие?
Вы что, вознамерились теперь писать полезные книги?
Чем же это господа рабочие перед лицом Искусства
оказываются интереснее других людей? Я наблюдаю ныне
у всех романистов тенденцию представлять ту или иную
касту как нечто существенное само по себе, пример —
«Манетта Саломон» 3.
Это, может быть, очень умно или очень демократично,
но при такой предвзятости остается в тени вечное начало,
то есть человечество в целом.
Прекрасно знаю, что вы можете мне на это возразить:
это я к вам придираюсь, чтобы побудить вашу музу поки-
нуть класс бедняков. Надо изображать Страсти, а не
произносить речи в пользу Партий.
528.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 18-19 ДЕКАБРЯ 1867.
Дорогой мэтр, дорогая подруга господа бога, «погово-
римте-ка о Дозенвале», порычим на г-на Тьера! 1 Есть ли на
свете более торжествующий болван, более гнусная бездарь,
более дерьмовый буржуа! Нет, нельзя даже представить
себе тошноту, которую вызывает у меня эта старая дипло-
матическая дыня, округляющая свою глупость на навозе
буржуазии! Можно ли с более наивной и дурацкой бесцере-
63
ловкостью рассуждать о философии, религии, о народах,
о свободе, о прошлом и будущем, об истории человечества
и естественной истории! Мне он кажется извечным, как
сама посредственность. Он меня подавляет.
Но что за бравые ребята эти национальные гвардейцы:
в 1848 году он одурачил их 2, а они готовы снова ему ру-
коплескать! Какое безмерное безумие! Это лишь доказыва-
ет, что все зависит от темперамента. Проститутки вроде
Франции всегда питают слабость к престарелым шутам.
Впрочем, в третью часть моего романа я попытаюсь
(когда дойду до реакции, последовавшей за июньскими
днями) всунуть панегирик означенному лицу по поводу его
книги «О собственности» 3 и надеюсь, он останется мною
доволен.
Какую форму избрать для того, чтобы иной раз выска-
зать свое суждение о делах, творящихся в этом мире, не
рискуя впоследствии выглядеть дураком? Задача не из
легких. Мне кажется, что лучше всего попросту как можно
точнее изображать то, что вам ненавистно. Вскрытие — это
своего рода месть.
Ладно! я в обиде не на него и не на других; я в обиде на
наших. Если бы мы пошли широкой дорогой г-на Вольтера,
вместо того чтобы сворачивать на неокатолические тро-
пинки, если бы мы побольше думали о справедливости и не
так усердно проповедовали братство, если бы побольше
заботились об образовании высших классов, отложив на
время сельскохозяйственные выставки, если бы, наконец,
поставили голову выше брюха, то мы, возможно, не дошли
бы до этого.
529.	АМЕЛИ БОСКЕ. КРУАССЕ, КОНЕЦ ДЕКАБРЯ 1867.
Я не разделяю мнения... будто «свобода в любви,
свобода развода, адюльтера и т. д.» суть самые важные
вопросы; я даже думаю, мы потому так низко пали и в мо-
ральном и политическом отношениях, что вместо того,
чтобы следовать по большой дороге, указанной Вольтером,
т< есть по пути Справедливости и Права, свернули на
тропинку Руссо, которая через чувство привела нас к като-
лицизму L Если бы мы заботились о Справедливости, а не
о Братстве, то были бы сейчас на высоте! Впрочем, хватит
рассуждать о сей материи, каковую я начинаю постигать,
ибо досконально изучил ее для своей книги. Ограничусь
тем, что скажу вам: на мой взгляд, слишком большое значе-
64
ние придается тому, что господа медики на своем изящном
жаргоне именуют «мочеполовыми органами».
Что касается «духа касты», то я вовсе не писал вам, что
его не надо изображать,— я против того, чтобы вы его
защищали.
Если бы вы не так рьяно защищали рабочих (в вашем
«Романе о работницах») 2, вы могли бы пойти много даль-
ше. Я нахожу, что вы слишком снисходительны к буржуа.
530.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 24 ЯНВАРЯ 1868.
Мой роман подошел к концу второй части. Но чтобы
совсем его кончить, мне понадобится еще добрых десять
месяцев. Я приступил к революции 1848 года и, изучая эту
эпоху, обнаруживаю в прошлом множество вещей, объ-
ясняющих современные дела. Я считаю, что влияние
католицизма было тогда колоссально и имело плачевные
последствия.
Я не разделяю вашего мнения, будто мы — накануне
религиозной войны: для этого и у одной и у другой стороны
слишком мало Веры. Мы живем в эпоху напыщенной-бол-
товни, вот и все. Тем хуже для людей нашего склада, кого
эта болтовня нисколько не забавляет!
531.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 9 МАРТА 1868.
Читала ли ты «Терезу Ракен»? Я нахожу, что это
замечательная книга, что бы ни говорили
532.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. ПАРИЖ, 14 МАРТА 1868.
Что касается твоего старого гиганта, то он сегодня
начал первую главу третьей части романа, но мне очень
трудно вписать моих персонажей в политические события
48-го года. Боюсь, как бы фон не затмил передний план,
в этом как раз и заключается недостаток исторического
жанра. Исторические персонажи интереснее романиче-
ских, в особенности когда последние отличаются уме-
ренными страстями; Фредерик вызывает меньше интереса,
чем Ламартин. Кроме того, что выбрать из реальных фак-
тов? Я в растерянности, трудно!
Что до собирания сведений, то это отнимает у меня уйму
3 Г. Флобер, т. 2
65
времени. Я бегаю, пишу письма, гоняю своего мамелюка 1
по разным домам и т. д., неделю целую таскался в больницу
Святой Евгении, чтобы понаблюдать малышей, больных
крупом 2. Короче, я устал, мне все порядком надоело, а надо
написать еще двести пятьдесят страниц! Да ко всему еще
эти буржуа, которые лезут к тебе с вопросами: «Ну-с,
написали новую страничку? Что-то вы ленитесь...» И т. д.
533.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, КОНЕЦ МАРТА 1868.
Да, прелестная моя племянница, мне очень нравится
«Возмездие», я нахожу эти стихи по-тря-са-ющими! Хотя
в основе своей книга эта глупая, потому что обругать следо-
вало Францию, народ
Мне неизвестно сочинение Бюхнера 2, о котором ты
пишешь, но я с удовольствием вижу, что моя бывшая уче-
ница обратилась к серьезной литературе. Что до моего
мнения на сей счет, вот оно в двух словах: я не знаю, что
подразумевается под этими двумя существительными —
Материя и Дух, мы одинаково плохо знаем и то и другое.
Возможно, это всего лишь две наши умственные абстрак-
ции. Короче, я считаю материализм и спиритуализм двумя
одинаково дерзкими претензиями.
Попроси Монсеньора, чтобы он дал тебе «Пир» и «Федо-
на» Платона (в переводе Кузена) 3. Поскольку ты, котик
мой, любишь идеальное, ты будешь в этих книгах пить его
из самого источника. Как произведения искусства, эти
вещи великолепны.
...В четверг я, возможно, буду обедать с милым моим
Тургеневым — он только что опубликовал новый роман
«Дым» 4, который я настоятельно рекомендую тебе про-
честь.
534.	Ш.-О. СЕНТ-БЕВУ. КРУАССЕ, 21 МАЯ 1868.
Дорогой мэтр,
только что получил «Монитёр» и прочел вашу речь ’.
Благодарю вас за то и за другое.
В сущности, вы должны быть довольны собой, не правда
ли?
Мне кажется, что это было сказано мастерски и реши-
тельно. На сей раз вы заставили их выслушать себя. Это
запомнится — и как вещь, и как знаменательный день.
66
...Что я считаю в вашей речи особенно великолепным,
так это ее тон. Форма ее серьезна и возвышенна. Вы были
спокойны, как Правосудие, и правдивы, как История.
Как мы правы, любя вас, дорогой мэтр! Не будь вас, кто
нас защищал бы?
535.	ЭРНЕСТУ ШЕНО. КРУАССЕ, ИЮНЬ ИЛИ ИЮЛЬ 1868.
Нет, дорогой мой друг, ваша книга ни в чем не «проти-
воречит моим вкусам», ничего подобного! 1 Я даже пришел
в восторг, увидев то, что я чувствую сам, изложенным
в такой форме.
Пассаж об английской школе — это самостоятельное
произведение. Прежде всего вы очень хорошо подметили
особенно видную ее черту — отсутствие композиции (если
бы вы стремились писать ради самого писания, то непре-
менно сопоставили бы британскую живопись с британской
литературой). Хоть я и читал труд Мильсана, но у вас
впервые нашел четкое определение прерафаэлизма!
Мне кажется, вы точно определили, каким образом
должны быть смешаны в произведении искусства абсо-
лютное и случайное. Я думаю так же, как вы. «Коль скоро
в произведении живописца есть интерпретация изображае-
мого, художник, как бы он против этого ни спорил, высту-
пает как идеалист». Короче говоря, идеальным можно
быть, лишь будучи верным реальности, а правдивым, толь-
ко если обобщаешь.
...Но я отнюдь не разделяю вашего мнения, когда вы
утверждаете, будто «Декан создал вымышленный Восток».
Его Восток не более вымышлен, чем Восток лорда Байро-
на 3. Еще никто не превзошел этих двоих в истинности —
ни кистью, ни пером.
536.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 5 ИЮЛЯ 1868.
В прошлом месяце у меня несколько дней гостила г-жа
Санд. Какая натура! Какая сила! И в то же время никто не
действует на вас так успокаивающе, как она. Она словно
передает вам какую-то долю своей душевной ясности.
Я по-прежнему погружен в свой роман. Мне понадо-
бится еще целый год, чтобы его кончить... а после этого
я больше никогда не буду браться за подобную работу. Это
моральное сосуществование с буржуа изнуряет меня и вы-
зывает тошноту. Я чувствую потребность жить в более
чистой среде.
3*
67
537.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 5 ИЮЛЯ 1868.
Полтора месяца я неистово трудился. Патриоты не
простят мне этой книги, равно как и реакционеры! Тем
хуже: я описываю вещи такими, какими я их воспринимаю,
то есть такими, какими они, по-моему, являются. Разве это
глупость с моей стороны?
...Когда я состарюсь, то займусь критикой, это мне
принесет облегчение, потому что я нередко задыхаюсь от
своих невысказанных мнений. Никто лучше меня не пони-
мает негодования Буало против дурного вкуса: «Глупости,
которые я слышу в Академии, приближают мой конец»
Вот был человек!
538.	ЖОРЖ САНД. ДЬЕПП, 10 АВГУСТА 1868.
Я неудачно выразился, если сказал вам, что моя книга
будет «во всех бедах обвинять патриотов» \ я не присваи-
ваю себе права обвинять кого бы то ни было. Я не считаю
даже, что романист вправе высказывать собственное мне-
ние о делах, происходящих в мире. Он может дать почув-
ствовать это мнение, но мне не по душе, когда он его
высказывает прямо. (Это одно из положений моей соб-
ственной поэтики.) Поэтому я ограничиваюсь тем, что
изображаю вещи такими, какими они мне представляются,
выражаю то, что мне кажется истинным. Не важно, какие
из этого будут сделаны выводы. Богатые или бедные, побе-
дители или побежденные — ничего этого я не признаю.
Я не желаю испытывать ни любви, ни ненависти, ни жало-
сти, ни гнева. Что касается сочувствия, это другое дело —
его всегда не хватает. Впрочем, реакционерам достанется
от меня больше, чем другим, потому что, на мой взгляд, они
более преступны.
Разве не пора Справедливости проникнуть в Искусство?
Бесстрастие живописи достигло бы тогда величия закона
и точности науки!
539.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, КОНЕЦ АВГУСТА
СЕНТЯБРЬ 1868.
Вот какое дело.
Я рассказываю, вернее, одна бабенка у меня в книге
рассказывает о своем детстве L Она из семьи лионских
рабочих. Мне нужны подробности об их жилье.
68
1.	Набросай мне в нескольких строках вид жилища
лионской рабочей семьи.
2.	Действительно ли «каню» (это, кажется, рабочие
шелкоткацких фабрик) работают в помещениях с очень
низкими потолками?
3.	У себя дома?
4.	Дети работают тоже?
В своих заметках я нашел следующее: ткач, работаю-
щий на жаккардовой машине, непрерывно получает толчки
в живот от движений балансира, регулирующего навой, на
который накручивается готовая ткань.
5.	Что толкает рабочего — навой? Сделай эту фразу
более внятной.
Короче, я хочу в нескольких строках нарисовать жили-
ще рабочего, чтобы создать контраст с другим интерьером,
который появится позднее, с роскошными апартаментами,
где произойдет падение нашей героини...
540.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 9 СЕНТЯБРЯ 1868.
Работаю я бешено. Только что закончил описание леса
Фонтенбло !, вызвавшее у меня желание повеситься на
одном из его деревьев. Из-за того, что я на три недели пре-
рвал работу, мне было невероятно трудно взяться за нее
снова. Я обладаю качеством верблюдов, которых невозмож-
но остановить, когда они идут, но и нельзя сдвинуть
с места, когда они отдыхают. Дела у меня еще на год. После
этого я окончательно брошу заниматься буржуа. Это слиш-
ком трудно и, в общем, слишком безобразно. Пора бы уже
заняться чем-нибудь красивым, тем, что мне нравится.
541.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 16 СЕНТЯБРЯ 1868.
Вот что со мной произошло: я ездил в Фонтенбло
и возвращался оттуда по железной дороге, как вдруг меня
взяло сомнение и я понял, увы! что в 1848 году железной
дороги из Парижа в Фонтенбло не было. Из-за этого я вы-
нужден выкинуть и написать заново два куска! В «Путево-
дителе по Парижу» (том I, страница 1660) я прочел, что
Лионская линия была открыта только в 1849 году. Ты не
представляешь себе, как меня это злит! Итак, мне необхо-
димо узнать: 1) как в июне 1848 года ездили из Парижа
в Фонтенбло? 2) быть может, какой-то участок дороги уже
69
был построен и действовал? 3) какими экипажами пользо-
вались? 4) и где они останавливались в Париже? Вот
какова ситуация в романе. Фредерик находится в Фонтен-
бло с Розанеттой; он узнает о ранении Дюсардье (дело
роисходит 25 июня) и едет в Париж вместе с Розанеттой,
которая не захотела его бросить. Но по пути ее охватывает
страх, и она остается. Он приезжает один в Париж, где из-
за баррикад в Сент-Антуанском предместье ему прихо-
дится делать большой крюк, прежде чем удается добраться
до дома Дюсардье, живущего в глубине предместья Пу-
ассоньер.
Помнишь ли ты санитарные тележки? Если тебе за эту
педелю придут на память какие-нибудь подробности о тох
ночах в Париже, напиши мне.
Мой герой бродит по улицам в последнюю ночь, то есть
с 25-го на 26-е (26-го все уже было кончено).
Теперь ты все понимаешь не хуже меня самого. Поста-
райся раздобыть мне точные сведения, это будет очень
любезно с твоей стороны.
...Мой чертов роман высасывает из меня все соки.
Я чувствую себя разбитым и становлюсь все мрачнее.
В 48-м работала дорога Корбейль —Париж. Остается
узнать, как доехать из Фонтенбло до Корбейля. Но это
другой путь.
542.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 19 СЕНТЯБРЯ 1868.
Людей, у которых нет потребности в сверхъестествен-
ном,— единицы. Философия всегда останется уделом
аристократов. Как бы вы ни откармливали скотину-челове-
ка, сколько бы ни подсовывали ему соломы под брюхо
и даже ни золотили его хлев, он, что бы там ни говорили,
останется животным. Весь прогресс, на который можно
надеяться,— это сделать животное немного менее злобным.
Но чтобы можно было внушить массе более высокие идеи,
заставить ее более широко, а значит не настолько в челове-
ческом облике, мыслить себе бога,— не уверен, совсем не
уверен.
...Я вам говорил, что в своей книге не льщу демократам.
Но ручаюсь, что не щажу и консерваторов. Сейчас я пишу
три страницы об изуверствах Национальной гвардии в
1848 году, за которые буржуа будут глядеть на меня весьма
косо! Я их, сколько могу, тычу носом в их гнусности \
70
543.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 17 ОКТЯБРЯ 1868.
Бесконечная тупость масс делает меня снисходитель-
ным к отдельным личностям, как бы гнусны они не были.
Я только что проглотил шесть первых томов Бюше и Ру
Самое ясное, что я оттуда вынес, — это огромное отвраще-
ние к французам. Черт побери! В нашей дорогой отчизне
люди во все времена ни на что не годились! Ни одной либе-
ральной идеи, которую не встретили бы в штыки, ни одного
правого дела, которое не вызвало бы возмущения, ни одного
великого человека, которого не забросали бы гнилыми
яблоками или не пырнули ножом! «История человеческого
ума — история человеческой глупости!» 2— как говорил
Вольтер.
И я все больше убеждаюсь в одной истине: мы насквозь
пропитаны католицизмом. В нас так глубоко въелась док-
трина Милосердия, что чувство Справедливости просто
исчезло 3.
544.	ИППОЛИТУ ТЭНУ. КРУАССЕ, 10 НОЯБРЯ 1868.
Вы хорошо сделали, дорогой друг, посвятив свою книгу
мне (какая скромность с моей стороны, а?), потому что из
всех ваших творений наибольшее удовольствие доставило
мне именно это 1. Я проглотил его залпом за один воскрес-
ный вечер. У меня было такое чувство, будто я путеше-
ствую по Голландии.
Наиболее новым мне показалось все, что относится
собственно к живописи... Я, со своей стороны, благодарю
вас за то, что вы вернули истинное значение великану
Рубенсу, которого люди хорошего вкуса презирают, а я бо-
готворю.
Эта книжка — одно из лучших проявлений вашего
метода. Какой вы писатель и какой художник!
...Я поставил на полях вопросительный знак против
следующей фразы: «...кельты Ирландии и горной Шотлан-
дии известны нам только своими рыцарскими обычаями
и поэтическими легендами. Тут требовались умные го-
ловы» и т. д. А, вот, значит, в чем дело — нужны были
«умные головы»! Но разве, по-вашему, среда не столь же
важна? 2 Прежде всего — среда, потом раса (которую вы не
можете определить так точно, как среду), затем ingenium *
каждой личности, не поддающийся определению.
* гений, дух (лат.).
71
545.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 18 НОЯБРЯ 1868.
Ах, наконец-то, дорогой друг! Так, значит, мы хоть
немного побудем вместе! 1
Советую вам выехать скорым поездом, который отходит
в 8 часов утра и прибывает в Руан в 10 ч. 40 мин. Прибыв
в Руан, вы найдете фиакр, который за двадцать минут
доставит вас в Круассе.
Но лучше всего незамедлительно мне ответьте и
сообщите, в котором часу вы приедете. Я выеду вам на-
встречу. Ибо я горю желанием скорее увидеть вас и
обнять.
Итак, до воскресенья. Рассчитываю на вас твердо.
Однако ответьте, пожалуйста, сразу.
546.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. 30 НОЯБРЯ 1868.
Вчера я получил известия о Сент-Беве — от Тургенева,
приезжавшего в Круассе на воскресенье. Мало на свете
людей, чье общество было бы столь приятным и ум столь
покоряющим. Как обидно, что никогда не удается жить
вместе с теми, кого любишь!
547.	ЛУИ БОНАНФАНУ. КРУАССЕ, 1868 (?).
Я не могу выполнить просьбу моей кузины изменить
фамилию героя моего романа. Ты, наверное, помнишь,
дорогой друг, что четыре года тому назад я спрашивал
у тебя, есть ли еще в Ножане люди по фамилии Моро? Ты
мне ответил, что таких нет, и сообщил множество местных
имен, которыми я мог бы воспользоваться без стеснения.
Почувствовав себя уверенно благодаря этим сведениям,
я наивно ввязался в это дело. Теперь уже поздно к этому
возвращаться. Собственное имя в романе — вещь чрезвы-
чайно важная, вещь существенная. Нельзя вдруг сменить
имя персонажу, так же как нельзя сменить ему кожу. Это
все равно, что отмыть негра добела
Тем хуже для тех Моро, что еще живут в Ножане.
Впрочем, им будет не за что на меня жаловать-
ся. Потому что мой г-н Моро — блестящий молодой че-
ловек.
72
548.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 1 ЯНВАРЯ 1869.
Что касается моей одержимости работой, то я сравнил
бы ее с лишаем. Я чешусь, вскрикивая. Это и наслаждение,
и пытка одновременно. А ведь я вовсе не делаю того, что
хочу. Потому что сюжет не выбираешь, он навязывается
сам. Найду ли я когда-нибудь поистине свой? Свалится ли
на меня с неба мысль, отвечающая моему нраву? Смогу ли
я создать книгу, в которую вложу всего себя? Когда на меня
находят приступы тщеславия, мне кажется, будто я начи-
наю понимать, каким должен быть этот роман. Но до него
(я, кстати, пока вижу его смутно) мне надо будет написать
еще три-четыре, а при моем образе жизни — три-четыре —
это самое большее, на что я могу рассчитывать. Я похож
на г-на Прюдома, считающего, что самой красивой цер-
ковью была бы та, которая соединяла бы в себе шпиц
Страсбургского собора, колоннаду собора святого Пет-
ра, портик Парфенона и т. п. У меня противо-
речивые идеалы. Отсюда затруднения, остановки, бес-
силие.
Насчет того, что «затворничество, на которое я себя
обрек, есть состояние блаженства» нет. Но что делать?
Лучше опьяняться чернилами, нежели водкой. Муза, сколь
бы несговорчива она ни была, причиняет меньше огорче-
ний, чем женщина. Я не могу сочетать одну с другой.
Приходится выбирать. Мой выбор сделан давно. Оста-
ются чувственные удовольствия. Чувственность всег-
да была моей служанкой. Даже в пору самой ранней
своей юности я управлял ею, как хотел. Я приближа-
юсь к пятидесяти годам, и смущает меня не пыл стра-
стей.
Такой режим не особенно приятен, признаюсь. Бывают
минуты опустошенности и ужасающей скуки. Но по мере
того, как стареешь, они становятся все реже. Наконец, мне
кажется, что жить — это ремесло, для которого я не создан,
и все же!
...Замечали ли вы, сколь редкостное качество литера-
турное чутье? Знание языков, археология, история и т. п.—
ведь все это должно было бы ему служить — да нет, ниче-
го подобного! Так называемые просвещенные люди
становятся все более неспособны к искусству. Са-
мая суть искусства от них ускользает. Комментарии
для них важнее самого текста. Костыли им дороже
ног.
73
549. ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 10 ЯНВАРЯ 1869.
Старина!
Прошу тебя об одной литературной услуге.
Ты хорошо знаешь, каковы порядки в родильном доме
в окрестностях Парижа. Мне нужны: 1) вид комнаты,
обстановка, утварь, сиделка и т. д.; 2) физиономия аку-
шерки, принимающей роды; 3) моя акушерка предлагает
моему молодому человеку (отцу ребенка) избавить его от
указанного младенца. Трудный диалог! Как это происхо-
дит? Короче, в моей книге эта сцена имеет первостепенную
важность, а я ее себе ни в малейшей мере не представляю !.
Из этого ты поймешь, в каком я затруднении! Сообщи
мне как можно больше подробностей. Они мне понадобятся
не раньше чем через восемь —десять дней.
По возвращении сюда я работал над планом двух
последних глав, мне надо написать еще шестьдесят страниц
(не считая эпилога). Я в ужасе от того, сколько мне оста-
лось сделать!
Собираюсь сегодня вечером взяться за работу. Но
у меня от нее уже болит сердце! Боже мой, боже мой! Как
я устал!
550.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 14 ЯНВАРЯ 1869.
На прошлой неделе я все же побывал в Руане, в салонах
префектуры! Да, побывал ради того, чтобы подписать
брачный контракт дочери префекта. У моих земляков
грандиозные физиономии, и я очень позабавился.
Почему мы не чувствуем смешное, когда мы молоды?
Я, разумеется, сразу же отослал Гонкурам ваше пись-
мо !. Уверяю вас еще раз, что они очень любезные люди,
а сколько есть хамов!
Хам — это продукт XIX века, мы еще дойдем до «хамо-
ида» — это его сын, и «хамоидки», его снохи.
551.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 2 ФЕВРАЛЯ 1869.
Ваша сила чарует и ошеломляет меня. Я говорю о силе,
которую источает все ваше существо, а не только о силе
ума.
В вашем последнем письме вы пишете о критике,
утверждая, что в скором времени она перестанет существо-
74
вать *. Я же, напротив того, полагаю, что заря ее только еще
восходит. Просто новая критика развивается в направле-
нии, противоположном прежней, вот и все. Во времена
Лагарпа критик был грамматистом, во времена Сент-Бева
и Тэна он историк 2. Когда же он будет художником, только
художником, но художником подлинным? Где вы видели
критику, которая беспокоилась бы о произведении искус-
ства как таковом и делала бы это достаточно глубоко?
С большой тонкостью анализируется породившая его среда
и причины, вызвавшие его к жизни; а о подсознательной
поэтике и ее источниках, о композиции произведения, его
стиле, точке зрения автора — об этом никогда ни слова!
Для такой критики нужно обладать большим воображе-
нием и большой добротой, я хочу сказать — безотказной
способностью воодушевляться, и еще — вкусом, качеством,
редко встречающимся даже у лучших, настолько редко, что
о нем уже вообще не говорят.
Я что ни день негодую, видя, как ставят на одну доску
шедевр и какую-нибудь гнусность. Возвышают ничтожных
и принижают великих — нельзя придумать ничего глупее
и безнравственнее.
552.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 2 ФЕВРАЛЯ 1869.
Я по-прежнему в Круассе, вернее, вернулся сюда вчера,
проведя всю прошлую неделю в Париже, где занимался
сбором глупейших сведений, какие только можно себе
представить: о похоронах, кладбищах и похоронных бюро,
с одной стороны, об аресте на движимое имущество и су-
допроизводстве — с другой *, и т. д. и т. п. Короче, я разбит
усталостью и тоской. Мой нескончаемый роман мне отвра-
тителен и невыносимо скучен, а возиться мне с ним еще по
меньшей мере четыре месяца.
Горю желанием познакомиться с вашей литературной
критикой, ибо это — критика писателя, практика, что
очень важно 2. Во всем, что пишут мои друзья, Сент-Бев
и Тэн, меня коробит то, что они недостаточно принимают
в расчет Искусство, само произведение, композицию, стиль,
короче, то, что составляет Прекрасное. Во времена Лагарпа
критик был грамматистом, ныне он историк, вот и вся
разница 3. Вы столь пылки и незаурядны в своих чувствах,
что и критика ваша окажется под стать вашим творениям,
уверен в этом.
И я тоже очень часто вспоминаю о дне, который вы
провели в моей хижине. Вы покорили здесь всех, моя мать
75
и племянница постоянно говорят о вас и спрашивают, как
вы поживаете.
Что до меня, то вам ведь известно, какую любовь
я питаю к вам с первого же дня. Почему не живем мы в од-
ной стране?
553.	ЭДМОНУ И ЖЮЛЮ ДЕ ГОНКУРАМ. КРУАССЕ, 13 МАРТА 1869.
Милые вы мои!
1)	Знаете ли вы хоть какую-либо теорию, относящуюся
к детским портретам!
2)	Какие детские портреты считаются самыми лучши-
ми?
У меня ситуация такая: один эстет, пишущий портрет
умершего ребенка, в присутствии его матери пускается
в бестактные разглагольствования об искусстве лишь для
того, чтобы блеснуть
Если вы ничего такого не знаете, пришлите мне плоды
ваших личных наблюдений. Мне нужно четыре-пять строк
дельных. И, кроме вас, обратиться не к кому 2.
554.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 3 АПРЕЛЯ 1869.
Кстати о названии — вы обещали придумать его для
моего романа, сам я, отчаявшись, принял следующее:
ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ,
ИСТОРИЯ МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА
Не говорю, что оно хорошее, но пока что это лучшее,
наиболее полно выражающее мысль книги
То, что мне трудно найти хорошее название, заставляет
думать, что идея произведения (или скорее его замысел) не
вполне ясна.
555.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ,
МЕЖДУ 22 И 25 ИЮНЯ 1869.
Я опять взялся за свои старые записи о Святом Анто-
нии, так как мечтаю о коренной переделке этой моей былой
причуды. Читаю церковные книги, только что окончил
ренановского «Апостола Павла» \ вышедшего четыре или
пять дней тому назад.
76
556.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 24 ИЮНЯ 1869.
Помните, я известил вас об обращении к религии
милочки Плесси? Извещаю вас теперь еще об одном обра-
щении; не знаю, когда именно оно произойдет, но произой-
дет непременно', обращении Александра Дюма-сына *. Ког-
да я видел его в последний раз, меня поразило мистическое
выражение его лица. Все убеждает меня в том, что я не
ошибаюсь. Заметьте, как в его произведениях и в последних
предисловиях нарастает католическая тенденция. Разуме-
ется, держите это наблюдение при себе. Но не удивляйтесь,
если в один прекрасный день увидите, как он идет к мессе.
557.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 1 ИЮЛЯ 1869.
Мой роман лежит себе в ящике, и больше я о нем не
думаю, как будто его не существует вовсе *. Через полтора
месяца примусь за него опять, чтобы внести последние
поправки, а там — будь что будет!
...Я опять взялся за давнюю свою причуду — за книгу,
которая была мною написана уже дважды и которую хочу
переделать наново 2. Это полнейшее сумасбродство, но оно
меня забавляет. Так что теперь я ушел с головой в изучение
отцов церкви, как будто собираюсь стать священником!
558.	Г-ЖЕ ДЕ ВУАЗЕН Д’АМБР. КРУАССЕ, 3 ИЮЛЯ 1869.
Я с большим вниманием и удовольствием прочел книгу,
которую вы оказали мне честь прислать !.
Ваши рассказы интересны, и я не удивляюсь, что они
имеют успех. Для меня они обладают неоспоримым досто-
инством — тем, что они написаны.
Мне жаль, что в вашем стиле, в основе своей весьма
крепком, встречаются кое-какие избитые обороты, стертые
выражения. Вот мой единственный упрек, но, вероятно,
я единственный человек в мире, обращающий внимание на
подобные ошибки. Право, не знаю!
Мне немного знаком тот Восток, который вы с таким
увлечением описываете, и я восхищен верностью ваших
пейзажей. У вас есть чутье. Это главное. Всадник Али, по-
моему, несколько смахивает на трубадура. Неужели вы
думаете, что мусульманин может быть таким рыцарствен-
ным?
77
«Дочь капитана» — это почти шедевр. Я имею в виду
именно дочь, м-ль Сидуан, а не ее возлюбленного, который
унижает остальных избытком героизма.
Что касается «Дочерей Адама», здесь я аплодирую
обеими руками и низко кланяюсь.
559.	ЖЮЛЮ ДЮПЛАНУ. КРУАССЕ, 22 ИЮЛЯ 1869.
Твой бедный гигант получил такую оплеуху, от которой
ему уже не оправиться Я говорю себе: «К чему писать
теперь, когда его нет!» Кончилось доброе наше, милое
горлодерство, совместные восторги, общие мечты о наших
будущих произведениях.
...Образована комиссия для сооружения ему памятни-
ка 2. Будет сделано небольшое приличное надгробие и бюст,
который поставят в музее. Меня назначили председателем
этой комиссии, посылаю тебе первый список подписчиков.
Театр «Одеон» прислал мне два-три прекрасных пись-
ма. 12 августа у меня свидание с директорами.
Всеми его бумагами распоряжаюсь я; после него остал-
ся прекрасный том стихов 3, который я намерен опублико-
вать через несколько дней после того, как будет сыграна
«Айссе» 4.
560.	МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, 23 ИЮЛЯ 1869.
Мы с д’Омуа шли во главе траурной процессии, на
похоронах было очень много народу !. По меньшей мере две
тысячи человек! Префект, генеральный прокурор и т. д.—
все кто хочешь. И вот, поверишь ли, что, идя за его гробом,
я вполне сознательно смаковал нелепо-гротескную сторону
церемонии? Я слышал замечания, которые отпускает по
этому поводу Буйе, он говорил со мной, мне казалось, что
он здесь, рядом, и мы вместе идем за гробом кого-то дру-
гого.
561.	МИШЕЛЮ ЛЕВИ. ПАРИЖ, СЕНТЯБРЬ 1869.
1)	Написано увидев, что дело оборачивается...
не видел другого молодого человека...
увидел, что попал в часовню...
Вместо «не видел другого молодого человека» поставьте
(на ваш вкус) «не представлял себе», «не знал», «не заме-
чал» .
78
2)	«Утешался тем, что» — эти слова, как мне кажется,
создают образ, чего выражение «возмещая себе ущерб» не
делает, хотя оно и точное (но плоское?).
Однако, если вы считаете, что «утешался тем, что»
слишком претенциозно, слишком привлекает внимание,
поставьте «возмещал себе ущерб». Я нахожу, что это не-
плохо!
562.	МИШЕЛЮ ЛЕВИ. ПАРИЖ, СЕНТЯБРЬ 1869.
Лишние «вдруг» я убрал — спасибо!
«Слыша кругом о том говоривших...» Я советовался по
этому поводу с одной преподавательницей языков, и она
мне сказала, что такой оборот возможен. В самом деле, это
ведь инверсия, оставьте, как есть! Тем хуже !.
Мне кажется, что если вставить слова «дорогой сын» —
это будет параллелью (в напечатанном виде) выражению
«дорогой старина», стоящему на следующей странице*
Впишите их, если находите нужным 2.
563.	МАКСИМУ ДЮКАНУ. ПАРИЖ, 13 ОКТЯБРЯ 1869.
Сегодня ровно в половине второго умер Сент-Бев.
Я случайно зашел к нему в тридцать пять минут
второго.
Еще одного не стало! Маленький отряд тает! Уходят те
немногие, что спаслись на плоту «Медузы»
С кем теперь беседовать о литературе? Этот человек ее
любил, и, хотя по-настоящему он не был мне другом,
смерть его меня глубоко удручает. Все, кто во Франции
держит в руках перо, понесли в его лице невосполнимую
утрату.
564.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. 14 ОКТЯБРЯ 1869.
«Воспитание чувств» я отчасти написал для Сент-
Бева \ Теперь он умер, не успев прочесть ни строчки этого
романа! Буйе не услышал последних двух глав. Так сбыва-
ются наши планы! Тяжек же для меня 1869 год! Придется
еще потаскаться по кладбищам!
79
565.	МИШЕЛЮ ЛЕВИ. ПАРИЖ, ОКТЯБРЬ 1869.
Не понимаю вашего замечания.
Почему у председателя не может быть конторки? К че-
му относится ваша критика — к существу фразы или к ее
форме? Поскольку это дело серьезное, я этот лист в печать
не подписываю.
Почему цитаты набраны таким мелким шрифтом?
В первом томе много стихов, напечатанных более крупны-
ми буквами.
Считаю необходимым в указанном месте отступ в
2 строки.
Вставил «бюро» и «в бюро у председателя» — то ли это,
что вы просили?
Хоть я и подписал эти листы в печать, я все же хотел бы
повидаться с вами до того, как вы отошлете их в типогра-
фию.
Буду у вас завтра, в понедельник, между пятью и
шестью, может быть, немного раньше.
566.	ЖОРЖ САНД. 3 ДЕКАБРЯ 1869.
Вашего старого трубадура крепко поносят в газетах.
Почитайте «Конститюсьонель» за прошлый понедельник,
сегодняшний утренний выпуск «Голуа» — все сказано чет-
ко и ясно. Меня честят кретином и канальей. Статья Барбе
д’Оревильи («Конститюсьонель») является в этом жанре
образцовой, а опус славного Сарсе, хоть и не такой грубый,
нисколько ей не уступает. Эти господа взывают к морали
и к Идеалу! Недоброжелательные отзывы были также
в «Фигаро» и «Пари-журналь», авторы Сезена и Дюран-
ти !. Мне на них глубоко наплевать! И все же меня удивля-
ет такая ненависть и недобросовестность.
Зато «Трибюн», «Пэи» и «Опиньон насьональ» вознес-
ли меня выше небес...2 Что касается друзей, тех, кто
получил экземпляр, украшенный моей дарственной над-
писью, то они боятся себя скомпрометировать и говорят со
мной о чем угодно, только не об этом 3. Смелых людей мало.
Тем не менее книга очень хорошо расходится, несмотря на
политику 4, и Леви, по-моему, доволен.
Я знаю, что руанские буржуа в бешенстве против меня
из-за папаши Рока и канкана в Тюильри 5. Они считают,
что «следовало бы запретить издание подобных книг»
(буквально так!), что я протягиваю руку красным, что
80
я разжигаю революционные страсти и т. п.! Короче, пока
что я стяжал весьма скудные лавры, и еще ни один лепе-
сток розы меня не коснулся.
Я ведь, кажется, уже говорил вам, что перерабатываю
феерию? (Сижу сейчас над картиной скачек, убрал все, что
мне казалось шаблонным.) Рафаэль Феликс что-то не очень
спешит с ней познакомиться 6. Как быть?
...Все газеты в доказательство моей низости приводят
эпизод с турчанкой 7, разумеется, искажая его, а Сарсе
сравнивает меня с маркизом де Садом, которого, как сам
признается, он не читал!
...Все это меня отнюдь не выводит из равновесия. Но
я задаю себе вопрос: зачем печататься?
567.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 7 ДЕКАБРЯ 1869.
Вашего старого трубадура топчут ногами, и самым
неслыханным образом. Люди, получившие от меня экзем-
пляр моего романа, боятся со мной говорить о нем из страха
себя скомпрометировать или из жалости ко мне. Са-
мые снисходительные заявляют, что я написал лишь от-
дельные картины, а композиции, рисунка в книге нет
вообще.
Сен-Виктор, превозносящий книги Арсена Уссе, не
желает писать статьи о моей, находя ее слишком скверной.
Вот так. Тео в отъезде, и никто, решительно никто не бе-
рется меня защищать.
...Сарсе напечатал еще одну статью против меня ’.
Барбе д’Оревильи утверждает, будто я загрязняю
ручей, в котором умываюсь (буквально так!) 2. Все это
нисколько меня не обескураживает.
568.	ЖОРЖ САНД. 10 ДЕКАБРЯ 1869.
Только что послал вам по телеграфу одно слово: «Жи-
рардену». «Либерте» поместит вашу статью, безотлага-
тельно Что вы скажете о моем друге Сен-Викторе, кото-
рый отказался написать рецензию, считая книгу «плохой»?
А вот вы не такая совестливая!
Меня по-прежнему обливают грязью. «Жиронд» обзы-
вает меня Прюдомом 2. Это уже что-то совсем новое!
Как мне благодарить вас? Я испытываю потребность
81
говорить вам нежные слова. У меня в душе их так много,
что трудно выбрать какое-нибудь одно. Какая вы славная
женщина и какой славный человек! Не считая всего проче-
го!
569.	АЛЬФРЕДУ ДАРСЕЛЮ. ПАРИЖ, 14 ДЕКАБРЯ 1869.
Мне только что передали ваш разбор «Воспитания
чувств», опубликованный двенадцать дней тому назад в
«Журналь де Руан».
Когда я кончил его читать, у меня чуть было не вырвал-
ся крик: «Ах, наконец-то нашелся человек, делающий мне
справедливые упреки!» Вы единственный, на мой взгляд,
сумели увидеть основной недостаток этой книги. Вся пред-
последняя колонка вашей статьи («Повторение одного
и того же приема становится почти системой... искус-
ственность композиции») — чистейшая правда. Итак,
искреннейше вас благодарю.
570.	ЛЕОНУ ПИЛ ЛОРУ. ПАРИЖ, 15 ЯНВАРЯ 1870.
Вы просите откровенно ответить на вопрос, стоит ли вам>
продолжать писать романы.
Так вот вам мое мнение: писать всегда стоит, когда есть
в этом потребность. Наши современники, как и мы с вами,
понятия не имеют, что из наших сочинений останется
в литературе, а что — нет. Вольтер никак не предполагал,
что самым долговечным из его творений окажется «Кан-
дид». Великие люди никогда не становятся великими при
жизни. Великими их делают потомки. Так что давайте
работать, если так велит нам сердце, если мы чувствуем
к этому призвание, а что до реального успеха у публики,
который может принести нам наш труд, то здесь невозмож-
но что-либо предвидеть: даже самые хитроумные, те,'
которые воображают, будто хорошо знают вкусы публики,
и то постоянно ошибаются.
Другое дело — удача эстетическая, литературная. Здесь
для предсказаний есть прочная основа. Опытный глаз не
может полностью ошибиться. Я прочел ваш «Медный
век» 1 чрезвычайно внимательно и уверенно заявляю вам:
«Продолжайте писать!»
А теперь без обиняков выскажу вам все, что думаю.
Длинный монолог, который вы даете в начале, весьма
меня поразил, ибо он почти слово в слово повторяет моно-
82
лог из моей феерии, написанной совместно с Луи Буйе 2. Уж
это одно говорит за то, что он мне понравился, не так ли?
Все характеры у вас правдивы, вы очень точно видите —
и это главное. Но вы проходите мимо великолепных
ситуаций, не воспользовавшись ими, вы оставляете валять-
ся на земле бриллианты, вместо того чтобы, подняв,
вставить их в оправу, и это — промах. Примеры приведу
ниже. Излишне много диалогов. Почему бы вам не употреб-
лять почаще повествовательную форму, приберегая пря-
мую речь только для главных сцен? Не все диалоги в вашей
истории имеют для ее героев равноценное значение; следо-
вательно, и передавать их надо по-разному.
Если бы, например, все, что говорится у привратницы,
было передано с помощью косвенной речи, диалоги с Ло-
ране звучали бы более выразительно, хотя бы вы не измени-
ли в них ни единого слова.
Зачем вы говорите от собственного имени? Зачем вводи-
те свои размышления, прерывающие рассказ? Мне не
нравятся обороты вроде: «Наш герой, любезный чита-
тель...» Никакое философствование не стоит психологиче-
ского анализа, тем более что, когда вы обращаетесь к анали-
зу, это получается у вас великолепно, доказательством чему
служит пассаж, заканчивающий главу третью.
Я бы предпочел, чтобы в главных местах романа вы
были более обстоятельны. Так, сцена вечеринки у госпожи
Линоки слишком коротка по сравнению со всем предше-
ствующим и тем, что следует за ней.
Эпизод с букетом прелестен, но его портит этот вечный
персонаж — швейцар, который и тут появляется, хотя
он — фигура отнюдь не новая.
...Хотелось бы, чтобы отчетливее ощущался контраст,
когда герой после парижского разочарования возвращается
в деревню. И еще, чтобы на фоне его буколических востор-
гов вся буржуазная мерзость выступала еще более резко.
Все, о чем я говорю, в вашей книге есть, только оно потону-
ло в диалогах. Превосходны смерть дяди, его католическое
погребение. Но зачем вам разговор с врачом, которого
никто никогда больше не увидит? Зато, когда мы оказыва-
емся у Алисы, мне уже ничего не остается, как хвалить
вас — и безо всяких оговорок. Первое появление и в осо-
бенности эпилог, возвращение милой Лоране, все это
и очень удалось, и занимательно. Меня это попросту захва-
тило.
83
571.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 14 ФЕВРАЛЯ 1870.
Вы очень добры, что сообщили о газете, в которой о моей
злополучной книге отзываются с похвалой, ибо меня от-
нюдь не осыпают розами 1. Вы что-то говорили также
о берлинском журнале? Я бы хотел знать его название 2.
Все это, разумеется, для Леви.
Я нахожу (и не скрываю этого от вас), что ко мне
отнеслись несправедливо. Нет ничего глупее, чем считать
себя непонятым. Тем не менее я себя таковым считаю.
Habent sua fata libelli *, как говорит Гораций — а также
Прюдом 3.
Мои занятия добрейшим господином Антонием (о кото-
ром вы беспокоитесь) пришлось на две недели прервать —
все это время я целиком посвятил устройству в театре
«Одеон» спектакля, сбор с которого пошел на памятник
Буйе 4. Я — председатель комиссии по подписке, и мне
пришлось, в качестве уполномоченного, заниматься этим
делом, чтобы добыть как можно больше денег. В течение
двух недель, несмотря на сильную простуду, я колесил по
Парижу по семь часов ежедневно в фиакре! А какая трепка
нервов! Но все, слава богу, прошло хорошо, с этим поконче-
но!
Тут ко мне приходили из театра «Тэте» просить мою
феерию «Замок сердец». Я прочту ее им, как только вылечу
свою глотку.
Ну, а вы что поделываете, дорогой мой великий друг?
О чем мечтаете? Что пишете? Когда вернетесь в Париж,
постарайтесь пробыть там подольше.
Часы, которые я провел с вами в нашу последнюю
встречу, были для меня единственными радостными ча-
сами за все эти восемь месяцев! 5 Вы представить себе
не можете, как я духовно одинок! 6 Вот почему я так
жадно и набрасываюсь на вас, стоит вам только поя-
виться.
Мое благородное отечество час от часу становит-
ся глупее. Всеобщая глупость влияет на отдельных
людей. И каждый мало-помалу опускается до уровня
остальных.
Вот вы кажетесь мне человеком счастливым, и я бы вам
позавидовал, не люби я вас так сильно.
* Книги имеют свою судьбу (лат.).
84
572.	ОРТАНС КОРНЮ. 20 МАРТА 1870.
Ваши дружеские чувства напрасно заставили вас так
беспокоиться, дорогая сударыня. Я был в этом уверен.
И вот, прилагаю ответ госпожи Санд, только что мною
полученный 1.
Светские люди, говорю это вам снова, склонны видеть
намеки там, где их вовсе нет. Когда я написал «Госпожу
Бовари», меня не раз спрашивали: «Это вы ведь госпо-
жу *** хотели изобразить?» Я получил множество писем от
людей совершенно незнакомых, в том числе от одного
жителя Реймса, который поблагодарил меня за то, что я за
него отомстил (изменнице) 2.
Все аптекари департамента Нижняя Сена, узнав себя
в Омэ, рвались явиться ко мне, чтобы надавать мне поще-
чин, но лучше всего то (об этом я узнал пять лет спустя),
что, оказывается, где-то в Африке в те самые годы, когда
происходит действие моего романа, жила супруга некоего
военного врача, фамилия которой была Бовари и> которая
внешне очень походила на госпожу Бовари, между тем как
имя это я выдумал, переделав его из Буварэ.
Первые слова, с которыми обратился ко мне наш друг
Мори в разговоре о «Воспитании чувств», были: «Скажите,
вы были знакомы с г-ном X ***, итальянцем, преподавате-
лем математики? Ваш Сенекаль — точный его портрет и по
внешности, и по внутреннему складу. Совпадает решитель-
но все, даже прическа!» А другие считают, будто в образе
Арну я хотел описать Бернар-Латта (бывшего издателя),
которого я в глаза не видел, и т. д.
Все это я вам пишу для того, дорогая сударыня, чтобы
вы поняли, как ошибается публика, стараясь приписать
нам несуществующие намерения.
, Я совершенно уверен, что у г-жи Санд и в мыслях не
было писать чей-то портрет, ибо, во-первых, она человек
возвышенного ума, хорошего вкуса и уважает Искусство,
а во-вторых, по соображениям нравственным, из чувства
приличия, а также справедливости.
Мне даже кажется, между нами говоря, что такое
обвинение ее несколько оскорбило. Газеты что ни день
поливают нас грязью, а мы никогда не отвечаем им, хотя
это наше ремесло — орудовать пером; и они воображают,
будто мы ради эффекта, ради того, чтобы сорвать апло-
дисменты, станем позорить г-жу такую-то или г-на тако-
го-то? О нет! Мы не так мелки! Наше честолюбие име-
ет куда более высокие цели, и мы гораздо порядочнее.
85
Когда уважаешь свой талант, не станешь прибегать
к средствам, которыми завоевывают толпу. Вы пони-
маете меня, надеюсь?
573.	ЖОРЖ САНД. 20 МАРТА 1870.
Только что отправил ваше письмо (за которое благода-
рю) госпоже Корню, вложив его в послание вашего пре-
данного трубадура, где я позволил себе изложить в доволь-
но резком тоне свой образ мыслей.
Оба письма будут представлены пред ясные очи извест-
ной дамы и дадут ей небольшой урок эстетики !.
Вчера вечером видел «Другого» и в нескольких местах
плакал 2. Это подействовало на меня благотворно. Как это
тонко и как волнует! Какая прелестная пьеса и как любишь
ее автора! Мне очень вас не хватало.
57$. ИППОЛИТУ ТЭНУ. ПАРИЖ, 29 АПРЕЛЯ 1870.
Дней десять тому назад я закончил оба ваших тома 1
и тогда же заходил к вам, чтобы побеседовать с вами о них.
В середине будущей недели я возвращаюсь в свою
хижину, и первое, что там сделаю, это перечитаю вашу
замечательную книжицу. Засим подробно напишу вам, что
я о ней думаю.
Через двадцать пять лет по вашим книгам станут
учиться в коллежах. Таково на сегодняшний день краткое
резюме моих впечатлений.
575.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 30 АПРЕЛЯ 1870.
Очень огорчился, узнав из вашего последнего письма,
что нынче мы не увидимся, дорогой друг! А я так рассчиты-
вал на те счастливые часы дружеских излияний, которые
мы могли бы провести вдвоем перед вашим отъездом в Рос-
сию! 1 Но все так нескладно в этом мире!
Нынешней зимой я пережил большое горе — смерть
самого близкого мне после Буйе человека, прекрасного
малого, который был предан мне как собака и которого
звали Жюль Дюплан. Две эти смерти, последовавшие одна
за другой, совсем выбили меня из колеи. Добавьте к ним
еще жалкое состояние, в котор м находятся два других
моих друга — правда, менее близких, но все же принадле-
86
жащих к самому тесному моему окружению,— паралич
у Фейдо и слабоумие у Жюля де Гонкура. Смерть Сент-
Бева, денежные неприятности, провал моего романа и
т. д. и т. п., кончая ревматизмом моего слуги (того самого,
который похож на Лассуша),— все вместе взятое совсем
меня пришибло. Состояние мое ужасно.
Поистине могу сказать, уже давно не было в моей жизни
ничего хорошего, кроме, может быть, нашей последней
встречи, да и то слишком короткой. Почему мы живем так
далеко друг от друга? Вы, кажется, единственный человек,
с которым я люблю разговаривать. Вокруг меня не осталось
никого, кого по-настоящему интересуют искусство и поэ-
зия.
...Боюсь, что не смогу принять вашего приглашения на
лето. И вот почему: через четыре-пять дней я возвращаюсь
в Круассе и должен буду тотчас же взяться за предисловие
к сборнику стихов Буйе 2. Это займет месяца два-три. После
этого засяду за «Святого Антония», работу над которым
снова придется прервать в октябре в связи с репетициями
«Айссе» 3 — они отнимут, пожалуй, не меньше двух меся-
цев. Так что до начала будущего года у меня едва ли
наберется полтора месяца, которые я смогу посвятить
своему славному отшельнику. Очень не хотелось бы возить-
ся с ним больше двух лет. Так что сами видите, как я стеснен
во времени. Необходимо войти в эту работу как можно
скорее, а то у меня уже появляется отвращение к ней. За
последнее время я проглотил, одну за другой, слишком
много книг, но мне нужно было отвлечься от собственных
горестей.
576.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 22 ИЛИ 29 МАЯ 1870.
Я был занят разбором архива моего бедного Буйе,
о котором начал писать статью. За последнюю неделю
написал около шести страниц, для меня это совсем непло-
хо; но работа очень мучительная во всех отношениях.
Самое трудное — понять, чего не надо говорить. Я немного
облегчу свою задачу, всунув туда два-три основополагаю-
щих суждения об искусстве писать. Тогда будет повод
высказать то, что я думаю: это ведь так сладостно, а я всег-
да себе в этом отказываю.
Вы наговорили мне много доброго и хорошего, наверно,
еще и для того, чтобы придать мне мужества. У меня его
совсем нет, но я делаю вид, будто оно есть. Впрочем, может
быть, это и есть мужество.
87
Я не чувствую больше потребности писать, потому что
писал я для одного человека на свете, а его больше нет *. Вот
вам правда. И все же я буду писать. Только я потерял
к этому вкус, исчезла былая увлеченность. Так мало оста-
лось людей, которые любят то, что люблю я, которых
тревожит то, что занимает мои мысли! Знаете ли вы во всем
Париже, таком огромном городе, хотя один дом, где говорят
о литературе? А когда ее даже случайно и коснутся, то
всегда говорят о вещах второстепенных, о внешнем, об
успехе, о нравоучительном смысле, о пользе, своевременно-
сти и т. п. Мне кажется, что я становлюсь каким-то ископа-
емым, существом, утратившим все связи с окружающим
миром.
577.	ЭДМОНУ ДЕ ГОНКУРУ. КРУАССЕ, 26 ИЮНЯ 1870.
Вы просите, чтобы я рассказал вам о себе, дорогой
Эдмон. Ну так вот, сейчас взялся за работу, от которой
у меня все время стоит комок в горле,— пишу предисловие
к сборнику стихов Буйе. Я постарался, насколько было
возможно, лишь вскользь коснуться его биографии. Более
подробно остановлюсь на его произведениях, а еще больше
на его (вернее, наших) литературных доктринах.
Я перечел все, что он написал, перелистал наши старые
письма. Вызвал в памяти вереницу воспоминаний — иные
из них имеют тридцатисемилетнюю давность! Не очень это
весело, как вы понимаете. Да и вообще, здесь, в Круассе,
меня всюду преследует его призрак. Он видится мне за
каждым кустом в саду, на диване в моем кабинете и даже
в вещах — в моих домашних халатах, которые он надевал.
578.	ЖОРЖ САНД. 2 ИЮЛЯ 1870.
Смерть Барбеса меня сильно огорчила еще и из-за вас 1.
У каждого из нас своя тяжкая утрата. Какая вереница
покойников в течение одного года! Я от этого уже отупел,
словно меня били палкой по голове. Больше всего удручает
меня (мы ведь всегда обо всем судим применительно к се-
бе) то жуткое одиночество, в котором я существую. У меня
не осталось никого, — повторяю — никого! — с кем бы
можно было поделиться своими мыслями.
Кого высокий слог и стиль теперь волнует? 2
88
Кроме вас и Тургенева, я не знаю ни одного смертного,
с кем бы я мог откровенно поговорить о вещах, которые
более всего волнуют меня. И оба вы живете от меня так
далеко!
...На днях перечитывал «Беседы Гете с Эккерманом» 3.
Вот был человек этот Гете! Но ему-то дано было всё.
579.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 8 ИЮЛЯ 1870.
Я вернулся к одной из своих старых причуд — кажется,
я уже говорил вам о ней. Это «Искушение святого Анто-
ния». В сущности, это попытка изобразить в лицах (в дра-
матической форме) жизнь Александрии IV века.
580.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 22 ИЮЛЯ 1870.
Я оплакиваю взорванные мосты, разрушенные туннели,
весь этот загубленный человеческий труд, словом, полное
уничтожение всего, что было ’.
Мирный конгресс сейчас не ко времени 2. Мне кажется,
цивилизация нынче отступила далеко-далеко. Гоббс был
прав. Homo homini lupus *.
...Начал «Святого Антония», и дело шло бы неплохо,
если бы не мысли о войне.
581.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 3 АВГУСТА 1870.
Как! И вы тоже, дорогой мэтр, растеряны, печальны!
Что же тогда делать тем, кто слаб?
А у меня до того тяжело на сердце, что я сам удивляюсь.
Я погружен в какую-то бездонную тоску, несмотря на
работу, несмотря на доброго святого Антония, который
должен был бы меня отвлечь. Не следствие ли это моих
непрестанных огорчений? Вполне возможно. Но значитель-
ную роль играет здесь и война. Мне кажется, мы вступаем
в период мрака.
Вот вам ваш естественный человек! Создавайте, созда-
вайте свои теории! Славьте прогресс, просвещение, здра-
вый смысл народных масс, доброту французского народа! 1
Да того, кто вздумал бы сейчас проповедовать мир, попро-
* Человек человеку волк (лат.)3.
89
сту укокошили бы, уверяю вас! Что бы ни случилось
в дальнейшем, мы теперь надолго отброшены назад.
Быть может, снова начнутся расовые войны. Может
быть, не пройдет и столетия, как люди станут уничтожать
друг друга по многу миллионов зараз. Весь Восток —
против всей Европы, старый мир — против нового. Почему
бы и нет? Гигантские коллективные предприятия вроде
Суэцкого канала, быть может, являют собой некий про-
образ — черновой проект, подготавливающий такие чудо-
вищные столкновения, каких мы сейчас и вообразить себе
2
не можем .
А может быть, Пруссия получит хорошую взбучку, уже
с самого начала предназначенную ей провидением, дабы
восстановить равновесие в Европе? Эта страна склонна
была непомерно раздуться, как в свое время Франция при
Людовике XIV и Наполеоне 3. Это делалось в ущерб другим
органам — отсюда расстройство во всем организме. Прине-
сут ли здесь пользу чудовищные кровопускания?
А мы-то, ученые люди, до чего же далеко человечество
от нашего идеала! И наша громадная, наша роковая ошибка
в том, что мы воображаем, будто все оно подобно нам, и в со-
ответствии с этим хотим с ним обходиться!
Наше почтительное отношение к всеобщему избира-
тельному праву, эта его фетишизация возмущает меня
больше, чем идея непогрешимости папы (который, скажем
в скобках, только что здорово дал маху, бедный стари-
кан!) 4. Вы думаете, Франция дошла бы до всего этого, если
бы ею управляла не толпа, которая, в сущности, ею управ-
ляет, а какие-нибудь мандарины? 5 Если бы вместо того,
чтобы просвещать низшие классы, власти занимались обра-
зованием высоких классов, не было бы теперь г-на Кератри
с его предложением разгромить Баденское герцогство 6 —
мера, которую публика находит весьма справедливой!
Изучаете ли вы Прюдома наших дней? Он грандиозен.
Он восхищается «Рейном» Мюссе и спрашивает: написал
ли Мюссе что-нибудь еще? Нынче 7 Мюссе попал в нацио-
нальные поэты, оттеснив Беранже! Какой все это чудо-
вищный фарс! Только не слишком веселый.
Все заметнее становится нужда. Всем начиная с меня
всего не хватает. Правда, мы, наверное, были слишком
избалованы удобной и спокойной жизнью, слишком погря-
зали в материальном. Нужно вернуться к великой тради-
ции — не придавать такого большого значения жизни,
благополучию, деньгам — вообще ничему; стать такими,
какими были наши деды,— ветреными, легкомысленными.
90
Проводили же когда-то люди всю свою жизнь, подыхая
от голода! То, что вы написали мне о несчастном Ноане,—
это ужасно 8. Здесь, у нас, деревня все-таки пострадала
меньше, чем в ваших краях.
582.	МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, 24 АВГУСТА 1870.
Ты не представляешь, в какой полнейшей пустоте
я живу! Вынужденное бездействие грызет меня как рако-
вая опухоль, и страдаю я неимоверно!
Правда, теперь уже чуточку поменьше, ибо мое уныние
перешло в воинственный пыл. Да, мне самым дурацким
образом хочется драться — честное слово, это вполне
искренне,— и, не будь я уверен, что моя мать умрет от
огорчения, я бы тотчас присоединился к славному д’Омуа,
который сейчас, должно быть, командует стрелковой ротой
где-нибудь под Шалоном !.
Мысль о мире приводит меня в совершенное отчаяние 2.
А тебя?
583.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 10 СЕНТЯБРЯ 1870.
Итак, мы «на дне пропасти»! Быть может, позорный
мир мы не примем. Пруссаки хотят разрушить Париж. Они
мечтают об этом.
...Не думаю, чтобы осада Парижа была в самом деле так
близка. Но чтобы заставить Париж сдаться, они будут, во-
первых, запугивать его, подвозя пушки, а во-вторых,
опустошать окрестные провинции.
Мыв Руане готовимся к визиту этих господ, и, посколь-
ку я (с воскресенья) лейтенант и командир роты, я обучаю
моих солдат и езжу в Руан сам обучаться военному делу1.
...Я жду, что Париж вот-вот постигнет участь Варша-
вы 2, и вы очень меня огорчаете своими восторгами по
поводу Республики 3. Как можете вы еще верить в какие-то
призраки теперь, когда мы побеждены чистейшим позити-
визмом? Как бы ни развернулись события, те, кто сейчас
у власти, будут принесены в жертву, и Республику ждет та
же участь. Заметьте, я защищаю ее, эту бедняжку Респуб-
лику; но я в нее не верю.
...Вот все, что я должен вам сейчас сказать. Мог бы
сказать еще многое, но голова не тем занята. Целые водопа-
ды, реки, океаны неистовой тоски бушуют сейчас во мне.
91
584.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, СЕРЕДИНА СЕНТЯБРЯ 1870.
Я уже не грущу. Вчера снова принялся за «Святого
Антония». Делать нечего, надо приспосабливаться, привы-
кать к тому, что является естественным состоянием челове-
ка, то есть к злу.
Греки времен Перикла занимались Искусством, не
зная, что они будут завтра есть. Будем как греки! Впрочем,
признаюсь вам, дорогой мэтр, я чувствую себя скорее дика-
рем. В венах моих, венах просвещенного человека, кипит
кровь моих предков — начезов и гуронов, и я совершен-
но всерьез испытываю самое дурацкое, животное желание
драться.
Попробуйте разберитесь-ка в этом! Мысль о заключении
мира уже выводит меня из себя, и я предпочел бы увидеть
Париж объятым пожарами (подобно Москве), чем допу-
стить, чтобы в него вошли пруссаки.1 Но до этого мы еще не
дошли; мне кажется, что наступает перелом.
Я читал несколько солдатских писем, поистине образцо-
вых. Страну, где пишутся подобные письма, не прогло-
тишь. Франция — кляча выносливая, она еще встанет на
ноги.
Но как бы дело ни обернулось, мир становится иным,
а я чувствую себя слишком старым, чтобы приспособиться
к новым нравам.
...Ах, как мне вас не хватает, как мне хочется повидать-
ся с вами!
...Мы тут все готовы двинуться к Парижу, если соотече-
ственники Гегеля вздумают начать осаду. Попробуйте и вы
подвигнуть на это своих беррийцев.
Крикните им: «За мной! Не дадим врагу пить и есть
в чужой ему стране!»
Война (надеюсь на это) нанесет крепкий удар по
«властям». Вернет ли это отдельной личности, отрицаемой,
раздавленной современным обществом, прежнее значение?
Дай-то бог! Хорошо бы, если так!
585.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 27 СЕНТЯБРЯ 1870.
Нынче я впервые заступаю в ночной дозор. Давеча
я обратился к «моим людям» с отеческим внушением,
предупредив, что воткну свою шпагу в брюхо каждому, кто
попробует отступить, и предложил, чтобы и они, со своей
стороны, стреляли в меня, если я побегу 1.
92
586. МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, 29 СЕНТЯБРЯ 1870.
Я провожу время за обучением моих солдат и в ночных
дозорах. С прошлого воскресенья снова работаю и больше
не грущу. Среди всего происходящего вокруг случается,
вернее, случалось видеть сцены, просто восхитительные по
своей нелепости; в такие минуты видишь человечество во
всей его наготе.
Больше всего меня удручает то невероятное тупоумие,
которое одолеет нас потом. Всякая взаимная «приязнь»,
как сказал бы Монтень, теперь надолго утрачена !. Грядет
новый мир, в котором детей станут воспитывать в ненави-
сти к пруссакам. Милитаризм и самый отвратительный
позитивизм — вот отныне наш удел, разве что (поскольку
порох очищает воздух) мы выйдем из этой передряги более
сильными и здоровыми, чем были. Мне кажется, в недале-
ком будущем мы будем отомщены — наступит всеобщее
крушение.
...Прусская армия — механизм, работающий изуми-
тельно точно: но какое-нибудь непредвиденное обстоятель-
ство может вывести из строя любой механизм: достаточно
песчинки, чтобы пружина лопнула. Наш враг вооружен
наукой, но человеческие чувства, воодушевление, отчая-
ние — это тоже вид оружия, и с ним нельзя не считаться.
Победа должна достаться правому, а сейчас справедливость
на нашей стороне.
Да, ты прав, старина, мы расплачиваемся нынче за
ложь, в которой так долго жили, ибо все было фальшивым:
фальшивая армия, фальшивая политика, фальшивая лите-
ратура, фальшивый кредит, даже куртизанки — и те фаль-
шивые! Говорить правду — значило быть безнравствен-
ным. Персиньи всю прошлую зиму корил меня за
то, что у меня «нет идеала», и, возможно, говорил это
искренне.
...Ах, как мне унизительно чувствовать себя дикарем —
у меня сейчас сердце сухо, как камень! Ну, а засим обла-
чусь-ка я в свою военную форму и отправлюсь с дозором по
лесу Кантеле! 2 Представляешь себе, сколько сейчас обни-
щает народу? Все фабрики закрыты, и рабочие сидят без
работы и без хлеба: хороши мы будем зимой! И все же —
может быть, я безумец,— но что-то мне говорит, что мы
выкрутимся.
93
587. ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 13 ОКТЯБРЯ 1870.
К прошлому вторнику у нас было около трех сотен
неимущих. Что будет зимой? Какая чудовищная катастро-
фа! И во имя чего, ради какой цели? Кому от этого польза?
Какое злое и глупое животное — человек! И как горько
жить в подобные времена! Мы оказываемся в условиях,
которые считали немыслимыми, переживаем бедствия, ка-
кие испытывали люди в IV веке, когда варвары вторгались
в Италию.
В истории Франции еще никогда не было ничего более
трагического и более великого. Осада Парижа! 1 От одного
этого сочетания слов голова идет кругом, а сколько об этом
придется размышлять будущим поколениям! Ну да — ни-
чего! Вопреки всему, я не потерял еще надежды.
588.	КЛОДИЮСУ ПОПЛЕНУ. 28 ОКТЯБРЯ 1870.
Среда, в которой я живу, непереносима, сбежать отсюда
я не могу, ибо это было бы преступлением против моей
чести и против самого святого моего долга, и я доведен до
полнейшего отчаяния. Представляете, мне стоит большого
умственного напряжения набросать даже вот эти несколько
строк!
Другие устроены как-то иначе, чем я. Некоторые даже
нашу беду переносят довольно весело. Существуют готовые
фразы, которыми утешается толпа: «Ничего, Франция еще
воспрянет!», «К чему отчаиваться!», «Эта кара послужит
нам на пользу!» и т. д. и т. п. О, эта извечная пустая болтов-
ня!
Удручает меня, во-первых, человеческая жестокость
и скудоумие. Я сыт по горло всякими ужасами. Бельгий-
ские газеты небось вам о них ничего не сообщают. Не стану
вдаваться в подробности — к чему они вам? Во-вторых,
я убежден, что мы вступаем в отвратительный мир, где
люди, подобные нам, не будут иметь права на существова-
ние. В этом мире человек будет практичен и воинствен,
расчетлив, мелок, жалок, отвратителен. Жизнь сама по
себе — штука весьма безрадостная, и, не будь в ней того,
что ее хоть как-то скрашивает, она была бы просто непере-
носима. Что же будет, когда она станет холодной и убогой?
Того Парижа, который мы любили, уже не будет.
Моя мечта — уехать куда-нибудь из Франции, посе-
литься в такой стране, где тебя не вынуждают быть гражда-
94
нином, где ты не обязан слушать барабанный бой, голосо-
вать, участвовать во всяких комиссиях или жюри. Тьфу!
Тьфу! Провались они все!
Я не потерял веру в человечество вообще, но мне
кажется, что нашему племени пришел конец. Одного этого
достаточно, чтобы впасть в мрачность.
589.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 27 НОЯБРЯ 1870.
Не думаю, что во всей Франции найдется человек,
который был бы так подавлен, как я (все ведь зависит от
степени чувствительности). Я умираю от горя,— это не
слова,— и утешения меня только раздражают. Удручает
меня, во-первых, человеческая жестокость, во-вторых, уве-
ренность в том, что мы вступаем в эру тупоумия. Мы будем
практичными, воинственными, американоподобными и —
католиками, истыми католиками. Помяните мое слово!
Война с Пруссией завершает Французскую революцию
и разрушает ее !.
...Какое крушение! Какой полный провал! Какая страш-
ная беда! Какая мерзость! Можно ли еще перед лицом всего
происходящего верить в прогресс и цивилизацию? Чему же
тогда служит наука, если народ, который имеет стольких
ученых, совершает гнусности, достойные гуннов, и даже
хуже, ибо он-то действует хладнокровно, систематически
и обдуманно и ему не служат оправданием ни страсть, ни
голод.
590.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. РУАН, 18 ДЕКАБРЯ 1870.
И мы не знаем, когда все это кончится! Бедный Париж
пока держится. Но он падет в конце концов! И тогда Фран-
ция окончательно будет разгромлена и погибнет! А что
потом? Какое ждет нас будущее! Найдется немало софи-
стов, которые станут доказывать, что все к лучшему, что
«несчастье очищает». Нет, несчастье делает людей эгоиста-
ми, глупыми и злыми. Это неизбежно. Таков закон истории.
Но какой же насмешкой звучат теперь слова «человече-
ство», «прогресс», «цивилизация»! Ах, бедное дорогое мое
дитя, если бы только ты знала, каково это слышать — стук
их сабель по тротуару, ржание их лошадей! 1 Какой позор!
Какой позор!
95
591.	МАРИ РЕНЬЕ. ДЬЕПП, И МАРТА 1871.
Какое варварство! Какое возвращение вспять! Я отнюдь
не был сторонником идей прогресса и гуманизма1. Но все
равно, какие-то иллюзии у меня все же были. И я никак не
ожидал, что мне доведется быть свидетелем конца света.
А ведь это именно так! Мы присутствуем при конце латин-
ского мира. Прощай все, что мы любили! Язычество —
христианство — хамство — таковы три главные стадии в
развитии человечества. Не так-то весело оказаться совре-
менником последней из них. О, мы еще увидим, почем фунт
лиха. Желчь душит меня — этими словами все сказано.
592.	ЖОРЖ САНД. ДЬЕПП, И МАРТА 1871.
Эти офицеры, которые бьют зеркала, не снимая белых
перчаток, которые изучали санскрит, а теперь жадно набра-
сываются на шампанское, которые крадут у вас часы,
а затем посылают вам свою визитную карточку, эти воители
ради денег, эти цивилизованные дикари внушают мне
больший ужас, чем каннибалы. И ведь теперь все начнут им
подражать, все станут солдатами. В России их сейчас
четыре миллиона. Скоро вся Европа наденет мундир. Если
мы и возьмем реванш, он будет страшен по жестокости, и,
заметьте, думать будут лишь об одном: отомстить Герма-
нии. Любое правительство сможет теперь удержаться,
только спекулируя на этом желании. Убийство в широких
масштабах — вот что станет идеалом Франции, целью ее
усилий.
...Теперь следует ожидать новых проявлений лицеме-
рия — всяческой декламации о доблести, нападок на ис-
порченность нравов, строгости в одежде и т. п. Всеобщее
филистерство!
593.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 30 АПРЕЛЯ 1871.
В данный момент Париж бьется в приступе падучей !.
Это результат прилива крови, вызванного осадой. К тому
же Франция уже несколько лет жила в состоянии психиче-
ского расстройства. Успех «Лантерн» и Тропман были
явными симптомами заболевания 2. Это расстройство —
следствие гипертрофированного тупоумия, а тупоумие
родилось из непомерного бахвальства, ибо от вечного
вранья все превратились в идиотов. Было потеряно всякое
96
понятие о добре и зле, о прекрасном и уродливом. Вспомни-
те, что представляла собой критика последних лет. Разве
она делала различие между великим и смешным? Какое
неуважение ко всему! Какое невежество! Какой сумбур!
«Жареное ли, пареное ли — все одно!» И в то же время —
какое раболепство перед тем, что говорят сегодня, перед
«последней» модой!
Все было фальшивым: фальшивый реализм, фальшивая
армия, фальшивые кредиты, даже шлюхи — и те были
фальшивыми!
...И вся эта фальшь (которая, быть может, есть след-
ствие романтизма с его преобладанием страсти над формой
и вдохновения над правилами) 3 более всего проявлялась
в манере судить о вещах. Актрису хвалили за то, что она
хорошая мать. От искусства требовали нравственности, от
философии — общедоступности, от порока — соблюдения
приличий, от науки — умения «применяться к пониманию
народа».
594.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 3 МАЯ 1871.
Раз вы требуете у меня подробностей о моей теперешней
жизни — извольте: я в Круассе, один с матерью, которая
уже не в состоянии ходить и ужасно слабеет. Единственное
мое развлечение — лицезреть господ пруссаков, которые
временами прошагивают строем мимо моих окон, а един-
ственное занятие — мой «Святой Антоний», над которым
я работаю без устали. Это странное произведение помогает
мне отвлечься от мыслей о парижских ужасах. Когда мы
находим, что этот мир слишком плох, приходится искать
прибежища в другом. Старое выражение «искать утешение
в литературе» не просто словесный штамп.
...Г-жа Санд написала мне письмо, полное отчаяния.
Она обнаружила, что прежний кумир ее — пустышка, и ее
республиканская вера окончательно угасла 1.
595.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 22 МАЯ 1871.
Знаете, что больше всего меня пугает в ближайшем
будущем Франции? Надвигающаяся реакция. Не важно,
под каким именем она выступит, но будет она антилибе-
ральной. Страх перед социальной революцией толкнет нас
к консервативному режиму, неимоверной глупости.Ну, ни-
чего! Арест Рошфора меня даже на минуту развеселил \
4 Г. Флобер, т. 2
97
Хотя не его мне хотелось видеть наказанным, вернее, я пред-
почел бы, чтобы вкупе с его глупой особой захлебнулись
в грязи все те кретины, что млели от восторга перед его
«стилем» 2. Когда я думаю о чудовищной глупости моей
родины, я невольно спрашиваю себя: а достаточно ли она
наказана?..
596.	ШАРЛЮ ЛАПЬЕРУ. КРУАССЕ, 27 МАЯ 1871.
Пишу это вам одному, а потому без всякого стеснения
выскажу все, что у меня на сердце.
Ваша газета, мне кажется, «катится по наклонной
плоскости», и притом так быстро, что сегодняшний номер
уже окончательно меня возмутил *.
То, что пишется там о Гюго, переходит все границы.
«Франция полагала, будто может числить его среди силь-
нейших своих талантов». Это «полагала» — просто велико-
лепно! Это должно означать, говоря человеческим языком:
«Прежде у нас не было вкуса, но революции просветили
нас по части искусства, и теперь нам совершенно ясно, что
он не более как поэтический шут гороховый, который обла-
дал талантом наживать себе капиталы... с помощью звон-
ких фраз и невероятных эпитетов». А ну-ка, попробуйте,
создайте что-либо подобное, голубчики! Шутники вы там,
на улице Сент-Этьен-де-Тоннелье 2, как я погляжу!
Но ведь Прудон еще до этого изрек: «Чтобы быть
лодочником на Роне, требуется больше таланта, чем для
того, чтобы написать «Восточные мотивы» 3, а Огюстина
Броан всю зиму 1853 года доказывала в «Фигаро», что
у вышеупомянутого Гюго никогда не было ни малейшего
таланта. Не стоит подражать ни этому шуту, ни этой шлю-
хе. В интересах общественного порядка и ради укрепления
нравственности следовало бы прежде всего стараться гово-
рить лишь о том, что знаешь. Надо уметь выбирать оружие.
Не будем действовать на руку нашим противникам! И коли
вам захочется осудить великого поэта как человека, не
ополчайтесь на него как на поэта, иначе все, кто понимает
в поэзии, от вас отвернутся.
...Одним словом, дорогой Лапьер, я в ужасе от надвига-
ющейся реакции. Сами того не замечая, вы издали протяги-
ваете ей руку.
...Однако хватит о литературе, я увлекся, уж простите
меня! Но, как старый романтик, я очень уж расстроился
сегодня из-за вашей газеты. Несуразный поступок папаши
Гюго и без того меня огорчает, зачем же еще оскорблять его
98
поэтический гений. Когда наши учителя теряют свое досто-
инство, следует вести себя подобно сыновьям Ноя и при-
крывать их срамоту. Сохраним уважение хотя бы к тому, что
было великим. Не будем умножать наши утраты.
597.	МАРИ РЕНЬЕ. КРУАССЕ, И ИЮНЯ 1871.
Пытаюсь снова приняться за «Святого Антония», дабы
забыть о своих современниках. Что касается издания этой
книги, подзаголовком которой можно было бы поставить:
«Предел безумия», то об этом я, слава богу, и не помышляю.
Сейчас больше чем когда-либо нужно думать о том, чтобы
творить Искусство для себя, себя одного. Закрыть дверь
изнутри и никого не видеть.
598.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 17 ИЮНЯ 1871.
Так решено, дорогой друг! Жду вас сюда с большим
нетерпением между 15 и 20 августа 1. Время для меня
вполне удобное. Впрочем, для меня любое время удобно,
только бы вас увидеть.
Должно быть, я кажусь вам очень глупым с этой моей
ненавистью к Пруссии 2. Но более всего я ненавижу ее вот
за что: она вселила в меня чувства, которые подобали бы
нецивилизованному варвару XII века. Но что с этим поде-
лаешь? Разве в другую эпоху образованные люди, ученые,
могли бы вести себя как дикари?
Я провел в Париже всю последнюю неделю. Есть в нем
нечто еще более грустное, чем развалины,— это умствен-
ное состояние его жителей. Оно колеблется между крети-
низмом и буйным помешательством. Я нисколько не пре-
увеличиваю.
Ах, как бы я хотел не думать больше о Франции, о своих
современниках, о человечестве! Меня тошнит от отвраще-
ния ко всему этому. Я удручен беспредельно, и с тех пор,
как вновь увидел Париж, мне трудно работать.
599.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 1 АВГУСТА 1871.
Сколько мне нужно рассказать вам, дорогой друг! Как
я рад буду вас видеть! Как мне хочется прочесть вам пер-
вую часть моего «Святого Антония»!
4*
99
600.	ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. ПАРИЖ, 8 АВГУСТА 1871.
Что касается литературы, мой милый, то Маньяр и
Гюстав Лафарг снова процветают, и ставится какая-то
феерия господина Клервиля. Колонну низвергли 1, Париж
сожгли, но Вильмессан неистребим, и глупость человече-
ская бессмертна.
А я, старина, по-прежнему, словно ничего и не было,
делаю выписки для своего «Святого Антония», которого
твердо решил не печатать, когда он будет закончен. Поэто-
му пишу свободно все, что мне вздумается.
601.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 21 АВГУСТА 1871.
Нет, дорогой друг, я на вас не сержусь, но ужасно
разочарован — ведь я так твердо рассчитывал на нашу
встречу! Прощаю вас при условии, что в октябре вы подари-
те мне несколько дней \
Одна мысль о том, что этой зимой я буду иметь возмож-
ность вволю общаться с вами, радует меня, как радовал бы
в пустыне вид оазиса. Сравнение очень точное. Если бы вы
только знали, до чего я одинок! С кем теперь поговоришь?
Кто, скажите, в нашей жалкой стране еще «занимается
литературой»? Может быть, один-единственный человек —
это я, обломок исчезнувшего мира, ископаемое эпохи
романтизма. Вы возродите меня, вы облегчите мне жизнь.
602.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 6 СЕНТЯБРЯ 1871.
Сейчас все боги произносят у меня предсмертные речи.
Подзаголовок моей книжицы мог бы быть такой: «Предел
безумия». А печатание в моем сознании отступает все
дальше и дальше. К чему печататься? Кого нынче интере-
сует искусство? Я занимаюсь литературой для себя, по-
добно какому-нибудь буржуа, который у себя на чердаке
вытачивает кольца для салфеток. Вы скажете, что лучше
все-таки приносить пользу? Но как? Как заставить людей
себя слушать?
Тургенев написал мне, что собирается в октябре обосно-
ваться в Париже на всю зиму. Будет с кем поговорить.
Потому что я больше не в состоянии разговаривать с кем бы
то ни было о чем бы то ни было.
100
603.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 6 СЕНТЯБРЯ 1871.
Чуть было не забыл поблагодарить вас за ваше послед-
нее письмо, такое милое и доброе. И я был очень тронут
вашими сетованиями, дорогая моя принцесса. «Мир спа-
сется единым праведником» 1,— сказано в Писании. Ну,
а я скажу так: пока существует на свете хоть один такой
уголок, как ваш, не все еще потеряно. Сохраним же наше
сердце и наш ум, будем неусыпно оберегать пламя, дабы не
погас священный огонь. Больше чем когда-либо чувствую
я теперь потребность жить в особом мире, на самом верху
башни из слоновой кости, высоко над грязью, в которой
барахтается большая часть человечества.
604.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 6 ОКТЯБРЯ 1871.
Моя жизнь не столь мучительна, как ваша, однако
радостной ее никак не назовешь. Единственное мое развле-
чение состоит в том, что я вывожу, вернее, выволакиваю
свою мать на прогулку в сад. За десять месяцев война
состарила ее на сто лет. Очень грустно присутствовать при
угасании тех, кого любишь, видеть, как иссякают их силы,
как слабеет их разум.
Чтобы забыть обо всем, я, как одержимый, погрузился
в работу над «Святым Антонием» и довел себя до сладост-
ного состояния невероятного умственного возбуждения.
Вот уже месяц, как я сплю не более пяти часов в сутки.
Никогда еще мой «котелок» не доходил до такого бурного
кипения, как сейчас. Это — реакция на отупение, до кото-
рого довело меня участие в Национальной обороне. Кстати,
по-моему, люди весьма несправедливы по отношению к ны-
нешнему Национальному собранию. Меня так вполне
устраивает то, что там происходит. В первый раз мы видим
правительство без философствования, без программы, без
знамени, без принципов, словом, безо всякой болтовни. То,
что оно временное, меня как раз успокаивает и обнадежива-
ет. Столько преступлений было совершено во имя идеала
в политике, что теперь надолго следует ограничиться одним
«сбережением имущества» 1.
605.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, ОКТЯБРЬ 1871.
Еще никогда в жизни, мой дорогой, мой добрый мэтр, вы
не представляли большего доказательства вашего непости-
жимого простодушия. Да неужто вы в самом деле считаете,
101
что обидели меня? На первой вашей странице вы словно
просите извинения. Я очень смеялся. Мне вы можете гово-
рить все, решительно все, что вам угодно. Ваши тумаки
доставят мне только удовольствие \
...Итак, вернемся к нашему разговору. Я снова упорно
возвращаюсь к вопросу о Справедливости 2. Взгляните,
каким гонениям ее повсюду подвергают. Разве современная
критика не отказалась от Искусства ради Истории? Внут-
ренняя ценность произведения в глазах школы Сент-Бева
и Тэна не имеет значения 3. В расчет принимается все,
кроме таланта писателя. Отсюда это бесконечное обсужде-
ние во всяких газетках личности писателя, его биографии,
всякого рода памфлеты и проч. Итог — неуважение к пуб-
лике.
То же самое творится и в театре. Пьеса как таковая
никого не волнует. Важно лишь, какую идею она пропове-
дует. Наш друг Дюма алчет славы Лакордера или, скорее,
Равиньяна! Запретить высоко задирать юбки стало его
навязчивой идеей 4. Недалеко же мы ушли, если вся нрав-
ственность состоит в том, чтобы женщины воздерживались
от адюльтера, а мужчины не позволяли себе воровать!
Короче говоря, главную несправедливость совершает та
литература, которая не заботится об эстетической стороне,
каковая есть высшая Справедливость. Романтикам еще
придется держать ответ за свою безнравственную чувстви-
тельность, за свое новомодное христианство, которое хуже
старого. Вспомните-ка стихотворение из «Легенды веков»,
в котором некий султан оказывается спасенным за то, что
однажды пожалел свинью; все та же история о добром
разбойнике, получившем благословение потому, что он
раскаялся 5. Раскаяться — дело хорошее, но лучше бы не
делать зла. Эта школа всеобщего оправдания привела нас
к тому, что мы перестали видеть разницу между мерзавцем
и честным человеком. Однажды, вспылив, я при свидетелях
попросил у Сент-Бева, чтобы он проявлял к Бальзаку
такую же снисходительность, как по отношению к Жюлю
Леконту. В ответ он высмеял меня как дурака. Вот к чему
приводит широта взглядов..
606.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 14 НОЯБРЯ 1871.
Все наше несчастье состоит в одном — в Глупости. Она
всеобща и грандиозна. Когда говорят об отупении народ-
ных масс, говорят нечто несправедливое и неточное. Я при-
102
нудил себя прочитать все политические заявления канди-
датов в генеральный совет Нижней Сены. Их было не менее
шести десятков, высказанных, выблеванных людьми,
составляющими цвет буржуазии,— богатыми, респекта-
бельными и пр. и пр. Так вот, сомневаюсь, чтобы в стране
кафров можно было обнаружить более подлых ослов, чем
эти.
Вывод: нужно просвещать просвещенные слои обще-
ства. Начинать надо с головы, она — самое больное
место, — а остальное пойдет само собой 1.
607.	ЭМИЛЮ ЗОЛЯ. ПАРИЖ, 1 ДЕКАБРЯ 1871.
Только что кончил читать вашу книгу, жестокую и
прекрасную 1. И сейчас еще я под ее впечатлением. Это
сильно. Очень сильно!
Недоволен я только предисловием. На мой взгляд, оно
портит ваше произведение, такое беспристрастное и возвы-
шенное. В этом предисловии вы открываете читателю свой
секрет, а это слишком наивно, и высказываете собственное
мнение, на что, согласно моим литературным убеждениям,
романист не имеет права 2.
Вот и все мои возражения.
Но у вас недюжинный талант, и вы — молодец!
Сообщите запиской, когда можно будет навестить вас,
чтобы нам не спеша побеседовать о вашей книжке.
608.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 23 ЯНВАРЯ 1872.
Сегодня я снова принялся за чтение всякой метафизики
для «Святого Антония». В ближайшую субботу буду читать
из него Тургеневу около ста тридцати страниц — все, что
уже готово. Ах, почему вас не будет с нами!
609.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 28 ЯНВАРЯ 1872.
Вчера провел чудесный день с Тургеневым, которому
прочитал все написанные мною сто пятнадцать страниц
«Святого Антония» 1. После сего я ему прочел еще чуть ли
не половину «Последних песен» 2. Какой это слушатель!
И какой критик! Он поразил меня глубиной и точностью
суждений. Ах, если бы все те, кто берется судить о книгах,
103
могли его послушать! Какой бы это был для них урок!
Ничто не ускользает от него. Прослушав стихотворение
в сто строк, он помнит, где в нем встретился слабый эпитет;
он дал мне по поводу некоторых деталей в «Святом Анто-
нии» два или три просто превосходных совета.
...Вы, как видно, считаете меня вовсе глупым, если
полагаете, что я стану осуждать вас за ваш букварь; 3 у ме-
ня достаточно философский ум, чтобы понимать, что
подобное занятие — вещь весьма серьезная.
Нет ничего более важного в критике, чем метод, ибо это
он дает нам способность творить.
610.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, ФЕВРАЛЬ 1872.
Могли бы вы написать для «Тан» статью о «Последних
песнях»? Вы бы чрезвычайно меня этим обязали L Вот так-
то.
Всю последнюю неделю я прохворал. Горло у меня бы-
ло в ужасном состоянии. Но я много спал — и теперь
уже на ногах. И снова начал читать для «Святого Анто-
ния».
...Мне думается, что о «Последних песнях» можно
написать прекрасную статью, некое надгробное слово поэ-
зии. Поэзия не погибнет, но начинается ее затмение,
которое будет длительным; мы входим во тьму.
Подумайте, придется ли вам по душе такая статья,
и черкните мне несколько слов в ответ.
611.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 22 ИЛИ 29 ФЕВРАЛЯ 1872.
Постарайтесь раздобыть «Тартарена из Тараскона»
Альфонса Доде \ Он заставит вас посмеяться. Это премило.
В Доде несомненно есть подлинная комическая жилка.
612.	АЛЬФОНСУ ДОДЕ. ПАРИЖ, МАРТ 1872.
Да это просто шедевр!
У меня невольно вырвалось это слово, и я настаиваю на
нем.
Я начал «Тартарена» в воскресенье около полуночи,
к половине третьего я его уже кончил. Все, решительно все
меня веселило; несколько раз я принимался хохотать во все
104
горло. Ваша выдумка с верблюдом — просто чудо; 1 эпизод
прекрасно написан и «венчает все здание».
Тартарен на минарете, изрыгающий хулу на Восток,—
это великолепно! 2
Словом, ваша маленькая книжечка кажется мне про-
изведением большой ценности. Таково мое мнение.
613.	ЖОРЖ САНД. НАЧАЛО МАРТА 1872.
Нет! Я вовсе не люблю литературу больше всего на
свете, я недостаточно ясно выразился в последнем письме
Говорил я это лишь применительно к развлечениям. Не
такой я сухарь, чтобы предпочитать фразы живым суще-
ствам. Чем дальше, тем я становлюсь более ранимым. Но
основа у меня прочная, и машина продолжает работать.
К тому же после Прусской войны ничего худшего с нами
уже не может случиться.
...Я почти закончил общий план последней части «Свя-
того Антония». Спешу начать ее писать. Слишком долго
я ничего не писал. Я стосковался по стилю.
614.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 31 МАРТА 1872.
Десять дней тому назад у меня было бурное объяснение
с достопочтенным Мишелем Леви. Хорош гусь, оказыва-
ется! 1 Он прямо мне в лицо отрекся от данного слова.
...Речь шла о «Последних песнях». Знаете, сколько
останется наследнику Буйе... от «Айссе» и «Последних
песен» вместе взятых? После всех расчетов ему еще при-
дется доплатить четыреста франков! Не буду докучать вам
подробностями, но дело обстоит именно так. Вот так на-
граждается добродетель. Но, будь это иначе, она бы не была
добродетелью.
От этой последней истории с Леви я обессилел, словно
от слишком сильного кровопускания. Унизительно, когда
тебя постигает неудача и когда вот так, впустую, потратишь
свое сердце, свой ум, нервы, силы и время,— выдыхаешься
и чувствуешь себя просто раздавленным.
Мой бедный Буйе хорошо сделал, что умер: невеселое
нынче время.
А я теперь решил твердо не печататься еще долгие годы
и только ради того, чтобы не иметь «дел», чтобы избавиться
от всяких отношений с издателями, типографиями, газета-
ми, а главное, чтобы со мной не говорили о деньгах.
105
Моя неспособность к подобного рода делам постепенно
принимает какие-то ужасающие размеры. Почему я прихо-
жу в такое бешенство от одного только вида счета? Это
граничит с безумием.
...Только бы не постигла меня неудача еще и со «Свя-
тым Антонием»! Я возьмусь за него через недельку, когда
покончу с Кантом и Гегелем. Эти два великих человека, как
и прежде, действуют на меня отупляюще, и как только
я расстаюсь с этой компанией, я с жадностью бросаюсь
к моему старому, трижды великому Спинозе 2. Вот это —
гений! Какое произведение — «Этика»!
615.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, АПРЕЛЬ 1872.
Я снова принялся за работу, ибо жизнь становится
терпимой лишь тогда, когда забываешь о собственной
жалкой особе.
Я еще долго не буду знать, на какие средства мне
предстоит жить. Дело в том, что унаследованное нами
состояние заключается в недвижимости и, чтобы произве-
сти раздел, нужно все продать
Как бы ни повернулось дело, свое жилье в Круассе
я сохраню. Это будет моим убежищем, а может быть, и
единственным моим жилищем. В Париж меня уже не
тянет. Еще немного, и у меня совсем не останется там
Друзей.
...Знаете ли вы, что бедный мой Тео очень болен? Он
гибнет от тоски и от нужды! Некому уже говорить с ним на
его языке. Мы теперь словно какие-то ископаемые, еще
существующие, но затерявшиеся среди нового мира.
616.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 15 МАЯ 1872.
Да, «Грозный год» я прочел Кое-что там превосходно,
однако я не испытываю потребности эту книгу перечиты-
вать. Она недостаточно насыщенна. Но это неважно! Зато
какие еще могучие челюсти у этого старого льва! Он умеет
ненавидеть — достоинство, которого так не хватает моему
другу Жорж Санд 2. Но какая жалость, что он неспособен
достаточно отчетливо отличать правду от неправды! Гово-
рил ли я вам, что несколько раз виделся с ним прошлой
зимой и даже обедал у него? По-моему, это просто очарова-
тельный старик и, разумеется, совершенно иной, чем его
себе представляют.
106
617.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 5 ИЮНЯ 1872.
Вот мои планы на лето.
На будущей неделе еду в Париж. 23-го буду в Вандоме
на открытии памятника Ронсару \ Меня пригласил та-
мошний мэр, и я поеду, погляжу на город, где еще помнят
о литературе. Я даже подумал было сочинить по этому
поводу речь, чтобы произнести ее под открытым небом,
перед народом!!! Это был бы подходящий случай обру-
гать хамство и восславить все то, что нам дорого. Но
нет, у меня не хватит духу написать это надлежащим
образом.
В июле я, вероятно, повезу свою племянницу в Лю-
шон 2, поскольку муж ее поехать с нею не сможет. Так что
нам с вами не увидеться раньше середины августа. К этому
времени я буду уже в Париже и надеюсь привезти вас сюда,
чтобы немного поводить по окрестностям и прочитать вам
конец «Святого Антония», который начинает мне надое-
дать, а главное — тревожит меня. Боюсь, как бы это не
показалось слишком высокопарным.
Мои «дела» безмерно меня тяготят. Мне легче дать себя
обобрать до нитки, чем защищаться,— не из равнодушия
к деньгам, а от скуки, от чувства бессилия. Когда дело
доходит до денежных вопросов, меня охватывает какое-то
бешеное отвращение, близкое к безумию. В самом деле,
говорю совершенно серьезно!
Среди всех этих мерзостей я вспомнил вас, и вот в связи
с чем: в завещании моего отца обнаружились четырнадцать
тысяч франков, предназначавшихся вашему другу, — сум-
ма, о существовании которой я не имел понятия и которую
присвоил себе некий милый родственник, занимавший-
ся нашими делами. И мне тотчас же пришла в голову
мысль о поездке в Россию: небольшой излишек денег
позволил бы мне погулять там вместе с вами. Но сда-
ется мне, что ни одного лиара из этих денег мне не
видать.
Ах, дорогой мой друг, как бы мне хотелось растянуться
рядом с вами на каком-нибудь вашем огромном стоге сена!
Это благотворно подействовало бы на мое скверное, необы-
чайно вялое состояние, вдохнуло бы в меня бодрость.
Перечитываю отдельные места из Плутарха. Что еще я де-
лаю? А больше ничего.
107
618.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 5 ИЮНЯ 1872.
Вы пишете мне о Гонкуре, что любите его. У вас есть
для этого все основания! Я не знаю лучшего человека,
натуры более тонкой.
Настоящий аристократ, это сейчас такая редкость
619.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 5 ИЮНЯ 1872.
Я буду жить теперь в полном одиночестве: за последние
три года поумирали все близкие мои друзья. У меня не
осталось никого, с кем бы я мог поговорить. Через несколь-
ко дней увижусь с г-жой Санд, которую не видел с зимы
1870 года.
Несмотря на все мои горести, заканчиваю «Святого
Антония». Это — труд всей моей жизни, ведь задумал я его
еще в 1845 году, в Генуе, увидев картину Брейгеля, и с тех
пор никогда не переставал думать о нем и читать все, что
имеет к этому отношение.
Но мне так опротивели издатели и газеты, что я сейчас
не стану публиковать его. Подожду лучших времен. А если
они никогда не настанут, заранее готов не огорчаться по
этому поводу. Искусством нужно заниматься для себя, а не
для публики. Если бы не моя мать и не бедняга Буйе, я бы
никогда не напечатал «Госпожу Бовари». В этом отноше-
нии я меньше всего литератор.
Что вы читаете? Чем заняты ваши мысли? Что бы ни
случилось с нами, мы обязаны работать — это средство не
чувствовать бремя жизни. Стоицизм есть гигиена.
620.	ЛЕОНИ БРЕНН. ПАРИЖ, ИЮНЬ 1872.
Я должен извиниться перед вами и всей компанией за
то, что весь вчерашний вечер был невыносимо груб
...Впредь вам наука: не водить меня в подобные места!
Я отнюдь не враг «веселого времяпрепровождения»,
как говорит Прюдом, но когда я вижу, как власть пропис-
ных истин простирается туда, где должна царить лишь
фантазия, я прихожу в ярость. Театр «Буфф» полагается
считать забавным, вот они и считают забавным все, что бы
там ни показывали.
Почему мы всегда так снисходительны к посредственно-
му?
108
Короче говоря, я был в таком состоянии, что пешком
дошагал до самых ворот Сен-Мартен и потом всю ночь не
сомкнул глаз. Безмерная тупость нашего времени приводит
меня в бешенство. Подобно Марату, я становлюсь затворни-
ком. Свяжите меня! Я кусаюсь!
621.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 1 ИЮЛЯ 1872.
Я кончил «Святого Антония»! Слава богу! Собираюсь
доделать одну пьесу Буйе, тема это благодарная \ Потом
примусь за современный роман — он явится прямой проти-
воположностью «Святому Антонию» и будет притязать
на комизм 2. Работа — годика на два-три, по меньшей
мере.
622.	ЖОРЖ САНД. БАНЬЕР-ДЕ-ЛЮШОН, 12 ИЮЛЯ 1872.
Только что прочитал «Пиквика» Диккенса \ Знаете вы
эту книгу? Там есть просто превосходные куски, но какая
несовершенная композиция! Все английские писатели та-
ковы. У всех у них, кроме Вальтера Скотта, нет никакого
плана. Для нас, латинян, это непереносимо.
...Собираюсь начать новую книжицу, которая потребует
от меня многих месяцев предварительного чтения, но не
хочу разоряться на покупку книг. Не знаете ли вы в Пари-
же какого-нибудь книготорговца, который мог бы посылать
мне на время в пользование все нужные книги по моим
указаниям?
623.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. БАНЬЕР-ДЕ-ЛЮШОН, 5 АВГУСТА 1872.
Мне нужно прочитать вам конец «Святого Антония»,
который, боюсь, у меня не получился, и побеседовать с ва-
ми о множестве разных вещей. И у меня тоже неважно идет
работа. Я «оскудел», как говорят мистики; «божественная
благодать» на меня не снисходит.
В Париже спокойно не поговоришь. Мешает уличный
шум и соседство Посторонних. Приезжайте же ко мне,
в мою хижину. Мы будем там совсем одни и наговоримся
вволю.
109
624.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 19 АВГУСТА 1872.
Все вокруг до того мне опротивело, что печататься
я сейчас не хочу. К чему? Зачем? Собираюсь начать новую
книгу \ которая отнимет у меня несколько лет. Если, когда
я ее закончу, времена будут более благоприятными, я выпу-
щу ее в свет вместе со «Святым Антонием». Это будет
история тех самых двух чудаков-переписчиков, которые
кропают некую шутовскую критическую энциклопедию.
Вы, наверно, представляете ее себе. Мне придется для этого
изучать множество вещей, которых я не знаю,— химию,
медицину, агрономию! Сейчас погрузился в медицину. Да,
поистине, нужно быть архибезумцем, буйно помешанным,
чтобы взяться за подобную книгу. Ничего не поделаешь.
Положимся на волю божью.
Но окажись моя книга даже шедевром (и особенно
в этом случае), никогда ей не видеть такого успеха, как
«Мужчина-женщина» 2. Ах, я просто упиваюсь всем этим
смрадом. Такое навсегда может отбить вкус к адюльтеру...
Что за плоские банальности! Какое полное невежество!
А Жирарден-то уж и рот разинул! 3 А г-жа ***, которая
привыкла разевать нечто совсем другое,— и она туда же!
По-моему, нет ничего смешнее, чем эти рогоносцы, покры-
вающие позолотой собственные рога и выставляющие их
напоказ публике! Но прошу прощения! Кажется, я загово-
рил слишком грубым языком.
...Пока я был в Люшоне (где выполнял роль дуэньи при
моей племяннице, которую ее муж не мог сопровождать),
я читал — угадайте-ка что? Пиго-Лебрена и Поль де Ко-
ка! 4 Чтение это погрузило меня в ужасающую печаль. Что
есть литературная слава? Вольтер был прав: жизнь —
глупая шутка 5. Да, очень глупая и не очень-то забавная.
625.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 22 АВГУСТА 1872.
Сегодня я гулял по саду — было чудесное и грустное
время дня — и читал всякие медицинские премудрости,
так как уже начал серьезную подготовку к «Бувару и Пе-
кюше». Признаюсь тебе, что план, который я перечитал
вчера после обеда, показался мне великолепным, но само по
себе предприятие — огромным и пугающим. Ты, конечно,
мало что могла понять из того, что я тебе об этом рассказы-
вал, и, когда я снова перечитал четыре странички своего
плана, я даже пожалел, что говорил с тобой об этом.
110
626.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 13 СЕНТЯБРЯ 1872.
Мне бы очень хотелось сопровождать вас, дорогой друг,
и вместе с вами съездить в Ноан но я вынужден вернуть-
ся в Круассе.
Жду вас там между 10 и 12 октября, как вы мне обеща-
ли. Устройте свои дела так, чтобы пробыть у меня подоль-
ше. Мне очень нужно подробно изложить вам план одной
книги 2, а кроме того, просто вас видеть и побеседовать
с вами о тысяче вещей.
Вернусь я в Круассе к 20-му числу и после этого уже не
двинусь с места.
...Что за упоительная литература — «Мужчина-женщи-
на» ! 3 О!..
627.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 5 ОКТЯБРЯ 1872.
Мое (душевное состояние) в настоящее время довольно
сносно, ибо я обдумываю одно произведение, в котором
собираюсь излить свой гнев. Да, я избавлюсь наконец от
того, что душит меня, я изрыгну на своих современников
все то отвращение, которое они мне внушают, пусть даже
при этом лопнет моя грудная клетка; книга будет обширна
и сокрушительна.
628.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 25 ОКТЯБРЯ 1872.
Ты права! Смерть моего бедного старого Тео, хоть и не
была неожиданной, совсем пришибла меня \ и вчера я про-
вел день, которого не забуду. Новость эту я узнал утром из
телеграммы, запечатанной в конверт и отправленной обыч-
ным письмом, так что о смерти моего старого друга мне
стало известно в те самые минуты, когда его хоронили.
Еще до того у меня было назначено свидание с Кодро-
ном и дамами Лапьер, так что я все же поехал в Руан, чтобы
не позволить себе расчувствоваться... Я прошел пешком
через весь город и встретил по дороге трех или четырех
знакомых руанцев. От их пошлости, их сюртуков, их шляп,
от того, что они говорили, у меня к горлу подступала тош-
нота и в то же время хотелось плакать! Никогда еще с тех
пор, как я живу на свете, отвращение к людям не душило
меня до такой степени! Я не переставал думать о том, как
любил искусство бедный мой Тео, и было такое чувство,
111
будто меня засасывает болото нечистот. Ведь умер он,
я уверен в этом, от многолетнего удушья, вызванного совре-
менным скудоумием.
629.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 28 ОКТЯБРЯ 1872.
Да, слишком много, слишком много смертей, и одна за
другой!.. Я никогда особенно не дорожил жизнью, но те-
перь мало-помалу рвутся все нити, привязывавшие меня
к ней, и скоро их совсем уже не останется. Бедный, дорогой
Тео! Вот кто был лучшим в нашей компании. Большой
эрудит, большой поэт, большое сердце! Он очень вас любил,
принцесса, и вы не зря сожалеете о нем!
Он умер от чувства отвращения к современности; его
убило 4 сентября. Этот день, и в самом деле самый черный
в истории Франции, положил начало такому порядку ве-
щей, при котором людям, подобным Тео, делать нечего !.
С самого четверга я неотступно думаю о нем, я и подавлен,
и взбешен одновременно. Он был самым старым из близких
моих друзей, я уважал его как художника и любил как
брата. Я не жалею его. Я завидую ему.
...Меня бы огорчило, если бы его похоронили не по
католическому обряду, ведь милейший Тео в глубине души
был таким же истым католиком, как испанец XII века.
В таких делах надлежит уважать взгляды покойного;
нужно насколько возможно поступать в соответствии с об-
разом его мыслей. Вот почему, если бы мне пришлось
произносить надгробное слово над могилой Тео, я сказал
бы, от чего он умер. Я выступил бы от его имени против
Лавочников и Проходимцев. Его убило постоянно сдер-
живаемое негодование. Я бы выплеснул наружу час-
тицу этого негодования. Речь Дюма показалась мне
пристойной, не более того; в ней не чувствовалось вол-
нения.
Я получил нынче утром очень душевное письмо от г-жи
Санд в связи со смертью нашего друга, попутно она надава-
ла мне множество разных советов 2. Признаюсь вам, что это
ее неизменное благоприятно всего на свете, ее благоразу-
мие, если хотите, иной раз действует мне на нервы. В ответ
собираюсь хорошенько изругать демократию — хоть душу
отведу.
112
630. ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, 28 ОКТЯБРЯ 1872.
Да, Тео я не жалею; напротив, глубоко завидую ему.
Почему не гнию я вместо него! Мы получаем столько удо-
вольствия, живя в сем грешном (поистине грешном!) мире,
что уж лучше убраться из него восвояси как можно скорее.
4 сентября положило начало порядку вещей, который
к нам никакого отношения не имеет. Мы — лишние. Нас
ненавидят и нас презирают, говоря по правде. А раз так —
счастливо оставаться!
Но прежде чем подохнуть, или, вернее, в ожидании сего
момента, хочу «вытошнить» клокочущую во мне желчь.
Вот я и накапливаю свою блевотину. Она будет обильной
и горькой, уж поверь мне.
Бедный, бедный дорогой Тео! Вот от этого (от омерзе-
ния к современной грязи) он ведь и умер. Это был большой
знаток литературы и большой поэт! Да, сударь, и почище
молодого Альфреда де Мюссе! — даже если бы он не напи-
сал ничего, кроме «Змеиной норы» !.
631.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 28 ОКТЯБРЯ 1872.
Вы догадались, дорогой мэтр, что на меня нахлынул
новый, еще более сильный приступ горя, и написали мне
такое доброе и теплое письмо !. Спасибо! Обнимаю вас еще
крепче, чем всегда!
Хоть она не была неожиданной, смерть бедняги Тео
причинила мне глубокую боль. Ушел последний из моих
близких друзей. Он замыкает список ушедших. С кем
я теперь смогу встречаться, когда приеду в Париж? С кем
буду говорить о том, что меня интересует? Я знаю людей
мыслящих (по крайней мере тех, кого так называют), но
где найти художника?
...Как я оплакиваю его! Мне бесконечно не хватает его
и Буйе, ничто не может заменить их! И потом, он был таким
добрым и, что бы ни говорили, таким простодушным! Со
временем люди поймут (если только когда-нибудь вновь
станут интересоваться литературой), что это был большой
поэт. А пока он — писатель совершенно неизвестный 2. Так
же неизвестен и Пьер Корнель! 3
У него было два предмета ненависти: в молодости он
ненавидел лавочников, эта ненависть вскормила его талант;
в зрелом возрасте он ненавидел проходимцев, и эта нена-
висть убила его. Он умер от потаенного, сдерживаемого
ИЗ
гнева, от бессильной ярости, от невозможности высказать
то, что думает. Его притесняли Жирарден, Фульд, Даллоз
и Третья Республика. Я говорю вам это, потому что был
свидетелем чудовищных вещей и потому что я, быть может,
единственный человек, с кем он был до конца откровенен.
Ему не хватало того, что является в жизни самым главным
и для самого себя, и для других, — характера. То, что он не
попал в Академию, было для него ужасным горем 4. Какая
слабость! Как мало надо уважать себя для этого! Впрочем,
стремление ко всякого рода почестям кажется мне проявле-
нием непостижимого самоумаления.
Я не был на его похоронах по вине Катюля Мендеса,
который слишком поздно послал мне телеграмму. Там было
множество народу. Куча прохвостов и шутов, собравшихся,
как обычно, чтобы сделать себе на этом рекламу, и сегодня,
в понедельник, день театральных фельетонов, в газетах
должно быть много сообщений по этому поводу; будет им
о чем писать.
632.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ОКТЯБРЬ 1872.
Как мне вас жаль, бедный дорогой мой друг. Я ничего
не знал о вашей болезни, но и без того у меня были все
основания грустить. Смерть моего старого Тео совершенно
раздавила меня. Вот уже три года, как все мои друзья без
конца умирают один за другим! У меня теперь на всем
свете остался один-единственный человек, с кем я могу
поговорить, это вы. Так что уж лечитесь хорошенько и не
покидайте меня, как они.
Тео умер, отравленный современной вонючей мерзо-
стью. Людям, которые, подобно ему, не могут быть никем,
кроме как художниками, нечего делать в обществе, где
господствует чернь \ Именно это я и ответил вчера госпоже
Санд, которая очень добра, но чересчур уж добра, чересчур
благоприятственна ко всему и чересчур пропитана демо-
кратизмом и Евангелием.
А я такой же, как вы, хотя у меня нет подагры; жизнь до
ужаса мне опостылела. Вольтер назвал ее жестокой шут-
кой 2. Я нахожу, что она слишком жестока и недостаточно
забавна, и стараюсь, как могу, обмануть ее: читаю по де-
вять-десять часов в день. И все же недурно бы время от
времени немного развлечься. Но чем?
Ваш приезд, на который я так надеялся, должен был
стать для меня изысканнейшим развлечением, больше того,
подобием счастья, и, уже разумеется, единственным
114
счастливым событием моей жизни за весь этот год. И вот —
хлоп! Вы прикованы к постели и терпите адские муки!
Я появлюсь в Париже в начале декабря. Сообщите мне
оттуда о ваших делах, а если будете в состоянии прие-
хать — приезжайте, будете всегда желанным, дорогим
гостем.
633.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 9 НОЯБРЯ 1872.
Я продолжаю читать и делать записи для «Бувара
и Пекюше», которые начинают вырисовываться предо
мною все отчетливее. Но за какую работу я взялся! С ума
сойти!
634.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 13 НОЯБРЯ 1872.
Ваше последнее письмо меня растрогало, мой милый
Тургенев !. Спасибо за дружеские увещевания. Но увы!
Мой недуг, боюсь, неизлечим. Помимо собственных горе-
стей (за последние три года умерли почти все, кого я лю-
бил), меня угнетает состояние общества. Да, представьте
себе. Может быть, это и глупо, но это так. Общественная
Глупость подступает у меня к самому горлу. С 1870 года
я стал патриотом 2. Видя, как подыхает моя страна, я чув-
ствую, что люблю ее. Пруссия может разоружаться. Мы
погибнем и без ее содействия.
Буржуазия ошалела до того, что утратила даже ин-
стинкт самозащиты; 3 а те, что придут ей на смену, будут
еще хуже. Меня одолевает та же печаль, что испытывали
римские патриции в IV веке. Я чувствую, как поднимается
откуда-то снизу неодолимое Варварство. Надеюсь помереть
раньше, чем оно подчинит себе все. Но пока что жить сов-
сем невесело. Никогда еще так мало не считались с интере-
сами духа. Никогда еще так открыто не проявлялась
ненависть ко всему высокому, презрение к Прекрасному,
словом, никогда не осквернялась до такой степени литера-
тура.
Я всегда пытался жить в башне из слоновой кости; 4 но
окружающее ее море дерьма поднимается все выше, волны
бьют об ее стены с такой силой, что она вот-вот рухнет. Речь
идет не о политике, а об умственном состоянии Франции.
Читали циркуляр Симона 5 о реформе народного образова-
ния? Параграф, посвященный телесным упражнениям,
длиннее параграфа, трактующего об изучении француз-
ской литературы. Небольшой, но весьма знаменательный
симптом.
115
Словом, дорогой друг, не будь в Париже вас, я бы
немедля отказался от квартиры, которую там снимаю.
Я только потому и сохраняю ее за собой, что у меня есть
надежда видеть вас там хоть изредка.
Я уже не в состоянии ни с кем говорить, чтобы не
прийти при этом в ярость; от всего, что я читаю из совре-
менного, меня просто бросает в дрожь от отвращения.
Нечего сказать, приятное состояние! Тем не менее готов-
люсь писать одну книжку, в которой попытаюсь выплес-
нуть всю свою желчь, мне бы очень хотелось обсудить ее
с вами. Так что, как видите, я не поддаюсь унынию. Не будь
у меня работы, мне бы только и оставалось, что прыгнуть
вниз головой в реку с камнем на шее; многие после 1870 го-
да стали либо сумасшедшими, либо слабоумными, либо
бешеными. Я принадлежу к последней категории. Это
чистая правда.
635.	ЭРНЕСТУ ФЕЙДО. КРУАССЕ, СЕРЕДИНА НОЯБРЯ 1872.
За всякими справками о Тео обратись к Оливье де
Гуржо, другу его сына, он весьма основательно знает все,
что касается библиографии \
Что до его биографии, то эти данные ты сможешь
получить у его сестер и у Арсена Уссе.
Имеется еще «Очерк» Сент-Бева 2. Но об этом ты,
должно быть, знаешь и сам.
Постарайся дать хорошенько почувствовать, что его
эксплуатировали, тиранили газеты, для которых он писал:
Жирарден, Тюрган и Даллоз были поистине палачами
нашего бедного старика, которого мы не устаем оплакивать.
Я все еще безутешен. С тех пор как я знаю, что больше не
увижу его никогда, скорбь овладела мной с удвоенной
силой.
Если у талантливого человека, у поэта, нет ренты и он
не принадлежит к какой-либо политической партии, он
вынужден, чтобы зарабатывать себе на жизнь, писать для
газет; вот это-то с ним и произошло. Таков, по-моему,
должен быть основной смысл твоего очерка. Когда пишешь
биографию друга, надобно писать ее так, чтобы она как-то
отомстила за него.
636.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 26 НОЯБРЯ 1872.
Я провел с вами ночь и день. «Нанон» кончил в четыре
часа утра, а «Франсию» в три часа пополудни !. Все это еще
116
не улеглось у меня в голове. Попытаюсь собраться с мысля-
ми и высказать то, что я думаю об этих двух отличнейших
книгах. Они подействовали на меня благотворно. Спасибо,
дорогой мой друг! Да, на меня словно пахнуло свежим
воздухом. Я растрогался и после этого вновь почувствовал
прилив сил.
В «Нанон» я с первых же страниц был очарован стилем,
множеством деталей, простых и выразительных оборотов,
вплетенных в самую ткань произведения и составляющих
ее основу, вроде, например: «Сумма показалась мне огром-
ной, и потому я решила, что лошадь превосходна». А потом
я уже не стал ни на что обращать внимания, я был захвачен
книгой как самый заурядный читатель (только не думаю,
чтобы самый заурядный читатель мог восхищаться так
пылко, как я)... Жизнь монахов, сближение Эмильена
и Нанон, страх, который внушают разбойники, заключение
под стражу отца Фрюктюэ — сцена, которая могла бы
получиться банальной и отнюдь не получилась такой,— все
это прекрасно. А чего стоит одна страница ИЗ! И как труд-
но было сохранить здесь чувство меры! «С этого дня
я почувствовала, что все кругом напоено счастьем, и я
счастлива, что живу на свете!»
...Скала в Фаде — совершенно прелестная идиллия. Хо-
чется оказаться рядом с этими тремя славными людьми,
пожить их жизнью.
Мне кажется, что интерес книги несколько ослабевает
после того, как у Нанон появляется желание во что бы то ни
стало разбогатеть. Она становится слишком сильной, слиш-
ком умной. Не нравится мне также эпизод с ворами. Но
возвращение Эмильена с ампутированной рукой снова меня
растрогало, и на последней странице, над описанием соста-
рившейся маркизы де Франкевиль, я прослезился.
Вот что вызывает у меня сомнения: уж больно силен
Эмильен в политических рассуждениях. Были ли в эту
эпоху люди таких возвышенных и широких взглядов, как
он? 2 То же возражение и по поводу настоятеля, которого во
всем остальном я нахожу очаровательным, особенно в сере-
дине книги. Ах, как у вас хорошо сведено вместе, как
взаимосвязано, как увлекательно — просто прелесть! Что
за удивительное вы существо! Какая в вас сила!
Нежно целую вас в обе щеки и перехожу к «Франсии».
Это уже в другом стиле, но нисколько не хуже. И прежде
всего я просто восхищен вашим Додором. Первый раз
парижский гамен в литературе получился правдивым. Он
и не слишком великодушен, и не слишком плутоват, и не
117
слишком водевилен. Его разговоо с сестрой, когда он согла-
шается, »чтобы она стала содержанкой, сделан просто
мастерски. Какое прекрасное обобщение Реставрации —
ваша госпожа де Тьевр, играющая жирными плечами, на
которых переливается кашемировая шаль! А дяд.юшка,
старающийся отбить гризетку у племянника! А Антуан,
добродушный толстый жестянщик, столь учтиво ведущий
себя в театре! Русский — простофиля, бесхитростная ду-
ша — такого совсем нелегко сделать убедительно!
Когда я прочел, как Франсия вонзает ему кинжал
в сердце, я было нахмурился — не слишком ли это класси-
ческая месть, не исказит ли она обаятельный образ милой
девушки. Но — нет! Я ошибся. Это чуть ли не бессознатель-
ное убийство завершает облик вашей героини.
В этой книге меня поразило то, насколько она умна
и точна в деталях. Целиком погружаешься в эпоху.
От всей души благодарю вас за обе ваши прекрасные
книги. От их чтения мне стало легче. Так значит, не все еще
потеряно? Значит, есть еще на свете добро и красота?
637.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 4 ДЕКАБРЯ 1872.
В вашем последнем письме я обратил внимание на
такую фразу: «У издателя был бы хороший вкус, будь он
у публики... или если бы публика потребовала этого» ’. Но
ведь это значит требовать невозможного!.. У издателей есть
свои литературные понятия, поверьте мне, равно как и у
господ директоров театров. И те и другие уверены, что
«знают в этом толк», и эта их эстетика в соединении с их
меркантилизмом приносит премилые плоды.
...Пусть меня повесят, если я не прав. Почему Леви
больше восхищается Понсаром и Октавом Фейе, чем Дюма-
отцом и вами? У Леви вкусы академические. На мне он
заработал больше денег, чем на Кювилье-Флери. не правда
ли? Ну так вот, предложите Леви на выбор его и меня, и вы
увидите, что он вам ответит. Вам ведь известно, что он
отверг мою рукопись, не пожелал продать больше тысячи
двухсот экземпляров «Последних песен», оставшиеся не-
проданными восемьсот так и лежат на чердаке у моей
племянницы, на улице Клиши. Это нелепо с моей стороны,
согласен, но не могу не признаться, что меня это приводит
в ярость. Мне все же кажется, что человек, который кое-что
на мне заработал, мог бы проявить большее уважение
к тому, что я пишу 2.
118
...Так как я не желаю впредь вести переговоры с вышеу-
помянутым Мишелем, дело по ликвидации наших де-
нежных отношений закончит мой племянник. Заплачу за
издание «Последних песен», около пятисот франков, а по-
том порву с ним всякие отношения.
Зачем печататься в такие скверные времена? Чтобы
заработать деньги? Какая нелепость! Как будто труд окупа-
ется деньгами и может ими окупаться! Это станет возмож-
ным, когда будет покончено со спекуляцией, никак не
раньше. Да и как измерить этот труд, как оценить затра-
ченные усилия? Остается, следовательно, продажная стои-
мость произведения. Чтобы определить ее, нужно было бы
уничтожить всякое посредничество между производителем
и покупателем, да и то вопрос этот по сути своей неразре-
шим. Ибо пишу я (я имею в виду автора себя уважающего)
не для сегодняшнего читателя, а для всех тех читателей,
которые смогут у меня появляться, пока жив язык. Значит,
потребление моего товара не ограничено нынешним днем,
поскольку он произведен не только для моих современни-
ков. Мой труд, таким образом, неопределим, а следователь-
но, не поддается и оплате.
Итак, для чего же печататься? Чтобы быть понятым,
чтобы тебе рукоплескали? Но ведь вы сами, даже вы, вели-
кая Жорж Санд, признаетесь в том, что одиноки.
Выказывается ли в наши дни — не говорю уж о восхи-
щении или простой благожелательности, но хотя бы види-
мость какого-либо внимания к произведениям искусства?
Видели ли вы критика, который прочитал бы книгу, о кото-
рой ему предстоит дать отзыв?
Через десять лет, может быть, уже никто не сумеет
сшить даже пару башмаков, так все чудовищно глупеют.
Все это я пишу вам для того, чтобы объяснить, почему
я вплоть до наступления лучших времен (в которое не
верю) буду хранить «Святого Антония» в самом дальнем
ящике стола.
Если я и выпущу его в свет, то одновременно с другой
книгой, совершенно на него непохожей. Сейчас я работаю
над произведением, которое могло бы подойти для этого.
Отсюда вывод: самое разумное — это сидеть спокойно.
638.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 12 ДЕКАБРЯ 1872.
Не принимайте слишком всерьез моего преувеличенно-
го гнева. И не думайте, будто я рассчитываю «на грядущие
поколения, которые воздадут мне сторицей за равнодушие
119
моих современников». Я ведь хотел сказать лишь вот что:
если пишешь, не обращаясь к толпе, то совершенно спра-
ведливо, что она вам за это не платит. Это политическая
экономия. Вот я и утверждаю, что произведение искусства
(заслуживающее этого названия и сделанное на совесть)
неоценимо, не имеет продажной стоимости и не может быть
оплачено по досто'инству. Вывод: если художник не имеет
ренты, он должен подохнуть с голоду!
А еще говорят о независимости литературы! Считается,
что, поскольку писатель не получает больше никаких
пенсий от великих мира сего, он теперь более независим,
более благороден. Все его благородство состоит в том, что он
стал ровней лавочнику. Какой прогресс! А вы мне говорите:
«будем логичны!». Вот это-то самое трудное и есть!
Я вовсе не уверен, что напишу что-нибудь стоящее и что
книга, которую я сейчас обдумываю, получится. И тем не
менее берусь за нее. Мне кажется, что она оригинально
задумана, вот и все. И потом, поскольку я собираюсь изрыг-
нуть в ней всю желчь, которая меня душит, то есть выска-
зать кое-какие истины, я надеюсь, тем самым очистив свое
нутро, стать большим олимпийцем — чего мне крайне
недостает. Ах, как бы мне хотелось повосхищаться
собой!.
639.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 12 ДЕКАБРЯ 1872.
Мне очень хочется поговорить с вами не торопясь,
а главное, рассказать о произведении, которое я сейчас
обдумываю. Оно потребует от меня чтения немалого коли-
чества книг. Но после того, как я изолью в нем свою желчь,
я, может быть, стану поспокойнее.
В «Нувеллист де Руан» в начале ноября напечатали
вашего «Степного короля Лира». Это — любезность глав-
ного редактора, который знал, что вы должны были в это
время быть у меня в гостях *.
Думаю, что недель через шесть мы все-таки наконец
увидимся.
640.	МАРИ РЕНЬЕ. ПАРИЖ, ЯНВАРЬ 1873.
Мне настолько опротивела так называемая (в насмеш-
ку, наверное) «литературная жизнь», что я решил больше
не печататься. «Святой Антоний» в свет не выйдет, разве
что время переменится к лучшему
120
Госпожа Санд — единственный друг из литераторов,
что у меня остался; она да Тургенев. Правда, эти двое стоят
сотни других, но не худо бы иметь кого-нибудь более близ-
кого мне душевно.
641.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 15 ЯНВАРЯ 1873.
Что за чудо «Степной дворянин»! 1 Мне не терпится
поболтать о нем с вами.
642.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 23 ЯНВАРЯ 1873.
Пока я еще не в состоянии сказать, когда смогу про-
честь вам «Святого Антония» \ и не оттого, что мне этого
не хочется, ведь вы теперь для меня — единственное чело-
веческое существо, которое я чту, единственный литератор,
который существует на свете, единственный друг, который
у меня остался. Но гортань моя еще слишком воспалена,
чтобы я мог горланить должным образом несколько часов
подряд.
643.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 3 ФЕВРАЛЯ 1873.
Я читаю сейчас книги по химии (в которой ни черта не
смыслю) и по медицине (Распая), а еще «Современное
огородничество» Грессана и «Агрономию» Гаспарена .
Кстати, Морис оказал бы мне великую любезность, если бы
порылся ради меня в своих воспоминаниях по части агро-
номии, мне надо знать, какие он совершал ошибки и из
каких соображений он их совершал.
Каких только сведений мне не понадобится для книги,
которую я затеял! Я приехал в Париж на зиму с намерени-
ем их набраться, но если моя чудовищная простуда не
пройдет, от моего пребывания здесь мало будет толку. Уж
не грозит ли мне участь того каноника из Пуатье, о котором
Монтень пишет, что он тридцать лет не выходил из своей
комнаты, «мучим будучи меланхолией», и при всем том
был вполне здоров, «не считая простуды, перекинувшейся
ему на желудок»?2 Всем этим я хочу сказать, что мало
с кем вижусь. Впрочем, у кого бывать? Война образовала
пропасти между людьми.
...Так и не смог раздобыть вашей статьи о Баденге 3.
Надеюсь прочесть ее, когда буду у вас.
121
Что касается чтения вообще, я только что проглотил
мерзостного Жозефа де Местра всего, целиком. Нам все
уши прожужжали именем этого господина, разве не так?
А нынешние социалисты, от сенсимонистов до Огюста
Конта, как только его не превозносили! Что ни говори,
а Франция помешана на твердой власти 4. Вот прекрасная
мысль, которую вычитал я у Распая: «Врачи должны бы
считаться должностными лицами, дабы они имели возмож-
ность осуществлять принуждение...» и т. д.
644.	ЛАУРЕ ДЕ МОПАССАН. ПАРИЖ, 23 ФЕВРАЛЯ 1873.
Ты опередила меня, дорогая Лаура: целый месяц соби-
раюсь написать тебе, чтобы объясниться в любви к твоему
сыну. Ты не поверишь, каким нахожу я его славным, ум-
ным, добродушным, здравомыслящим и остроумным, коро-
че сказать (пользуясь модным словцом) — симпатичным!
При всей разнице в возрасте я смотрю на него как на
«друга», и потом он так напоминает мне бедного моего
Альфреда! Иногда мне даже страшно становится, особенно
когда он, декламируя стихи, опускает голову. Что за чело-
век был Альфред! Он всегда у меня в памяти, и никому с
ним не сравниться. Дня не проходит, чтобы я не думал
о нем. Впрочем, прошлое, покойники (мои покойники)
преследуют меня неотступно. Может быть, это признак
старости? Наверное, так и есть.
...Наше время и жизнь сама по себе гнетут меня невыно-
симо. Мне настолько все опротивело, а пуще всего воинст-
вующая литература, что я больше не намерен печататься.
Невесело живется теперь людям со вкусом.
Тем не менее следует поощрять твоего сына в его
склонности к стихотворству 1, потому что страсть это благо-
родная, потому что литература служит утешением от мно-
жества невзгод и потому что он, может быть, не лишен
таланта, как знать? Покуда созданного им недостаточно
для того, чтобы я позволил себе составить его поэтический
гороскоп; да и кому дано право решать чье-то будущее?
Мне кажется, что наш юноша немного шалопай и не
слишком трудолюбив. Хотелось бы, чтобы он взялся за
работу, требующую длительного труда, пусть даже полу-
чится из рук вон плохо. То, что он мне показывал, не хуже
всего того, что печатается у парнасцев... 2 Со временем он
обретет своеобразие, собственную манеру видеть и чувст-
вовать (ибо в этом — все); что же до результата, до успеха,
122
это несущественно! Главное в этом мире — чтобы душа
парила в горних высях, подальше от буржуазной и демо-
кратической грязи. Культ искусства придает гордости;
и чем больше ее, тем лучше. Таких я держусь правил.
645.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 20-21 МАЯ 1873.
Я засел за «Слабый пол» 1 («Бувар и Пекюше» все еще
ждут своей очереди), и первая сцена первого акта почти
написана. В отношении стиля я стремлюсь достичь идеаль-
ной естественности разговора, что не так уж просто, когда
добиваешься от языка упругости и ритмичности.
646.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, МЕЖДУ 25 И 31 МАЯ 1873.
Я в восторге от вашего «Пьера Бонена» !. Я знавал
людей такого рода; а поскольку страницы эти посвящены
Тургеневу, у меня есть повод спросить: читали вы «Несча-
стную»? 2 На мой взгляд, это высочайшая литература. Что
за молодчина этот скиф.
Я занимаюсь сейчас не столь высокой литературой.
Куда там! Крою и перекраиваю «Слабый пол». За неделю
написал первый акт.
...Какой омерзительной манеры письма требует сцена!
Если хочешь, чтобы получилось живо, приходится прибе-
гать к неполным фразам, недомолвкам, вопросам и повто-
рам, и все это само по себе прегадко.
647.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 31 МАЯ 1873.
Я не выдержал, дорогой друг. Вопреки всем принятым
на себя обетам, я разрезал вашу книгу и проглотил ее в
один присест! 1
Какое же вы великанище! Не буду говорить вам о
«Степном короле Лире», которого я уже знал, но о «Стук...
Стук... Стук!..» и прежде всего о «Несчастной». Не знаю
других ваших творений, где бы вы выказали себя большим
поэтом и психологом. Это чудо, шедевр. И какое искусство!
Какая тонкость исполнения за этой наружной свободой!
Теперь о том, что осталось у меня в памяти.
В «Стук... Стук... Стук!..» — фигура Теглева, «фаталь-
ного» человека, простодушного и позера одновременно.
123
(Его письмо! Его дивный альбом!) И этот туман, в котором
его ищут! Холод так и пробирает вас до костей. Как все это
видишь! Вернее — как это чувствуешь! Тайна остается
ненарушенной чуть не до самого конца, так что становится
страшновато. Потом все объясняется самым естественным
образом, и сразу делается легче.
Меньше всех мне понравился первый рассказ 2. Правда,
вторая картина, пейзаж с дождем, написана с большой
силой, но, по-моему, вы могли все это развить. Не слишком
ли коротко? Возможно, я говорю глупость.
Во всяком случае, уж точно не скажу глупости, заявив,
что «Несчастная» — вещь первостатейная. Молодой чело-
век, который так искусно клеит коробочки и так боится
себя скомпрометировать. Еврей со своим семейством, юный
Виктор, а пуще всех Она, ваша Несчастная, привели меня
в восторг. Я вскрикивал от упоения в своем кресле. Какое
благотворное чувство — восхищение!
Описание игры Сусанны на фортепиано, портрет отца
ее, старого дворянина и т. д. и т. д. Что сказать вам? Пора-
зительно, вот и все. Такие вещи не поддаются анализу.
Вот фраза (погодите, возьму книгу), это на странице
269. «Я... глядела на огни, забегавшие в комнатах господ-
ского дома. Я следила за ними, я прислушивалась к новым
незнакомым голосам, меня занимала эта оживленная трево-
га, и что-то новое, незнакомое, светлое тоже перебегало по
моей душе...» 3 — поразительно точно и красиво.
И так искусно поддерживаете вы интерес, не давая
никаких подробностей об отношениях Сусанны со вторым
ее любовником, который, разумеется, был единственным.
Последние страницы тетради вырваны — и благодаря это-
му она остается незапятнанной в воспоминании читателя.
Но все затмевает сцена похорон, дети, которых подносят
к покойнице, и заключительная попойка. Великолепно,
дорогой друг, великолепно!
Я-то сейчас занимаюсь не столь высокой литературой.
Работаю над «Слабым полом». Работы осталось на месяц,
а то и недели на три, не более. Правда, сижу подолгу и ма-
раю бумагу не разгибаясь, как одержимый.
648.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. 3 ИЮНЯ 1873.
Советую вам прочесть только что вышедшую книгу
Тургенева «Странные истории» и особенно повесть «Несча-
стная», которая входит в этот том; по-моему, это шедевр.
124
649. ЭДМОНУ ДЕ ГОНКУРУ. КРУАССЕ, 25 ИЮНЯ 1873.
С вашей книгой о Гаварни 1 я не расставался все
воскресенье — а верней сказать, со мною были вы оба. Мне
слышался голос бедного вашего брата 2, и, пока я читал,
я одновременно и наслаждался книгой, и был во власти
этого наваждения. Но будем говорить о книге так, как если
бы я был беспристрастным читателем.
Так вот, на мой взгляд, книга хорошо написана и зани-
мательна. Вопрос лишь в том, что такое занимательность.
Для меня это то, что меня занимает.
С первых же страниц меня пленил исторический коло-
рит, которым вы сумели окрасить ранние годы жизни
Гаварни. Какой удивительный человек и какая удивитель-
ная жизнь! Как далек от нас этот мир! После каждого
абзаца невольно погружаешься в мечты.
Очень тонко ввели вы в книгу его собственные заметки.
Они сливаются с тем, что написано вами. За безыскусным
внешне повествованием кроется искуснейшее построение.
(Но прошу прощения, небольшая придирка! Как могло
случиться, что вы ни разу не упомянули о Камиле Рожье,
который, сдается мне, долго жил вместе с Гаварни или, по
крайней мере, был с ним близко знаком?)
Есть один великолепный кусок. Это тот, который начи-
нается на странице 92 3. После «Исповеди» Руссо я не знаю
книги, где был бы выведен такой вот сложный и достовер-
ный характер. Должен также отметить как выделяющуюся
среди прочих главу первую — о балах-маскарадах. И снова
повторю — вот удивительная жизнь! Как были они молоды,
все эти люди, и как веселились! По-моему, наше с вами
поколение понятия не имеет о том, что такое удовольствие.
Мы более благонравны и более унылы.
Хотел бы попросить вас указать точно номер «Пресс»,
где Гаварни честят человеком безнравственным. Мне эти
сведения пригодятся.
Очень интересно все, что касается его пребывания
в Англии, о котором я ровным счетом ничего не знал. Мне
нравятся некоторые из его изречений, в особенности то, где
говорится о Прудоне 4. Эту строчку следовало бы печатать
на обложках книг сего великого гаера, который был одним
из наименее простительных увлечений нашего ветреного
друга Бева 5.
Конец душераздирающий, превосходный, и до послед-
него слова, до надписи на могильной плите, читаешь
с увлечением.
125
Словом, старина, вы создали произведение исключи-
тельное во всех отношениях; оно в высшей степени ценно
и с точки зрения истории, и с точки зрения психологии.
Чем вы разрешитесь теперь? Что вы вынашиваете?
Куда собираетесь нынешним летом? Принцесса уже давно
не подает вестей.
Я жду Карвало к концу недели, чтобы прочесть ему
«Слабый пол», написанный... простите за выражение!
С драматургией, которая доставляет мне очень мало
радости, я покончил (по крайней мере, на то уповаю) и сно-
ва засел за чтение материалов для моей будущей книжицы,
углубляясь попеременно то в Грессана («Подрезка плодо-
вых деревьев»), то в Гарнье («Способности души») 6, не
говоря о прочем.
650.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 19 ИЛИ 26 ИЮНЯ 1873.
Стало быть, дорогой друг, решено и подписано? Если
в конце июля я не буду в Париже, у вас достанет само-
отвержения навестить меня в моей хижине.
У вас есть все основания любить меня, потому что
и я очень вас люблю. Подыхаю от желания поскорее начать
наши с вами нескончаемые разговоры.
651.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. 20 ИЮЛЯ 1873.
Полюбуйтесь, принцесса, какова сила инерции! За
шесть недель я привык смотреть на мир с точки зрения
театральной и мыслить посредством диалога и вот теперь
безо всяких усилий приступил к разработке плана новой
пьесы под названием «Кандидат»! 1
652.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 31 ИЮЛЯ 1873.
Наконец-то! Итак, я получил весточку от моего доброго
старого Тургенева, да в придачу и книгу от него что сулит
мне приятнейший день.
Но вот что случилось, мой дорогой друг: в следующий
вторник, самое позднее — в среду мне придется уехать
отсюда. А поскольку я намерен подержать вас у себя по-
дольше, ибо, во-первых, должен прочесть вам гору всякой
писанины и, во-вторых, хочу поводить вас по окрестно-
126
стям,— было бы лучше, чтобы вы приехали в начале
сентября. Сейчас вы не сможете пробыть достаточно долго,
чтобы утолить мою жажду.
...У меня сейчас пора театральная: дописал «Слабый
пол», да к тому же на очереди — политическая комедия под
названием «Кандидат», что не мешает мне читать всякую
всячину в поисках сведений для моих двух чудаков.
Я собираюсь отправиться в Дьепп, в Трувиль, затем
в Париж и в окрестности.
Напишите мне несколько слов по поводу ваших намере-
ний.
653.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 2 АВГУСТА 1873.
Хочу сказать вам, что прочел «Вешние воды» и перечел
«Степного дворянина», вторую часть которого не знал *.
«Вешние воды» не произвели на меня того ошеломи-
тельного впечатления, что «Несчастная», но они взволнова-
ли меня, растрогали и как-то смутно размягчили. Это —
история каждого из нас, увы! Краснеешь за самого
себя. Что за человек мой друг Тургенев! Что за чело-
век!
Описание кондитерской — просто чудо! И утренняя
прогулка вдвоем, и разговор на скамейке; старичок Панта-
леоне, пудель; Эмиль! А конец, мягкий и щемящий конец!
Да, вот воистину повесть о любви, каких немного. Вы хоро-
шо знаете жизнь, дорогой друг, и умеете рассказать то, что
знаете, а это встречается еще реже.
Я хотел бы быть учителем словесности, чтобы разъ-
яснять ваши книги. Заметьте, мне так и не удалось бы их
разъяснить. И все-таки, думаю, я растолковал бы и самым
тупоголовым некоторые тонкости, которые приводят ме-
ня в восторг. Например: контраст между обеими геро-
инями «Вешних вод» и между окружением одной и
другой.
Чтобы определить ваше последнее произведение, не
нахожу другого слова, кроме слова «очаровательно», хоть
слово и глупое. Но верните ему первоначальный его смысл,
а он глубок. Чтение этой повести располагает сердце к люб-
ви: улыбаешься, и подступают слезы.
Начало «Дворянина» очень забавно. В нелепой вспыш-
ке ярости сразу же виден характер, это превосходно.
Повесть эта, как все хорошие книги, выигрывает при по-
вторном чтении.
127
654.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 2 АВГУСТА 1873.
Москвитянин дал наконец знать о себе... Сегодня утром
он прислал мне новую повесть в своей манере, под названи-
ем «Вешние воды», и я наслаждался ею целый день. Какой
человек!
655.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 4 АВГУСТА 1873.
Поскольку я настроился на драматургический лад, то,
отделавшись от «Слабого пола», принялся за план большой
политической комедии под заглавием «Кандидат». Если
когда-нибудь я ее напишу и ее поставят, я буду растерзан
чернью, выслан властями, проклят духовенством и т. д. Ру-
чаюсь вам, что никто не останется в стороне! Мысль об этой
пьесе целый месяц меня занимала, и я написал тридцать
страниц плана, что не помешало мне читать, как прежде,
уйму всякой всячины для моего романа. Хотите знать,
сколько я проглотил томов, начиная с 20 сентября прошло-
го года? Сто девяносто четыре! И отовсюду делал выписки;
да к тому же написал одну комедию и составил план дру-
гой. Год проведен не в безделье.
Кстати о книгах: раздобудьте «Несчастную» и «Вешние
воды» великого Тургенева; потом вы меня поблагодарите.
656.	МАРИ РЕНЬЕ. АВГУСТ 1873.
Даже если допустить, что «Кандидат» у меня полу-
чится, никогда ни одно правительство не позволит его
поставить, потому что в своей пьесе я поливаю грязью все
партии. Это соображение меня раззадоривает. Таков уж
мой нрав. Но мне не терпится покончить с театром. Слиш-
ком фальшив этот вид искусства, нельзя ничего высказать
полностью.
657.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 5 СЕНТЯБРЯ 1873.
Я провел весь август в разъездах, побывал в Дьеппе,
в Париже, в Сен-Грасьене 1, в области Бри и в облас-
ти Бос, чтобы найти пейзаж, который засел у меня
в голове и который я, наконец, обнаружил в окрестностях
Удана. Все-таки, прежде чем засесть за мою устрашающую
книжищу, сделаю последнюю попытку и поищу подходя-
128
щее место на дороге от Ла-Лупа до Легли. А затем хватит,
слуга покорный! 2
...Вы, наверное, не знаете, что пьесу Кетлогона запрети-
ли по всей форме, так как она критикует Империю 3. Таков
ответ цензуры. Поскольку у меня в «Слабом поле» есть
немного комичный старый генерал, я побаиваюсь.
...Когда запретили постановку «Мадемуазель Ла Кенти-
ни» 4, вы проявили чрезмерный стоицизм, догорой мэтр,
или чрезмерное равнодушие. Против несправедливости
и глупости всегда нужно протестовать, нужно вопить с пе-
ной у рта и крушить, когда это возможно. Будь я на вашем
месте и обладай вашим влиянием, я учинил бы славную
заварушку. Равным образом считаю, что папаша Гюго зря
проглотил молча историю с «Король забавляется» 5. Он
нередко утверждает свою личность в менее законных слу-
чаях.
658.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 24 СЕНТЯБРЯ 1873.
Не скрою, что Москвитянин вызывает у меня досаду
своими постоянными опозданиями и своим молчанием,
потому что от него ни слуху ни духу 1.
659.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 25 СЕНТЯБРЯ 1873.
Ну, наконец-то!!!
Итак, жду вас на следующей неделе, при условии,
однако, что вы не уедете слишком быстро. Стало быть,
принимайте меры заранее. Мне тоже нужно многое вам
сказать.
660.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, СЕНТЯБРЬ 1873.
Что касается «Слабого пола», я немного беспокоюсь из-
за цензуры. Хотя я не задеваю там ни религию, ни нравы,
ни монархию, ни республику, придурковатость старого
генерала, который в конце концов женится на кокотке,
может прийтись не по вкусу иным господам из военного
сословия, которые теперь наши полновластные судьи.
...Я не разделяю, дорогая сударыня, вашего сдержанно-
го отношения к «Антихристу» 1. Сам я нахожу эту книгу
прекрасной и, поскольку знаю эпоху, ибо специально ее
изучал, уверяю вас, что эрудиция, развернутая в этом
томике, весьма основательна. Это история в истинном
5 Г. Флобер, т. 2	129
смысле слова. Мне не по вкусу некоторые современные
выражения, нарушающие колорит. Например, к чему гово-
рить, что Нерон одевался «жокеем», ведь создается лож-
ный образ. Какая досада, что Ренан в молодости начитался
Фенелона! Квиетизм примешался к кельтицизму, и все
оказалось сглаженным.
Вам известно, что Александр Дюма-сын объявил потом-
ству, что некий Гете «не был великим человеком» 2. Барбе
д’Оревильи сделал прошлым летом то же открытие 3. Вот
уж воистину повод воскликнуть вместе с господином де
Вольтером: «Не напасешься дурацких колпаков и шутих
на эдаких бездельников!» 4
661.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 5 ОКТЯБРЯ 1873.
Москвитянин тебя обожает, а мне это очень приятно,
потому что человек он чудесный. Чего он только не знает,
ты не можешь себе представить! Он читал мне наизусть
отрывки из трагедий Вольтера и Люса де Лансиваля! Он
знает, по-моему, все литературы до самого дна! И при этом
такой скромный! Такой душевный, такой свойский!
662.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 2 ДЕКАБРЯ 1873.
Карвало приехал в субботу в четыре часа. Пылкие
объятия, как это в обычае у людей театра. Без десяти минут
пять началось чтение «Кандидата», которое он прерывал
только похвалами. Самое сильное впечатление на него
произвел пятый акт, а в этом акте сцена, где на Руслена
находит приступ религиозности, вернее, суеверия. Пообе-
дали в восемь часов, спать легли в два.
Наутро мы снова взялись за пьесу, и тут пошли крити-
ческие замечания! Они привели меня в отчаяние, хотя по
большей части были весьма справедливы; но сама мысль
о переработке все того же сюжета вызывала во мне чувство
протеста и невыразимую боль. Заметь, что спор наш про-
должался все воскресенье до двух часов дня! А в этот день
у меня к обеду были еще Лапьеры! Да, небольшое было это
удовольствие! По правде сказать, немного найдется в моей
жизни дней, когда бы я так страдал! Говорю не шутя, и од-
ному богу известно, как мне удалось сдержаться. Карвало,
привыкший к людям более сговорчивым, потом} что они
менее взыскательны к себе, был ошеломлен. И, надо со-
130
знаться, он человек терпеливый. Изменения, которых он от
меня потребовал, в настоящий момент уже внесены, кроме
одного; стало быть, на это не понадобилось ни много време-
ни, ни усилий. И все-таки я был сам не свой! По одному
пункту я на уступки не пошел. Он хотел, чтобы я, восполь-
зовавшись «своим стилем», подпустил два-три монолога
покрикливей. Так, например, по поводу Жюльена — тира-
ду против парижских газетенок. Короче, милейший Карва-
ло требует небольшого скандальчика. Ну уж нет! Не будет
ему таких тирад, потому что я считаю это дешевым и низ-
копробным. Все это не имеет отношения к моему сюжету!
И так антихудожественно! Ничего подобного делать не
буду.
В итоге, второй и третий акт сливаются (я убрал одну
только сцену), и в пьесе будет четыре акта. «Дядя Сэм» 1
продержится только до начала февраля. Карвало даже
хотел увезти меня тут же в Париж. Все мои поправки будут
закончены завтра или послезавтра. Стало быть, к концу
следующей недели запру дом и отправлюсь туда. Заранее
взбудоражен всем, что мне предстоит вытерпеть! Жалею
теперь, что написал пьесу! Следовало бы заниматься искус-
ством исключительно для себя: оно доставляло бы одно
только наслаждение; но как только захочешь вынести свое
творение из «тиши кабинета», начинаются сущие муки,
особенно для тех, кто, как я, поистине лишен кожи. Любое
прикосновение причиняет мне адскую боль. Я еще более,
чем обычно, вспыльчив, нетерпим, нелюдим, человек край-
ностей, святой Поликарп! Что поделаешь? Не в мои лета
исправлять характер!
663.	ЛАУРЕ ДЕ МОПАССАН. 2 ДЕКАБРЯ 1873.
Напиши своему сыну, чтобы он заглянул ко мне в следу-
ющее воскресенье. Ты и сама знаешь, что я сделаю для
твоего дорогого Ги все, что могу,— ради тебя, ради Альфре-
да и ради него самого, потому что он чудесный малый
и очень мне нравится.
664.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 3 ДЕКАБРЯ 1873.
Я закончил «Кандидата»! Карвало приезжал в воскре-
сенье его послушать, и мы приступаем к репетициям 20-го
числа сего месяца.
5*	131
Но... но... В общем, дорогой старина, я смутно беспоко-
юсь и заранее досадую при мысли о том, что предстоит мне
испытать. Никогда не занимайтесь театром. Такой денек,
как прошлое воскресенье, ни с чем не сравнить. У меня
недостаточно крепкие нервы, чтобы жить в этом мире.
Короче, вы увидите меня ранее чем через две недели.
Так что не уезжайте так быстро. Неужели вы не шутя
собрались в Россию как раз в самый разгар холодов (если
холода могут разгораться)?
Перечитывая ваше письмо от 19 ноября, я вижу, что вы
не собираетесь покинуть «наш брег» до конца января. Тем
лучше. У нас будет время свидеться. Горю нетерпением
прочесть вам свою пьесу.
Карвало желает, чтобы я вставил туда всякие грубости,
резкости, тирады против... неизвестно против кого, мелких
газетенок, например,— от чего я решительно отказался,
потому что считаю все это дешевым, низкопробным и анти-
художественным, недостойным себя, если уж сказать прав-
ду-
Милейший Карвало, привыкший иметь дело с людьми,
которые относятся к своим творениям менее взыскательно,
чем сапожник относится к своим, ни черта не понимает
в этой моей щекотливости. Убежден, что он уехал от меня
в уверенности, что я на три четверти помешан. И верно, я не
«благоразумен»; я поступаю не «как все». По сей причине
он потрясен и негодует.
О, деятельность! Стоит мне только ввязаться в это, как
я тут же раскаиваюсь. Притом следовало бы помнить мак-
симу Эпиктета: «Стараешься угодить, вот ты и пал» *.
Если у вас не найдется занятия интереснее, пришлите
мне ваш автограф. Это было бы очень любезно с вашей
стороны.
665.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. 1873 (?).
Госпожа Адан — позерка, полагающая, что знает тФ,
чего она вовсе не знает. Для умной женщины всегда опасно
давать хорошие обеды. О ней судят по ее меню, и чающие
пищи именуют ее великой писательницей. Надо бы умерить
восторги: у нее есть чувство природы, встречаются удачные
пейзажи, но от всего этого до стиля, до Искусства — целая
пропасть. Никто не знает в полной мере, каких мук стоит
хорошо сделанная фраза. Но какая радость, когда достиг-
нуто все — то есть колорит, выпуклость, соразмерность.
В прошлый раз вы говорили мне про пир наемников !. Могу
132
похвалиться, что я немало потрудился над этой главой, но
ведь зато вы издали возглас удовлетворения, который до
сих пор звучит в моих ушах. О, эта квартира на бульваре
Тампль2, какие славные литературные пиршества она
видела!
666.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 28 ФЕВРАЛЯ 1874.
Думаю, что пьеса моя будет очень хорошо сыграна, вот
и все. Что до прочего, я ровным счетом ничего не знаю
и ничуть не беспокоюсь о том, как это все будет, так что
удивляюсь собственному равнодушию. Если бы ко мне не
приставали со всех сторон с просьбами о билете, я бы начи-
сто забыл, что мне предстоит в скором времени выйти на
подмостки и, невзирая на свой преклонный возраст, пре-
дать себя осмеянию черни. Стоицизм или усталость?
Я хворал гриппом, да и сейчас еще хвораю: вследствие
сего у вашего Ротозея появилось общее утомление, сопро-
вождаемое отчаянной (или, вернее, глубочайшей) тоской.
Отхаркиваясь и откашливаясь в углу у камина, я снова
и снова вспоминаю молодость. Думаю обо всех, кого поте-
рял, предаюсь унынию. Вызвано ли это чрезмерно деятель-
ной жизнью последних восьми месяцев или полнейшим
отсутствием женского начала в моей жизни? Но никогда
еще не чувствовал я себя таким заброшенным, таким
опустошенным и таким измученным. То, что вы пишете
(в последнем вашем письме) о ваших милых крошках,
растрогало меня до глубины души. Почему я лишен этого?
А ведь от природы я был наделен всеми нежными чувства-
ми! Но судьбу не творят, ее претерпевают. Я в молодости
был трусом, я боялся жизни! За все надо расплачиваться.
Довольно об этом, поговорим о чем-нибудь повеселее.
Его величество император всероссийский недолюблива-
ет муз. Цензура «северного самодержца» запретила по всей
форме перевод «Святого Антония», и в прошлое воскре-
сенье гранки его вернулись ко мне из Санкт-Петербурга; 1
французское издание равным образом будет там запреще-
но. Для меня это весьма значительная денежная потеря.
Французская цензура чуть было не запретила мою
пьесу, за малым дело стало. Друг Шенневьер мне изрядно
помог. Если бы не он, ее не поставили бы. Ваш Ротозей не
по вкусу Временному правительству. Разве не забавна эта
простодушная ненависть власти, ненависть любого прави-
тельства, каким бы оно ни было, — к Искусству?
133
Я теперь читаю книги по гигиене. До чего же смешно!
Что за самонадеянность у этих медиков! Что за наглый тон!
И какие ослы, по большей части! Дочитал только что «Поэ-
тическую Галлию» достопочтенного Маршанжи (врага
Беранже) 2. Эта книжонка меня немало посмешила.
Чтобы снова подышать чем-то, в чем есть сила, перечи-
тал необъятного, святейшего, несравненного Аристофана.
Вот это человек! И каким должен был быть мир, порождав-
ший такие творения!
667.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 12 МАРТА 1874.
Вот уж провал так провал! 1 Те, кто хотят мне поль-
стить, утверждают, что пьеса будет оценена по заслугам
настоящей публикой, но я в это совсем не верю. Недостатки
своей пьесы я знаю лучше, чем кто-либо другой. Если бы
Карвало не докучал мне целый месяц исправлениями,
которые я потом снял, я бы внес какие-то уточнения, а мо-
жет быть, и переделки, которые, возможно, изменили бы
развязку. Но я уже испытывал такое отвращение к пьесе,
что и за миллион не исправил бы ни строчки. Короче, я си-
жу в луже.
Нужно сказать все же, что публика была премерзкая:
все хлыщи и биржевые маклеры, не понимавшие реального
смысла слов. Поэтические места принимались за шутки.
Так, поэт у меня говорит: «Ведь я человек тридцатых годов,
я учился читать по «Эрнани» и мечтал быть Ларой» 2.
В ответ — взрыв насмешливого хохота и т. п.
И вдобавок публика была введена в заблуждение загла-
вием. Они ожидали нечто в духе «Рабагаса» 3. Консервато-
ры разгневались на то, что я не нападаю на республи-
канцев. Точно так же коммунарам хотелось, чтобы я поно-
сил легитимистов.
...Признаться, я был бы не прочь подзаработать немного
денег, но поскольку мой провал не имеет отношения ни
к сфере искусства, ни к сфере чувств, мне на него реши-
тельно наплевать.
Я говорю себе: «Наконец-то кончено!», и испытываю
какое-то чувство облегчения.
668.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 8 АПРЕЛЯ 1874.
Что вы ни говорите, а сюжет был хорош; но я его
испортил. Ни один из критиков не показал мне, чем имен-
но. Но я сам это знаю, тем и утешаюсь. Как вам нравится
134
Ла Руна, который в своей статье заклинает меня «во имя
нашей давней дружбы» не отдавать пьесу в печать,
настолько находит он ее «глупой и дурно написанной».
Следует параллель между мною и Гондине *.
Одно из самых забавных явлений нашего времени — это
алхимия театральности. Можно подумать, будто искусство
театра выходит за пределы человеческого разумения, будто
это некая тайна, доступная лишь тем, кто пишет, словно
кучер фиакра. Вопрос немедленного успеха главенствует
над всеми прочими. Это школа безнравственности. Будь
моя пьеса поддержана дирекцией, она могла бы принести
доход, как и любая другая. Разве оттого она стала бы луч-
ше? 2
...С «Искушением» дела идут недурно. Первый тираж
в две тысячи экземпляров распродан 3. Завтра в книжные
лавки поступит второй. Меня разбранили в пух и прах
мелкие газеты, а похвалили два-три человека 4. В целом,
ничего дельного еще не появилось, да, я думаю, и не поя-
вится. Ренан (по его словам) не пишет более для «Деба»,
а Тэн занят своим переездом в Аннеси 5.
Я — предмет лютой ненависти достопочтенных Виль-
мессана и Бюлоза, каковые сделают все, что в их власти,
дабы мне насолить. Вильмессан упрекает меня, что я
«сумел уберечься от прусских пуль». Все это мерзко до
рвоты.
А вы хотите, чтобы я не замечал человеческой глупости
и лишил себя удовольствия изображать ее! Но ведь смех —
единственное утешение добродетели! Впрочем, существует
и возвышенная форма комического, ее-то я и пытаюсь
воплотить в двух моих чудаках. Не бойтесь, что это будет
слишком реалистично! Я-то, напротив, опасаюсь, как бы
это не показалось неправдоподобным из-за того, что я дове-
ду мою идею до преувеличения. Я примусь за эту книжицу
месяца через полтора, и она потребует от меня года четыре-
пять.
669.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 1 МАЯ 1874.
Все идет как должно, дорогой мэтр, оскорбления так
и сыплются. Это настоящий концерт, симфония, и всяк
наяривает на своем инструменте. Меня разнесли в пух
и прах все — начиная от «Фигаро», кончая «Ревю де дё
монд», не говоря уж о «Газетт де Франс» и «Конститюсь-
онель». И это еще не все! Тон Барбе д’Оревильи просто
135
оскорбителен, а добрый Рене-Сен-Тайандье, объявивший,
что книгу мою «прочесть невозможно», приписывает мне
какие-то нелепые слова 1. Так обстоят дела в печати. Что до
изустных высказываний, то они в том же роде.
...Удивляет меня ненависть ко мне, к моей личности,
сквозящая у многих моих критиков, предрешенность дур-
ных отзывов, причину которой я пытаюсь понять. Я не
чувствую себя уязвленным, но от всей этой лавины глупо-
стей мне становится грустно. Добрыми чувствами вдохнов-
ляться куда приятнее, чем злыми. Впрочем, я больше не
думаю о «Святом Антонии». Слуга покорный!
Этим летом я засяду за другую книгу в том же духе; 2
после чего вернусь к роману — настоящему, без всяких
затей 3. У меня в голове есть два-три, которые я хотел бы
написать, покуда еще не сдох. В настоящее же время я про-
вожу дни свои в библиотеке, где делаю множество выписок.
Недели через две возвращусь в свой сельский дом. В июле,
дабы избавиться от застоя крови, взберусь на вершину
какой-нибудь горы в Швейцарии, по совету доктора Арди,
который честит меня «истеричной бабой» — прозвище, ис-
полненное, на мой взгляд, глубокого смысла.
Милый Тургенев на будущей неделе уезжает в Россию;
отъезд волей-неволей приостановит его помешательство на
картинах, ибо друг наш днюет и ночует в зале аукциона.
Это человек, подверженный страстям; тем лучше для него.
...Я очень жалел, что вас не было у госпожи Виардо две
недели назад. Она пела из «Ифигении в Авлиде» 4. Не могу
передать вам, как это было прекрасно, восхитительно,
словом, великолепно. Сколько артистичности в этой жен-
щине! Сколько артистичности! Впечатления такого рода
примиряют нас с жизнью.
670.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, 1 МАЯ 1874.
Вы с вашим стоическим характером должны научить
меня философскому отношению к жизни, по крайней мере
на этот случай.
Оно бы мне весьма пригодилось (будь я не так одержим
гордыней), чтобы снести все диатрибы, изрыгаемые крити-
кой на мой счет. Это целая симфония. Ни одна газета не
осталась в стороне. Сегодня это милейший Рене-Сен-Тай-
андье \ Прочтите его разглагольствования: тут есть над
чем посмеяться. Господи, до чего они глупы! Что за ослы!
И я чувствую между строк ненависть к себе лично. За что?
136
Кому я сделал зло? Все можно объяснить одним словом:
я неудобен; и неудобен не столько пером своим, сколько
характером, поскольку моя нелюдимость (врожденная и
неизменная) есть примета презрения.
В «Бьен пюблик» была обо мне статья, написанная
в приступе умоисступления. Некий молодой человек по
фамилии Дрюмон, о существовании которого я не подозре-
вал, поставил меня, ничтоже сумняшеся, выше Гете —
оценка, служащая доказательством скорее восторженно-
сти, нежели большого ума 2. За этим исключением
(несколько благожелательных строк в счет не идут) вся
печать вообще позорила меня и поносила. Сен-Виктор
(преданный интересам Леви) даже не уведомил меня
о получении посланного мною тома, и я знаю, что он всяче-
ски меня бранит. Папаша Гюго (а я часто с ним вижусь,
и он — премилый человек) написал мне «изящное» пись-
мо 3 и сделал при встрече несколько устных комплиментов.
Все парнасцы в восторге, так же как и многие музыканты.
Почему музыканты в большем восторге, чем художники?
Поди знай!
Ваш друг, отец Дидон, примыкает, судя по всему,
к числу моих почитателей. Равным образом и профессора
богословского факультета Страсбургского университета.
Что касается материальной стороны, то прибыль велика,
и Шарпантье потирает себе руки. Но критика убога до
крайности, омерзительна своей глупостью и ничтожностью.
Я прочел две хороших английских статьи. Жду статей из
Германии 4. В понедельник в «Насьональ» должна поя-
виться статья Банвиля 5. Ренан сказал мне, что возьмется
за перо, когда выговорятся все прочие 6. Но хватит об этих
пустяках.
«Девяносто третий год» папаши Гюго 7, на мой взгляд,
выше последних его романов; мне очень нравится половина
первого тома, поход по лесам, высадка маркиза, Варфоло-
меевская резня и также все пейзажи; но что за пряничные
у него фигурки вместо человеческих фигур! Все они разго-
варивают, словно актеры. Этому гению не хватает дара
создавать человеческие существа. Обладай Гюго этим да-
ром, он превзошел бы Шекспира.
Недели через две возвращаюсь в свою хижину, где
примусь за «Двух писцов» 8. Сейчас провожу все свои дни
в библиотеке. На будущей неделе отправлюсь в Кламар 9
вскрывать трупы. Да, сударыня, вот до чего доводит меня
любовь к литературе!
137
671.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 26 МАЯ 1874.
«Слабый пол», который Карвало взял в «Водевиль»,
мне дирекцией вышеозначенного «Водевиля» возвращен и,
равным образом, возвращен Перреном, каковой находит
пьесу сомнительной и малопристойной. «Показать колы-
бель и кормилицу на сцене Французского театра! Помилуй-
те, как можно?» Так что я передал пьесу Дюкенелю,
который мне еще (само собой!) никакого ответа не дал.
И как далеко простирается развращающее влияние театра!
Руанские буржуа, включая моего брата, говорили со мной
о провале «Кандидата», понизив голос (буквально так!)
и с сокрушенным видом, словно меня привлекли к суду по
обвинению в подлоге. Потерпеть неудачу — преступление,
а удача — критерий Добра. Я нахожу это донельзя смеш-
ным.
Объясните мне также, почему одним при падении
подкладываются тюфяки, а другим — шипы? Да, странная
штука — свет, и попытки как-то подладиться под его суж-
дение кажутся мне чистой химерой.
...Милейший Тургенев уже, должно быть, в Санкт-
Петербурге; он прислал мне из Берлина благожелательную
статью о «Святом Антонии» *. Мне не столько статья доста-
вила удовольствие, сколько его поступок. Я часто видался
с ним прошлой зимой и люблю его все больше и больше.
Я также бывал у папаши Гюго, и это премилый стари-
кан — когда не красуется перед политической галеркой 2.
672.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 1 ИЮНЯ 1874.
Я имел глупость куда-то засунуть ваше письмо из
Берлина, где вы сообщали мне ваш санкт-петербургский
адрес; настоящее письмо перешлет вам госпожа Виардо,
которой я его отправляю.
Какое расстояние нас разделяет! Но справедлива пого-
ворка: «Глаза не видят, так сердце помнит». Тому доказа-
тельством — ваше милое внимание, сказавшееся в посылке
благосклонной статьи о «Святом Антонии» *.
Мне не терпится получить от вас весточку. Если у вас
будет время, напишите длинное письмо.
Что до меня, мой добрый друг, то вот вам мои планы:
в конце месяца я отправлюсь дней на двадцать освежиться
к озеру Риги. Несколько дней проведу в Париже; потом
вернусь сюда и засяду за роман, который чем дальше, тем
138
больше страшит меня. Чем больше я над ним раздумываю,
тем сильнее мой страх.
Поскольку Перрен не захотел ставить «Слабый пол»,
я отнес его в «Одеон», откуда до сих пор не получил ника-
кого ответа. В конечном счете меня это мало трогает, ибо
мое отношение к театру как таковому вполне определилось.
Только что — не далее как сегодня — проглотил залпом
последний роман Золя «Завоевание Плассана» и до сих пор
не приду в себя. Крепкая книга. Лучше, чем «Чрево Пари-
жа» 2. В конце есть два-три великолепных места. Госпожа
Санд прислала мне «Сестру Жанну» 3, которую начну
завтра. Но мне приходится столько читать (для своей
книжицы), что мои бедные глаза стали уставать. Для этой
книжки, будь она неладна, надо, кажется, знать все на
свете.
Удалось ли вам в Санкт-Петербурге выяснить то, что вы
хотели там узнать для вашей? 4 Я так и не нашел пока
местечка для дома моих двух чудаков. Недели через две
съезжу на неделю в Нижнюю Нормандию единственно
с этой целью 5. Повезет ли мне на этот раз? Дело никак не
движется. Временами мне кажется, что я опустошен. Я на-
хожусь в том состоянии, которое мистики называют оскуде-
нием души. Мне не хватает веры. Первый признак одряхле-
ния. Ах, если бы можно было сбросить свою старую кожу,
подобно змеям, обзавестись новеньким «я», помолодеть!
673.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 3 ИЮНЯ 1874.
Только что проглотил залпом, словно стакан доброго
вина, «Сестру Жанну» 1 и пришел в восторг. И заниматель-
но, и трогательно. Какая отчетливость! Как все здесь
последовательно!
Начало — образец повествовательного искусства, потом
вступает психология, и драма (тщательно подготовленная
с самого начала) развертывается самым естественным об-
разом.
Герой ваш — фигура правдивая. И тем не менее его
любишь.
Однако, на мой взгляд, слишком уж быстро бросает он
Мануэлу; во мне она пробуждает весьма пылкие чувства!
А сэр Ричард показался мне уж слишком рассудочным.
Вот и все мои критические замечания; но они никуда не
годятся, потому что я стою на другой точке зрения, чем
автор,— а этого делать никто не вправе.
139
Как правдива эта влюбленность юноши в женщину,
которой он еще не видел, и эта неистовая погоня в надежде
ее увидеть.
...Рассказ Мануэлы прелестен. А ревность врача, его
бесцеремонность, его воркотня — до чего все это правдиво!
И его нравственные рассуждения о себе самом, мелькаю-
щие то там, то сям, очень глубоки при всей их кажущейся
простоте.
В конце страницы 12 старине Ротозею показалось, что
целуют его самого. Его словно молнией поразило! Какая
пылкость! О мой дорогой мэтр! Следующие за этим пять-
шесть страниц — вровень со всем, что есть у вас самого
прекрасного. Я даже приостановил чтение на несколько
минут, чтобы просмаковать их.
Тем не менее еще одно небольшое возражение: я зада-
юсь вопросом, вполне ли правдоподобна страница 217,
учитывая ситуацию и тот род любви, что внушает сеньора?
Не понимаю, зачем вам понадобилось делать их столь
целомудренными, раз сэр Ричард появляется в критиче-
ский момент?
Что касается двойного воздействия, оказываемого на
чувствительность героини обоими мужчинами, один из
которых раздражает ее, а другой приносит ей успокоение,
это просто великолепно.
Точно так же, в главе XVI, где рассказывается история
любви несчастной Фанни, дрожь пробирает при вопросе:
«А где ребенок?» Каким финалом акта могла бы быть эта
сцена!
И я в восторге от развязки: Виан, рассудительный
человек, поддающийся непроизвольному порыву. Это очень
смешно и очень сильно. Быть может, я усматриваю смеш-
ное там, куда вы и не собирались его вкладывать? Это не
важно! Параллель напрашивается сама собой.
...Вы совершенно правы, что зовете себя трубадуром.
«Сестра Жанна» — тому доказательство.
В этом все дело. Быть трубадуром, не впадая в глупость.
Творить прекрасное, не греша против истины. И вам это
снова удалось.
674.	ЭМИЛЮ ЗОЛЯ. КРУАССЕ, 3 ИЮНЯ 1874.
Я его прочел, «Завоевание Плассана» 1, прочел единым
духом, как осушают бокал доброго вина, потом хорошенько
все обдумал и теперь, мой дорогой друг, могу поговорить
о нем должным образом. Я боялся, после «Чрева Парижа»,
140
как бы вы не увязли в системе, в предвзятых художествен-
ных принципах. Ничуть не бывало! Знаете, вы — молодча-
га! И последний ваш роман — отменная книжица!
Ему не хватает, пожалуй, рельефной середины, какой-
нибудь центральной сцены (чего никогда не случается
в жизни) и еще, пожалуй, многовато диалогов во второсте-
пенных местах! Вот все замечания, какие нашлись у меня
после самого придирчивого чтения. Но какая наблюдатель-
ность, какая глубина, какая хватка!
Прежде всего, меня поражает общий тон книги, это
неистовство страстей под наружным благодушием. Силь-
ная книга, старина, очень сильная, крепко сбитая и полно-
кровная.
Какой прекрасный тип буржуа этот ваш Муре с его
любопытством, скупостью, безропотностью и самоуничиже-
нием! Аббат Фожа — фигура крупная и зловещая, поисти-
не духовный пастырь! Как умело управляет он женщиной,
как ловко забирает в руки героиню, подцепив ее сначала на
крючок благотворительности, а затем грубо ею помыкая.
Что касается ее (Марты), не нахожу слов, чтобы
выразить, как она вам удалась, как искусно дано развитие
ее характера или, вернее, ее болезни. ...Ее истерическая
взвинченность, ее заключительное любовное признание —
просто чудо. Как прекрасно передан распад семьи! Как
Марта отрешается от всего и — в то же время — как даны
ее «я», ее внутренняя суть! Во всем этом — глубочайшее
постижение распада личности.
Забыл сказать о чете Труш — эти мерзавцы восхити-
тельны — и об аббате Бурете, он чудо как хорош со своими
страхами и своей чувствительностью.
Провинциальная жизнь, сады, глядящие друг на друга,
чета Палок, Растуаль и игра в волан — все это безупречно,
безупречно.
То и дело встречаешь превосходную деталь, удачное
выражение, счастливо найденное словцо: «...тонзура, слов-
но шрам», «по мне, уж лучше бы он ходил к женщинам»,
«дом загудел, как набитая дровами печь» и т. д.
А кружок молодежи! Вот вымысел, верный правде.
Я пометил на полях много других мест.
Интимные подробности, которые сообщает о своем брате
Олимпия, родимое пятно, похожее на ягоду, мать аббата,
готовая стать ему сводней, и ее сундук!
Суровость священника, который отказывается от плат-
ков, подаренных ему несчастной его поклонницей, потому
что от них «пахнет женщиной».
141
«Во всех ризницах имя господина Делангра...» и вся
фраза до конца — перл.
Но все затмевает конец, он поистине венчает дело. Не
знаю ничего более захватывающего, чем эта развязка.
Поездка Марты к дядюшке, возвращение Муре и осмотр им
дома! Становится страшно, как при чтении фантастической
повести, а достигается этот эффект избытком реального,
интенсивностью правды! Читатель чувствует, что голова
у него идет кругом, как у самого Муре.
Прелестны и эти чувствительные буржуа, созерцающие
пожар, сидя в креслах; а завершаете вы роман велико-
лепным штрихом: появлением сутаны аббата Сержа у изго-
ловья его умирающей матери — то ли в утешение, то ли как
возмездие!
Есть у меня, впрочем, одна придирка. Читатель (если
у него плохая память) не знает, что за чувство побуждает
мэтра Ругона и дядюшку Маккара поступать так, как они
поступают. Довольно было бы двух абзацев, чтобы все
объяснить. Но это несущественно, книга получилась, и я
благодарю вас за доставленное удовольствие.
Спите спокойно, это настоящая литература.
Откладывайте для меня все глупости, которые появятся
в ответ на нее. Меня занимают документы такого рода.
675.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 17 ИЮНЯ 1874.
Завтра я снова отправляюсь путешествовать в поисках
края, где смогу поселить двух своих чудаков *. Мне нужен
какой-нибудь дурацкий уголок в красивой местности, и
чтобы по этой местности можно было совершать «геологи-
ческие» и «археологические» прогулки. Итак, завтра буду
ночевать в Алансоне, вашем родном городе, а потом объеду
все вокруг до самого Кана... Ну и книжица! Еще не написа-
на, а уже вымотала меня, я изнемогаю от сложности этого
сочинения, для которого уже прочел, сделав выписки,
двести девяносто четыре тома! И еще ничего не сделано.
...О Шопенгауэре 2 я совершенно того же мнения, что
и вы. И подумать только — достаточно плохо писать, чтобы
заслужить репутацию серьезного человека!
Люблю вас за то, что вы любите Лукреция. Каков
человек, а? Временами напоминает лорда Байрона, не
правда ли? 3 Господин де Саси, член Французской акаде-
мии, объявил мне, что отродясь не читывал ни Лукреция
(буквально так!), ни Петрония. «О боже. Ну да, дорогой
142
сударь, я довольствуюсь Вергилием». О Франция! Хоть это
и наша страна, но, нельзя не сознаться, страна прежалкая!
Я чувствую, что меня захлестывает поток глупости, зато-
пивший ее, половодье кретинизма, под которым она посте-
пенно исчезает. И я испытываю тот самый ужас, который
охватывал современников Ноя при виде все выше взды-
мавшихся вод морских. Даже самые пылкие славословы,
вроде папаши Гюго, и те начинают сомневаться 4. Хотел бы
я покинуть сей мир лет на пятьсот, а потом вернуться
и поглядеть, «как идут дела». Может быть, будет занятно.
676.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 24 ИЮНЯ 1874.
Мое недолгое путешествие по Нормандии было преле-
стно. Мы объездили департаменты Орн и Кальвадос. Вот
где мы останавливались: Алансон, Ферте-Масе, Донфрон,
Конде-сюр-Нуаро, Кан, Байе, Пор-ан-Бессен, Арроманш,
Мюзиньи, Фалез; возвращались через Мезидон и Лизье. Ты
не можешь себе представить, как красивы эти места. Дон-
фрон напомнил мне Константину. Просто хоть езжай туда
нарочно. Сколько сюжетов для «живомаза-пейзажника».
Я поселю Бувара и Пекюше между долинами двух рек,
Орна и Оша, на этом дурацком плоскогорье между Каном
и Фалезом; но мне надо будет вернуться в эти края, когда
я доберусь до их археологических и геологических походов,
и тут есть чем позабавиться. Берега Орна от Конде-сюр-
Нуаро до Кана как нельзя более... живописны!
677.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КАЛТБАД-РИГИ, ШВЕЙЦАРИЯ,
2 ИЮЛЯ 1874.
Мне тоже жарко, но по сравнению с вами у меня — или
у вас по сравнению со мной — есть то преимущество, что
я совершенно изнываю от скуки. Я приехал сюда, дабы
проявить послушание, ибо мне было сказано, что чистый
горный воздух умерит красноту моей физиономии и успо-
коит мне нервы 1. Пусть так. Однако пока что я испытываю
лишь безграничную скуку, вызванную одиночеством и без-
дельем; и потом я не дитя Природы: ее «чудеса» волнуют
меня меньше, чем красоты Искусства. Она подавляет меня,
но не внушает никаких «великих мыслей». Мне хочется
сказать ей: «Ты прекрасна; только что я вышел из недр
твоих; через несколько мгновений вернусь обратно; оставь
143
меня в покое, я жажду иных развлечений». К тому же
Альпы не по мерке человеку. Слишком грандиозны, чтобы
приносить нам пользу. Вот уж третий раз они производят
на меня неприятное впечатление. Надеюсь, и последний.
А потом мои соседи, дорогой старина, господа иностранцы,
проживающие в этой гостинице! Все немцы да англичане,
вооруженные тростями и лорнетами. Вчера я увидел на
лужку трех телят, и мне захотелось расцеловать их — от
тоски по человеческому обществу и потребности излить
душу. Путешествие мое началось скверно, в Люцерне мне
пришлось выдрать себе зуб у местного искусника. За неде-
лю до отъезда в Швейцарию я поездил по Орну и Кальвадо-
су и, наконец, нашел, где приютиться моим чудакам. Мне
не терпится засесть за эту книгу, которая заранее внушает
мне превеликий страх.
Вы пишете мне по поводу «Святого Антония», что он не
для широкой публики 2. Я знал это заранее, но надеялся,
что среди публики избранной найдется больше людей,
которые меня поймут. Если бы не Дрюмон и Пеллетан-
младший, не было бы ни одной благожелательной статьи .
Нет ничего и из Германии 4. Да ладно! Предадимся воле
божьей; что сделано, то сделано, а потом, раз «Святой
Антоний» нравится вам, я вознагражден за все. Шумный
успех покинул меня со времен «Саламбо». От чего у меня
до сих пор тяжело на душе, так это от провала «Воспи-
тания чувств»;5 мне удивительно, что эту книгу не по-
няли.
В прошлый четверг я видел милейшего Золя, который
сообщил мне вести о вас (так как ваше письмо от 27-го
числа застало меня только на другой день в Париже).
Кроме вас и меня, никто ему и слова не сказал о «Завоева-
нии Плассана» 6, и не появилось ни единой статьи ни «за»,
ни «против». Наше время сурово к музам. Париж, впрочем,
показался мне еще глупее и пошлее обычного. Как ни мало
нас с вами занимает политика, оба мы поневоле сетуем на
нее, хотя бы из чисто физического отвращения.
Ах, мой дорогой, старый, добрый Тургенев, как хотел бы
я, чтобы уже была осень, тогда я залучу вас к себе в Кру-
ассе на целых две недели! Вы возьмете с собой вашу работу,
я почитаю вам первые страницы «Бувара и Пекюше»,
которые, надо надеяться, к тому времени будут написаны,
а затем стану слушать вас.
Где вы сейчас, в России или в Карлсбаде? Великолепно
было бы, если бы вы вернулись во Францию через Риги...
Борюсь с желанием снова двинуться в путь по озеру и,
144
миновав Сен-Готард, отправиться доживать этот месяц
в Венецию. Там я бы хоть поразвлекся.
...Чтобы не сидеть без дела, попробую повозиться
с двумя сюжетами, еще очень неясными 7. Но я себя знаю,
здесь я не буду делать решительно ничего. Сюда надо при-
ехать в двадцать пять лет и гулять здесь с возлюбленной.
Шале, рядами отражающиеся в воде,— истинные гнездыш-
ки для влюбленных. Как славно было бы прижать ее
к сердцу на краю пропасти; как легко было бы под шум
водопадов излить друг другу душу, лежа в траве, когда
и в сердце, и над головою сплошная голубизна! Но теперь
все это нам уже не по зубам, старина, а мне и всегда было не
очень свойственно.
Жара здесь, повторяю, стоит чудовищная, покрытые
снегом горы ослепительны. Феб вовсю мечет свои стрелы.
Господа путешественники, засев у себя в комнатах, обеда-
ют и пьют. Сколько едят и пьют в Гельвеции 8 — страх
берет. Повсюду кабачки, «ресторации». Слуги Р... безуп-
речно одеты: черный фрак с девяти часов утра; и поскольку
их очень много, создается впечатление, будто вам прислу-
живает полчище нотариусов или толпа людей, пригла-
шенных на чьи-то похороны; невольно приходят на ум свои
собственные, превесело.
Пишите мне часто и помногу; ваши письма будут для
меня «каплей воды в пустыне».
Выехать из Швейцарии надеюсь числа 15-го; возможно,
несколько дней пробуду в Париже.
Прощайте, дорогой и добрый мой друг, обнимаю вас как
можно крепче.
678.	ЖОРЖ САНД. КАЛТБАД-РИГИ, 3 ИЮЛЯ 1874.
Только что прочитал «Естественную историю мирозда-
ния» Геккеля *. Великолепная книга, великолепная! Мне
кажется, что дарвинизм изложен в ней более ясно, чем даже
в работах самого Дарвина.
679.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КАЛТБАД, 14 ИЮЛЯ 1874.
Не зная, за что приняться, я откопал два-три сюжета,
еще в зачаточном состоянии; среди прочего большая книга
в трех частях под заглавием «При Наполеоне III*; 1 но
когда я за нее возьмусь?
145
...Рекомендую вам также «Завоевание Плассана» Золя.
Роман этот не имел никакого успеха. Тем не менее это вещь
очень сильная; произведение искусства в полном смысле
слова.
680.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ДЬЕПП, 29 ИЮЛЯ 1874.
Я вернусь в Круассе в пятницу, послезавтра, а в суббо-
ту, 1 августа, засяду, наконец, за «Бувара и Пекюше».
Я дал себе зарок! Оттягивать больше нельзя! Но как же мне
страшно! В каком я трепете! У меня такое ощущение,
словно я пускаюсь в долгое-предолгое путешествие к неве-
домым краям, откуда мне не вернуться.
При всем безграничном уважении, которое я питаю
к вашему критическому чутью (ибо Ценитель в вас равен
Творцу, а это кое-что да значит), я вовсе не согласен с ва-
шим мнением относительно того, как подойти к этому
сюжету \ Если изложить его вкратце, в лаконичной и лег-
кой манере, получится милый пустячок, более или менее
остроумный, но незначительный и малоправдоподобный,
в то время как при медленном, подробном повествовании
создастся впечатление, что я верю в свою историю, и из нее
можно сделать нечто серьезное и даже устрашающее.
Великая опасность — впасть в однообразие и скуку. Вот
что все же меня пугает; а впрочем, никогда не поздно сокра-
тить, урезать. К тому же писать коротко для меня дело
невозможное. Я не могу изложить какую-нибудь идею, не
дойдя до самого конца.
681.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. 6 АВГУСТА 1874.
Повинуясь твоему приказу, моя крошка, я послал тебе
первую фразу из «Бувара и Пекюше». Но поскольку ты ее
почтила, а вернее сказать, пожаловала названием релик-
вии, поддельных же реликвий чтить не следует, знай, что
та, которой ты владеешь,— не подлинная.
Вот подлинная: «Стояла жара — тридцать три градуса,
и на бульваре Бурдон не было ни души» \ И теперь ты
долго ничего больше не будешь знать. Я топчусь на месте,
вымарываю, вычеркиваю, впадаю в отчаяние. Вчера к вече-
ру у меня от всего этого жестоко разболелся желудок. Но
дело пойдет на лад: нужно, чтобы пошло. И все-таки книга
эта чудовищно трудна. Как бы мне не сдохнуть, преодоле-
146
вая эти трудности. Главное, что она займет меня на долгие
годы. Пока работаешь, не думаешь о своей жалкой лично-
сти.
682.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 21 АВГУСТА 1874.
Мне невесело! Уж до того невесело. Более чем когда-
либо я оплакиваю (не говоря о других) моего бедного
Буйе, отсутствие которого ощущаю в каждой строке «Бува-
ра и Пекюше» 1. Какая дьявольски трудная книга! Боюсь,
как бы мозг мой не истощился; может быть, это потому, что
я слишком увлекся сюжетом и глупость моих чудаков
передается мне.
683.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 28 АВГУСТА 1874.
Бедняга Москвитянин уже два дня, как вернулся,
и чувствует себя хуже чем когда-либо. Я съездил к нему
в Буживаль (путешествие пренеприятное из-за омнибуса;
ему никогда не догадаться, на какую я пошел жертву ради
него), и мы провели время во взаимных жалобах и скорбях
по поводу наших недугов. Я бы, однако же, с ним не поме-
нялся. Говорили мы, разумеется, только о «Буваре и Пекю-
ше», и в итоге дело у меня пошло. Но я был в большом
унынии, когда выезжал из Круассе.
684.	ЭДМОНУ ДЕ ГОНКУРУ. КРУАССЕ, 22 СЕНТЯБРЯ 1874.
Как вы печальны, дорогой друг! Ваше удрученное
состояние огорчает меня. Вы слишком вглядываетесь в суть
вещей. Стоит хоть немного призадуматься всерьез — и хо-
чется пустить себе пулю в лоб. Поэтому нужно действовать.
Если читаешь книгу, пусть самую глупую, следует дочи-
тать ее до конца. Из книги, которую садишься писать, быть
может, получится вздор — что за важность. Будем ее пи-
сать! Конец «Кандида»: «Будем возделывать наш сад» —
величайший урок нравственности, какой только есть 1. Не
понимаю, как можете вы тратить время на охоту, на рыб-
ную ловлю. Поверьте, это все весьма пагубные занятия.
«Развлечения» не развлекают — точно так же, как возбуж-
дающие средства не возбуждают. Пусть я и невропат, но
в глубине души я — мудрец. Так вот, молю вас и заклинаю,
смело беритесь снова за работу и не оглядывайтесь назад.
147
685. И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 22 СЕНТЯБРЯ 1874.
Я снова поверил в «Бувара и Пекюше». Дело пошло
лучше. По-моему, я поймал верный тон. Скоро кончу пер-
вую главу.
Репетиции «Слабого пола» начнутся, возможно, через
месяц ’. Стало быть, к тому времени я переберусь в Париж
на всю зиму; но до той поры хотелось бы дописать все
вступление о моих чудаках.
Раз вы читаете Бюлозов журнальчик, то, должно быть,
насладились «Историей бриллианта» Поля де Мюссе? 2 Что
за творение! Бьюсь об заклад, вам такого не написать.
Советую вам зайти в вестибюль фотографии Надара...
Там вы узрите фотографию Александра Дюма в натураль-
ную величину и рядышком терракотовый бюст, изображаю-
щий его же. Печать возвещает, что он пишет предисловия
к «Манон Леско» и к «Полю и Виргинии» 3. И подумать
только, что ему и в голову не приходит, насколько он сме-
шон!
Получаете ли вы вести от госпожи Санд? Мне она
больше не пишет.
686.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 26 СЕНТЯБРЯ 1874.
Умственный уровень общества, мне кажется, стано-
вится все ниже. До каких глубин глупости мы опустимся?
Последняя книжка Бело 1 была распродана за две недели
в количестве восьми тысяч экземпляров, «Завоевание
Плассана» Золя — тысяча семьсот экземпляров за полгода,
и ни единой статьи. Все кретины в понедельничных обозре-
ниях прямо-таки млеют от восторга по поводу «Цепочки»
господина Скриба!.. 2 Франция больна, серьезно больна, что
бы там ни говорили; и мысли мои становятся все чернее
и чернее.
687.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 26 СЕНТЯБРЯ 1874.
Тем не менее мне предстоит в скором времени отдать
себя на посмешище черни. «Слабый пол» будет играться
в «Клюни» после пьесы Золя, которая сейчас, должно быть,
репетируется; 1 возможно, это произойдет в середине де-
кабря. Вейншенк как будто в восторге, он рассчитывает на
успех, в котором я сомневаюсь. Впрочем, это очень мало
148
меня тревожит. Куда больше озабочен я своими чудаками.
Но «кое-кто» порицает меня за то, что я появлюсь на второ-
разрядных подмостках, «кое-кто» считает, что... трудно им
угодить. «Кое-кто» — это гигантских размеров собиратель-
ный дурак. И однако же — о, убожество! — мы трудимся,
дабы этого «кое-кого» позабавить.
688.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 1 ОКТЯБРЯ 1874.
После жестоких трудностей начала я в конце концов
поймал верный тон и надеюсь, что дело пойдет, но отсюда
до завершения сколько еще мук! У меня выпадут послед-
ние мои волосы!
689.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1874.
Тургенев прислал мне вчера три статьи из одной
берлинской газеты о «Святом Антонии» *. Автор этих ста-
тей, один из друзей Тургенева, просит разрешения перевес-
ти «Саламбо». Когда ты будешь здесь, переведешь выше-
упомянутые хвалебные статьи, восславляющие Старика.
690.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1874.
Спасибо за присланное *. Вот истинно дружеский знак
внимания. «Узнаю тебя, Маргарита» 2. Поблагодарите за
меня господина Линдау, он очень любезен. Когда моя
племянница будет здесь, приблизительно через неделю,
я попрошу ее перевести его статьи.
...Бувар и Пекюше только что прибыли в свой заго-
родный дом: надеюсь кончить первую главу к концу
будущей недели. Дела театральные, которые, впрочем,
тревожат меня очень мало, на некоторое время отвлекут
меня, но я вернусь сюда как можно скорее.
...Услаждаетесь ли вы бонапартистскими междоусобны-
ми распрями, стычкой жеромистов с лулутинцами? 3 Каков
фарс, а?
Меня так и подмывает сочинить пьесу про бегство
Базена 4. Но чувство смешного отжило свой век. В былые
времена эта история заставляла бы корчиться от смеха.
Сейчас она прошла незамеченной. О вельх! — как говорил
господин де Вольтер 5.
149
691.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, И ОКТЯБРЯ 1874.
До тех пор мне хватит времени двинуть вперед мою
первую главу (ту, где речь о сельском хозяйстве) \ которая
уже стала отчетливо вырисовываться в моем воображении.
Пролог будет дописан завтра; чтобы дописать его, мне
достаточно пройтись ночью со свечой по огороду; нынче же
вечером я отправлюсь в сей поход 2.
В следующую субботу, возможно, съезжу с Лапортом
посмотреть образцовую ферму в Лизоре.
692.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 15 ОКТЯБРЯ 1874.
Сейчас я готовлю первую главу (сельское хозяйство
и садоводство). Вступление написано1. По количеству
страниц это очень немного, зато я, наконец, пустился в
путь, что было непросто. Но что за книга! Вчера к полуночи
пот лил с меня градом, и это при открытом окне. Главная
трудность такого сюжета — разнообразить обороты. Если
у меня получится, то это будет, говоря совершенно всерьез,
вершина Искусства.
693.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 25 НОЯБРЯ 1874.
Что случилось? Не разболелись ли вы еще больше?
Почему вас совсем не видно? Почему от вас нет вестей?
Золя и Доде хотят возродить наши вечера 1. Но для это-
го нам нужен наш великий Тургенев.
694.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 2 ДЕКАБРЯ 1874.
Я тружусь как проклятый над моей книжицей и време-
нами задаюсь вопросом, уж не был ли я безумен, когда ее
замыслил. Но, подобно Тома Диафуарусу, я закалил себя
против трудностей *. Правда, двигаюсь я черепашьим ша-
гом. Кроме этих поистине чудовищных трудностей, при-
ходится еще изучать кучу вещей, которых я не знаю.
Надеюсь через месяц покончить с сельским хозяйством
и садоводством — и это будет всего только две трети моей
первой главы.
150
Кстати о книгах, прочтите-ка «Фромона и Рислера»
моего друга Доде и «Дьявольские лики» моего недруга
Барбе д’Оревильи 2. Смешно до колик. Возможно, дело
в извращенности моего ума, питающего слабость к нездоро-
вым предметам, но сие последнее творение показалось мне
забавным до крайности: такой невольный гротеск — даль-
ше некуда.
Впрочем, повсюду тишь и застой! Франция тихонько
идет ко дну, словно прогнивший корабль, и надежда на
спасение кажется несбыточной даже людям с самыми
крепкими нервами. Нужно пожить здесь, в Париже, чтобы
получить представление о всеобщем падении, о глупости
и маразме, в которых мы барахтаемся.
Я весь проникнут ощущением этой агонии, и мне до
смерти грустно. Когда не терзаюсь своим трудом, предаюсь
самооплакиванию. Так обстоят дела. Мои досуги заполнены
одним — думаю о тех, кто умер. И сейчас я скажу вам нечто
весьма претенциозное: меня никто не понимает; я принад-
лежу другому миру. Мои собратья по ремеслу так мало
собратья мне! С одним только Виктором Гюго я могу гово-
рить о том, что меня занимает. Позавчера он цитировал мне
наизусть Буало и Тацита. Для меня это было подарком,
ведь это такая редкость.
695.	ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ. ПАРИЖ, ДЕКАБРЬ 1874.
У меня тоже были всякие неприятности этой зимой.
К тому же Бувар и Пекюше тянут меня тишком, а вернее,
силком прямо на тот свет. Из-за них я протяну ноги! Тем не
менее вот уж несколько дней, как я немного ожил. Ах, если
бы уже были написаны три главы, которые мне предстоит
написать!
696.	АНРИ БРЕННУ. ПАРИЖ, 30 ДЕКАБРЯ 1874.
С твоей стороны было очень любезно вспомнить обо мне
и сообщить о твоих литературных трудах.
Всякий раз, когда тебе захочется написать мне такое
письмо, оно будет встречено с радостью. Ты совершенно
прав, что хочешь прежде познавать вещи, а уже потом их
описывать. Подобная честность — признак здравого разу-
ма. Мошенничество в Искусстве, как и в свете, дает лишь
весьма жалкие результаты.
151
Чтобы быть сильным, надо быть честным. Вглядывайся
во все, что может тебе пригодиться. Читай много, читай как
можно больше. Восхищайся великими, смейся над мелко-
той и иди вперед.
Заботься о своем здоровье. Делай все, что нужно, чтобы
стать крепким молодцом. Литература требует закалки куз-
неца.
697.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 13 ЯНВАРЯ 1875.
Не пойму, что со мною последние полгода, но чувствую
себя глубоко больным, хотя ничего не могу сказать более
определенного и знаю много людей, пребывающих в том же
состоянии. Почему? Мы больны, пожалуй, болезнью Фран-
ции; здесь, в Париже, где бьется ее сердце, болезнь эта
ощущается острее, чем на окраинах, в провинции.
Уверяю вас, сейчас со всеми творится что-то смутное,
непонятное. Наш друг Ренан — один из тех, кто впал в са-
мое глубокое отчаяние, и принц Наполеон полностью
разделяет его мысли *. А ведь у них-то нервы крепкие! Что
до меня, то я во власти самой типичной ипохондрии. Надо
бы смириться, а я не смиряюсь.
Работаю я как можно больше, чтобы не задумываться
о себе. Но поскольку я взялся за осуществление замысла,
абсурдного по своей неисполнимости, мое уныние усу-
губляется чувством собственного бессилия.
...Не говорите мне больше, что «глупость священна, как
всякое проявление детства» 2, ибо глупость не способна
ничего породить. Позвольте мне остаться при мысли, что
умершие «ничего не ищут более», что они отдыхают. Слиш-
ком много мук терпишь на земле, чтобы не обрести права на
покой в ее утробе. Ах, как я вам завидую, как хотел бы
обладать вашей безмятежностью.
698.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. ФЕВРАЛЬ 1875.
Непристойный писатель, развратный юноша \ приходи-
те ко мне в воскресенье не к завтраку (потом объясню,
почему), а часам к двум дня (если только не поедете на
лодке).
Это мое последнее воскресенье здесь, и Тургенев обещал
наконец перевести нам «Сатира» папаши Гете 2.
152
699. НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ. КРУАССЕ, 17 МАРТА 1875.
Никак не могу, сударь, разрешить вам то, о чем вы
просите, потому что уже несколько раз отказывал в согла-
сии на постановку «Госпожи Бовари» на сцене. Кстати,
саму эту идею я считаю бесплодной. «Госпожа Бовари» —
не сюжет для театральной пьесы *.
700.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 24 ИЛИ 25 МАРТА 1875.
Я сказал милейшему Москвитянину, что дал тебе его
томик Гете, и он предлагает помочь тебе в переводе «Про-
метея» \ ибо, по-видимому, это трудно. Договорись
с ним.
701.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 27 МАРТА 1875.
С моим здоровьем творится что-то неладное. Мое по-
давленное состояние, по-видимому, есть следствие чего-то
неразгаданного, кроющегося внутри меня. Я чувствую себя
старым, изможденным, ко всему у меня отвращение. И лю-
ди раздражают меня ничуть не меньше, чем я сам.
И все же я работаю, хотя без всякого воодушевления,
словно выполняя какую-то повинность; может быть, имен-
но эта работа и приводит меня в такое состояние, ибо
я взялся за поистине сумасшедшую книгу.
...Словно старик, я погружаюсь в воспоминания о своем
детстве... Я ничего больше не жду от жизни, кроме беско-
нечных листов бумаги, которые мне предстоит марать. Мне
кажется, будто я бреду по какой-то бескрайней пустыне
неведомо куда. И будто я одновременно — и пустыня,
и путешественник, и верблюд!
702.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, АПРЕЛЬ 1875.
Бувар и Пекюше переполнили меня до такой степени, что
я уже превратился в них! Их глупость — это моя глупость.
От этого я и пропадаю. Возможно, этим все объясняется.
Нужно быть сумасшедшим, чтобы задумать подобную
книгу. Я наконец завершил первую главу и подготовил вто-
рую, в которую войдут Химия, Медицина и Геология,
причем все это должно уложиться страниц в тридцать.
И это — вместе с второстепенными персонажами, ведь надо
же создавать видимость действия, вести рассказ, чтобы все
153
это не смахивало на философскую диссертацию. Удручает
меня то, что я больше в эту книгу не верю. Мысль о предсто-
ящих трудностях заранее меня подавляет. Книга стала для
меня тягостной повинностью.
...«Аббат Муре» —любопытная книга, не правда ли?
Но Параду попросту не получается 1. Чтобы изобразить его,
нужен совсем другой писатель, а не мой друг Золя. Ну —
не важно! В этой книге есть куски, исполненные подлинного
таланта,— это, прежде всего, образ Аршанжиа и конец,
возвращение в Параду.
703.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 10 МАЯ 1875.
Мне показалось все же, что Тургенев очень доволен
первыми тремя главами моей ужасной книжицы. Но, мо-
жет быть, он слишком меня любит, чтобы судить беспри-
страстно.
704.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 3 ИЮЛЯ 1875.
Мне грустно, что вы нездоровы, дорогой мой старик!
А у меня дела плохи! Совсем плохи! Бувар и Пекюше за-
брошены. Я взялся за безумное предприятие, теперь мне это
ясно, боюсь, что на том все и кончится. Мне кажется, я ис-
сяк.
А кроме того, говоря по правде, у меня сейчас большие
неприятности, серьезнейшие тревоги денежного характе-
ра L Бедная моя голова болит так, словно по ней били
палкой. Настоящее отнюдь не весело, а будущее меня
пугает.
Так как я неспособен сейчас к какой-либо работе,
возможно, что приблизительно в середине августа я отправ-
люсь месяца на два в Конкарно 2, вместе с Жоржем Пуше.
Буду разводить рыб и есть омаров.
Хотелось бы уснуть и не просыпаться целый год. Я устал
от жизни, вот в чем все дело.
705.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 9 ИЮЛЯ 1875.
Жизнь по-прежнему отнюдь не радует, дорогая Каро!
Чувствую себя все хуже и хуже. Единственное мое занятие
сейчас — смотреть на стенные часы и ожидать завтрашнего
дня. Ночью не сплю больше пяти часов. И днем не могу
уснуть!
...Это очень мило, что ты пишешь мне всякие нежные
слова, но меня возмущает, когда ты говоришь: «Нужно
154
постараться приучить себя спокойно смотреть на дерево,
комнату, любимую безделушку, расставание с которыми
словно отнимает у нас лучшую часть нас самих». Всю мою
жизнь я провел, отказывая своей душе в самой естествен-
ной и законной пище, я вел жизнь суровую и исполненную
труда. Ну вот, больше я так не могу. Я чувствую себя на
пределе. Меня душат сдерживаемые слезы, я срываюсь.
И потом, мне непереносима мысль, что у меня больше не
будет собственной крыши над головой, моего home*. Те-
перь я смотрю на Круассе глазами матери, которая, глядя
на своего чахоточного ребенка, спрашивает себя: «Сколько
он еще протянет?» Не могу примириться с тем, что со всем
этим мне придется, быть может, навсегда расстаться! 1
Но даже не это волнует меня сейчас больше всего.
Страшно удручает меня, бедная моя Каро, твое разорение
и твое будущее. Разорение — это не шутка! И никакие
высокие слова о смирении и самоотверженности нисколько
меня не утешают! Ну — нисколько!
Вот уже три дня, как солнце не показывается ни на
минуту. Небо ровное, серое, неподвижное, дождь льет без
передышки. Полная тишина. И ни один человек не зашел
ко мне за все это время.
...О переезде говорить не буду 2. Действуй, как хочешь.
По мне — все будет хорошо. Я до такой степени эгоистичен,
что даже не жалею тебя за то, что ты обо мне хлопочешь,—
усталость в тысячу раз легче, чем мучительное ничегонеде-
ланье, в которое я погружен.
Наверное, было бы куда более уместно, дорогая моя
девочка, написать тебе какие-нибудь ободряющие слова, но
я не нахожу их.
Ну, ничего! До завтра! Может быть, у меня будут какие-
нибудь хорошие новости.
Не ленись писать мне подробно обо всем, что происхо-
дит.
Я чувствую себя очень одиноким и очень хочу снова
видеть тебя.
706.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 12 ИЮЛЯ 1875.
Чистой совести недостаточно, чтобы жить спокойно,
и есть множество мошенников, которые куда более счастли-
вы, чем я. Ах, уж и глотаю я их, эти чаши горечи!
* дома (англ.).
155
...И тем не менее вчера вечером я немножко (подчерки-
ваю: немножко) поработал. Ибо бывают минуты, когда ко
мне, вопреки всему, возвращается надежда. Но затем я сно-
ва падаю духом. Попытаюсь еще заставить себя работать,
но как это меня изматывает! Чувствую, что жизнь из меня
уходит: слишком я уже стар, чтобы столь жестокие потря-
сения прошли для меня даром.
707.	ЛЕОНИ ВРЕНН. КРУАССЕ, 18 ИЮЛЯ 1875.
Нет, дорогой друг, ни минуты я не думал, что вы могли
меня забыть, хотя для вас это было бы и лучше. Я сейчас
слишком невеселый предмет для размышлений. «Дела» (!)
до сих пор не закончены, и скоро уже четыре месяца, как
мы живем в адской тревоге! Даже при самом благополуч-
ном исходе нам едва останется на жизнь (во всяком случае,
на ближайшее время). И я очень боюсь, что рано или поз-
дно придется покинуть наше родное Круассе. Для меня это
было бы последним, смертельным ударом. В моем возрасте
жизнь не начинают сызнова. Вы знаете, что я не склонен
к позе. Ну так вот, я считаю себя человеком конченым:
такой удар не может не свалить с ног! И все же если у меня
останется Довиль, если Комманвиль избежит банкротства,
сможет снова работать и если мы сохраним Круассе, еще
можно будет как-то жить Если же нет — жить будет не
на что.
Зарабатывать деньги, пишете вы? Чем? Я не романист,
не драматург, не журналист. Я писатель, а за стиль, стиль
как таковой, деньги не платят. Поступить на какое-нибудь
место? Но — на какое?
Ах, жизнь тяжела, и я ужасно страдаю. От всего этого
я отупел. Я даже неспособен читать что-нибудь мало-
мальски серьезное.
...Я пожертвовал в своей жизни всем ради свободы своего
ума, и теперь это разорение отняло у меня и ее. Вот что
больше всего приводит меня в отчаяние.
708.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 22 ИЮЛЯ 1875.
Вот наконец кончился дождь и показалось солнце! Оно
блестит на воде, лодки под белыми парусами тихо скользят
по ней. Как здесь прекрасно! И подумать только, что скоро,
может быть, придется все это покинуть! Никак не могу
свыкнуться с этой мыслью. Поговорим об этом на будущей
неделе.
156
Да, бедная моя девочка, я страдаю, и так сильно, что не
могу этого выразить. Все же вчера вечером провел два часа
над Буваром и Пекюше. Ничего толком не сделал, но хотя
бы думал не о Делах.
709.	ЛЕОНИ БРЕНН. КРУАССЕ, 28 ИЮЛЯ 1875.
Усилием воли я все же заставил себя взяться за работу,
но с каким отвращением, мой дорогой, мой прелестный
друг! Дни тянутся так долго! Я просто сдыхаю от горя. Вот
вам истинная правда.
...Одно только могло бы приободрить меня — если бы
меня осенила какая-нибудь великолепная идея, если бы
возник вдруг увлекательный литературный замысел и
заставил бы меня забыть о реальной жизни. Но мечтать об
этом — все равно что надеяться поймать синюю птицу.
710.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 30 ИЮЛЯ 1875.
Мое последнее письмо было «безысходно мрачным»,
говорите вы, дорогой друг? Но у меня есть основания быть
безысходно мрачным, ибо — скажу вам теперь всю прав-
ду — мой зять Комманвиль полностью разорен. И я сам
скоро окажусь весьма стесненным в средствах.
В этих обстоятельствах больше всего меня удручает
положение бедной моей племянницы. Мое отцовское сердце
жестоко страдает. Наступают очень печальные времена —
нужда в деньгах, унизительность всего этого, ломка при-
вычного существования. Дальше идти некуда, я совершен-
но подавлен. После всего случившегося я чувствую, что
уже ни на что не способен. Мне уже не подняться, дорогой
друг. Я сражен наповал.
Какие тяжкие дни мы переживаем! И так как мне не
хочется, чтобы вы разделили их с нами, я вынужден про-
сить вас отложить на некоторое время ваш приезд, о кото-
ром вы сообщаете во вчерашнем письме. Сейчас мы не
сможем вас принять. А между тем одному богу известно,
насколько легче стало бы мне на сердце, если бы я мог
обнять моего старого Тургенева!
Не знаю еще, поеду ли я в Конкарно. В любом случае это
произойдет не раньше чем через месяц-полтора.
Уже очень давно не писал я госпоже Санд. Так вот,
передайте ей, что я думаю о ней больше, чем когда-либо. Но
написать ей у меня нет сил.
157
Нам придется собрать воедино остатки нашего состоя-
ния. Это дело не одного дня. Что у нас останется? Не так
много. Это-то уже ясно. И все же, надеюсь, Круассе мне
удастся сохранить. Но счастливые дни кончились, и впере-
ди меня ждет лишь жалкая старость. Лучше всего было бы
поскорее подохнуть.
Я такой эгоист, что ничего не пишу о вас. Я уже и сам
это заметил. Почему не могу я взять на себя ваши страда-
ния! А своих никому не желаю!
711.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 10 АВГУСТА 1875.
Нет, милый старый друг, не приезжайте! Слишком
грустно это было бы и для меня и для вас... На сегодняшний
день положение совершенно безнадежно, и вряд ли буду-
щее окажется намного лучше. Для меня это — смертель-
ный удар. Вопрос теперь только в том, сколько времени мне
понадобится, чтобы подохнуть от него.
712.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 18 АВГУСТА 1875.
С юных лет я всем жертвовал ради спокойствия своего
духа. Теперь оно потеряно навсегда. Вы знаете, что я не
любитель громких слов. Так вот, мне хочется как можно
скорее подохнуть, ибо я конченый человек, я опустошен
и чувствую себя более старым, чем столетний старик. Мне
бы загореться каким-нибудь замыслом, каким-нибудь сю-
жетом для новой книги. Но нет у меня больше веры,
и всякая работа стала для меня невозможной. Так что
меня тревожит не только мое материальное положение,
но и мое литературное будущее кажется мне погуб-
ленным.
Наверное, разумно было бы уже сейчас начать подыски-
вать какую-нибудь службу, доходную должность, но — на
что я годен? И притом, заметьте, мне уже пятьдесят четыре
года, а в этом возрасте не меняют привычек, не начинают
жизнь сызнова.
Я не поддался несчастью. Я решил быть стоиком
и каждый день прилагаю огромные усилия, заставляя себя
работать. Но не могу! Не могу! Мои несчастные мозги
словно расплющены.
158
713.	АЖЕНОРУ БАРДУ. КРУАССЕ, 13 СЕНТЯБРЯ 1875.
Как ты добр, дорогой мой Барду! Вот что прежде всего
я должен тебе сказать. То, что ты для меня делаешь, глубо-
ко трогает меня, хотя и не удивляет
...Но вернемся к тому, что ты собираешься предпринять.
Не торопись. Ибо я боюсь, как бы мне не пришлось в ходе
этих дел оказаться по отношению к тебе неблагодарным.
Если мне хотят предложить должность в Национальной
библиотеке, где работать чрезвычайно тяжело, и ради этого
я должен буду жить весь год в Париже, или мой оклад будет
меньше трех-четырех тысяч, мне просто нет расчета согла-
шаться. Ибо это мало улучшит мое положение. Необходи-
мость постоянно жить в Париже только увеличит мои
расходы, и я ничего на этом не выиграю. Короче говоря,
дорогой друг, мне подошла бы какая-нибудь синекура
или что-либо вроде этого. Ты видишь, я говорю с тобой
откровенно. Ты скажешь, что я очень требователен.
Это верно. Но я предпочитаю ничего от тебя не утаи-
вать.
Если твоими стараниями мне начнут предлагать мес-
та совсем для меня неподходящие, я от них откажусь,
а тем самым как бы пренебрегу твоей дружеской за-
ботой.
Раз пока еще у меня не горит, продолжай закидывать
свои сети — наблюдай, выясняй, подстерегай. Через полто-
ра месяца я буду в Париже. Я к тебе приду, и мы основа-
тельно все обсудим. Но до тех пор — ничего не решай.
Однако, если бы вдруг представилось что-нибудь особо
интересное, сообщи мне тотчас же.
Я рад был бы ответить тебе более определенно, но
я и сам пока не знаю, как отразится на мне в конечном счете
банкротство Комманвиля и до какой степени я окажусь
разорен. Одно только ясно — отныне мы все трое должны
будем жить на весьма ограниченные средства, и дополни-
тельные три-четыре тысячи франков дохода были бы мне
весьма кстати, при условии, что я смогу проводить в Кру-
ассе не меньше четырех месяцев в году и у меня не будет
занятий, мешающих моей работе.
Ты видишь, я выкладываю все «карты на стол», я гово-
рю с тобой как с другом, а не как с покровителем. У тебя
хватит чуткости, чтобы понять, что происходит в моей
душе.
159
714.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КОНКАРНО, 25 СЕНТЯБРЯ 1875.
Может быть, наконец сегодня я получу письмо от моей
бедной девочки?
...Как ни прилежно смотрю я на рыб в садке, а потом на
море, как ни стараюсь каждый день гулять и купаться,
мысли о будущем меня не покидают. Какой ужас! Да уж,
твой бедняга-муж не был рожден для того, чтобы принести
мне счастье L Но не будем больше говорить об этом —
к чему? Уверяю тебя, я очень благоразумен. Я даже
попытался начать писать что-нибудь небольшое и написал
(за три дня!) полстраницы плана «Легенды о святом Юли-
ане Милостивом». Если хочешь познакомиться с этой
легендой, возьми «Опыт о живописи на стекле» Ланглуа 2.
Словом, я понемногу успокаиваюсь, по крайней мере внеш-
не; но в глубине души у меня по-прежнему мрак.
...Я остался вдвоем со славным Пуше, которому глубоко
завидую. Вот кто прочно стоит на ногах! А я чувствую себя
вырванным с корнем — несусь, куда несет ветер, подобно
сухой водоросли на песке.
Но я хочу заставить себя написать «Святого Юлиана».
Буду делать это, как отбывают повинность, и посмотрю, что
получится.
715.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КОНКАРНО, 30 СЕНТЯБРЯ 1875.
Нынче здесь гроза и у меня болит голова. Одним словом,
дело не двигается.
Прочти историю святого Юлиана Милостивого в «Зо-
лотой легенде» L По Ланглуа ты плохо ее поняла (хотя она
недурно там изложена).
...Несмотря на все твои советы, никак не могу довести
себя до «очерствения», моя дорогая девочка. Все чувства
мои перевозбуждены. У меня больные нервы и больной
мозг — очень-очень больной, я это чувствую.
716.	ЛЕОНИ БРЕНН. КОНКАРНО, 2 ОКТЯБРЯ 1875.
Что сказать вам о себе, дорогой мой друг? Я — «человек
времен упадка» 1 — ни христианин, ни стоик и ни в какой
мере не приспособлен к борьбе за существование. Я строил
свою жизнь таким образом, чтобы сохранить спокойствие
духа, и жертвовал всем ради этой цели, подавляя свои
чувства и заставляя молчать сердце. Теперь я понимаю, что
160
ошибался. Самые мудрые предвидения ни к чему не приве-
ли, и я оказываюсь разоренным, раздавленным, отупев-
шим.
И потом — заметьте — мне скоро пятьдесят четыре
года. В этом возрасте привычки становятся нашими тира-
нами и жизнь нельзя переделать заново.
Чтобы заниматься искусством, нужно быть свободным
от материальных забот — состояние, которого отныне я бу-
ду навсегда лишен. Мой мозг перегружен низменными
заботами. Я чувствую себя совсем разбитым. Словом, ваш
друг — конченый человек!
Но, уверяю вас, я стараюсь выкарабкаться из этого
состояния. На следующей неделе даже примусь писать
небольшую повесть. Но нет у меня больше веры, после
таких ударов уже не подняться.
717.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КОНКАРНО, 3 ОКТЯБРЯ 1875.
Как вы поживаете, мой великий Тургенев? И как
поживают все?
А я понемногу успокаиваюсь. Не то чтобы я был весел,
но горе стало менее острым, и, поскольку теперь оконча-
тельно ясно, что разорения зятя удалось избежать, мне
стало легче на сердце. Вопрос теперь в том, как мы будем
жить дальше и смогу ли я спасти хоть какие-нибудь остат-
ки моего состояния. Несмотря на все доводы, которые
я себе приводил, и все решения, которые я хочу принять,
я чувствую, мой добрый друг, что я конченый человек!
Я получил страшный удар по голове, и он раздавил мне
мозг — вот что произошло.
Я оставил Бувара и Пекюше, из которых мне было не
выпутаться (вернусь ли я к ним позже? Кто знает?); и,
чтобы заняться чем-то, хочу попытаться написать неболь-
шую повесть — легенду, которая изображена на витражах
Руанского собора. Она будет очень короткой, страниц
тридцать, не больше. Не то чтобы меня это особенно увлек-
ло. а просто надо себя занять и проверить, способен ли
я еще построить фразу,— я в этом сомневаюсь.
Встаю я в девять часов, объедаюсь омарами, после обеда
сплю в постели, гуляю по берегу моря и в десять часов
вечера ложусь спать. Ничего не читаю. Живу, словно ка-
кая-нибудь устрица. Порой наблюдаю, как мой сожитель
Жорж Пуше анатомирует рыбу или моллюска. Вот и все.
И вспоминаю о прошлом — о своем детстве, о юности, обо
6 Г. Флобер, т. 2
161
всем, что уже не вернется. И меня охватывает бесконечная
печаль. А назавтра все это повторяется снова. Если ум уже
не устремляется к будущему — значит, ты стал стариком.
Вот это и случилось со мной.
В другое время здешние места очаровали бы меня, но на
взбудораженные нервы лицезрение природы влияет не так
уж благотворно, как это принято считать. Оно только еще
углубляет в тебе чувство собственного ничтожества и бесси-
лия.
Я замечаю, что мое письмо отнюдь не брызжет весельем.
Ну, ничего, зато оно докажет, что я помню о вас.
718.	ЭРНЕСТУ КОММАНВИЛЮ. КОНКАРНО, 7 ОКТЯБРЯ 1875.
Я с крайним отвращением отношусь к регулярной
службе, к утрате своей независимости. Любая работа за
деньги (какова бы она ни была) кажется мне падением. Но
увы! — жить все-таки надо! И, возможно, я впоследствии
еще пожалею, что упустил подходящий случай !.
719.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КОНКАРНО, 17 ОКТЯБРЯ 1875.
Мой миленький «Юлиан Милостивый» не дви-
жется, но немного занимает мои мысли, а это — главное.
Наконец-то я перестал коснеть в праздности, которая меня
сокрушала. Но мне понадобятся кое-какие книги о средних
веках. И потом, не так уж легко писать эту историю. Тем не
менее я тружусь упорно. Я — умница.
Вчера получил милое письмо от старика Тургенева,
который просит передать тебе привет. Какой это очарова-
тельный человек! Он и матушка Санд в эти полгода находи-
ли для меня слова, которые меня трогали.
720.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КОНКАРНО, 21 ОКТЯБРЯ 1875.
Черт побери! Вы-то успеете написать свои тридцать
страниц, пока я еще только доберусь до десятой! 1 Ибо,
несмотря на мое твердое решение и неслыханные усилия
воли, я совсем не двигаюсь вперед. Я снова начал терять
мужество, дорогой мой старик, у меня бывают такие
приступы слабости, что мне кажется — сейчас сдохну.
Сказываются все те горькие чаши, которые мне пришлось
162
испить за последние полгода. Да уж, досталось мне,
и говорить! Что касается будущего, не хочу больше о нем
думать (хотя невольно думаю). Может быть, все окажется
и не так плохо, как мне представляется? Во всяком случае,
теперь уже ничего не вернуть, и, в сущности, я серьезно
болен. Надеюсь довести себя хотя бы до пристойного состо-
яния, то есть стать менее невыносимым для окружающих;
на большее не рассчитываю.
Прочел по вашей рекомендации «Самоубийство ре-
бенка» 2. Не знаю, что об этом и думать. Безусловно, это
производит сильное впечатление, но написано беспомощно.
Хотя там и сконцентрировано много энергичных мазков,
я нахожу, что персонажи обрисованы недостаточно четко.
Сам герой, самоубийца, изображен слишком гротескно.
Автор забыл об очень важной вещи — о страхе, который
внушает детям труп. Тем не менее вещица эта весьма при-
мечательна. Это в духе Золя.
721.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КОНКАРНО, 21 ОКТЯБРЯ 1875.
Собираюсь написать несколько небольших писем, в том
числе... доброму Лапорту. Последую твоему совету — спро-
шу его мнения относительно моей службы! Но эта перспек-
тива вызывает во мне такое отвращение! Чтобы я, столь
гордый от природы человек, получал бы жалованье, был
под чьим-то начальством, имел хозяина?! Ладно, еще
посмотрим!
722.	ЛЕОНИ БРЕНН. ПАРИЖ, 9 ДЕКАБРЯ 1875.
Несмотря на мою любовь к папаше Гюго, я со дня на
день откладываю визит к нему — уж больно меня воротит
от его помешательства на политике 1, и потом надо для
этого выходить вечером из дому, а мне это стало теперь
трудно. Всякое действие нынче вызывает у меня отвраще-
ние, и небольшого запаса энергии, который у меня еще
остается, едва хватает на то, чтобы, во-первых, жить и, во-
вторых, писать. Сверх этого я уже ни на что не способен.
...Поскольку нужно как-то развлекаться, я пошел по-
смотреть Росси в «Отелло». Но уж слишком они исказили
текст. Итальянцы, как и французы, отличаются тем так
называемым «хорошим вкусом», который есть не что иное,
как чистейший идиотизм! 2 Ах, какая же это бездонная
бездна — глупость! При всем том Росси — великий актер,
в Париже ему нет равного.
6 *
163
...А ко мне снова привязались с тем делом, которое
прошлой зимой затеял г-н де Саси. Другими словами, кое-
кто (среди них Золя и Доде) уговаривает меня представить
свою кандидатуру в Академию! Но у меня есть принципа,
и я выставлять себя на подобное посмешище не стану.
723.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 16 ДЕКАБРЯ 1875.
Вы знаете, что я оставил свой большой роман и взялся
за маленький средневековый пустячок, в котором будет
страниц тридцать, не больше ’. Это переносит меня в мир
более чистый, чем нынешнее общество, и хорошо на меня
действует. Кроме того, ищу сюжет для современного рома-
на, но колеблюсь между несколькими, пока еще не очень
ясными замыслами 2. Хочется сделать нечто сжатое и силь-
ное. Только нити для ожерелья (то есть главного) у меня
пока нет 3.
Внешне моя жизнь не изменилась: вижусь с одними
и теми же людьми, принимаю у себя все тех же посетите-
лей. Мои неизменные воскресные гости — это, прежде все-
го, великий Тургенев, более обаятельный, чем когда-либо,
и, конечно, Золя, Альфонс Доде и Гонкур. Вы никогда не
говорили со мной о первых двух. Что вы думаете об их
книгах?
Не читаю я ничего, кроме Шекспира, которого начал
перечитывать всего подряд. Это укрепляет, начинаешь
дышать полной грудью, словно поднялся на высокую гору.
Рядом с этим поразительным малым все кажется посред-
ственным.
Я почти не выхожу из дома, а потому еще не видел
папашу Гюго. Нынче вечером придется все же напялить
башмаки и отправиться засвидетельствовать свое почтение.
Сам по себе он мне бесконечно симпатичен, но его свита...
Ах нет, увольте! 4
724.	ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, ПОСЛЕ 20 ДЕКАБРЯ 1875.
Ваше письмо от 18-го, такое доброе и по-матерински
ласковое, заставило меня долго размышлять. Я раз десять
перечитывал ваши наставления ’, но, признаюсь вам, так
и не уверен, что понял до конца. Короче говоря, что, по-
вашему, я должен делать? Объяснитесь точнее.
Я изо всех сил стараюсь расширять свой кругозор,
164
я вкладываю в работу всю свою душу. Остальное не от меня
зависит.
, Я «предаюсь унынию» не ради собственного удоволь-
ствия, поверьте, но не могу видеть вещи иными, чем вижу
их. Что касается «отсутствия убеждений», то — увы! меня
от них просто распирает. Я лопнуть готов от постоянно
сдерживаемых гнева и негодования. Но, согласно моему
идеалу Искусства, художнику не следует выказывать соб-
ственные чувства, он должен обнаруживать себя в своем
творении не больше, чем бог обнаруживает себя в природе.
Человек — ничто, творение — все! Этому принципу, кото-
рый, может быть, исходит и из ложной предпосылки, не
так-то легко следовать. Для меня, во всяком случае, это
своего рода добровольная жертва, которую я непрерывно
приношу во имя хорошего вкуса. Мне было бы весьма
приятно высказать то, что я думаю, и облегчить душу
достопочтенного Гюстава Флобера посредством слов, но
кому какое дело до вышеупомянутого господина?
Я, как и вы, мой мэтр, думаю, что Искусство — не
только критика и сатира; оттого-то я и не пытался никогда
преднамеренно заниматься ни той, ни другой. Я всегда
старался вникать в сущность вещей и сосредоточиваться на
всеобщем, намеренно отворачиваясь от случайного и драма-
тического. Никаких чудовищ, никаких героев!
Вы пишете: «Я не могу давать тебе литературных
советов, не могу высказывать каких-либо суждений о писа-
телях. являющихся твоими друзьями» и т. д. Хорошенькое
дело! Но я требую от вас советов и жду ваших суждений!
Кто же их даст мне? Кому же судить, как не вам?
Говоря о моих друзьях, вы еще добавляете, что это «моя
школа» . Да я же лезу вон из кожи, чтобы не иметь школы!
Я изначально отвергаю их все. Те перечисленные вами
писатели, с которыми я часто встречаюсь, стремятся как
раз ко всему тому, что я презираю, и весьма мало беспоко-
ятся о том, что волнует меня. Я считаю весьма второсте-
пенными такие моменты, как техническая деталь, собира-
ние местного материала, в общем, историческую точность.
Я превыше всего ставлю красоту, тогда как моих собратьев
она заботит весьма умеренно. Они остаются совершенно
равнодушными там, где я замираю от восхищения или
ужаса. Фразы, которыми я упиваюсь, кажутся им ничем не
примечательными. Гонкур, например, бывает счастлив,
когда ему удается подхватить на улице словечко, которое
он сможет всунуть в книгу, я же радуюсь, если удается
написать страницу без ассонансов и повторений. Я отдам
165
все подписи к рисункам Гаварни 3 за некоторые мастерски
найденные выражения и словесные обороты вроде: «Гогп-
bre etait nuptiale, auguste et solennelle» («тьма была
свадебной, царственной и торжественной») папаши Гюго 4
или вот эти строки президента Монтескье: «Пороки Алек-
сандра были неумеренны, так же как и его добродетели.
В гневе он был ужасен. Гнев рождал в нем жестокость» 5.
Словом, я стараюсь хорошенько думать для того, чтобы
хорошо писать. Но цель моя — хорошо писать, я этого не
скрываю.
Мне не хватает «установившегося и широкого взгляда
на жизнь». Вы тысячу раз правы. Но, спрашивается, как
можно изменить это? Мрак, в котором пребываю я, как
и другие, не рассеешь с помощью метафизики. Такие слова,
как «религия» или «католицизм», с одной стороны, «про-
гресс», «братство», «демократия» — с другой, не отвечают
более духовным запросам времени. Новоявленный догмат
равенства, проповедуемый радикалами, экспериментально
опровергнут физиологией и историей. Я так же мало вижу
сегодня возможность установить какой-нибудь новый
принцип, как и придерживаться старых. Вот и ищу бе-
зуспешно ту главную идею, из которой должно проистекать
все остальное.
Пока же я мысленно повторяю слова, сказанные мне
однажды стариком Литтре: «Ах, друг мой, человек всего
лишь нестойкое химическое соединение, а Земля — лишь
одна из второстепенных планет!»
Ничто так не поддерживает меня, как надежда, что
я скоро с этой планеты уберусь и не попаду при этом на
другую, которая может оказаться еще хуже. Марат сказал:
«Я предпочел бы не умирать» 6. Ну нет! Довольно! Хватит
с меня мучений!
Пишу сейчас один небольшой пустячок 7, который любая
мать спокойно сможет дать прочитать своей дочери 8. В об-
щей сложности будет страниц тридцать. Провожусь с ним
еще месяца два. Так медлительно теперь мое вдохновение.
Как только оно появится (не вдохновение, а мое творень-
ице), я пошлю вам его.
725.	ЛЕОНИ БРЕНН. ПАРИЖ, 5 ЯНВАРЯ 1876.
Моя повестушка (религиозно-поэтическая, в эдаком
вычурно-средневековом стиле) понемногу подвигается.
Думаю, что закончу ее к концу февраля. Мне противно
166
печатать ее в «Фигаро» (воскресном), хотя это и самое
лучшее из возможного С другой стороны, Тургенев хочет
не-ревести ее на русский для одного петербургского жур-
9
нала .
726.	ЖОРЖ САНД. КРУАССЕ, 6 ФЕВРАЛЯ 1876.
Поговорим-ка лучше о ваших книгах.
Я читал их с увлечением,— это доказывается уже тем,
что я проглотил их залпом одну за другой — и «Флама-
ранда» и «Двух братьев» ‘. Что за прелестная женщина эта
г-жа де Фламаранд и какой превосходный человек г-н Саль-
сед! Рассказ о похищении ребенка, путешествие в экипаже
и история Заморы — великолепные эпизоды. Интерес ни-
где не ослабевает, более того, он все возрастает. Наконец,
в обоих романах меня поражает (как, впрочем, и во всем,
что вы пишете) естественность хода мыслей, ваш талант
или, вернее, гений рассказчика. Но что за отвратительный
хлыщ этот ваш господин Фламаранд! А что до слуги, кото-
рый рассказывает всю историю и совершенно очевидно
влюблен в свою госпожу, то я не понимаю, почему вы более
обстоятельно не показали его ревность.
Кроме графа, все герои этой истории — люди доброде-
тельные, даже невероятно добродетельные. Но убеждены
ли вы, что они реальны? Много ли вы таких встречали?
Конечно, пока читаешь ваш роман — их принимаешь бла-
годаря искусству изображения, а затем?
Словом, дорогой мэтр, и пусть это будет ответом на ваше
последнее письмо — вот в чем, мне кажется, наше суще-
ственное расхождение 2. Вы с первого же шага решительно
во всем воспаряете к небесам и оттуда уже спускаетесь на
землю. Вы исходите от априорных понятий, от теории, от
идеала. Отсюда — ваше благодушное отношение к жизни,
ваша невозмутимость и, в сущности говоря, ваше величие.
А я, бедняга, словно свинцовыми подметками прикован
к земле. Все волнует меня, терзает, опустошает, и мне
приходится делать усилия, чтобы подняться ввысь. Захоти
я позаимствовать ваш способ видеть мир, я был бы смешон,
только и всего. Потому что сколько бы вы меня ни убежда-
ли, не могу я изменить ни своей природы, ни эстетических
взглядов, являющихся ее следствием. Вы упрекаете меня,
что я не позволяю себе предаваться естественному «тече-
нию жизни». Ну, а как же тогда хваленая дисциплина? Как
быть с ней? Я восхищаюсь г-ном Бюффоном, который,
167
прежде чем сесть за работу, надевал манжеты 3. Это ще-
гольство — символ. И при этом я стараюсь как можно
непосредственнее вобрать в себя все. Что можно требовать
от меня еще?
Ну, а насчет того, чтобы обнаружить свое личное
отношение к людям, которых я изображаю,— нет, нет,
тысячу раз нет! Я не считаю себя вправе этого делать 4.
Если читатель не извлечет из книги морали, которая долж-
на быть в ней заключена, значит, или читатель болван,
или книга фальшивая с точки зрения верности изображения
жизни 5. Ибо если что-либо правдиво, значит, оно хоро-
шо. Непристойные книги только потому и безнравствен-
ны, что в них нет правды. В жизни все не так проис-
ходит.
И, заметьте, что я ненавижу то, что принято называть
реализмом, даром что меня сделали одним из его столпов 6.
Попробуйте-ка все это согласовать!
Что же касается публики, то меня все больше и больше
поражает ее вкус. Так, вчера я был на премьере «Премии
Мартена» 7 — забавной шутке, которая, на мой взгляд,
очень остроумна. Ни одна реплика этой пьесы не вызвала
смеха, а развязка, которая показалась мне превосходной,
прошла незамеченной. Словом, гнаться за успехом кажется
мне самым пустым занятием. И я не поверю никому, кто
станет наставлять меня, какими способами его добиться.
Успех — следствие и не должен быть целью. Я никогда не
искал его (хоть и очень бы его желал) и стремлюсь к нему
все меньше и меньше.
После своей маленькой повести я напишу еще одну 8,
потому что слишком измучен, чтобы приниматься сейчас за
большую работу. Хотел я было напечатать «Святого Юлиа-
на» в газете, но отказался от этого.
727.	АЛЬФОНСУ ДОДЕ. 10 ФЕВРАЛЯ 1876.
Только что кончил «Джека» *, и у меня даже голова
закружилась.
Читал с огромным увлечением.
Характер Шарлотты, пансион в «жаркой местности»
Аржантона, Кларисса и Джек... Великолепно! Великолеп-
но!
А сколько восхитительных деталей!
Мы с вами долго будем беседовать о вашей книге, когда
я еще раз ее перечту.
168
Мне только хочется поблагодарить вас за ваше прекрас-
ное, совершенно мною не заслуженное посвящение, кото-
рое было мне очень приятно 2.
Мы должны увидеться завтра у Адольфа, где великий
Тургенев будет угощать нас московскими блюдами. Это
очень кстати! Мы выпьем за «Джека», которому я предска-
зываю долгую жизнь.
728.	ЖОРЖ САНД. 18 ФЕВРАЛЯ 1876.
О, спасибо от всей души, дорогой мэтр! Вы подарили
мне чудесный день — я прочел ваш последний томик —
«Персемонскую башню» и «Марианну» — только сего-
дня . Мне нужно было закончить несколько дел, среди
прочего — мою повесть о святом Юлиане, а посему я запер
означенный том в ящик стола, дабы не поддаваться искуше-
нию, а так как я свою повестушку ночью закончил, я уже
с самого утра взялся за вашу книгу и проглотил ее.
По-моему, это замечательно — просто две жемчужины.
«Марианна» глубоко меня тронула, в двух или трех местах
я плакал. В вашем Пьере я узнавал себя 2 и некоторые
страницы готов был бы принять за отрывки из собственных
моих воспоминаний, если бы только обладал талантом
писать в этой манере. Как все это прелестно, поэтично
и правдиво! «Персемонская башня» чрезвычайно мне по-
нравилась. Но «Марианна» меня буквально очаровала.
Англичане со мной согласны: в последнем номере «Атенеу-
ма» вам посвящена прекрасная статья 3. Знали вы об этом?
Так что на сей раз восхищаюсь вами в полной мере и без
единой оговорки.
Вот так, и я очень рад. Вы-то всегда делали мне только
хорошее; я нежно вас люблю!
729.	ЛЕОНИ БРЕНН. ПАРИЖ, 18 ФЕВРАЛЯ 1876.
...Ваш друг по-прежнему насколько возможно терпели-
во выносит свою унылую жизнь! Я кончил свою повесть
и собираюсь начать другую, чтобы к осени можно было
составить маленький том. А затем, может быть, снова возь-
мусь за свою большую книгу. Тургенев усиленно меня
к этому призывает и корит за леность. Дела Комманвиля
проясняются, и на нашем горизонте брезжит какой-то
просвет.
169
730. ЖОРЖ САНД. ПАРИЖ, 10 МАРТА 1876.
Нет, Седена я не презираю, ибо никогда не презираю то,
чего не могу понять Он для меня вроде Пиндара и Миль-
тона, которые мне совершенно недоступны 2. Впрочем,
я прекрасно понимаю, что гражданина Седена рядом с ни-
ми поставить нельзя.
Во вторник публика скучала, как и я, и «Викторина»,
независимо от ее истинной ценности, выиграла благодаря
контрасту.
...Вы немного огорчаете меня, дорогой мэтр, припи-
сывая мне эстетические суждения, мне не свойственные.
Я считаю, что сама по себе закругленность фразы ничего не
стоит, а все дело в том, чтобы хорошо писать,— потому что
«хорошо писать значит одновременно хорошо чувствовать,
хорошо мыслить и хорошо выражать» (Бюффон) 3. Следо-
вательно, последнее требование вытекает из двух предыду-
щих, ибо, чтобы мыслить, надо глубоко чувствовать, и на-
добно мыслить, чтобы выразить свою мысль.
Всякий буржуа может быть и сердечным и тонким,
исполненным лучших чувств и высоких добродетелей, но от
этого он еще не станет художником. В общем, я считаю
форму и содержание двумя первоосновами, двумя начала-
ми, которые никогда друг без друга не существуют.
Забота о красоте формы, за которую вы меня корите,—
это мой метод. Когда я в какой-нибудь своей фразе натыка-
юсь на неудачное звуковое сочетание или повторение,
я уже знаю, что сбился на фальшь. И в результате долгих
поисков нахожу, наконец, то единственно возможное выра-
жение, которое в то же время звучит гармонично. Точное
слово приходит всегда, если владеешь мыслью.
Заметьте (чтобы нам вернуться к милейшему Седену),
что я разделяю все его мнения и согласен с его принципами.
С точки зрения археологии — это любопытно, с точки
зрения человеколюбия весьма похвально, согласен. Но
какое нам сегодня до этого дело? Разве это — вечное Искус-
ство? Посудите сами.
Некоторые писатели его времени тоже формулировали
полезные «принципы», однако выражали это неувядаемым
стилем, более конкретно и в то же время более обобщенно.
...Я написал Золя, чтобы он прислал вам свою книгу 4.
И Доде также скажу, чтобы он прислал вам «Джека» 5.
Мне очень любопытно узнать ваше мнение об этих двух
170
книгах — они различны по своей манере и характеру, но
каждая по-своему замечательна.
Переполох среди буржуа, вызванный выборами, весьма
забавен 6.
731.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, ОТ 13 ДО 18 МАРТА 1876.
Мне следовало бы ответить вам немедленно, но вот уже
три дня, как я не перестаю яриться — никак не сдвину
с места свою «Историю простой души». Вчера работал
целых шестнадцать часов, сегодня — целый день, и только
вечером, наконец, дописал первую страницу.
...На прошлой неделе я ходил в «Комеди Франсез»
смотреть «Философа неведомо для себя» L Что за литера-
тура! Какой шаблон! Ну и развлечение! Словом, я был так
возмущен, что, вернувшись домой, провел целую ночь,
перечитывая «Медею» Еврипида, чтобы очиститься от этой
манной каши. До чего мы снисходительны к вещам треть-
его сорта! Увы, это никого не оскорбляет!
732.	ФЕЛИКСУ ФРАНКУ. АПРЕЛЬ 1876.
Если бы я знал, где вас найти, дорогой друг, я бы
пришел поблагодарить вас за вашу книгу Мне бы хоте-
лось поговорить с вами о ваших стихах, некоторые из них
я знал и прежде. Но теперь, когда я их вновь прочитал,
я восхищен ими, да и другими тоже. Боюсь показаться
банальным, и это останавливает меня; когда мы увидимся,
я выскажу вам все, что думаю.
Скажу только одно: мне кажется, что в вас больше души
(чувствительности, в старом смысле этого слова), чем
у всех современных парнасцев, вместе взятых 2. Вы-то ведь
не презираете страсти!
733.	ЖОРЖ САНД. 3 АПРЕЛЯ 1876.
Нынче утром я получил вашу книгу ’, дорогой мэтр.
У меня лежат еще две или три других, которые прислали
мне уже давно, но я их отправлю, а вашу буду читать в кон-
це недели во время маленькой двухдневной поездки в
Пон-л’Эвек и Онфлер, куда отправляюсь ради своей «Исто-
рии простой души». Это пустячок, который у меня сейчас
«на верстаке», как сказал бы г-н Прюдом.
Я очень рад, что «Джек» вам понравился. Это прелест-
171
ная вещь, не правда ли? А если бы вы познакомились
с автором, то полюбили бы его еще больше, чем его творе-
ние. Я сказал ему, чтобы он вам послал «Рислера» и «Тар-
тарена» 2. Заранее уверен, что вы скажете мне спасибо за
обе эти книги.
...Я не разделяю ни придирчивости Тургенева по поводу
«Джека», ни его непомерных восторгов по поводу «Руго-
на» 3. В одном — обаяние, в другом — сила. Но ни для
одного из них не стоит на первом месте Красота — то, что
для меня является целью Искусства. Помню, как у меня
начиналось сердцебиение, как остро я наслаждался при
виде одной из стен Акрополя — совсем голой стены (той,
что слева, когда подымаешься к Пропилеям). Так вот!
Спрашивается — может ли книга, независимо от ее со-
держания, производить подобное же впечатление. Разве
в этой точности соединения элементов, в их необычности,
в шлифовке поверхности, в гармонии целого — нет подлин-
ного совершенства, некой божественной силы, некоего
вечного начала? (Я говорю, как платоник.) 4 Так же как
есть некая непреложная связь между точностью и музы-
кальностью слова. Почему стихотворение удается создать
лишь тогда, когда сжимаешь мысль до предела? Значит,
мыслями и образами управляет закон чисел, и то, что ка-
жется внешним,— на самом деле и есть внутренняя суть.
Если бы я долго стал рассуждать в этом духе, я окончатель-
но бы запутался, потому что, с другой стороны, Искусство
должно быть непосредственным. А вернее, оно таково,
каким его удалось создать: мы не свободны. Каждый следу-
ет своим путем вопреки собственной воле. Словом, у вашего
Ротозея не осталось в башке ни одной твердой мысли.
Но как трудно понимать друг друга! Вот два человека,
которых я очень люблю и считаю настоящими художника-
ми,— Тургенев и Золя. А между тем они совершенно
равнодушны к прозе Шатобриана, и тем более Теофиля
Готье. Фразы, которые приводят меня в восторг, им ка-
жутся пустыми. Кто же ошибается? И как понравиться
публике, когда самые тебе близкие так далеки? Все это
меня бесконечно огорчает. Не смейтесь.
734.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, 20 АПРЕЛЯ 1876.
Моя «История простой души» подвигается очень мед-
ленно, написал страниц десять, не больше.
...А знаете, что мне хочется написать после этого?
Историю Иоанна Крестителя !. Мне не дает покоя подлая
172
трусость Ирода перед Иродиадой. Это еще только смутный
замысел, но у меня очень большое желание в этом поко-
паться. Если я за него возьмусь, в итоге получилось бы три
повести и осенью их можно было бы выпустить отдельной
книжкой, довольно своеобразной.
Но когда же я вернусь к своим двум чудакам? 2
...В области литературы, если таковая еще существу-
ет,— мертвый штиль!
735.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 2 МАЯ 1876.
О, я не ломаюсь! Меня упрашивать нечего: я согласен.
Итак, в пятницу между шестью и половиной седьмого буду
ждать моего дорогого старика.
Почему вы не пришли в воскресенье? Наш зимний сезон
заканчивается \ надо бы видеться чаще, чем мы это делаем.
В Салоне выставлено несколько восхваляемых картин,
которые приводят меня в отчаяние 2. О них — поговорим.
Я думаю, что Иоаканама (другими словами, Иоанна
Крестителя) я напишу. Но прежде надо разделаться с моей
старушкой 3, а я еще едва добрался до трети.
736.	АНАТОЛЮ ФРАНСУ. ПАРИЖ, 10 МАЯ 1876.
Благодарю вас за «Коринфскую свадьбу» ’. Она чрезвы-
чайно мне нравится. Это как бы Андре Шенье, только
обновленный, в современном вкусе. И это очень ваше.
Я поражаюсь, как удалось вам так по-своему повернуть
тему, на которой оставил свой отпечаток великий Гете .
Хотя стихи и не моя область, я уверен, что ваши —
хороши. Среди них «Пиа» — настоящая жемчужина.
Я зашел бы к вам, будь я уверен, что застану вас дома.
737.	ЭРНЕСТУ РЕНАНУ. ПАРИЖ, ОТ 19 ДО 26 МАЯ 1876.
Ночь на прошлую пятницу (19 мая 1876) станет
знаменательной датой в моей жизни. Вашу книгу я полу-
чил в девять часов вечера и уже не отрывался от нее !.
Позавчера и вчера у меня не было ни минуты свободной, не
то я написал бы вам тотчас же, чтобы поблагодарить за
безмерное удовольствие, которое вы мне доставили.
Я не припомню, чтобы мне приходилось читать что-либо
подобное! В отличие от той дамы, которая уверяет, что при
173
чтении ваших страниц у нее леденеет сердце» я испытывал
наслаждение, словно принимал теплую душистую воздуш-
ную ванну. Как это хорошо! Как прекрасно! И какая
доброта! Может статься, вы задели католиков, а позитиви-
сты нахмурили брови. Ну, а меня вы «вразумили»! И что
у вас за язык! Он и высокий, и в то же время какой-то
искристый. Несмотря на увлекательность ваших мыслей,
многие страницы я перечитывал по нескольку раз подряд..
Неосуществимость чуда, необходимость жертвы (героя,
великого человека), макиавеллизм Природы и будущее На
уки — вот пункты, к которым никто еще не подходил так
как вы, и которые отныне кажутся мне неоспоримыми. Спа
сибо за то, что вы восстаете против «демократического равен-
ства», которое представляется мне началом гибельным 2
Я знал ваше письмо к Вертело, но не знал его ответного
послания 3, тоже, как мне кажется, произведения, испол-
ненного высокого вкуса. Я не читал «Метафизику и ее
будущее» (вероятно, это было напечатано в «Ревю де дё
монд»?) 4. Вот это критика! Как все это в самую точку — об
Эколь Нормаль и об официальной философии нашего
времени!
Что мне сказать вам еще, дорогой Ренан? Я люблю вас
за ваш большой ум, за великолепный стиль и благородное
сердце. Вы оказали мне честь, назвав мое имя в начале
вашей книги 5, и более чем когда-либо я горжусь вашей
дружбой.
Теперь еще раз внимательно перечитаю эту прелестную
и значительную книгу. И на днях приду к вам поговорить
о ней.
738.	М-ЛЬ ЛЕРУАЙЕ ДЕ ШАНТЕПИ. КРУАССЕ, 17 ИЮНЯ 1876.
Бедная г-жа Санд 1 часто говорила мне о вас, вернее, мы
не раз с ней о вас беседовали; она принимала в вас большое
участие. Надо было знать ее так, как я, чтобы почувство-
вать, сколько женственного было в этом великом человеке,
какой огромной нежностью был проникнут этот талант.
Она останется гордостью Франции и ее непревзойденно!!
славой.
739.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 19 ИЮНЯ 1876.
Ну вот я и вернулся в этот старый дом, который покинул
в прошлом году полумертвый от отчаяния ’. Дела мои
обстоят далеко не блестяще, но в общем терпимо. Я уже
174
пришел в себя, и мне хочется писать. Надеюсь на сравни-
тельно долгую полосу... спокойной жизни. А большего не
цадо требовать от богов. Пусть будет хоть так! И говоря по
правде, дорогой мой старый друг, я наслаждаюсь тем, что
снова у себя, дома, и, словно какой-нибудь мелкий буржуа,
сижу себе на своих креслах, посреди своих книг, в своем
кабинете с видом на свой сад. Сияет солнце, птицы ворку-
ют, как влюбленные, лодки бесшумно скользят по речной
глади, и повесть моя подвигается! Закончу ее, вероятно,
месяца через два.
«История простой души» — это бесхитростный рассказ
об одной незаметной жизни, жизни бедной деревенской
девушки, верующей, но не склонной к мистике, преданной
без экзальтации, мягкой и нежной. Она поочередно отдает
свою любовь мужчине, детям своей хозяйки, племяннику,
старику, за которым ходит, и, наконец, своему попугаю.
Когда попугай околевает, она заказывает из него чучело,
а когда приходит ее смертный час, ей чудится, будто попу-
гай — это святой дух. И это совсем не ирония, как вы, может
быть, думаете, а, напротив, очень серьезно и очень грустно.
Мне хочется растрогать, заставить плакать чувствительные
души, у меня самого — такая душа 2. Увы! В прошлую
субботу на похоронах Жорж Санд я разрыдался, целуя
маленькую Аврору, и потом снова — увидев гроб моего
старого друга.
...Читали ли вы «Философские диалоги» Ренана? 3 По-
моему, это очень благородно и прекрасно. Знакомы ли вам
«Цветочки святого Франциска»? 4 Спрашиваю потому, что
погрузился ныне в сие поучительное чтение, и по этому
поводу начинаю уже думать, что если и дальше так пойдет,
я, пожалуй, уготовлю себе место среди просвещенных умов
церкви. Стану одним из столпов ее. После святого Анто-
ния — святой Юлиан, засим святой Иоанн Креститель,
я просто не вылезаю из святых. С последним-то уж постара-
юсь, чтобы он не получился «назидательным». История
Иродиады так, как я ее понимаю, не имеет никакого отно-
шения к религии. Меня в этой истории прельщает Ирод, его
положение правителя (ведь он был настоящим префектом)
и хищный образ неукротимой, коварной Иродиады, помеси
Клеопатры и Ментенон. Здесь над всем господствует ра-
са 5. Впрочем, сами увидите.
Расскажите мне о себе. Пишите мне длинные-предлин-
ные письма.
175
740.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 25 ИЮНЯ 1876.
Смерть бедной матушки Санд повергла меня в безгра-
ничное горе. Я ревел на ее похоронах, как теленок, и дваж-
ды — в первый раз, целуя ее внучку Аврору (глаза девочки
в эту минуту были так похожи на ее глаза, что казалось, она
воскресла), а во второй, когда мимо меня пронесли гроб.
Хорошенькие дела там происходили: дабы не оскорблять
«общественного мнения» — это вечное, отвратительное
«Что скажут люди»,— ее отнесли в церковь. Я подробно
расскажу вам об этой низости *.
...У вас есть все основания скорбеть о нашем друге —
ведь она очень вас любила и, говоря о вас, всегда называла
«добрым Тургеневым». Но почему вы ее жалеете? У нее
было все, и она навсегда останется очень значительной
фигурой.
Добрые поселяне горько плакали у ее могилы. На этом
маленьком деревенском кладбище ноги увязали в грязи по
щиколотку. Шел дождь. Похороны ее походили на главу
какого-нибудь из ее романов.
Через два дня я вернулся в свое Круассе, где чувствую
себя на редкость хорошо! Как-то совсем по-новому наслаж-
даюсь зеленью, деревьями и тишиной. Опять начал облива-
ния холодной водой (жесточайшая гидротерапия!) и рабо-
таю как одержимый.
Моя «История простой души» будет, по всей вероятно-
сти, завершена к концу августа. После чего возьмусь за
«Иродиаду». Но до чего же это трудно! Черт знает до чего
трудно! Чем дальше я продвигаюсь, тем больше это ощу-
щаю. Мне кажется, французская проза способна достиг-
нуть такой степени красоты, какой мы пока даже предста-
вить себе не можем. Вы не находите, что наши друзья
слишком мало думают о Красоте? 2 А ведь нет в мире ниче-
го более важного.
Ну, а как вы? Работаете? А как «Святой Юлиан»?
Подвигается? То, что я сейчас скажу,— ужасно глупо, но
мне очень хочется увидеть его напечатанным по-русски! 3
Не говоря уже о том, что перевод, сделанный вами, «поль-
стит гордыне сердца моего» — единственное, в чем я похож
на Агамемнона 4.
Вы уехали из Парижа, еще не прочитав новой книги
Ренана \ По-моему, она очаровательна, именно очарова-
тельна. Согласны со мной? Впрочем, вот уже две недели,
как я представления не имею о том, что творится в мире,
потому что ни разу не прочел ни одной газеты. Фромантен
176
прислал мне свою книгу о «старых мастерах» 6. Я очень
плохо знаю голландскую живопись, поэтому книга эта не
представляет для меня того интереса, какой несомненно
она вызовет у вас. Написано с талантом, но слишком уж
длинно, слишком! Мне кажется, огромное влияние на этого
самого Фромантена оказал Тэн. Да, чуть не забыл — поэт
Малларме (автор «Фавна») преподнес мне книгу, которую
он издает: «Батек», восточную повесть, написанную в кон-
це прошлого века по-французски каким-то англичанином 7.
Забавно.
Как подумаю, что этот листок бумаги попадет к вам
в ваш дом, который я никогда не увижу, меня начинают
одолевать всякие мечты (и желания). И мне грустно, что
я не могу ясно представить себе обстановку, в которой вы
сейчас живете 8.
741.	ДОКТОРУ ПЕННЕТЬЕ. КРУАССЕ, ИЮЛЬ 1876.
Будете ли вы в Руане в следующую субботу после по-
лудня, часа в три или четыре? И где вас найти?
Мне бы нужно посмотреть попугаев, получить о них как
можно более подробные сведения и ознакомиться с их
болезнями и повадками L
742.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 14 ИЮЛЯ 1876.
У меня осталось очень смутное воспоминание о Шино-
не L Судя по тому, что ты говоришь о нем,— это чудесный
край. Ты хорошо сделала, вступившись за великого шейха,
вот уже триста лет являющегося патриархом французской
литературы,, этого несравненного чудака, чье имя — Рабле.
Ох, уж эти мне буржуа и их жены в том числе!
...Ради полутора страниц я исписал и перечеркнул
целых двенадцать! Г-н Бюффон доходил до четырнадца-
ти! 2
Еще месяц подобных упражнений, а потом я то же
самое проделаю с «Иродиадой».
743.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. 19 ИЮЛЯ 1876.
Сообщите мне о себе, не забывайте вашего старика,
который работает неслыханно много! Каждый день встре-
чаю восход солнца, никого не принимаю, не читаю газет,
177
понятия не имею о том, что творится на белом свете, и
горланю в тиши своего кабинета как бесноватый.
К концу августа завершу своего «Попугая» !, потом-
возьмусь за «Иродиаду».
Не заражайтесь моим немногословием, иначе говоря,
напишите-ка мне настоящее послание.
744.	ЭЖЕНУ ФРОМАНТЕНУ. КРУАССЕ, 19 ИЮЛЯ 1876.
Хорошо, что вы прислали мне вашу книгу \ ибо читал
я ее с огромным удовольствием. Если бы вы могли увидеть
мой экземпляр с многочисленными карандашными помет-
ками на полях, то убедились бы, что ваше сочинение для
меня — серьезный труд. До чего же это интересно! И как
редко встречаешь критика, пишущего о том, что он дей-
ствительно знает! Я не смею ни судить о ваших соображе-
ниях по части живописи, ни, само собой, их оспаривать,
потому что, во-первых, в этой области я не специалист, а во-
вторых, не видел картин, о которых вы пишете. Поэтому
ограничусь тем, что в пределах моей компетенции, то есть
литературной стороной книги, которая кажется мне очень
значительной. Упрекнуть вас могу, пожалуй, только в од-
ном — в некоторых длиннотах. Книга ваша выиграла бы
в выразительности, если бы вы убрали кое-какие повторе-
ния, ибо литература — это искусство отбора. Две фигуры
выделяются на фоне целого — Рубенс и Рембрандт. Перво-
го вы заставляете полюбить; второй погружает в мечты.
Впервые встречаю я такие фразы, как: «На ярко-белом
фоне тело Христа выпукло обрисовывается тонкими гибки-
ми линиями и определено своим собственным рельефом,
без какого-либо подчеркивания оттенков, а лишь с помощью
еле заметных изменений интенсивности тона». Это велико-
лепно по точности и глубине! Отрывок на страницах
189—191 следовало бы начертать на стенах в назидание
всем, кто чувствует себя художником 2. Нужно обладать
известной подготовкой, чтобы понять то, что вы говорите
о несущественности сюжета... 3 Нет ничего справедливее.
Но это та истина, которую весьма нелегко будет вколотить
в обывательские, утилитарные мозги наших современни-
ков. Какой вы знаток в эстетике! «Можно убедиться в том.
что... и в малом явлении действуют великие законы» и да-
лее. «Индивидуализм метода есть не что иное, как усилие
отдельной личности с помощью воображения найти то,
чему ее не научили; за так называемой оригинальностью
178
современных методов кроются неизлечимые недуги».
Классические изречения! Только художник, наделенный
еще и талантом писателя, мог так сказать о светотени: «Это
форма таинственная по преимуществу...» А что до вашего
описания картин, то их просто видишь!
Словом, дорогой друг, вы создали книгу, которая меня
очаровала, и так как я имею дерзость полагать, что в этом
кое-что смыслю, я уверен, что она хороша. Спасибо за
подарок.
745.	ЛЕОНИ БРЕНН. КРУАССЕ, 28 ИЮЛЯ 1876.
Знаете, кого я вижу перед собой на столе вот уже три
недели? Чучело попугая. Оно стоит на посту. Это зрелище
начинает мне даже надоедать, но я его оставляю, чтобы
наполнять свой мозг «идеей попугая». Ибо в данный мо-
мент пишу о любви старой девы и попугая.
746.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 17 АВГУСТА 1876.
Теперь, когда я покончил с «Фелисите» J, надвигается
«Иродиада», и я вижу (так же отчетливо, как вижу Сену,
сверкающую на солнце) гладь Мертвого моря, Ирода и его
жену на балконе, откуда видны золоченые черепицы храма.
Хочется поскорее за это приняться и всю осень бешено
работать. Поэтому я и собираюсь начать свой зимний сезон
как можно позднее.
747.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 17 АВГУСТА 1876.
Ну вот, и я тоже кончил!!! 1 А теперь переписываю, это
уже не такой тяжелый труд, так как вещь короткая.
Итак, мой добрый старый друг, необходимо, чтобы вы
как можно скорее приехали и это послушали; и если по-
весть вам понравится, мне было бы приятно, чтобы и она
тоже появилась в русском журнале — это принесло бы хоть
немного денег 2. (Лучше или хуже ее переведут — это несу-
щественно!) Словом, обо всем этом поговорим, и не позже
чем через неделю, хорошо? Жду вашего приезда, как жаж-
дущая земля. Ну и жара! Черт ее возьми!
Думаю, что нам очень многое надо друг другу сказать.
Через два или три дня жду от вас записочки со словами:
«Буду тогда-то».
179
748. И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 24 АВГУСТА 1876.
Но я не могу допустить, дорогой друг, чтобы вы стали*
отныне моим присяжным переводчиком ’. Один раз — этд
было для меня честью; но повторение меня бы огорчило.
В России хватает людей, которые как-то могут меня переве-
сти, хотя бы те, что переводили корреспонденции Золя 2.
Об этом мы еще поговорим.
749.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 27 СЕНТЯБРЯ 1876.
Никаких новостей со времени вашего отъезда Моя
племянница все еще прикована к постели. Идет дождь,
и я только что кончил свои выписки из Иосифа Флавия,
который был изрядным буржуа. Вот вам!
Повесть об Иродиаде внушает мне ужас. План ее
немного проясняется, но еще совсем немного.
...Не мучайте себя переводом «Простой души». Найдите
кого-нибудь, кто бы это сделал, мне совестно, чтобы вы
брали это на себя (хотя втайне очень этим польщен).
Когда же вы теперь вернетесь? Когда мы снова уви-
димся? Будьте веселы и вспоминайте меня иногда.
750.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 27 СЕНТЯБРЯ 1876.
По мере того как приближается минута браться за перо,
эта история Иродиады вызывает во мне прямо-таки библей-
ский ужас. Боюсь, как бы мне не повторить то, что было
уже использовано в «Саламбо», ведь мои герои принадле-
жат к той же расе и это приблизительно та же среда ’. Все
же надеюсь, что сей упрек, который не преминут мне сде-
лать, окажется несправедливым. После чего вновь возьмусь
за своих чудаков.
751.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 4 ОКТЯБРЯ 1876.
Я случайно прочитал отрывок из «Западни», появив-
шийся в «Репюблик де леттр» \ и совершенно с вами
согласен. Это невозможно низменно. Я не считаю основным
условием искусства следование правде жизни. Главное —
это стремиться к красоте и, если можешь, достигнуть
ее. Раз обе мои повестушки 2 вам понравились, я теперь
180
обдумываю третью, которой желаю такого же успеха. Что-
бы успеть больше сделать, я останусь здесь до поздней
зимы, должно быть, до нового года. А значит, очень долго не
увижу вас, увы!
752.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 25 ОКТЯБРЯ 1876.
Спасибо вам за статью, дорогой друг \ Вы обошлись со
мной с сыновней нежностью. Моя племянница в восторге от
вашего очерка. Она считает, что это лучшее, что было напи-
сано о ее дядюшке. Я тоже так думаю, но не смею в этом
сознаться. Только вот насчет Талмуда — это слишком 2. Не
так я в нем силен!
Нужно ли мне поблагодарить Катюля 3 за то, что он это
напечатал? Как по-вашему?
Через недельку (наконец-то) берусь за свою «Иродиа-
ду». С подготовительными заметками покончено, и теперь
я разбираюсь в плане. Самое трудное при этом — поста-
раться, насколько возможно, обойтись без необходимых
разъяснений.
...Я просил Рауля-Дюваля испытать вас — то есть зака-
зать вам два или три отзыва о книгах 4. Он согласился.
753.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 28 ОКТЯБРЯ 1876.
А я уже начал скучать по вас, дорогой мой старина, и
боялся, не заболели ли вы.
Ну, а я живу себе помаленьку. Если не считать суток,
проведенных в Водрейле у г-на Рауля-Дюваля в конце
прошлой недели, я после вашего отъезда 1 безвыездно си-
дел здесь. Мои заметки для «Иродиады» закончены, и те-
перь я корплю над ее планом, потому что небольшая
повесть, с которой «я связался, особенно трудна тем, что
требует многочисленных разъяснений, необходимых для
французского читателя. Добиться ясности и живости, имея
дело с таким сложным материалом, фантастически трудно.
Но не будь трудностей, разве это могло бы увлечь?
Читаете ли вы театральные обозрения милейшего Золя?
Рекомендую вам, как вещь весьма любопытную, последнее,
от прошлого воскресенья 2. По-видимому, он мнит себя
теор-етиком, и это начинает меня раздражать.
А что до писательского успеха, то, я думаю, своей
«Западней» 3 он испортит себе репутацию. Публика, кото-
рая благоволила к нему, теперь от него отхлынет и боль-
ше к нему не возвратится. Вот куда приводят предвзятые
181
теории и яростное следование системам. Пусть проходим-
цы говорят на своем языке, сделайте милость, но зачем
перенимать этот язык автору? А он считает это своей силой
и не замечает, что, щеголяя этим, ослабляет впечатление,
которое хочет произвести.
Чтобы работа пошла быстрее, я хочу оставаться в Кру-
ассе как можно дольше, до самого нового года, а может
быть, и до конца января. Таким образом я, пожалуй, смогу
завершить все к концу февраля. Ведь если я собираюсь
выпустить том в начале мая, нужно, прежде всего, чтобы
как можно скорее я закончил «Иродиаду»,— тогда перевод
сможет появиться у вас в апреле. А что слышно с перево-
дом «Простой души»? А как «Святой Антоний»? 4 Когда
я его увижу?
Моя племянница выздоровела и просит меня передать
вам сердечный привет от нее и ее мужа.
Юный Ги де Мопассан напечатал в «Репюблик де
леттр» очерк обо мне, который вогнал меня в краску.
Настоящая статья восторженного приверженца, но в конце
есть очень милая строчка о нас с вами 5.
754.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 31 ОКТЯБРЯ 1876.
Никто еще не занимался историей современной крити-
ки. Это благодарнейшая область. Взять, например, Планша,
Жанена, Тео и т. д.— одних лишь покойников,— дать ана-
лиз их идей, поэтики, или же хорошенько разобраться
в том, что такое «искусство для искусства» \ или в вопросе
о феерии. Нет ни одного исследования — даже попытки
такой не было сделано — об огромном литературном насле-
дии Жорж Санд. Можно бы сделать великолепное сопо-
ставление ее творчества с творчеством Дюма — сравнить
роман приключений с романом идей.
Словом, милый мой, если вас напечатают в «Насьон» 2,
я хочу, чтобы дебютировали вы чем-то таким, что сразу бы
бросилось в глаза.
Может быть, для почина что-нибудь «умопомрачитель-
ное» — в общем, придумайте.
755.	ЭДГАРУ РАУЛЮ-ДЮВАЛЮ, КРУАССЕ, 1 НОЯБРЯ 1876.
Как мы договорились, я представляю вам своего друга
Ги де Мопассана, о котором к тому же уже говорил вам
г. Лапьер.
182
Посмотрите, не сможете ли вы устроить его в свою
газету в качестве литературного критика (для отчетов
о книгах и спектаклях).
В настоящее время это место в прессе абсолютно никем
не занято. В этой области предстоит сделать очень многое.
Человек, которого я вам рекомендую, безусловно поэт,
и я полагаю, что его ждет большое литературное будущее.
Попробуйте его использовать. Буду вам очень признате-
лен. И заранее спасибо!
756.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. 23 НОЯБРЯ 1876.
Мне тем более жаль Гонкура, переживающего финансо-
вые затруднения, что я хорошо знаком с ними по собствен-
ному опыту. Для людей нашего склада материальные
заботы — это пытка. Наступит время, когда все волей-
неволей станут «деловыми» людьми. (Но меня в то время,
слава богу, уже не будет в живых!) Тем хуже для наших
потомков. Поколения, которые идут за нами, будут отвра-
тительно грубы.
757.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КОНЕЦ НОЯБРЯ 1876.
Чтобы серьезно говорить с вами о вашей статье, посвя-
щенной Бальзаку, мне надо бы прочесть книгу *.
Статья показалась мне слишком краткой, имея в виду ее
тему. В ней, пожалуй, следовало бы отметить еще другие
стороны, не рассматривая все лишь под углом нежных
чувств (если только углы бывают нежными, уж простите
эту метафору) 2.
Что касается стиля, то в нем нельзя изменить ни одной
запятой. И вы верны принципам 3.
Этот великий человек не был ни поэтом, ни писателем,
что не мешало ему быть великим. Я восхищаюсь им теперь
куда меньше, чем когда-то, поскольку чем дальше, тем
больше жажду совершенства. Но, может быть, я не прав.
758.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 9 ДЕКАБРЯ 1876.
У меня нет никакой потребности в развлечениях,
я превосходно чувствую себя в моем убогом Круассе и люб-
лю его все больше и больше. Здесь так спокойно! У меня
сейчас одна только потребность — спокойствие (в этой
183
фразе есть некоторое преувеличение, ибо я испытываю
и другие потребности; я хочу лишь сказать, что эта потреб-
ность-постоянная). И спокойствие сводится для меня
к двум вещам: во-первых, чтобы меня не раздражали и, во-
вторых, чтобы мой мозг не был занят мыслями, не имеющи-
ми отношения к пресвятой литературе.
Так вот, первую часть «Иродиады» я закончил. Я ее
даже переписал и сегодня же вечером принимаюсь за вто-
рую.
...Ты пишешь, что Бальзак был, должно быть, похож на
меня. Я в этом не сомневался. Тео не раз утверждал, что,
когда я говорю, ему кажется, будто он слышит Бальзака,
и что мы были бы с ним друзьями. Сколько раз в своей
жизни был оклеветан этот несчастный великий человек!
Его обвиняли в безнравственности, в подлости и т. д. Как
будто наблюдатель мог быть злым! Первое условие для
умения видеть — это иметь добрые глаза. А вот если они
замутнены страстями, то есть каким-нибудь личным инте-
ресом,— суть вещей от вас ускользает. Доброе сердце таит
в себе такой кладезь ума!
...А я совсем ничего не читаю, кроме как — после
обеда — Лабрюйера или Монтеня, дабы подкрепить себя
классиками... Только что, завтракая вместе с Да-чего-тут-
говоритъ \ я думал вот о чем: ведь этот крестьянин гораздо
менее глуп, чем три четверти тех буржуа, что всегда обо
всем судят согласно газете и, подобно флюгерам, поворачи-
ваются каждое утро в зависимости от того, что там скажут.
Вот что еще держит меня: моя Ненависть к Буржуа. Хоть
и не вижу их, а все равно! Как вспомню, так меня всего
передергивает.
759.	ЭРНЕСТУ РЕНАНУ. КРУАССЕ, 13 ДЕКАБРЯ 1876.
Не могу удержаться, чтобы не поблагодарить вас за тот
восторг, в который повергла меня ваша «Молитва на Акро-
поле» \ Какой стиль! Какое благородство формы и мысли!
Какая вещь!
Не знаю, найдется ли в нашей литературе страница
более совершенной французской прозы. Я без конца сам
себе читаю ее вслух: ваши периоды разворачиваются по-
добно процессии на Панафинейских празднествах 2 и зву-
чат как певучие цитры. Это великолепно!
Уверен, что буржуа обоего пола ничего этого не поймут.
Ну и пусть их! А вот я — я понимаю, восхищаюсь и люблю
вас.
184
760.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. 14 ДЕКАБРЯ 1876.
< Я уже не знал, что и думать о вашем молчании, дорогой
мой старик, и просил племянницу (она сейчас в Париже)
зайти к вам и узнать, жив ли еще мой Тургенев?
Чувствую, что вы ослабели и грустны. Отчего? Де-
нежные затруднения? Ну, а как же я? И при этом я работаю
не только не меньше, а, напротив, даже больше, чем когда-
либо. Если удастся продолжать в таком же духе, «Иродиа-
да» будет готова к концу февраля. К новому году надеюсь
дойти до половины. Что из этого выйдет? Не знаю. Во вся-
ком случае, мне представляется это как нечто, что можно
будет оглушительно горланить — ведь одно это здесь и
важно: Горлодерство, Пафос, Гипербола. Будем неистовы!
Я, как и вы, прочитал несколько выпусков «Западни» 1.
Они мне не понравились. Золя становится смешной же-
манницей навыворот. Ему кажется, будто есть крепкие
слова, подобно тому, как Като и Мадлон полагали, будто
есть слова благородные 2. Его вводит в заблуждение Систе-
ма. Его принципы суживают и обедняют ум художника.
Почитайте-ка еженедельные обозрения Золя, и вы увидите:
он воображает, будто открыл «Натурализм»! 3 А что каса-
ется поэзии и стиля, этих двух постоянных элементов
искусства, о них он не говорит никогда. Спросите также
нашего друга Гонкура. Если он будет откровенен, то при-
знается вам, что до Бальзака французской литературы не
существовало. Вот куда приводят излишние умствования
и боязнь впасть в шаблон.
Читали ли в декабрьском номере журнала Бюлоза вещь
Ренана, которая кажется мне несравненной по оригиналь-
ности и нравственной высоте? 4 И в том же номере болтовня
гражданина Монтегю, где он, начисто отрицая мои книги
(слова не сказав о «Саламбо» ), сравнивает меня с Мольером
и Сервантесом 5. Я не отличаюсь особой скромностью, но
даже наедине с собой, «в тиши своего кабинета», покрас-
нел от стыда. Нельзя же, в самом деле, быть таким идиотом.
А впрочем, я не вижу ни одной газеты и только в прош-
лое воскресенье случайно узнал о смене министерства 6, на
что мне кстати просто начхать, а что до войны, то я хочу, во-
первых, полного поражения Турции, а во-вторых, чтобы
рикошетом не попало и нам, французам 1. Отказ Пруссии
участвовать в Выставке кажется жалкой выходкой 8. Мел-
ко! Очень мелко!
А теперь, мой милый, отвечайте мне начистоту. Могут
ли мои три повести появиться по-русски в апреле будущего
185
года («Иродиада» может быть закончена в феврале)? Если
да, то я выпустил бы их отдельной книжкой в начале мая 9.
Крайнее безденежье, в котором я сейчас нахожусь,
вынуждает меня весьма на это надеяться. А иначе все
придется отложить до зимы, что было бы мне крайне
досадно.
...Ну, стряхните же с себя лень! Напишите мне. Я чело-
век добродетельный и заслуживаю внимания.
761.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 24 ДЕКАБРЯ 1876.
Уф! — целых десять часов подряд не вставал из-за
стола. И вот теперь, чтобы проветриться, отправляюсь
к полночной мессе в монастырь святой Варвары, к монахи-
ням \ Видите, дорогой мой, до чего я романтичен.
Настоящим письмом (стиль коммерческой переписки!)
хочу лишь поблагодарить вас за переводы 2. Если бы я в са-
мом деле мог выпустить к весне этот том, после того как
напечатаю его отдельными фельетонами, во-первых, в Рос-
сии, во-вторых, в парижских газетах,— это очень бы меня
выручило.
Если вы уедете только в конце февраля 3, у меня будет
уже все готово или почти готово. Во всяком случае, оста-
ется ведь еще время до 13 мая, поскольку я имею право —
не так ли? — сразу же после опубликования печататься
и в других местах по собственному усмотрению! А не ус-
пею — придется ждать до зимы.
762.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 25 ДЕКАБРЯ 1876.
А я работаю непомерно много, хотя и написал мало
страниц. И все же надеюсь, что в последних числах февра-
ля я кончу. Вы увидите меня в начале того же месяца.
Получается не очень «натуралистично», но оно здорово
«горланится» — это высшее достоинство *.
Как можно увлекаться такими ничего не значащими
словами, как «натурализм»? Чем это лучше «реализма»
бедняги Шанфлери, который является такой же нелепо-
стью, а вернее, той же самой нелепостью? 2 Анри Монье не
более правдив, чем Расин.
Ну, до свидания! Хорошей вам работы и доброго
настроения в 1877 году.
186
763.	ГЕРТРУДЕ ТЕННАН. КРУАССЕ, 25 ДЕКАБРЯ 1876.
Вы правы, говоря (по поводу вашего сына), что рассу-
дительные люди склонны к безумствам. Самые сумасброд-
ные поступки обычно совершаются людьми рассудитель-
ными или теми, кто такими считаются. Вот почему, должно
быть, ни один актер не попадает в тюрьму... Их ремесло —
предохранительный клапан, через который изливается их
безрассудство; этой потребностью в безрассудстве в боль-
шей или меньшей мере наделены мы все. Вот эстетический
закон (я, как видите, все свожу к своему ремеслу), вот то
правило, говорю я, которому необходимо следовать ху-
дожнику: будьте в жизни благоразумны и заурядны, как
буржуа, дабы в своих творениях быть сильным и ориги-
нальным.
764.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 31 ДЕКАБРЯ 1876.
Я прочитал «Письма» Бальзака *. Ну что ж, для меня
это поучительное чтение. Вот бедняга! Что за жизнь! Как
он страдал и как работал! Какой пример! Не смеешь больше
жаловаться, когда вспоминаешь все мучения, через которые
он прошел,— и невольно любишь его. Но как он озабочен
денежными делами! И как мало тревожится об Искусстве!
Ни разу он об этом не пишет! Он стремился к Славе, но не
к Прекрасному. К тому же какая ограниченность! Легити-
мист, католик, одновременно мечтающий и о звании депу-
тата, и о Французской академии! И при этом невеже-
ственный как пень и провинциальный до мозга костей:
роскошь ошеломляет его. Самые бурные литературные
восторги вызывает у него Вальтер Скотт 2.
Я предпочитаю «Письма» Вольтера. Насколько неизме-
римо шире его кругозор! 3
765.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 12 ЯНВАРЯ 1877.
Вторую часть закончу дня через три или четыре: значит,
к 3 февраля будет уже подробный, развернутый план по-
следней части, а может быть, и сама она будет уже наполо-
вину написана! 1 Правда, работаю я безостановочно, и за
столом и в постели, потому что почти совсем перестал
спать.
187
...Убежден, что существенной причиной такого умствен-
ного возбуждения является тишина, в которой я здесь
живу. Чтобы воображение было свободным, ничто не долж-
но мешать извне.
...Меня удивляет, как это ты не оценила величия
и правдивости «Молитвы к Минерве»! 2 Она словно обобща-
ет духовную сущность человека XIX века. Что до остальной
части статьи — это неплохо, но и только, и потом, этим
воспоминаниям не хватает жизни — этих людей не ви-
дишь. Твое замечание по поводу святого Павла неверно, ибо
Ренан никогда не говорит ничего, что не было бы подтвер-
ждено историческими данными.
766.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 16 ЯНВАРЯ 1877.
Как ваша подагра? Племянница написала мне, что вы
показались ей мрачным. Не из-за денежных ли ваших дел?
Гонкур сообщает, что у него они очень плохи. Мои тоже не
слишком хорошо складываются.
Хотел бы я знать, возможно ли будет когда-нибудь
жить, не думая о деньгах, не будучи при этом банкиром,
ничего не продавая и не покупая. Хорошенькая перспекти-
ва у человечества: все сплошь лавочники! Греки не создали
бы того, что они создали, без рудников Лавриона 1, которые
давали им возможность не заниматься делами. До чего же
надо по-философски ко всему относиться, чтобы выносить
эту жизнь, друг мой!
Знаю, что пьеса Катюля репетируется в театре «Амби-
гю» 2. Если вы его увидите, передайте, что я собираюсь быть
на премьере.
Что говорят о «Западне», появившейся вчера? 3 Я напи-
сал Золя, чтобы он мне ее не присылал. Это бы отвлекло
меня. Но я горю желанием ее прочесть.
767.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 17 ЯНВАРЯ 1877.
Мне очень понравилась ваша статья о французской
поэзии 1. Мне бы только хотелось, чтобы вы больше отдали
должное Ронсару. Я скажу вам, в чем, по-моему, вы недо:
статочно его оценили. Но еще раз повторяю — я очень
доволен вами.
188
768.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 24 ЯНВАРЯ 1877.
Вы не сказали мне, сколько времени собираетесь про-
быть в России. Мысль о том, что придется расстаться сразу
после того, как мы увидимся, заранее отравляет мне зиму
Досадно.
Нынче утром получил письмо от племянницы, она
спрашивает, кого я хочу видеть на воскресном обеде 4 фев-
раля. Я тотчас же ответил: Тургенева.
А я закончу «Иродиаду» раньше 15 будущего меся-
ца!!! 2 Быть может, даже через неделю. Но выдохся я со-
вершенно.
769.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 26 ЯНВАРЯ 1877.
Не могу удержаться, чтобы не сказать вам, что ваша
«безделица» — сущий uiedeepl 1 Уж я-то в этом знаю толк,
черт возьми!
Если это свидетельство упадка, как считают ваши
соотечественники 2,— продолжайте «упадать» и дальше.
Как это своеобразно и хорошо построено! Ни одного
лишнего слова! Какая подспудная сила! Вот это перо масте-
ра! Я просто в восторге. Совершенно серьезно, без всякой
лести, по-моему, это первоклассно!
770.	ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ. КРУАССЕ, 1 ФЕВРАЛЯ 1877.
Господин Гюстав Флобер имеет честь сообщить вам, что
Его Салоны 1
будут открыты начиная с будущего воскресенья,
4-го февраля 1877.
Он надеется на ваше посещение.
Дамы и дети допускаются.
771.	ЛЕОНИ ВРЕНН. ПАРИЖ, 15 ФЕВРАЛЯ 1877.
Ну, а ваш Поликарп еще только вчера ночью кончил
переписывать свою третью повесть, и нынче же вечером
великий Тургенев должен был взяться за ее перевод *. На
будущей неделе я заставлю «скрипеть печатный станок» —
впрочем, теперь они уже не скрипят. А 16 апреля моя
книжечка озарит собой мир 2. Прежде чем появиться от-
дельной книгой, мои три повестушки будут напечатаны
фельетонами в трех «повременных изданиях» 3.
Этой зимой ваш друг работал так, что и сам этому
189
удивляется! За последнюю неделю я спал в целом не боль-
ше десяти часов (буквально так!). Поддерживал я себя
только кофе и холодной водой. Словом, я был во власти
какого-то пугающего умственного возбуждения. Еще не-
много, и бедняга лопнул бы как хлопушка. Пора было ему
уняться.
...Прелестный штришок к портрету одного из тех, кто
печатается у Шарпантье: достопочтенный Александр Дюма
отказался войти в комиссию по сооружению памятника
Жорж Санд, потому-де, что г-жа Санд, «эта бабенка», не
отписала ему в своем завещании картину Делакруа, на
которую он зарился. Таков был его ответ г-ну Плошю,
возглавляющему означенную комиссию, который на днях
сам передал мне этот разговор.
Подобные анекдоты отрезвляют и раскрывают глаза на
великих людей. Какой ум! Какое сердце! Благородная
натура художника!
...И думайте о вашем старом Поликарпе, который любит
вас, несмотря на Литературу. Бедные мы труженики!
Почему отказано нам в том, что так легко дается любому
буржуа? У них, видите ли, есть сердце, ну, а у нашего
брата — да что вы, никогда в жизни! Что касается меня, то
повторяю это вам снова и снова — я — непонятая душа,
последняя из гризеток, последний представитель вымер-
шей породы трубадуров! 4 Но ведь вы же не хотите мне
верить!
772.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, 15 ФЕВРАЛЯ 1877.
Вчера в 3 часа ночи я кончил переписывать «Иродиа-
ду». Еще с одним разделался! Моя книга сможет появиться
16 апреля. Она будет небольшой, но, кажется мне, забав-
ной.
...Что мне вам сказать? Когда я немного приду в себя,
я снова возьмусь за двух своих чудаков, о которых много
размышлял этой зимой и которых я вижу теперь как-то
более живо и менее умозрительно. У меня также возник
замысел еще двух книг, которые рассчитываю написать,
если, бог даст, буду жив 1.
773.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, ФЕВРАЛЬ 1877.
Моя племянница относится к «Западне» 1 еще более
неприязненно, чем вы, с отвращением, которое сродни
ярости, и из-за этого она совершенно несправедлива. Было
190
бы жаль, если бы выходило много книг, подобных этой; но
в ней есть великолепные куски, местами она написана
с тболыпой силой и неоспоримой правдивостью. Роман
слишком растянут и однообразен, и все же Золя молодец,
у него крепкая хватка, вы увидите, какой его ждет успех.
774.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, 3 МАРТА 1877.
Сегодня вечером я наконец снова кладу на стол папки
с моим большим романом, работу над которым я прервал,
и попытаюсь опять взяться за дело!
...Я уже устал от споров, вернее, от болтовни вокруг
романа Золя. Какой успех! Вы слишком строги, дорогой
друг! Нам с вами «Западня» не по душе, не по вкусу. Но
надо уметь распознавать силу, в чем бы она ни проявля-
лась. А ее в этой книге поразительно много. Беда Золя в
том, что у него система и он хочет создать школу. Его
еженедельные обозрения в «Бьен пюблик» еженедельно
меня возмущают \
Вы представить себе не можете, какие потоки брани я
изливаю на него каждое воскресенье. С ними нельзя срав-
нить все грубости Сент-Бева по отношению к Тэну 2, и это
лишь свидетельствует о моем добром отношении к этому
славному малому. Но ничего не помогает. Он упрям как
мул! Ему не хватает двух вещей: во-первых, он не поэт,
во-вторых, недостаточно начитан, точнее говоря, невежест-
вен, как, впрочем, все нынешние писатели.
Я только что закончил оба тома папаши Гюго — этот
сборник куда хуже предыдущего 3. Тем не менее попадают-
ся недурные вещи, среди них наиболее новой показалось
мне «Кладбище в Эйлау». Впрочем, я читал слишком
бегло и еще не собрался с мыслями.
775.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, 2 АПРЕЛЯ 1877.
Читали ли вы «Девку Элизу»? 1 Между нами говоря,
я нахожу этот роман совершенно неудавшимся. Это сухо
и бледно. Рядом с ним «Западня» кажется шедевром; ибо
есть все-таки в этих затянутых и грязных страницах под-
линная сила и несомненный темперамент. После этих двух
книг я, того и гляди, прослыву автором для пансионерок.
Меня станут упрекать в излишней благопристойности и
ставить мне в пример мои прежние произведения.
191
Позавчера я читал книгу, которую считаю очень силь-
ной: «Новь» Тургенева 2. Вот это человек! Книга выйдет
в свет через месяц.
Завтра я приглашен на гражданскую свадьбу г-жи Гюго
с Локруа; конечно, пойду. Папаша Гюго все больше меня
восхищает, и я, несмотря ни на что, обожаю этого гран-
диозного старца. Он без конца пристает ко мне с Фран-
цузской академией. Ну уж нет. Поищите другого ду-
рака!
Что сказать вам еще? Я запутался в сложных ходах
моей второй главы, где речь идет о науках; снова делаю для
нее выписки по физиологии и терапии, стараясь взглянуть
на этот материал с комической точки зрения, а это не так-то
просто. И затем надо еще сделать все это удобопонятным
и наглядным. Мне кажется, никому еще не приходило
в голову искать смешное в научных идеях. Возможно,
я в этом совсем увязну. Но если только вылезу, сам шар
земной недостоин будет носить меня на себе.
...Более чем когда-либо мне хочется написать «Битву
при Фермопилах»: еще одна моя мечта, которая идет враз-
рез с другими 3.
776.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 7 МАЯ 1877.
Почему бы вам не прийти в пятницу вечером к Шар-
пантье? Мы почти все там будем. Это их последняя пят-
ница.
Не забудьте, что в ближайшие дни вам предстоит обед
с Ренаном и мною у г-жи де Турбе. Нужно повторить этот
маленький «семейный праздник», не удавшийся из-за ва-
шего отсутствия.
До завтра, увидимся часов в десять у Виктора Гюго.
777.	ЛЕОНУ КЛАДЕЛЮ. 9 МАЯ 1877.
Я начал читать вашу рукопись вчера в одиннадцать
часов, а кончил нынче утром в девять! 1 Дантю, как видно,
сошел с ума, если боится ее печатать. Нет в ней ничего
предосудительного ни с точки зрения политики, ни морали.
То, что он вам сказал, не более как предлог. Что до Шар-
пантье (которому я покажу вашу рукопись в пятницу —
в этот день я у него обедаю), то уж ему я расхвалю вас до
самых небес. И с чистой совестью, ничего не преувеличи-
192
вая, не кривя душой — потому что считаю вашу книгу
настоящей книгой. Это очень хорошо сделано, очень тща-
тельно, очень сильно, а я в этом понимаю, мой дорогой
друг!
778.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 10 МАЯ 1877.
Только что кончил «Новь» *. Да, вот это книга — она
очищает мозги после всего прочитанного ранее. Она по-
трясла меня, хотя я великолепно улавливаю весь ее замы-
сел. Какой вы художник! И какой знаток нравов, дорогой
мой друг! Тем хуже для ваших соотечественников, если они
не видят, что ваша книга — чудо. Я же в этом убежден,
а я — знаю толк в этих вещах.
Так приходите же в субботу к четырем часам, перед
своим обедом, чтобы мы могли поговорить об этом спокойно
с глазу на глаз. Или вы предпочитаете, чтобы я пришел к
вам? Мне не терпится вас обнять.
Кое-где я сделал пометки карандашом. Все это совер-
шенные мелочи. Перевод показался мне приличным. Прав-
да, я был так захвачен самой книгой.
Еще раз браво! Tibissimi *.
Завтра утром буду читать сызнова. Ах, какие старич-
ки! 2 Да и все остальное тоже.
779.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 6-7 ИЮНЯ 1877.
Думаю, что воздух Круассе будет тебе полезен и пора
уже тебе для твоего здоровья подышать деревенским возду-
хом. Тут так спокойно! Здесь приходишь в себя! И потом
здесь я работаю! «Бувар и Пекюше» созревают все больше
и больше.
Вот уже два дня, как я работаю вовсю. Бывают минуты,
когда эта книга меня самого подавляет грандиозным разма-
хом. Только бы мне не ошибиться, только бы она вместо
того, чтобы быть великолепной, не получилась глупой.
И все же нет, не думаю. Что-то говорит мне, что я на верном
пути! Но это либо безусловно так, либо совсем наоборот.
И я все повторяю свои любимые слова: «О, мне ли не знать
ее, смертную муку созидания!»
* « Наитебейшему » (причудливая форма превосходной степени, об-
разованная Флобером от латинского местоимения «ты» в дательном
падеже).
7 Г. Флобер, т. 2
193
780.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 18 ИЮНЯ 1877.
О «Трех повестях» я уже и думать забыл, а «Бувар
и Пекюше» подвигаются. Надеюсь в последних числах
июля покончить с их медицинскими штудиями. И тогда
какая тяжесть спадет с моих плеч!
Иногда я боюсь, как бы эта книга не получилась убого-
смешной, словом, как бы не постиг ее провал... И я грызу
себя, грызу!
781.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 20 ИЮНЯ 1877.
Усердно тружусь над «Буваром и Пекюше». Медицина
пока еще только в набросках. Завтра принимаюсь за фразы.
Это составит от четырнадцати до шестнадцати страниц;
вполне достаточно. Ох, если только она не окажется убий-
ственно скучной, какая это будет книга!
782.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 19 ИЮЛЯ 1877.
Как это мило, что вы сразу известили меня о своем
возвращении, дорогой старик; 1 но сейчас я хотел бы узнать
побольше о вашей великой и замечательной особе. И преж-
де всего, как нога? Спала ли опухоль? Словом, кончился ли'
приступ?
Удалось ли вам сделать в России то, что вы собирались?
Довольны ли вы тем, как уладились ваши денежные дела?
А как с пресвятой литературой — что с ней?
Жду не дождусь времени, когда буду лить слезы
умиления, лицезрея знаменитый домашний халат 2. Но уже
заранее горячо благодарен вам за него; ничто не может
доставить мне большего удовольствия, и я горю желанием
в него облачиться.
С медициной покончено (я имею в виду «Бувара
и Пекюше» ). В данное время подготовляю геологию и архе-
ологию окрестностей Фалеза. Когда работа эта будет за-
вершена, я проделаю довольно длительное путешествие
в Нижнюю Нормандию. Потом вернусь сюда и буду писать
конец этой ужасной второй главы, которая меня, того и гля-
ди, уморит. А когда она будет завершена (возможно,
к новому году?), это будет еще только четверть книги! Надо
было быть сумасшедшим, чтобы браться за такие вещи.
К тому же она может оказаться просто бессмысленной. Во
всяком случае, банальной она не будет.
194
Ничего не читаю, кроме того, что необходимо для моих
теперешних изысканий. А вы?
Хотелось бы мне присутствовать на выборах, чтобы
посмотреть на физиономии мак-магонистов 3. Ревнители
порядка в провинции дошли до того, что запрещают бла-
готворительные собрания, если только это не собрания
церковные. О, Глупость человеческая!
783.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 27 ИЮЛЯ 1877.
Читаю в «Тан» «Набоба» L Что вы о нем думаете? Мне
показалось, что это несколько небрежно по стилю. Есть
в нем что-то мальчишеское.
784.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. 3 АВГУСТА 1877.
И подумать только, что Пинар возмущался описаниями
в «Госпоже Бовари»! 1 Какая бездна — человеческая ту-
пость! Знаете ли вы, что Трейяра, моего следователя,
разбил паралич? Неужто же есть все-таки высшая спра-
ведливость? Впрочем, все процессы против печати, все
препоны, которые ставятся мысли, поражают меня своей
полнейшей бесполезностью. Опыт показывает, что никогда
они ни к чему не приводили. Все равно — никак не утихо-
мирятся. Глупость — свойство власти. Я бешено ненавижу
этих тупиц, которые хотят растоптать музу своими сапо-
гами; и вот мановением пера она дает им по роже и снова
возносится к небесам. Но это преступление, состоящее
в отрицании священного духа, — самое большое преступле-
ние, быть может, единственное из всех.
...Вы говорите о «Письмах» Бальзака 2. Я прочитал их,
когда книга появилась, и она не привела меня в восторг.
Как человек он в ней выигрывает, но не как художник. Он
слишком много занимался своими денежными делами.
Никогда не найдете вы здесь ни обобщающей мысли, ни
каких-либо соображений, выходящих за пределы его жи-
тейских интересов. Сравните эти письма с письмами
Вольтера или даже Дидро! Бальзака не интересует ни
Искусство, ни религия, ни человечество, ни наука. Он оза-
бочен собой, только собой, своими долгами, своей мебелью
и своей типографией. Это не мешает ему быть очень
достойным человеком. Какая горестная жизнь!
7*
195
785.	ЛЕОНИ БРЕНН. КРУАССЕ, 23 АВГУСТА 1877.
Меня особенно огорчает в вашем состоянии то, что вы
становитесь подобно вашему святому Поликарпу суще-
ством слишком нервическим. О, как я сочувствую вам,
дорогая моя бедняжка, что в вас открылась такая способ-
ность к страданию! Это все переизбыток цивилизации! —
мы слишком утончены, слишком чувствительны, малейший
удар сбивает нас с ног! Когда я размышляю о своей почтен-
ной особе, я удивляюсь, как я еще жив! Сколько пришлось
страдать и терзаться! Но, как говорится, «нутро» было
здоровым. Две вещи поддерживают меня: любовь к Литера-
туре и ненависть к Буржуа — для меня он понятие обоб-
щенное и сосредоточивается теперь в том, что называют
великой партией Общественного Порядка *. Один в тишине
своего кабинета, я довожу себя до белого каленья, думая
о Мак-Магоне, Фурту и Лизо. После пяти минут таких
размышлений я дохожу до пароксизма ярости, и это меня
облегчает. Потом успокаиваюсь. Не думайте, что я шучу, ни
в коей мере. Ну почему я так возмущаюсь? Не могу объ-
яснить. Наверное, потому, что чем больше живу, тем
глубже ранит меня человеческая глупость. А я не знаю
в истории ничего более бездарного, чем государственные
мужи 16 мая 2. Их тупость доводит меня до головокруже-
ния.
...В последнее время я часто бывал в славном городе
Руане, посещая музей и библиотеку. Каждый раз я возвра-
щался оттуда в жутком состоянии, после того как лицезрел
своих соотечественников. Столько физического уродства,
прикрывающего столь ничтожную долю нравственных
достоинств,— зрелище слишком прискорбное...
786.	МОРИСУ САНДУ. СЕН-ГРАСЬЕН, 29 АВГУСТА 1877.
Вы пишете мне о вашей дорогой, знаменитой матушке.
Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь, не считая, разумеется, вас,
вспоминал о ней чаще, чем я.
...Я начал писать «Простую душу» исключительно ради
нее, только ради того, чтобы быть ей приятным. Она умер-
ла, когда я дошел только до середины этой повести.
Такова участь всех наших желаний.
Жизнь моя по-прежнему безрадостна. Чтобы вынести ее
гнет и забыться, я стараюсь работать как можно более
яростно.
196
787.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 6 СЕНТЯБРЯ 1877.
Раз ты предаешься легкому чтению и даже дошла до
того, что читаешь Феваля, рекомендую тебе «Любовные
приключения Филиппа» Октава Фейе *. Прочти это, чтобы
я мог потом вместе с тобой порычать! Вот уж «изысканная»
книга! Все в ней есть, это «прелестно».
Мне досадно, что умер папаша Тьер. Боюсь, как бы
большинство буржуа из страха перед Гамбеттой не стали
голосовать за этого болвана маршала 2. Г-н префект Ниж-
ней Сены, наш божественный Л изо, запретил в Гавре
лекцию о геологическом строении Земли! А еще хотят, что-
бы я не возмущался!
...Г-жа Ренье просила меня в письме написать преди-
словие к ее роману, который будет печататься у Шар-
пантье 3. Я отклоню эту честь. Если она рассердится, тем
хуже. Такого рода публичная реклама воняет Дюма! 4 Бла-
годарю покорно! Кажется, она меня достаточно знает и
могла бы избавить себя от этого отказа.
...Опять ко мне пристают с Французской академией,
теперь это исходит уже от Ожье. Но я не такой дурак и у
меня есть «принципы».
788.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 17 СЕНТЯБРЯ 1877.
Всего несколько слов, дорогой друг, чтобы сообщить, что
позавчера в субботу я заходил к вам. Послезавтра начинаю
свои поездки для «Бувара и Пекюше», которые продлятся
недели две. Надеюсь по возвращении найти от вас письмо.
Что вы думаете о новом романе Доде? 1 Пожалуйста,
прочитайте «Любовные приключения Филиппа» Октава
Фейе 2. Вот ничтожество!
Когда состоится свадьба мадемуазель Виардо и когда
мы увидимся? Только если вы собираетесь приехать в Кру-
ассе всего на один-два дня, лучше уж совсем не приезжай-
те. Слишком короткая встреча убивает всю мою радость.
...Расскажите мне о России. Нет конца этой ужасной
войне! 3
789.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ФАЛЕЗ, 29 СЕНТЯБРЯ 1877.
Вчера я с восторгом (не преувеличиваю) вновь осматри-
вал Донфрон и его окрестности. Сегодня в коляске прое-
дусь вокруг Фалеза. Именно здесь — край Бувара и Пекю-
197
ше. Завтра, вероятно, день будет посвящен тому же самому.
Потом я отправлюсь в Се, Легль и Трапп. Можешь пове-
рить, времени я не теряю. Господин Гюстав неизменно
встает «аж в семь утра» и целый день мотается, делая
записи. Увидел много такого, что очень мне пригодится.
790.	ЭМИЛЮ ЗОЛЯ. КРУАССЕ, 5 ОКТЯБРЯ 1877.
Ваше милое письмо от 17 сентября пролежало здесь
несколько дней, потом мне переслали его в Кан. У меня не
было ни минуты, чтобы ответить вам, столько мне пришлось
таскаться по всем дорогам и побережью Нижней Норман-
дии. Но вот вчера вечером я вернулся. Надо теперь засесть
за работу — дело трудное и утомительное. Во время этого
короткого путешествия видел все, что мне надо было ви-
деть, и у меня нет больше предлогов отлынивать от работы.
Глава, посвященная наукам, будет закончена через месяц.
И надеюсь, что к тому времени, когда я отправлюсь в Па-
риж, значительно подвинется и следующая (археология
и история) !. Думаю, что это будет около нового года.
Эта чертова книга заставляет меня жить в постоянной
тревоге. Значение ее будет ясно только в целом. Никаких
ярких кусков, ничего блестящего, и все время одна и та же
ситуация, которую нужно рассматривать с разных сторон.
Боюсь, как бы это не оказалось смертельно скучным. Мне
нужно вооружиться дьявольским терпением, поверьте, по-
тому что раньше чем через три года этого не закончить. Но
через пять или шесть месяцев самое трудное будет уже
позади.
791.	ЭДМОНУ ДЕ ГОНКУРУ. КРУАССЕ, 9 ОКТЯБРЯ 1877.
Вот я и снова в своей хижине: вернулся в прошлую
среду и, мне кажется, буду работать вовсю, несмотря на
то, что обалдел от политики.
Хоть в вопросах этих я совершенный скептик, но это
уже слишком! Забота о нравственных устоях (во всяком
случае, в провинции) доходит до полнейшего идиотизма.
Наш префект запретил публичные лекции о Рабле и о
геологии. Почему? «Наши сограждане» (стиль «Журналь
де Руан») глухо ропщут. Но самое великолепное — это
папаша Бодри (член Института) \ Я застал его в состоя-
нии «яростного бешенства против Мак-Магона» (собствен-
ные его слова). Вот до чего довели умеренных. Человече-
198
ская глупость до того меня угнетает, что я сам себе кажусь
мухой, на спину которой навалили Гималаи. Ну, ничего!
Постараюсь изрыгнуть всю накопившуюся во мне желчь в
своей книге. Эта надежда успокаивает меня.
На всех вокзалах, где я бывал, мне бросались в глаза
ваши произведения и книги Золя.
Меня очень интересует ваша работа о правлении Лю-
довика XV 2. Это одна из наименее известных глав истории
Франции. Но я не представляю, как все это у вас влезает
в труды о дамах той эпохи.
А как история клоуна, вернее, роман о клоунах? 3
Занимаетесь вы им?
Судя по тону вашего письма, вы сейчас в хорошем
состоянии. Тургенев кажется мне угнетенным, не знаю
чем. Между тем чувствует он себя теперь сносно.
Я собираюсь вернуться в Париж ко дню Нового года,
и тогда мы возобновим наши воскресенья и философи-
ческие обеды, потребность в которых весьма ощущается 4.
792.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 5 НОЯБРЯ 1877.
Ваши разъяснения великолепны ’. Я представляю себе
теперь все побережье между мысом Антифер и Этрета так,
словно видел его собственными глазами. Но это слишком
сложно. Мне нужно что-нибудь попроще, иначе придется
без конца все объяснять. Имейте в виду: этот кусок моей
книги должен занимать не больше трех страниц, из кото-
рых по меньшей мере две отданы диалогу и психологиче-
скому анализу.
Вот мой план, изменить который я не могу. Надо, чтобы
природа ему соответствовала (самое трудное — не иска-
зить ее, не вызвать возмущения тех, кто эти места знает).
Когда они приезжают в Гавр, им говорят, что видеть осно-
вание мыса Гев нельзя из-за обвалов. Мои чудаки в расте-
рянности. Но неподалеку есть прекрасные скалы. Они
отправляются туда. Перед ними высокая внушительная
скала. Тут начинается диалог, и речь заходит о возможно-
сти конца света вследствие катастрофы (по Кювье, кото-
рым они бредят). Понемногу (все это время они движутся
вдоль скалы), Пекюше находит этому доказательства.
Сверху срываются камешки; Бувар испуган, он бежит,
оказывается шагах в ста впереди Пекюше, один; он взбудо-
ражен, ему уже чудится, что рушится свет, галлюцинации.
Он бешено продолжает бежать. Пекюше спешит за ним,
крича: «Период еще не завершен!» — но тут Бувар добега-
199
ет до поворота скалы и исчезает. Поравнявшись с этим
местом, Пекюше вглядывается в даль: Бувара нет. Наверху
он видит долину. Может быть, Бувар поднялся туда? Пекю-
ше начинает взбираться, но вскоре, никого не найдя, хочет
спуститься обратно, однако он думает, что прилив может
помешать ему, потому что вода поднимается все выше. Да
и зачем? И он продолжает карабкаться вверх, тропинка
ужасная, у него кружится голова. Он опускается на четве-
реньки и доползает наконец до верха, где находит Бувара,
который добрался сюда другой, более легкой дорогой.
Дополнительные подробности мне бы помешали.
Теперь вы понимаете, что крепостная стена, тоннель,
ворота, вершина Этрета и проч.— все это заняло бы слиш-
ком много места. Это чересчур «местные» подробности.
А мне нужно дать, насколько это возможно, нормандское
скалистое побережье вообще, и два рода страха — ужас
перед концом света (Бувар) и боязнь за себя (Пекюше).
Первый внушен нависающей скалой, второй — пропастью,
зияющей внизу.
Как быть? Я в недоумении!!! Знаете ли вы в окрестно-
стях что-нибудь подходящее? А что, если отправить их по
ту сторону Этрета, между Этрета и Феканом?
Комманвиль, который прекрасно знает Фекан, советует
мне отправить их в Фекан, потому что по пути в Сенневиль
есть одна ужасающая тропинка. В общем, мне необходимы:
1) скала, 2) поворот скалы, 3) за поворотом — тропинка,
как можно более страшная, и какая-нибудь еще одна тро-
пинка или любой путь, по которому более легко подняться
на плато.
Между Феканом и Сенневилем есть любопытные пеще-
ры. Может быть, начать геологический разговор именно
там? Мне хотелось бы проделать это путешествие, можете
вы меня от него избавить, заменив подробным описанием?
Словом, милый мой, вы понимаете, что именно мне надо;
выручайте меня.
793.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, МЕЖДУ 5 И 10 НОЯБРЯ 1877.
Вы очень постарались ради меня, милый друг, я от
души вас благодарю, но письмо ваше, полученное сегодня
утром, еще усилило мои сомнения !. Словом, после целого
дня обдумывания, решаю так: отправлю Бувара и Пекюше
в Фекан. После «собачьей ямы» они видят сенневильские
пещеры. Потом будет тропинка на Сенневиль, а приблизи-
тельно на расстоянии одного лье дорога, ведущая в Элето,
200
по которой нетрудно подняться. Таким образом, мне не
нужно будет давать много описаний, и мои герои (диалог
и психология) останутся на первом плане.
Склон Этрета слишком своеобразен и вовлек бы меня
в чрезмерно громоздкие объяснения. В воскресенье вече-
ром я, надеюсь, закончу эту отвратительную главу о нау-
ках! 2 Уф!
794.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 10 НОЯБРЯ 1877.
Никогда ничто не беспокоило меня до такой степени. О,
если только я не принимаю черное за белое,— какая это
будет книга! Пускай ее плохо поймут, лишь бы она понра-
вилась мне, и вам, и еще некоторым.
...Мне жаль — с точки зрения чисто комической — что
папаша Гюго не подвергся преследованиям за свою послед-
нюю книгу, которую я нахожу превосходной Какое
искусство изложения и что за молодец этот старикан!
Я читал только пять или шесть номеров газеты с «Набо-
бом» 2 и, следовательно, ничего не могу вам о нем сказать.
Боюсь только, что это написано слишком торопливо, хотя
сюжет весьма благодарный. Ваша история о Рошайд-Дахда
меня заинтересовала. Будь я моложе и богаче, я бы снова
отправился на Восток, чтобы изучить Восток современный,
Восток Суэцкого перешейка. Написать о нем большую
книгу — давняя моя мечта. Мне хотелось бы изобразить
цивилизованного человека, который становится варваром,
и варвара, который цивилизуется; развить этот контраст
двух миров, в конце концов сливающихся в единое целое.
Но уже поздно. То же и с моей «Битвой при Фермопилах».
Когда я ее напишу? А «Господина Префекта»? И еще
многое другое 3. «Надеяться всегда хорошо»,— говорит
Мартен 4. Желать — значит жить.
795.	АЛЬФОНСУ ДОДЕ. 21 НОЯБРЯ 1877.
Получив нынче утром ваш роман я, разумеется,
бросил все свои дела и тут же начал читать. Только что
закончил.
Ну что же, это хорошо! Даже очень хорошо, и читал
я с увлечением. Праздник бея, смерть Норы — это куски
поистине эпические. В этом я уверен. Трудно написать что-
либо более значительное и написать это лучше, чем сделали
вы.
201
Я восхищен вашим Набобом и его женой (как это
правдиво!). Монпавон великолепен! Словом, все ваши ге-
рои сделаны «с натуры»! Их узнаешь, действие искусно
построено. Да, черт возьми, забыл упомянуть Дженкинса,
который очень удался. У меня от них прямо голова кругом
пошла и в глазах зарябило.
Одно только меня покоробило: отступление по поводу
воскресенья 2. Фелиция кажется мне новым типом. Это
женщина-художник, «львица». Меньше других нравятся
мне два ваших молодых человека. Когда я буду читать это
снова, более спокойно, я, быть может, изменю свое мнение
о них.
Как бы то ни было, дорогой, можете потирать руки и,
глядя в зеркало, говорить: «Ну и молодец же я!»
Какова будет судьба «Набоба»? Боюсь, чтобы этот идиот
Мак-Магон не повредил его распространению.
796.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 23 НОЯБРЯ 1877.
Сожалею, что не был на премьере возобновленного
«Эрнани». Зрелище всеобщего ликования еще утвердило
бы меня в моих принципах, во всяком случае в этом: «Пре-
зирать общественное мнение своего времени»
797.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 21 ИЛИ 28 НОЯБРЯ 1877.
Бедный мой старичок, как мне досадно, что вы нездоровы.
Если у вас не болят руки и вы способны писать — пришли-
те мне длинное послание, чтобы развлечь меня в моем
одиночестве.
Только что прочитал «Набоба». Это трогательно и изящ-
но, встречаются, правда, кое-где места, которые мне не по
душе. А в целом — прелестная книга.
Ваш друг несколько переутомился из-за усиленной
работы. Я совсем перестал спать, потому что целиком
поглощен археологией «Бувара и Пекюше».
Давайте о себе знать и постарайтесь запастись терпени-
ем.
798.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 29 НОЯБРЯ 1877.
Нотариус Бидо полагает, что работаю я от силы час
в день\ Он высказал это твоему супругу. Поистине, буржуа
приписывают нам чрезмерную гениальность!
202
...«Бувар и Пекюше» подвигаются. Следующая глава
вырисовывается у меня в голове, а та, над которой я сейчас
работаю, кажется, уже совсем на мази.
799.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 8 ДЕКАБРЯ 1877.
Я совершенно того же мнения о «Набобе» \ что и
вы. Роман нескладный. Мало только видеть, нужно еще
как-то расположить и соединить воедино то, что увидел.
Действительность, с моей точки зрения, должна быть толь-
ко трамплином. Наши же друзья убеждены, что на ней
одной зиждется Все! Этот материализм возмущает меня.
Почти каждый понедельник у меня делается приступ
ярости при чтении обозрений милейшего Золя 2. Были
у нас реалисты, теперь — натуралисты и импрессионисты.
Подумаешь, прогресс! Кучка шутов, которые хотят себя
и нас уверить, будто они открыли Америку.
Я же, мой милый, тружусь, обтесываю, шлифую, рабо-
таю, как истый негр!
Что из этого выйдет? Ох, в этом-то и загвоздка. Подчас
я чувствую себя раздавленным под грузом этого труда,
который может обернуться провалом. А уж если меня
постигнет провал, то он будет полным. Пока что дело двига-
ется не так уж плохо. Ну, а дальше? Мне нужно еще
прочитать кучу разных вещей и как-то разнообразить
множество схожих мест.
Словом, недели через две будет готова треть всей книги.
Впереди еще три года каторжного труда. А сейчас я роюсь
вместе с Буваром и Пекюше в кельтской археологии.
Нелегкая работенка.
800.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 18 ДЕКАБРЯ 1877.
Как я рад, милая моя девочка, убедиться в твоей любви
к Искусству! Чем дольше ты проживешь, тем больше бу-
дешь убеждаться в том, что, кроме этого, нет ничего!
Продолжай с жаром и терпением
801.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 13 ЯНВАРЯ 1878.
Я на вас не сержусь. Пишу в ответ эту записку и по-
прежнему считаю, что вы самый удивительный человек на
свете. Ну ладно, мне удобнее в следующую субботу.
203
...Добудьте себе нынешний вечерний театральный фель-
етон Золя и поглядите, что он там пишет по поводу «Макбе-
та» Он считает, что Шекспир устарел, поскольку тот не
современен. Прочтите-ка это себе в наказание.
802.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, 12 ИЛИ 19 ЯНВАРЯ 1878.
Позавчера о вас справлялся отец Дидон. Человек он
милый, даже весьма милый. Но он — священник. А мое
предубеждение против всякого рода догматиков до того
дошло, что мне очень не понравилась книга моего друга
Робена «О воспитании» Французские позитивисты по-
хваляются: они-де не позитивисты! Они поворачивают об-
ратно, к дурацкому материализму, к Гольбаху! Какая
разница между ними и Гербертом Спенсером! Вот человек,
а? Как те прежде были слишком математики, так теперь
эти станут слишком физиологами. Эти молодцы отрицают
целую сторону человеческой природы — самую важную
и плодотворную.
Ну ничего! Эволюционная теория оказала нам великую
услугу! Будучи применена к истории, она сводит на нет
социальные мечтания 2. И вы заметьте, нет больше социа-
листов, если не считать это ископаемое — Луи Блана.
На литературном горизонте — ни зги не видно. Впро-
чем, нет! Советую вам прочитать перевод с испанского,
сделанный Хосе Мариа де Эредиа, «Подлинная история
открытия Новой Испании» 3. Такая книга, что пальчики
оближешь!
В театр я не хожу и, как видно, не буду ходить всю зиму,
настолько я дорожу своими вечерами. Дабы избежать
званых обедов, я всякий раз самым наглым образом приду-
мываю какую-нибудь небылицу. Впрочем, в будущую
пятницу обедаю у Шарпантье с Гамбеттой.
803.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 19 ИЛИ 26 ЯНВАРЯ 1878.
Вы, как видно, не больны, раз заезжали сегодня ко мне,
и я подозреваю, что вы завтра намерены предаться какому-
нибудь гнусному занятию — слушать музыку или смотреть
картины, то есть заняться искусствами низшими.
Что касается «Бувара и Пекюше», я готов прочитать
вам то, что уже готово, тогда, когда вам это будет удобно.
Вы приедете ко мне обедать, и мы будем читать в два прие-
ма. На этой неделе у меня свободны только вторник,
204
четверг и суббота. Может быть, хотите отложить это до
будущей недели?
Собирался нынче побывать у г-жи Виардо. Извинитесь
за меня, но меня задержал Ренан, который читал мне *.
...Сейчас я увяз по уши — во-первых, в критике исто-
рии, во-вторых, в древних кельтах, в-третьих, в истории
герцога Ангулемского 2. Эта моя книжица не из легких.
Достанет ли у меня сил продолжать ее? Только сумасшед-
ший мог за нее взяться.
804.	ШАРЛЮ ЛЕКОНТУ ДЕ ЛИЛЮ. ПАРИЖ, ФЕВРАЛЬ 1878.
Спасибо за присланную книгу, дорогой друг; это будет
мой парижский экземпляр. Экземпляр ин-октаво находит-
ся в Круассе *.
Я перечитал в этом новом издании любимые мои
стихотворения, вслух, горланил их, как их подобает читать,
и мне от этого стало хорошо.
Коппе сказал, что твоя «Фредегунда» 2 подвигается;
мне уже заранее страшно, как подумаю, до чего я буду
волноваться в день премьеры. На когда она назначена?
805.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, 1 МАРТА 1878.
Ну, а смерть папы! Вот событие, которое не произвело
большого впечатления. Церковь ныне утратила значение,
какое ей придавалось когда-то, и папа перестал быть Свя-
тым Отцом. Лишь небольшое число светских лиц составля-
ет ныне церковь. Академия наук — вот вселенский собор,
и смерть такого человека, как Клод Бернар, куда важнее
кончины престарелого господина вроде Пия IX. Толпа
превосходно понимала это во время его (Клода Бернара)
похорон! Я присутствовал на них. Было как-то благоговей-
но и очень красиво \
Что вы скажете о торжествах по поводу столетия
Вольтера, устроителем и распорядителем коих является
Менье, шоколадный фабрикант? 2 Ирония не оставляет
в покое этого несчастного великого человека; почести и
оскорбления преследуют его и за гробом. Впрочем, я сказал
глупость, ибо почему, собственно, шоколадный фабрикант
менее достоин его понимать, чем любой другой господин?
А как вам нравится война? 3 А бахвальство коварного
Альбиона, терпящего неудачу? Фарс! Поистине фарс! «Все
205
наши пристрастия причудливы и забавны» 4,— говаривал
старик Монтень. А вот поди ж ты! Должно быть, во мне
заговорила моя старая нормандская кровь, но с тех пор как
началась восточная война, я возмущаюсь Англией, до того
возмущаюсь, что впору стать пруссаком! Ибо, в конце-то
концов, что ей нужно? Кто на нее нападает? Эти разговоры
о защите ислама — что чудовищно само по себе — выводят
меня из себя. Я требую во имя человечества, чтобы растолк-
ли Черный камень, чтобы пыль от него пустили по ветру,
чтобы разрушили Мекку и осквернили могилу Магомета 5.
Это был бы способ поколебать фанатизм.
806.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. МАРТ 1878.
Поскольку «небольшие подарки поддерживают друж-
бу», я только что позволил себе отправить вам по почте
«Новую Гренаду» моего друга Эредиа *. Советую обратить
внимание на предисловие и на весь стиль этого перевода,
который в отношении языка представляется мне образцо-
вым.
Я только что закончил четвертую главу (включая
историю герцога Ангулемского), теперь остается только
шесть, не считая второго тома, но тот делается как-то сам
по себе, постепенно12. А теперь мне предстоит вот что:
Литература! 3 Как вызвать интерес с помощью двух болва-
нов, беседующих о литературе? И чего только мне не
придется прочесть, прежде чем я смогу написать первую
строчку!
807.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 19 АПРЕЛЯ 1878.
Вы, очевидно, запамятовали, что нынче, в пятницу,
в три часа дня обещали быть у меня, чтобы выслушивать
литературные признания вашего друга относительно «Бу-
вара и Пекюше».
808.	ЭМИЛЮ ЗОЛЯ. ПАРИЖ, АПРЕЛЬ 1878.
В понедельник вечером я кончил ваш роман
Он отнюдь не портит серии, напрасно вы беспокоитесь,
и я не понимаю ваших опасений на этот счет. Но не посове-
товал бы я своей дочери читать его, если бы был ма-
терью!!! 2 Несмотря на мой преклонный возраст, роман этот
206
меня смутил и взбудоражил. Элен неимоверно соблазни-
тельна, и доктора вашего хорошо понимаешь.
Сцена двух свиданий сделана превосходно. Настаиваю
именно на этом слове. Характер девочки очень достоверен
и очень необычен. Похороны ее — великолепны. Я читал
с огромным увлечением, оторваться просто не мог.
Теперь мои замечания: слишком много описаний Пари-
жа, и Зефирен получился не слишком интересным. Из
второстепенных персонажей более всего, по-моему, удался
вам Малиньон. Рожа, которую он строит, в то время как
Жюльетта высмеивает его квартирку,— это и неожиданно
и прелестно.
Месяц Марии, детский бал, ожидающая Жанна — все
это остается в памяти.
Что же еще? Право, не знаю. Перечитаю еще раз.
Меня очень удивит, если роман этот не будет иметь
шумного успеха у женщин.
Читая его, я несколько раз испытывал чувство зависти
и всякий раз с грустью думал о романе, который пишу я,—
моем педантическом романе! Уж он-то не будет так увлека-
телен, как ваш!
809.	АЖЕНОРУ БАРДУ. 2 МАЯ 1878.
У меня был Ги де Мопассан, он в восторге от твоих
обещаний. Спасибо тебе за них и прошу, умоляю тебя —
выполни их \
Мне кажется, его ждет большое будущее в литературе,
и поэтому ему необходимы две вещи: средства к существо-
ванию и время для работы. Служба в морском министерстве
стала невыносимо тяготить его. Во имя литературы, вызво-
ли его оттуда! Ты сделаешь благое дело и бесконечно меня
обяжешь.
810.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, 27 МАЯ 1878.
Вещи мои уложены, и послезавтра, надеюсь, я снова буду
сидеть за своим столом в Круассе и писать свою пятую главу.
Меня здорово начинает тошнить от Парижа. Когда
я живу здесь несколько месяцев подряд, мне начинает
казаться, будто все мое существо уходит куда-то сквозь
тысячу отверстий и распыляется вдоль тротуаров. Моя
личность, словно растрескавшаяся от соприкосновения с
другими людьми, улетучивается, я чувствую, что станов-
люсь каким-то дураком, и потом меня утомляет же одна
207
мысль о выставке ’. Я был на ней дважды. Общий вид
с холма Трокадеро в самом деле великолепен. Невольно
начинаешь мечтать о Вавилонах будущего. А если говорить
о частностях, то больше всего позабавил меня японский
птичий двор. Чтобы познакомиться со всем, что представле-
но в этих огромных садках цивилизации, нужно было бы
в течение трех месяцев тратить ежедневно по четыре часа;
у меня нет на это времени, надо заниматься своим ремес-
лом.
Я приглашен на торжества по поводу столетия Вольте-
ра, но идти не собираюсь, ибо дорожу каждым своим часом.
Вся эта история со столетием весьма комична 2. Вы только
вообразите себе этот альянс светских дам и торговок. Вра-
гам Вольтера суждено всегда оказываться в смешном
положении — еще одна милость, дарованная богом этому
великому человеку. Вот о ком поистине можно сказать, что
он бессмертен. Как только в нем является нужда, он тут как
тут, цел и невредим. Словом, господа монархисты и господа
клерикалы совсем голову потеряли.
Оценили ли вы Сарду, обнаружившего в Тьере грече-
ский гений и аттический ум 3 (что является чистой правдой
для общества, где Сарду ходит в Аристофанах)?
Что до театра, то за всю зиму я был там только однажды,
в «Пале-Рояле», на премьере «Бутона розы» 4. Произведе-
ние это прежалкое, о чем автор не подозревает. Мой друг
Золя дошел уже до абсурда. Завидуя сиянию славы папаши
Гюго, он вознамерился создать школу. Успех вскружил ему
голову: легче перенести невезение, чем успех. Самоуве-
ренность Золя в части критики объясняется его порази-
тельным невежеством. Кажется, никто уже не любит
Искусство, Искусство как таковое. Где те, кто испытывает
радость, наслаждаясь красивой фразой? Это аристократи-
ческое наслаждение стало уделом ископаемых.
...Наконец-то я придумал сюжет романа «При Наполео-
не III». Мне кажется, я уже чувствую его. Пока что это
будет называться «Парижское семейство» 5. Но ведь мне
прежде нужно отделаться от своих чудаков. Надеюсь,
к следующему году я буду уже на середине этой чудовищ-
ной книжицы.
811.	КАМИЛЮ ЛЕМОНЬЕ. КРУАССЕ, 3 ИЮНЯ 1878.
Только что с большим интересом прочитал вашу работу
о Курбе \ Это именно то самое: под этим я разумею, что
думаю в точности так же, как вы.
208
Есть у вас мудрая фраза, которая заставила меня
задуматься: «Ему чужд был священный страх Формы»,—
вы совершенно правы, и вот потому-то этот искусный
мастер и не был великим.
Мне в нем не нравится его шарлатанская сторона.
Вообще, не терплю доктринеров, какого бы они ни были
толка. Долой педелей! Прочь от меня все те, кто называет
себя реалистами, натуралистами, импрессионистами. Ско-
пище шутов! Поменьше бы болтовни да побольше творений
искусства!
812.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 20 ИЮНЯ 1878.
Я полагал, что вы в Германии, и со дня на день ждал
от вас письма с подробностями относительно вашей черто-
вой подагры, и вдруг из откликов прессы, проникнувших
даже сюда, в мое уединение, донеслись до меня слухи о
ваших ораторских триумфах Браво, дорогой мой старик!
Ваша небольшая речь — просто прелесть. Одного мне
жаль — что не было там меня, чтобы вам поаплодировать.
У меня ничего нового. «Бувар и Пекюше» движутся,
и довольно успешно. Надеюсь к концу июля завершить
главу. И тогда это будет как раз середина моего сочинения.
Друг ваш отличается терпением, и бедные мои глаза начи-
нают сдавать.
813.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 26 ИЮНЯ
ИЛИ 3 ИЮЛЯ 1878.
Милейший Тэн писал мне на прошлой неделе, чтобы
сообщить сведения, которые я у него запрашивал. Мне
кажется, он уже полностью утешился после своего прова-
ла 1. Вы пишете, что все, в сущности, стремятся стать
членами Французской академии. Отнюдь не все, уверяю
вас, и если бы вы могли заглянуть мне в душу, то убедились
бы, что я совершенно искренен. Отказываться в подобных
случаях не принято, но думаю, я бы все равно не сдался.
Нисколько не мечтаю об этой чести. То, о чем мечтаю я,
люди дать мне не могут.
Да и, по правде говоря, ни о чем я уже не мечтаю.
Жизнь моя прошла в погоне за химерами. От них я отсту-
пился.
209
814.	ФРАНСУА КОППЕ. КРУАССЕ, ИЮЛЬ 1878.
Благодарю вас вдвойне, дорогой мой Коппе, и за вашу
книгу, и за поэму, которую вы посвятили мне 1. Вы угадали
мой вкус, ибо из ваших поэм больше всех мне нравится
«Голова султанши».
Единственный упрек — слишком уж они коротки. Хо-
чется продолжения. Это недостаток, не так часто встречаю-
щийся.
Но начиная с «Изгнанницы» я был совершенно покорен
и восхищался уже без всяких оговорок. Вы в изящной
и только вам свойственной форме выражаете то, что прихо-
дилось испытывать каждому из нас. Эта современность
присуща именно вам. В каждом вашем стихотворении
бросается в глаза мастерство. Особенно хороши «Ама-
зонка» и «Пригородный поезд» — настоящие жемчужины.
Как все это прочувствовано! Читая их, испытываешь благо-
дарность по отношению к вам.
815.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 9 ИЮЛЯ 1878.
В конце нынешнего месяца я, надеюсь, дойду уже до
середины своего мерзкого фолианта. Бывают дни, когда
я чувствую себя просто раздавленным под его тяжестью,
и все же продолжаю писать, преодолевая и преодолевая
усталость. Мучают меня сомнения в самом замысле книги.
Но теперь уже поздно об этом думать. Будь что будет.
Я часто спрашиваю себя: зачем тратить столько лет, не
лучше ли мне было писать что-нибудь другое? Но тут же
сам себе отвечаю, что я не был свободен в выборе, и это
правда. В общем, остервенение, с которым я работаю, пол-
ностью подходит под то, что доктор Трела именует «поме-
шательством с проблесками рассудка».
...Нынче утром получил от Банвиля новое издание его
«Акробатических од». Примечания к ним еще раз позаба-
вили меня — есть в них что-то от нашей с вами юности,
юности старых романтиков 1. Кстати, о романтиках, я в
полном восторге от речи папаши Гюго на столетнем юбилее
Вольтера 2. Говорю это совершенно искренне... Это образец
искусства красноречия. Вот человечище!
Писал ли я вам, что он пристает ко мне по поводу
Французской академии (и он, и некоторые другие, в том
числе старикан Саси). Но ваш друг не настолько глуп и не
настолько низкого мнения о себе. Быть удостоенным той же
210
чести, что гг. Камиль Дусе, Камиль Русе, Мезьер, Шам-
паньи и Каро,— ну нет, слуга покорный! «Я есмь Роган» 3.
Таков мой характер.
Тэн — простофиля и уже становится немного смешным.
Провалили его напрасно, но не следовало и ему представать
«под эгидой реакции». Что до его книги, то все это не то 4.
Если бы Учредительное собрание представляло собой лишь
сборище скотов и каналий, оно просуществовало бы столь-
ко же, сколько Коммуна 70-го года. Лгать он не лжет, но
и не говорит всей правды, а это равносильно лжи. Неисто-
вый страх лишиться своих доходов, пережитый в пору
«наших бедствий», несколько притупил в нем критический
ум. Быть умным — это еще мало. Как ни старайся, без
твердости духа произведение искусства всегда выходит
посредственным. Первое условие прекрасного — это
честность.
Что до Анри Мартена, то он просто круглый дурак.
Нынешней зимой я читал его исторические очерки о Фрон-
де в духе Вите, поистине идиотские 5. Быть луной, отражаю-
щей солнце, это еще куда ни шло. Но быть отражением
уличного фонаря, вроде Вите, значит ценить себя дешевле
грошовой свечи.
Ах, бедная литература, где же твои жрецы? Кто нынче
любит Искусство? Да никто. (Таково искреннее мое убеж-
дение.) Самые талантливые думают только о себе, о своем
успехе, о своих изданиях, о своей популярности! Если бы
вы только знали, как часто меня тошнит от моих собратьев!
Я говорю о лучших из них.
816.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 9 ИЮЛЯ 1878.
Работаю по-прежнему с остервенением над прокляту-
щим своим фолиантом. В конце этого месяца надеюсь
завершить пятую главу. После нее останется еще пять.
Это — не считая тома примечаний. Бывают дни, когда
я чувствую себя просто раздавленным под этим бременем.
У меня уже не осталось сил, а я все продолжаю идти впе-
ред, подобно старой извозчичьей кляче, которая уже ног
под собой не чует, а все еще тащится. Какую же ношу
я взвалил на себя, дорогой мой! Только бы все это оказалось
не бессмысленным! Тревожит меня основная идея книги.
Ну да куда ни шло! Как-нибудь, с божьей помощью! Теперь
уже не время раздумывать. И все же я часто спрашиваю
себя, не лучше ли было бы потратить столько времени на
что-нибудь другое.
211
...Приедете ли вы ко мне этой осенью? Вы ведь знаете,
я вас больше не приглашаю, слишком вы несносны с ваши-
ми постоянными разговорами об отъезде обратно. Если вам
не удастся пробыть у меня меньше недели, можете и вовсе
не приезжать! А между тем какой радостью для меня было
бы видеть вас здесь, дорогой мой старик. Ведь зимой нам
приходится видеться в малоблагоприятных условиях, то
есть в присутствии других. Наши приятели — премилые
люди, но... словом, никто из них — не вы.
817.	ЛЕОНИ БРЕНН. КРУАССЕ, 1 АВГУСТА 1878.
Ваш Поликарп нынче изучает (все для той же ужасной
своей книги) политику! 1 Стол мой завален убийственно
скучными книжками, сударыня, трактующими о всеобщем
голосовании, о собственности, о проблеме труда! Знаете,
в сорок восьмом мы были глупее, чем теперь, а между тем
к этой эпохе я отношусь очень снисходительно. 1848 был
самым распрекрасным годом моей жизни, я был в то время
отменно весел, клянусь вам, и отличался завидным темпе-
раментом.
818.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 15 АВГУСТА 1878.
А теперь поговорим о вас !.
...«События однообразны». Эта уже жалоба основатель-
ная, а впрочем, что вы о них знаете? Надо приглядеться
к ним поближе. Разве вы верили когда-нибудь в существо-
вание вещей? Разве все вообще — не иллюзия? Истинно
лишь одно отношение к ним, то есть способ, каким мы их
воспринимаем. «Пороки мелки». Но ведь и все мелко! «Не
хватает выражений, словесных оборотов!» А вы ищите
их — и найдете.
Словом, дорогой друг, вы, сдается мне, одурели от
тоски, и это ваше состояние огорчает меня, ибо вы могли бы
использовать свое время более приятным образом. Вам
необходимо — слышите, юноша? — необходимо больше ра-
ботать, чем вы работаете. Я начинаю подозревать, что вы
немножечко лодырь. Слишком много шлюх! Слишком мно-
го катаний на лодке! Слишком много телесных упражне-
ний! Да, сударь, цивилизованный человек совсем не нужда-
ется до такой степени в движениях, как это утверждают
врачи. Вы рождены, чтобы писать стихи, так пишите их!
Все прочее — суета сует, начиная с ваших развлечений
212
и вашего здоровья, зарубите это у себя на носу. К тому же
для вашего здоровья будет только полезно, если вы станете
следовать своему призванию. В этом замечании есть глубо-
ко философский, вернее, глубоко гигиенический смысл.
Я знаю, вы живете в грязном аду, и жалею вас за это от
всего сердца 2. Но от пяти вечера до десяти утра вы все свое
время можете отдавать Музе, это все же лучшая из шлюх.
Ну же! Выше голову, дорогой вы мой человечек! Какой
смысл поддаваться тоске? Нужно перед самим собой пред-
стать сильным человеком, это лучший способ стать им на
самом деле. Побольше гордости, черт побери! Гарсон — тот
был посмелее 3. «Принципов» — вот чего вам недостает.
Что бы там ни говорили, а они нужны. Спрашивается толь-
ко, какие. Для художника есть лишь один — всем жертво-
вать ради Искусства. Жизнь он должен рассматривать как
средство, не более того, и первый, на кого ему должно быть
наплевать, это он сам.
Что слышно с «Сельской Венерой»? А как роман, план
которого так меня восхитил? 4
Если захотите поразвлечься, прочитайте «Диомеда»
моего приятеля Гюстава Клодена, но не вздумайте читать
то, что сегодня прочел я,— «Политику, извлеченную из
Священного писания» Боссюэ 5. Положительно, сей орел из
Мо кажется мне попросту гусыней.
Подведу итог, дорогой мой Ги: берегитесь печали. Это
опасный порок. Ей предаешься всей душой, но потом горе
проходит, а драгоценные силы твои истрачены и ты опусто-
шен. Тогда приходит сожаление, да поздно. Поверьте в этом
опыту шейха 6, коему не чуждо любое безумство.
819.	ЭДМОНУ ЛАПОРТУ. КРУАССЕ, 19 АВГУСТА 1878.
Какими церемониями сопровождалась посадка деревьев
Свободы? 1 Что говорил господин кюре? В каком он был
одеянии? Как благословлял? Мне нужно подробное описа-
ние из уст какого-нибудь тогдашнего попа, а я ни с одним
не знаком.
820.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 10 СЕНТЯБРЯ 1878.
У Шарпантье меня постигло разочарование в том
смысле, что в настоящее время нового тиража моих сочине-
ний не будет. Но решено выпустить этой зимой «Святого
Юлиана» в подарочном издании 1
213
...Сегодня в три часа у меня свидание с Лемером по
поводу стихов Буйе и «Саламбо» 2. Как видишь, я весь
«в делах», да разрази их гром,— все это унизительно и от
этого тупеешь.
Но через несколько дней я снова вернусь в свое старое
убежище, и со всей страстью вновь примусь за «Бувара
и Пекюше», и мою дорогую девочку тоже заставлю зани-
маться живописью, ибо нет на свете ничего превыше
Искусства!
Я отложил, с тем чтобы показать ее тебе, отвратитель-
нейшую (но справедливую) статью против Максима Дюка-
на, напечатанную вчера в «Эвенман». Прочитав ее, я пре-
дался «философским размышлениям», и мне захотелось
заказать молебен, дабы возблагодарить небеса за то, что они
вложили в меня любовь к чистому Искусству. Бесконечное
копанье в так называемых серьезных вопросах может
привести к преступлению. Из-за «Истории Коммуны» Дю-
кана 3 недавно приговорили человека к галерам, ужасная
история. Предпочитаю, чтобы она была на его совести, а не
на моей. Весь вчерашний день я чувствовал себя просто
больным от этого. Печальная репутация будет теперь у мое-
го старого друга. Отныне на нем лежит пятно. Если бы он
любил стиль вместо того, чтобы любить шумиху, он не
дошел бы до этого.
821.	ЭМИЛЮ ЗОЛЯ. ПАРИЖ, 19 СЕНТЯБРЯ 1878.
Я получил вашу статью обо мне и растроган ею до
глубины души *. Мне надо бы сообщить вам кое-что о Рос-
сии и об успехе, которым вы там пользуетесь 2. Сведения
эти не от Тургенева, а из другого источника.
822.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 16 ОКТЯБРЯ 1878.
Прочитал «Дневник женщины» любезного Фейе !.
В жизни не встречал ничего более идиотского. Господи, до
чего же это убого! До чего плохо и фальшиво! Какие стран-
ные идеалы. Поневоле полюбишь «Западню» 2. Как нады-
шишься этим острым запахом пачулей, чувствуешь потреб-
ность освежиться в навозной жиже. Кстати, о произведени-
ях «перенасыщенных», советую прочитать роман одного из
«молодых», написанный действительно не без таланта,
хотя сюжет его неправдоподобен, это «Преданная» Энни-
ка 3 (у Шарпантье).
214
...Последнюю поэму Сюлли-Прюдома я не читал 4.
В поэтах этого рода меня поражает странное отсутствие
образов. За кажущимся глубокомыслием — полная пусто-
та, а простота их убога. Зачем говорить подобные вещи
в стихах? Это возвращение к Делилю.
Но с Фейе ничто не может сравниться! Каков майор
д’Эбли, а? Какая фигура! А калека-то! А внезапно понес-
шие лошади! А аббатство! А эти «Тридцать тысяч франков
для ваших бедных!». Успех романа (а он имеет успех)
объясняется двумя причинами: во-первых, низшие слои
верят, что высшие слои именно таковы, а во-вторых, выс-
ший слой видит себя здесь таким, каким хотел бы быть.
823.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 10 НОЯБРЯ 1878.
Ну, наконец-то! А я уж собирался вновь писать к г-же
Виардо. И Мопассана просил к вам зайти. Какие только
предположения я не строил. Словом, увидев нынче ваш
почерк, я просто завопил от радости.
...Странствовал я меньше, чем вы; 1 ибо, не считая трех
недель, проведенных частично в Париже, частично в Сен-
Грасьене, и последних трех дней, что я пробыл в Этрета,
я все эти полгода сижу за своим столом. Чертовы мои чуда-
ки вконец меня замучили. Порой чувствую, что я просто
уже не могу, а ведь работы осталось еще на два года! Вот
книга! Каким безумцем я был, что взялся за нее!
К тому же и жизнь меня не слишком радует. Дела наши
не улучшаются, напротив 2. Я уже смирился с этим, но
временами забываешь о смирении и отдаешься горьким
мыслям о прошлом, возвращаешься к нему вновь и вновь,
и тогда хочется сдохнуть. А затем опять впрягаюсь в рабо-
ту.
В Париже я не собираюсь быть раньше начала, а то
и конца февраля. Хочу прежде закончить главу о любви!!!
Глава о политике будет готова недели через две.
Вы же знаете, я на ваш приезд уже не надеюсь, несмот-
ря на ваши обещания. К тому же вы ведь подобны Гала-
тее — только увидишь вас, как вас уже и нет 3. А может
быть, все-таки?..
Если вы не слишком заняты (но вы ведь человек
занятой), напишите-ка мне длинное письмо. Не очень-то
это мило с вашей стороны так долго оставлять без известий
вашего старика, который обнимает и любит вас.
215
824. МАРГАРИТЕ ШАРПАНТЬЕ. КРУАССЕ, НОЯБРЬ 1878.
Вот уже четыре года как я сижу над своей книгой!
И еще мне потребуется два. Кажется, я, слава богу, не
корыстолюбив и не завистлив. И однако, в иные минуты
оставшиеся годы моей жизни рисуются мне отнюдь не
в розовом свете.
И зачем, черт возьми, я все это пишу вам? Потому что
отношусь к вам дружески.
825.	ГЮСТАВУ ТУДУЗУ. КРУАССЕ, 29 НОЯБРЯ 1878.
А я тружусь изо всех сил, дабы позабыть о собственном
бедственном положении и бедствиях мира сего. Как и вас,
меня никто не поощряет. Даллоз отказался взять рукопись
моей феерии \ которую я считаю удачной, но не смог до-
биться ее постановки на сцене, как не могу теперь добиться
ее напечатания. Вот чего достиг я в свои годы (а мне через
двенадцать дней стукнет пятьдесят семь) после всего, что
мною написано. Ободряющий пример для молодых писате-
лей! Поверьте, что отнюдь не чувствую себя этим уни-
женным, мне просто досадно. От этого я только больше
работаю; не сказал бы, что лучше, но еще более неистово.
826.	ЛЕОНИ БРЕНН. КРУАССЕ, 10-11 ДЕКАБРЯ 1878.
Не писал я из любви к вам, дорогая моя красавица! Не
хотелось вас огорчать подробным описанием моих бед-
ствий, или, вернее, бедственного положения. Помочь вы
ничем не могли бы, писать же об этом было мучительно. Ну
так вот знайте теперь, что мы — на краю гибели, и это уже
необратимо. Лесопильня Комманвиля будет продана на
самых невыгодных условиях, а что дальше? Бог знает, что
нас ждет. Может быть, я и преувеличиваю? Будет же Ком-
манвиль тем или иным способом зарабатывать деньги! Но
все равно, как ни сложатся наши дела, все это будет крайне
невесело. У меня просто сердце разрывается, клянусь вам,
и дело тут вовсе не в недостатке денег и лишениях, которые
явятся следствием разорения, и не в том, что я отныне
теряю свою независимость. Нет, не это приводит меня
в бешенство. Но я чувствую, как низменные эти заботы, как
эти торгашеские разговоры оскверняют мой дух. Мне ка-
216
жется, будто я становлюсь каким-то лавочником. Пред-
ставьте себе порядочную женщину, насильно втянутую
в дом разврата, чистоплотного человека, которого бросают
в бочку с нечистотами,— таково мое положение. Какая
ирония! Какой жестокой становится ко мне судьба! Ника-
кого успеха! Мне ни в чем не везет, ни в чем! Думал извлечь
немного денег из своей феерии, произведения, которое, что
бы ни говорили, я считаю весьма интересным, так Даллоз
даже не удостаивает меня ответа, а передает через секрета-
ря, что «это не соответствует характеру журнала», а впро-
чем, журнал-де «всегда к моим услугам» г.
А вот другая история: Шарпантье, который уже два
года обещал мне — и в сентябре это обещание повторил —
выпустить в подарочном издании к Новому году моего
«Святого Юлиана», променял меня на Сару Бернар ,
побоялся сам мне об этом написать, и его жена в очень
любезном письме теперь мне объясняет, что, дескать, «уже
поздно», но она в совершеннейшем восторге от «Святого
Антония». Очаровательно, не правда ли?
Что касается службы — нет, дорогой друг, никогда!
Никогда! Я уже отказался от одного места, предложенного
мне моим другом Барду 3. Так же как и от офицерского
креста Почетного легиона, которым он вознамерился меня
одарить 4. При самом скверном стечении обстоятельств
я могу все же поселиться в какой-нибудь деревенской
гостинице и жить на тысячу пятьсот франков в год. Лучше
пойду на это, чем возьму хоть один сантим из государ-
ственной казны. Известно ли вам нижеследующее изрече-
ние (оно принадлежит мне): «Почести обесчещивают,
высокое звание унижает, должность оглупляет». И потом,
ну разве я способен состоять на какой-либо службе? Да
меня на следующий же день выгонят за дерзость и неподчи-
нение! Несчастье отнюдь не сделало меня ни более мягким,
ни более уступчивым, напротив! Я стал еще более неисто-
вым идеалистом, чем прежде, и скорее подохну от голода
и злости, нежели пойду на малейшие уступки.
Я было совсем пришел в расстройство за эти дни, но
теперь уже начинаю брать себя в руки и работаю. В конце
концов, это главное.
...И не жалейте вы ни о чем! Вы бы получили в моем
лице ни на что не годного господина! Не приспособлен-
ного к жизни! Вдумайтесь в эти слова, в них заключен
глубокий смысл. Я себя хорошо знаю — одному мне
известно, сколько слез заставила меня пролить сия
истина.
217
827.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 22 ДЕКАБРЯ 1878.
Вас удивляет мое молчание? Увы, у меня есть серьезные
оправдания. На меня обрушились денежные неприятности,
такие мучительные заботы, что удивляюсь, как я еще не
потерял голову 1. Все надежды вернуть свое состояние
окончательно потеряны, и о том, как сложится моя судьба,
я буду знать точно только в конце января. Обо всем этом
расскажу потом, сидя с вами у камелька. Другим ни слова
об этом не говорите.
Никогда еще не было у меня такой потребности в ком-
либо, как теперь в вас. Общество моего дорогого Тургенева
благотворно подействует на мое сердце, на ум и на нервы.
Жду вас сюда в начале января, не раньше, потому, во-
первых, что скоро уже Новый год, во-вторых, вам было бы
слишком неуютно здесь в эту ужасную погоду, в-третьих,
племянница с мужем сейчас готовятся к своему переез-
ду в Париж. Я же приеду туда не раньше начала фев-
раля.
Так что жду вас недели через две-три. Я прочитаю вам
три главы «Бувара и Пекюше». Остается еще три. Но преж-
де чем за них приниматься, мне еще понадобится три или
четыре месяца одного только чтения.
...Ах, бедный мой старик, хорошие пилюли подносит
мне Провидение или то, что так называют. Я испытал
и удары дубиной, и булавочные уколы, даже от Шарпантье
(младшего), который в литературе предпочел мне Сару
Бернар! 2
Все это привело к тому, что у меня сделалось разлитие
желчи; но по примеру Тома Диафуаруса я «закалил себя
против трудностей» 3 и продолжаю марать бумагу, вообра-
жая, будто это очень важно.
828.	ЛЕОНИ БРЕНН. КРУАССЕ, 30 ДЕКАБРЯ 1878.
Прежде чем писать новое, мне необходимо разделаться
с одной работой, которую я имею дерзость определить как
гигантскую. Она довела бы меня до Шарантона , будь
у меня менее трезвая голова. Впрочем, это моя цель (тай-
ная): так ошеломить читателя, чтобы он с ума свихнулся.
Но цель моя не будет достигнута по той причине, что чита-
тель меня читать не станет — он заснет на первых же
страницах.
218
829.	АЛЬФОНСУ ДОДЕ. КРУАССЕ, 3 ЯНВАРЯ 1879.
Упреки по адресу Золя кажутся мне нелепостью. Я не
сторонник его теорий. Что до его критических статей, то
они были написаны весьма мягко. Вызванный ими скан-
дал — лишнее доказательство современного лицемерия! 1
Помилуйте! Человек уже не имеет права сказать, что Фейе
и Шербюлье — отнюдь не великие мужи? Отвратительно
все это просто до рвоты.
830.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 4 ЯНВАРЯ 1879.
Нет, твой старик не весел! Совсем не весел! Пора бы уже
ему взыграть духом. Когда это будет? «Когда вновь засияет
солнце», как ты пишешь. Но засияет ли оно вновь?
Думаю, что моей «мрачности» немало способствуют
занятия метафизикой. Право, до чего же это плачевное
зрелище — вся эта нескончаемая вереница глупостей. Ни-
когда еще не приходилось мне работать с более трудными
материалами. Просто голову себе ломаешь, как говорится;
и ведь это еще надолго. Добрейший Пуше прислал мне
новую работу о Беркли; читаю ее вперемежку с книгой
Канта и еще кратким очерком по материалистической
философии Лефевра, каковой всячески поносит этих бед-
ных скептиков. Чтобы рассеяться, изучаю «Катехизис
постоянства» Гома и «Гимнастику» Амороса !. Только
и всего!
831.	ИППОЛИТУ ТЭНУ. КРУАССЕ, 10 ЯНВАРЯ 1879.
Не могу выразить, до какой степени я растроган
вашими дружескими намерениями \ Но место бедного
старика де Саси мне не подходит, и вот почему.
Я был бы тогда вынужден жить в Париже по меньшей
мере восемь месяцев в году. С теми тремя тысячами, кото-
рые я бы там получал, я оказался бы беднее, чем теперь, ибо
в деревне жить дешевле. Правда, квартира меня прельщает.
Но согласиться было бы безумием, я сдох бы там с голоду.
Уж лучше как можно дольше оставаться в своей хижине,
а в Париж приезжать лишь иногда. И потом, я питаю глу-
пое, но непреодолимое отвращение ко всякой государ-
ственной службе, в чем бы она ни состояла. Таков уж ваш
друг, который, впрочем, становится философом — или ста-
нет им со временем.
219
832.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 15 ЯНВАРЯ 1879.
Конец моего романа превзойдет знаменитую статью
Золя \ во всяком случае, надеюсь на это. За эту книгу мне
бы «ордена не дали».
Говоря серьезно, я сожалею, что он у меня есть 2. Меня
спасает лишь то, что я его не ношу.
833.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 16 ЯНВАРЯ 1879.
Я ведь писал вам незадолго до Нового года, выходит, вы
не получали моего письма?
В нем я писал, что жду вас сюда, к себе, в начале
января. Или это вам неудобно? Навестив меня, вы соверши-
те добрый поступок, ибо мне очень хочется, вернее, мне
очень нужно повидать вас !.
...Работаю я как вол. Я должен буду прочитать вам три
главы: о Литературе, о Политике и о Любви! Сейчас го-
товлю три последние — Философия, Религия, Мораль 2.
Друг ваш заплутался в дебрях философии, а как раз
сейчас в числе других книг я читаю книжечку Виардо,
которая нравится мне теперь даже больше, чем при первом
чтении 3. Передайте ему еще раз мои комплименты по
поводу его сочинения.
Недоумеваю, почему статья Золя вызвала такой перепо-
лох 4, ведь по существу его критические статьи вовсе не так
уж резки. Но все кругом так подло и лицемерно, что
простая откровенность уже звучит диссонансом. Восхи-
щаться надлежит только посредственным.
Итоги проведенного голосования в понедельник доста-
вили мне удовольствие как показатель того, что партия
порядка получила по шапке 5. Но боюсь, как бы все это не
повернуло обратно. Партией порядка станет Республика!
Не стать бы ей только партией Глупости!
834.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ЯНВАРЬ 1879.
В пятницу и субботу я был в состоянии такого нервного
и психического (буквально так!) расстройства, что даже
испугался. Все снова и снова обвиняю себя! И беспрерывно
прихожу в отчаяние. Потом опять возвращаюсь к своим
книгам, стараюсь выстроить главу. И тогда в это включа-
220
ется воображение, а оно, вместо того чтобы обращаться на
вымышленных героев, обращается на меня самого — и все
начинается сызнова!
835.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 22 ЯНВАРЯ 1879.
Напишите мне о пьесе \ Когда ее играют? Прочитал
отчеты о «Западне» в «Фигаро», «Голуа» и «Франс», кото-
рые вы мне прислали 2. Я рад за Золя в денежном отноше-
нии. Но это отнюдь не укрепляет позиций натурализма
(определения которого мы все еще тщетно ждем) и никак
не возвышает нашего друга в качестве драматического
автора. Ему теперь надлежит создать пьесу «по собствен-
ной системе». Я слышал, что Доде читал в «Одеоне» пьесу,
переделанную им из «Джека» 3. Ну и ловкачи же эти мо-
лодчики! Почему и я не такой! Куда мне — смелости не
хватит!
836.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 23 ЯНВАРЯ 1879.
«Бувар и Пекюше» нисколько не движутся. Я изнемо-
гаю под грузом богословия, и, уверяю тебя, котик, нужно
обладать крепкой и вместительной головой, чтобы выразить
в пластической форме и скоординировать между собой все
те вопросы, которые предстоит трактовать в этой чертовой
главе!
837.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, ЯНВАРЬ 1879.
Мы ничего не можем сказать, не можем наметить какой-
либо план на будущее, пока не совершена продажа! 1 Мне
уже не терпится, чтобы она произошла! Когда все это кон-
чится, в моем распоряжении все же будут хоть какие-то
несколько тысяч франков, которые дадут мне возможность
дожить до конца «Бувара и Пекюше». Стесненные обстоя-
тельства, в которых я теперь нахожусь, все больше выводят
меня из себя, эта затянувшаяся неизвестность вызывает
отчаяние. Несмотря на огромные усилия воли, я не в силах
противиться тоске. Этому необходимо положить конец.
838.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 30 ЯНВАРЯ 1879.
Нет, милый мой старик, не приезжайте. Мне слишком
грустно будет видеть, как вы уезжаете обратно; и, откро-
венно говоря, не стоит вам беспокоить себя ради двухчасо-
221
вого визита. Когда я смогу уже вставать 1 и способен буду
на долгие беседы — а это, я думаю, возможно будет недель-
ки через две,— я дам вам знать, если только к этому
времени вы не уедете в Россию.
А знаете, ведь я сломал себе «лапу» через пять минут
после того, как прочел ваше письмо, где вы рекомендуете
мне ходить!!! Ну не смешно ли?
Ходить я теперь смогу не раньше как через полтора или
два месяца, и еще долго буду хромать.
...Поскольку «Фигаро» имела глупость сообщить о том,
что со мной случилось, все друзья мои всполошились 2,
и я вчера получил пятнадцать писем, а нынче — одинна-
дцать. Вот они, благодетельные плоды газетного дела. По
какому праву моя нога становится собственностью Виль-
мессана? И ведь заметьте — он воображает, будто оказыва-
ет мне этим честь и делает мне приятное. А мне это сообще-
ние было неприятно в высшей степени. Не люблю, чтобы
публика проявляла «интерес» к моей особе.
839.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 5 ФЕВРАЛЯ 1879.
Спасибо за телеграмму, дорогой друг. Я тоже послал
вам депешу, которую вы получите раньше этой записки.
Я упрятал в карман свою дурацкую гордыню и соглаша-
юсь 1. Ибо прежде всего, не следует подыхать с голоду, нет
ничего глупее, чем подохнуть подобным образом.
Теперь я очень хотел бы знать, что из этого получится
и могу ли я рассчитывать на это место. Боюсь, как бы у
Ферри не оказалось своих кандидатов и они, узнав об этом,
не обошли бы меня 2. Постарайтесь до своего отъезда ка-
ким-либо способом сообщить мне, в какой мере я могу
надеяться.
Мне бы хотелось, чтобы вы уже вернулись из России 3.
Ваше посещение было для меня большой радостью. К тому
же своим здравым решением я обязан вашим ласковым
уговорам.
840.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 13 ФЕВРАЛЯ 1879.
Теперь, когда вы меня уговорили, мне уже хочется
получить это место, одна мысль о котором вызывала мое
негодование. Но поскольку теперь я этого хочу, боюсь, мне
его не видать.
222
Судя по тому, что пишут в «Тан», старика де Саси,
возможно, нет уже в живых 1. Теперь начинается возня по
поводу его преемника. Вспомнит ли обо мне Гамбетта? 2
Ведь может случиться, что Ферри уже передал это место
кому-нибудь другому 3. Все это должно решиться в самое
ближайшее время.
Вас здесь не будет, кто же станет «наблюдать за пого-
дой»? Кто сразу отправится к Гамбетте, чтобы он сказал
свое слово?
Вы ведь напишете мне до своего отъезда, не правда ли?
Еще раз — спасибо.
841.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 14 ФЕВРАЛЯ 1879.
Я совершенно хладнокровно поставил на всем этом
крест', а в глубине души (в этом вы меня узнаете, вы ведь
психолог) я, быть может, не так и огорчен этим \
...Итак, дорогой мой, немедленно прекратить всякие
хлопоты> вплоть до вашего возвращения. Это мой приказ.
842.	ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ. КРУАССЕ, 16 ФЕВРАЛЯ 1879.
Я хотел в конце «Святого Юлиана» дать витраж из
Руанского собора 1. Речь шла о том, чтобы дать в красках
гравюру из книги Ланглуа 2, и ничего больше. А эта гравю-
ра мне именно потому и понравилась, что это, собственно,
не иллюстрация, а исторический документ. Сопоставляя
изображение с текстом, каждый сказал бы: «Ничего не
понимаю. Как это он извлек одно из другого?»
Вообще всякие иллюстрации выводят меня из себя, тем
более когда дело касается моих произведений, и, пока
я жив, их в моих книгах не будет . Dixi *. Как и моего
портрета; по поводу этого я чуть было не поссорился с Ле-
мером. Не важно. У меня есть свои принципы. Potius mori
quam foedari **.
Эта «Бовари» до смерти мне надоела. Меня замучили
с этой книгой. Ибо все, что написано мною с тех пор, словно
не в счет. Уверяю вас, не будь у меня нужды в деньгах, я бы
постарался, чтобы она больше не издавалась. Но нужда
заставляет. Так что печатайте, дорогой мой! 5
* Я сказал (лат.).
** Лучше умереть, чем быть обесславленным (лат.) 4.
223
843. АПОЛЛОНИИ САБАТЬЕ. КРУАССЕ, ФЕВРАЛЬ 1879.
От ласкового вашего письма слезы навернулись на глаза
вашего «дядюшки Гюстава», к тому же оно подтверждает
мне одну эстетико-моральную истину: что сердце и ум
нераздельны. Те, кто отделял одно от другого, были лише-
ны как того, так и другого.
Напрасно вы полагаете, будто мне неинтересны подроб-
ности о вашем малыше. Я обожаю детей и был рожден для
того, чтобы стать прекрасным папашей. Но судьба и лите-
ратура судили иначе!.. Это одна из печальных сторон моей
старости — что нет рядом со мной маленького существа,
которое я мог бы любить и ласкать. Поцелуйте-ка за меня
хорошенько своего малыша.
844.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 22 ФЕВРАЛЯ 1879.
Ну вот тебе «чистая правда». Я хотел скрыть от тебя
всю эту историю \ чтобы избавить от беспокойства или
хотя бы от напряженного ожидания. Короче говоря, и
прежде всего, сознаюсь, что я напрасно — в который уже
раз — послушался советов других и усомнился в собствен-
ной правоте. Но я неисправим, я всегда прислушиваюсь
к мнению других; и всегда бываю за это наказан. Расскажу
тебе все по порядку.
В начале января мне написал Тэн, он сообщил, что г-н
де Саси при смерти и что Барду жаждет предложить его
место мне: три тысячи франков и квартира. Хотя квартира
меня и соблазняла (она великолепна), я ответил ему, что
место мне не подходит по той причине, что с тремя тыся-
чами франков дохода в Париже я буду беднее, чем теперь
в Круассе, и что я предпочитаю бывать в Париже лишь
два-три месяца в году. К тому же принцесса и г-жа Бреня
еще прежде мне сообщили, что мои друзья хлопочут для
меня о месте «более меня достойном».
Действие второе. Понедельник. Когда вы уехали, Тур-
генев принял торжественный вид и заявил мне: «Гамбетта
просил узнать, согласитесь ли вы занять место г-на де Саси.
Восемь тысяч франков и квартира. Ответ нужен немедлен-
но!» Он так красноречиво и так любовно (и это еще слабо
сказано) меня уговаривал — причем Лапорт все время ему
подпевал,— что сумел побороть то отвращение, которое я
питаю ко всякой службе! Мысль о том, что я был бы вам
тогда меньше в тягость, в сущности, окончательно меня
224
убедила. И после бессонной ночи я сказал Тургеневу:
«Действуйте». Все это должно было делаться в строжайшей
тайне, а тебе я собирался сообщить об этом уже после того,
как все окончательно будет решено.
Сутки спустя приходит письмо от Тургенева, в котором
тот сообщает, что-де ошибся, жалованья всего шесть тысяч,
но он все же считает, что хлопоты нужно продолжать.
А дело все в том, что Гамбетта вовсе ничего и не
обещал. Это Гонкур просил у него для меня какую-нибудь
синекуру, так же как и супруги Шарпантье, которые очень
за меня беспокоились. Они написали об этом г-же Адан, а
та настроена сочувственно по отношению ко мне.
Следующее письмо: жалованья уже не шесть тысяч, а
четыре тысячи!
Засим является ко мне с визитом Кордье и выказывает
мне крайнюю преданность. Он-де беседовал обо мне с
Полем Бером, заверившим его, что все готов для меня
сделать, и с папашей Гюго, который тут же, не сходя
с места, написал письмо к Ферри, горячо рекомендуя меня.
Статья в «Фигаро» 2. И отъезд Тургенева в Россию.
А еще до этого меня предупреждают, что в министерство
обратился мэтр Сенар с ходатайством, чтобы место было
предоставлено его зятю 3, которому-де оно принадлежит
по праву.
В минувший понедельник приходит письмо от Бодри, в
котором тот наконец удосуживается спросить о моем здо-
ровье и уведомляет о бракосочетании своей дочери. Посла-
ние это восхитительно, сей лицемер разоблачает себя в нем
полностью. Он пишет, что хлопочет о месте г-на де Саси,
ни словом не упоминая о том, что хлопочут и за меня.
Тэн-де ему об этом говорил, но «ведь оно совершенно вам не
подходит». И выражает сожаление по поводу моих обсто-
ятельств и негодует, почему это Барду не предоставил мне
место Жюля Труба: три тысячи франков и безвыездное
сидение в Компьене 4. Завидная перспектива! Вышеназван-
ный философ просто дурак. Напиши он мне откровенно:
«Ничего не предпринимайте, очень прошу вас об этом»,—
я бы по своей порядочности, конечно, тотчас же покинул
поле боя. Я передал через Лапорта, что чувствую себя
слишком скверно, чтобы ему писать, и отвечу, когда
в состоянии буду держать перо. Нашла коса на камень!
Вот так на сегодняшний день обстоят дела. Но я
уверен, что назначен будет он, мне же уготовлен позор — я
прослыву глупым интриганом — вот все, что я от этого
выиграю. А теперь еще эта статья в «Фигаро» (после
8 Г. Флобер, т. 2
225
которой мне без конца пишут, прося разъяснений, как,
например, вчера г-жа Ашиль, и надо же отвечать — пред-
ставляешь себе эту пытку?) может рассорить меня с г-жой
Адан. Тургенев написал мне из Берлина, просит «простить
его», он не понимает, откуда идут все эти слухи, в которых
кое-что правда, а кое-что и вранье.
Меня, признаюсь, они заставили плакать кровавыми
слезами. Объявлять всем о моей нищете! И эти людишки
жалеют меня, пишут о моей «доброте»! Как это жестоко!
До чего же это жестоко! Я не заслужил всего этого! Да
будет проклят день, когда мне пришла роковая мысль
поставить свое имя на обложке книги. Если бы не моя мать
и не Буйе, никогда бы я ничего не напечатал! 5 Как я
теперь жалею об этом! Я требую, чтобы обо мне забыли,
чтобы меня оставили в покое, чтобы никто никогда не
упоминал больше моего имени! Я сам себе становлюсь не-
навистен! Когда же я наконец подохну, чтобы мною больше
не занимались? Ты хотела, чтобы я написал правду, доро-
гая моя девочка, ну вот, получай ее. Сердце мое разрыва-
ется от ярости, под бременем всех этих унижений я
изнемогаю.
...И вдобавок еще «Фигаро» в интересах своей полемики
понадобилось втаптывать меня в грязь. В конце концов,
поделом мне! Я был трусом. Я поступил вопреки своим
принципам (ибо они есть у меня) и вот — наказан. Нечего
и жаловаться. Но я страдаю, да, жестоко страдаю. Без
какой-либо рисовки! Потеряно чувство собственного досто-
инства. Я чувствую себя оскверненным. О, эти Другие! Эти
вечные Другие! И ведь все это ради того, чтобы не оказаться
в их глазах упрямцем, «гордецом»! из боязни, чтобы меня
не заподозрили в апозе».
845.	МОРИСУ МОНТЕГЮ. КРУАССЕ, 25 ФЕВРАЛЯ 1879.
«Леди Темпест» чрезвычайно мне нравится, она согре-
вает мое старое сердце романтика Есть в ней нечто
шекспировское (или, лучше сказать, навеянное Шекспи-
ром). Словно плаваешь среди моря поэзии. Вы доставили
мне радость; благодарю вас за это.
Сдается мне (насколько способен судить об этом скром-
ный прозаик), у вас уже большой опыт в части писания
стихов. Я заметил множество просто превосходных сти-
хов — ровных, простых, упругих и звучных; стихов, тесно
слитых с самой сутью выраженной мысли. Браво!
226
Однако, если вьг стремитесь к успеху, вам придется
писать вещи менее возвышенные — к чему, впрочем, я во-
все вас не призываю. Но, может быть, все же и будет возмож-
ность применить ваш поэтический дар (несомненно значи-
тельный) к сюжетам, более отвечающим вкусам vulgum
pecus *.
Вы уже обладаете достаточным мастерством, чтобы
иметь возможность делать то, что вам нравится. Еще раз
вас поздравляю.
846.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 26 ФЕВРАЛЯ 1879.
Про библиотеку Мазарини я уже и думать забыл, словно
и речи об этом не было. Мне жаль, что ты просила г-жу
Шарпантье пойти к Гамбетте. Здесь ты переусердствовала.
Это было лишнее — в общем, с этим делом кончено — кон-
че-но! Но это нам урок на будущее. С точки зрения разума
мне следовало бы пожалеть об этом месте; но нервы г-на
Гюстава говорят другое. Так-то вот.
Я такой же, как ты, мне нужно одно — спокойствие
(его-то я и домогаюсь). Поэтому, пока до меня извне ничего
не доходит, я чувствую себя превосходно (буквально так!).
Вид реки и кудахтанье кур служат мне прекрасным развле-
чением. Никогда еще так мало не привлекал меня Париж;
я даже вспоминаю о нем редко. К тому же раньше чем через
два месяца я все равно не в состоянии буду подняться по
парижской лестнице 1. Так что все к лучшему. Очень мне
хочется снова начать писать, но, откровенно говоря, боюсь,
что не смогу, и из страха все отдаляю эту минуту. Слишком
много было волнений, да и сейчас их достаточно, и голова
у меня не свободна, я чувствую это. Нечего сказать,
хорошенький результат! А в конечном итоге, какую кому
я принес пользу?
847.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 27 ФЕВРАЛЯ 1879.
Натуралисты от вас отступились 1, это меня не удивля-
ет. Oderunt poetas **.
Кстати, о натуралистах, что прикажете мне делать
с вашим другом Гюисмансом? Такой ли он человек, чтобы
* низменной толпы (лат.).
** Поэтов ненавидят (лат.) 2.
8*
227
можно было честно высказать ему свою точку зрения? Его
«Сестры Ватар» 3 не вызвали у меня чрезмерного восторга.
Он производит впечатление неплохого малого, и потому не
хотелось бы его обидеть. Ну, а все-таки?..
848.	Ж.-К. ГЮИСМАНСУ. КРУАССЕ, ФЕВРАЛЬ - МАРТ 1879.
Теперь, творец, давай с тобою объяснимся ’.
Не относись я к вам дружески (то есть с уважением)
и покажись мне ваша книга незначительной 2, я мог бы
отделаться ничего не значащим комплиментом и на этом
поставить точку. Но я нахожу, что она весьма талантлива,
что произведение это исключительное и очень сильное.
Посему свое мнение выскажу вам со всей откровенностью.
Ваша дарственная надпись, в которой вы меня хвалите
за «Воспитание чувств», позволила мне понять и ваш
замысел, и основной недостаток вашего романа — при пер-
вом чтении я не отдавал себе в нем отчета. «Сестрам
Ватар», как и «Воспитанию чувств», недостает смещения
перспективы! В нем нет нарастания. Читатель, дойдя до
конца книги, сохраняет то самое впечатление, которое
создалось у него вначале. Искусство не есть действитель-
ность. Волей-неволей мы вынуждены выбирать среди тех
элементов, которые она нам предоставляет. Лишь к одному
этому, вопреки утверждению Школы 3, должно стремиться
в искусстве, а отсюда следует, что нужно тщательно отби-
рать. Описания ваши превосходны, характеры достоверны.
То и дело говоришь себе: «Да, это так»,— и веришь в ваш
искусно преподнесенный вымысел. Более всего поразила
меня у вас психология; в анализе душевных движений вы
подлинный мастер. Разверните же в полной мере в следую-
щей своей книге этот прирожденный ваш дар, столь
неотъемлемо вам присущий.
В основе своей, по самой своей лепке, стиль ваш крепок
и прочен. Так вот, я нахожу, что вы напрасно умаляете
себя, не доверяясь ему. Зачем вам понадобилось усиливать
го всякими энергическими и зачастую грубыми выраже-
ниями? Зачем пользоваться языком своих персонажей там,
где говорите вы сами? Заметьте, что этим вы лишь ослабля-
ете впечатление от речи этих персонажей. В том, что я не
понимаю какого-нибудь оборота в устах парижского обо-
рванца, нет ничего дурного. Если оборот этот вы сочли
типичным, необходимым, я снимаю перед вами шляпу
и сетую лишь на собственное невежество. Но когда писа-
228
толь уже от себя употребляет кучу слов, которых нет ни
в одном словаре, тут я имею право возмутиться им. Ибо вы
обижаете меня, вы портите мне все удовольствие.
...Вот случайно, перечитывая вас, я попадаю на страни-
цы... написанные таким же высоким стилем. Неужто это
писал тот самый человек, который нагромоздил только что
столько никому не нужного арго?
Определенный эстетический принцип угадывается в ни-
жеследующей мысли: «...печально увядающие в вазе лев-
кои казались ему интереснее, чем розы, озаренные солн-
цем» .
А почему, собственно? Ни левкои, ни розы сами по себе
не интересны, интересен только способ их изображения.
Ганг нисколько не поэтичнее Бьевры, но и в Бьевре не
больше поэзии, чем в Ганге. Берегитесь, не впасть бы нам
снова, как в пору классической трагедии, в аристократизм
сюжетов и смешное жеманничание в выборе слов. Вуль-
гарные выражения, того и гляди, станут считаться украше-
нием стиля, подобно тому как в прежние времена его
облагораживали с помощью выражений изысканных. Рито-
рика вывернута наизнанку, но все равно это риторика 4.
Мне досадно видеть, что такой своеобразный писатель, как
вы, уродует свое произведение, поддаваясь этому ребяче-
ству. Будьте же вы более гордым, черт побери, и не дове-
ряйтесь готовым рецептам.
Засим мне остается лишь выразить восхищение за-
мыслом вашей книги и выполнением его. Никакого шабло-
на, написано все это сильно, а временами и глубоко.
Папаша Ватар — просто находка. Не говорю уже об
обеих сестрах, столь непохожих по характеру (причем
контраст их дан отнюдь не резко). В развязке есть нечто
величественное.
Вот и все, что я считал нужным высказать вам, дорогой
ДРУГ.
Откровенность моя доказывает, как высоко я вас став-
лю 5.
849.	АНАТОЛЮ ФРАНСУ. КРУАССЕ, 7 МАРТА 1879.
От всей души благодарю вас за присланный вами томик
и за то удовольствие, которое он мне доставил Давно уже
не читал я ничего, что было бы до такой степени безуко-
ризненным. Первый ваш рассказ превосходен, что до
второго, то я беру на себя смелость назвать его шедевром.
229
Единственный упрек, который я могу предъявить
«Иокасте», это некоторая неясность переживаний героини.
Не очень понимаешь, из-за чего, собственно, у нее такие
угрызения совести? Мне кажется — за неимением иного
толкования,— что в основе их должно было бы лежать
более грубое объяснение. Но сколько прелестных подробно-
стей! А все вместе — очень сильно.
Что касается «Тощего кота» — я наслаждался от пер-
вой до последней строчки, просто им упивался. Всех ваших
старичков так и видишь. Телемак (поистине это — на-
ходка!) хоть и очень выделен, но отнюдь не заслоняет
остальных. А стиль какой чудесный — так просто, сво-
бодно, без всякой рисовки! Настоящая литература — этим
все сказано.
850.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. 9 МАРТА 1879.
Поскольку вы утверждаете, что никто об этой пенсии
знать не будет, я покоряюсь, ибо вынужден покориться
И однако вы все же пишете: «Ни одна газета не сможет
ничего возразить, настолько это кажется всем естествен-
ным». И тут же рядом: «Думаю, это не будет предано
гласности». Значит, вы не очень в этом уверены? Как согла-
совать между собой эти два утверждения?
Но, с другой стороны, вы несколько раз повторяете, что
это останется в тайне.
Словом, если я могу быть уверен, твердо уверен, что об
этом, кроме министерства и меня, никто не будет знать,
я с благодарностью соглашаюсь — при том условии (его
я ставлю себе сам), что это помощь временная, что я беру
это в долг.
Вот как я себе это представляю: когда пенсия будет уже
назначена, я дождусь возвращения брата из Ниццы и по-
прошу у него сумму, равную этой пенсии. Он, его дочь
и внук, который скоро станет совершеннолетним,— имеют
около ста тысяч франков дохода. Смогут же они выделить
мне из них пять! И тогда я немедленно отправляюсь к ми-
нистру и отказываюсь от пенсии. Если же нет, придется ее
принимать до того дня, когда я буду в состоянии вернуть
либо всю сумму, либо ренту. Как-нибудь устроюсь, взяв-
шись за дело заблаговременно. Ибо вы не представляете
себе, чего мне это стоит — дойти до такого положения.
Завтра будет продана лесопильня Комманвиля, 24-го
сего месяца — его земли. Эти две процедуры будут мучи-
230
тельны! Не знаю просто, как мы с бедной моей племянни-
цей еще живы, до того мы истерзаны... О буржуа!
Итак, еще раз: во-первых, никакого звания. Во-вторых,
никакой гласности. Полнейшая тайна. И тогда мне оста-
нется только благодарить. Иначе — я отказываюсь. Цели-
ком доверяюсь в этом деле вам. Только, умоляю, не взду-
майте из дружеских чувств меня обманывать! Прав я или
не прав, но для меня речь идет о моей чести, единственном
моем достоянии. Будьте же ее защитником.
Когда я говорю: тайна, я имею в виду, что даже самые
мои близкие (включая сюда и Комманвилей) ничего об
этом не знают. Я оставляю за собой право поделиться ею
с теми, с кем сочту нужным.
Не благодарю вас, дорогой мой сын, это значило бы
обидеть вас. Но я очень нежно вас обнимаю.
851.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 14 МАРТА 1879.
Последние дни я прочел две присланные мне книги —
«Сестры Ватар» Гюисманса, ученика Золя,— ее я нахожу
отвратительной, и «Тощий кот» Анатоля Франса — вот это
очаровательно!
852.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 14 МАРТА 1879.
Есть все основания считать, что мне предложат пенсию,
и я на нее соглашусь, хотя это до глубины души унижает
меня (поэтому я и хочу, чтобы все это сохранялось в стро-
жайшей тайне). Будем надеяться, что об этом не пронюхает
пресса! Мне совестно принимать эту пенсию (совершенно
мною не заслуженную, что бы там ни говорили). То, что
я не сумел соблюсти свои интересы, еще не причина, чтобы
родина меня содержала! Дабы не мучиться угрызениями
совести и жить в мире с самим собой, я придумал один
план, о котором тебе расскажу, и ты одобришь его, я в этом
уверен, ибо ты — порядочный человек, а это более редкое
явление, чем порядочная женщина. Дорогое дитя мое!
Бедная ты моя девочка.
Если это мне удастся, на что я надеюсь, я смогу уже
спокойно ждать смерти.
...В общем, лучше вести самое скудное, одинокое,
печальное существование, чем быть вынужденным думать
о деньгах. Я от всего готов отказаться, только бы был у ме-
ня покой, только бы я мог сохранить свободу мысли.
231
Будем надеяться на твои художнические успехи. А ты
представь себе только, какой радостью это будет для меня,
для нас, если в Салоне на тебя обратят внимание Живо-
пись нынче в цене, ты сможешь заработать много денег. Но
лучший способ их зарабатывать — это творить, не думая
о том, что ты зарабатываешь. Материальный успех должен
быть результатом, отнюдь не целью. Иначе теряешь голову,
и даже практический здравый смысл. Давай-ка будем
хорошо делать то, что делаем, а там будь что будет. Ага!
У меня, как видишь, тоже есть принципы. Их даже больше,
чем это нужно мне для счастья.
853.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, КОНЕЦ МАРТА 1879.
Вы не поняли, почему я возмущаюсь; меня удивляют
не те люди, которые ищут объяснения непонятного, а те,
кто воображает, будто нашел это объяснение, те. кто
запросто вытаскивает из кармана ответ на вопрос о бытии
(или небытии) божьем. Да, да, догматизм любой масти
выводит меня из себя. Короче говоря, и материализм и
спиритуализм кажутся мне проявлением наглой само-
надеянности.
Прочитав за последнее время немало католических
авторов, я взялся за философию Лефевра1 («последнее
слово науки»); всех их надобно побросать в одно и то же
отхожее место. Таково мое мнение. Все они невежды,
шарлатаны, идиоты, которые всегда видят лишь одну
какую-нибудь сторону целого; и я перечитал (в третий раз
в моей жизни) всего Спинозу. Этот «атеист», был, по-
моему, самым верующим человеком из всех, ибо признавал
одного только бога. Но попробуйте растолкуйте это господам
церковникам и ученикам Кузена 2.
854.	ЖЮЛИ ДОДЕ. 7 АПРЕЛЯ 1879.
Не могу даже выразить, какое удовольствие доставили
мне «Детские годы одной парижанки» *. Не будь столь
затасканным слово «очаровательно», я употребил бы здесь
именно его. Не мудря, не сгущая красок, не претендуя на
идеальность или на натурализм, вы заставляете читателя
почувствовать то, что чувствовали сами. Когда я читал
вашу книгу, мне минутами казалось, что это я был той
маленькой девочкой, которая играла в саду Тюильри,
232
ходила по улице Риволи и жила в славном старинном доме
с ампирными украшениями и глубокими шкафами.
Для того, кто любит литературу как таковую, читать
подобные вещи истинное наслаждение. Стиль у вас по
самой природе своей очень благородный, тонкий, в нем
столько незаметного, неброского артистизма. А ведь это как
раз самое трудное!
Среди ваших «отдельных мыслей» я нашел некоторые,
показавшиеся мне поразительно правдивыми и изящными,
например, там, где говорится о фонтанах.
Из стихов мне больше всего понравились «Моему сыну»
и «В детской». А то, что написано обо мне в «Литературных
этюдах», вновь приятно пощекотало мое самолюбие.
855.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 9 АПРЕЛЯ 1879.
Наши письма разминулись \ дорогой мой старик. В
Париже я не смогу быть раньше чем через месяц-полтора.
Ждать до того времени нашего свидания слишком уж
долго.
Сообщите же мне скорей, когда я буду иметь счастье
обнять моего дорогого Тургенева, потому что Золя и Шар-
пантье я хочу пригласить к себе уже после того, как вы у
меня побываете.
Устройте свои дела так, чтобы, во-первых, побыть неко-
торое время под моим кровом,— ведь нам о стольком нужно
поговорить! — и, во-вторых, я должен прочитать вам три
главы 2.
856.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, 16 АПРЕЛЯ 1879.
Вы правы! Произведения, подобные «Рюи Блазу»,
освежают нам кровь! 1 Это вытаскивает нас из всей той
литературной мерзости, что нас окружает; прекрасно толь-
ко то, что истинно прекрасно, что там ни говори.
Я нахожу, что вы несколько суровы по отношению
к Ренану, ибо речь его — превосходное литературное про-
изведение, хотя он, по-моему, немного и перехвалил Акаде-
мию 2.
Я не разделяю ваших сожалений по поводу смерти
Вильмессана 3. Вот уж нет! Нисколько! Люди, подобные
ему, наделали много зла и были сущим наказанием божьим.
Не следует относиться снисходительно к преуспевающим
негодяям. Вильмессан, Жирарден, Бюлоз, Марк-Фурнье
233
и еще двое-трое им подобных — вот люди, которые более
всего способствовали общему опошлению и доводили до
отчаяния художников. Что касается «Фигаро» и всех, кто
в большей или меньшей степени с ней связан, то я ненави-
жу ее всем сердцем. Ее создатель окочурился. Тем лучше!
857.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 16 АПРЕЛЯ 1879.
Чтение «Неизданной переписки» Берлиоза 1 вдохнуло
в меня бодрость! Прочти ее, прошу тебя. Вот человек!
И подлинный художник! Какая ненависть ко всему посред-
ственному! Какие гневные речи против гнусного буржуа!
Какое презрение ко всякому «что скажут люди»! Это на
тридцать шесть тысяч голов выше писем Бальзака! 2 Я те-
перь не удивляюсь, что мы относились друг к другу с такой
симпатией 3. Почему я не знал его ближе? Я бы боготворил
его! А чувствуешь ли ты, с каким великолепием хоронят
Вильмессана? Бальзамируют, словно фараона, заупокой-
ную мессу служит епископ, железнодорожный вокзал
напоминает освещенный катафалк, «прибытие праха» в
Париж, а завтра какие будут похороны! ...И все это ради
одной из самых грязных каналий нашей эпохи! Но ведь он
«пользовался такой огромной популярностью»! Снимем же
шляпы.
858.	ЭДМОНУ ДЕ ГОНКУРУ. КРУАССЕ, 24 АПРЕЛЯ 1879.
Шарпантье прислал мне два последних номера «Ви
модерн», по-моему, это еще глупее, чем «Ви паризьен»
Погоня за «шикарным» погубит дом Шарпантье. Попомни-
те мое пророчество.
А политический манифест Золя, в котором он угрожает
гибелью республике, если та не поднимет знамени реа-
лизма, ах да, простите, натурализма! 2 Вот потеха! Вот ведь
потеха!
В изящном листке вашего издателя я прочитал отрывок
из вашего романа 3, который меня распалил. Не совершите
ли вы подвиг Курция 4, приехав в Круассе после того, как
он (я разумею роман) выйдет в свет (а можно и раньше)?
Завтра жду сюда Тургенева. Золя и Шарпантье также
обещали быть у меня в воскресенье к завтраку.
...Мы с вами ископаемые, дорогой мой друг, мы останки
ушедшего мира. Мы уже ни черта не смыслим в движении.
234
859. ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, КОНЕЦ АПРЕЛЯ 1879.
Спасибо вам за письмо. Оно доставило мне удовольствие
во всех отношениях. Но, бедняжка вы мой, как мне жаль,
что у вас не остается времени для работы! 1 Словно для
народного образования один хороший стих не полезнее
в сто тысяч раз, чем вся та чепуха, которой вы занимаетесь!
Но простые истины трудно вколачиваются в головы.
Да, брошюру Золя я прочитал 2. Поразительно! Вот ког-
да он даст мне определение натурализма, я, быть может,
стану натуралистом. А пока что — «моя не понимай».
860.	ЛЕОНИ БРЕНН. КРУАССЕ, 25 АПРЕЛЯ 1879.
А я, несмотря ни на что, снова принялся писать. Как ни
жалок вымысел, он все же большего стоит, чем гнусная
действительность. В поисках выражений забываешь о печа-
лях жизни, а жизнь себе понемногу уходит и уходит. Ну
и пусть!
Впрочем, похороны Вильмессана внесли в нее некото-
рое оживление. Читали подробности? До чего же все было
благолепно! Аланзье (мой Аланзье) 1 и Лашо следовали за
гробом — просто сногсшибательно! Да, чуть не забыл Ос-
мана, представлявшего город Париж 2. Вообразите себе
диалог в раю между Вильмессаном и предвечным отцом —
сюжет, достойный Данте!
И как подумаю, что на похоронах Генриха Гейне было
девять человек, мне горько становится. О публика! О бур-
жуа! О негодяи! Ах, презренные!
Ваш Поликарп нисколечко не стал спокойнее, напро-
тив! Но если хотите познакомиться с еще большим Поли-
карпом, чем я, прочитайте «Неизданную переписку» Бер-
лиоза! 3
861.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 27 АПРЕЛЯ 1879.
Нет, бранить я вас не стану, но если бы вы только знали,
до какого нервного состояния вы доводите меня, у вас были
бы угрызения совести *. Не стану передавать всех прокля-
тий моей кухарки по вашему адресу.
Ваши объяснения кажутся мне смехотворными, доро-
гой друг. Я, например, полагаю, что юный Виардо прекрас-
но мог бы играть на скрипке без вас и ваше присутствие
не так уж ему необходимо.
23.3
Откровенно говоря, вы ведете себя со мной не наилуч-
шим образом, если учесть чувства, которые я питаю к вам,
а это не так уж мало. Вы в течение долгих месяцев обе-
щаете приехать и никогда не держите слова! А затем,
только вы появились и, кажется, вот, вы уже тут, как тот-
час же снова уезжаете. Нет! Нет! Это нехорошо!
Мне неизвестно, что там было у вас решено на сардана-
паловом пиру у Золя 2. Но, дорогой мой, у меня прислуги
всего один человек, и это — женщина, и она не в состоянии
приготовить и подать завтрак на шесть персон. Мне прихо-
дится принимать своих друзей по очереди, а не всех вместе.
И потом, как же так? Неужто вы, дорогой мой старик,
не поняли, что вся моя радость от свидания с вами была
бы испорчена, если вы приехали бы вместе с другими.
Нельзя же обнажать душу на людях, черт вас возьми!
Впрочем, вы ведь любитель публичных увеселений, у вас,
как видно, все пороки.
Словом, поступайте, как знаете. Приезжайте, когда
освободитесь от всех своих обязательств, и перестаньте бу-
доражить меня, внушая радостные надежды, которые потом
не сбываются.
862.	ЭДМОНУ ДЕ ГОНКУРУ. 1 МАЯ 1879.
Я в восторге от вашей книжицы *.
На первых ее страницах я еще придирался к некоторым
мелочам... а потом до того увлекся, что послал все это к чер-
ту. В некоторых местах я чуть не плакал, и в ту ночь под
этим впечатлением мне приснился страшный сон (букваль-
но так!).
То, что Нелло не умирает,— превосходно с литера-
турной точки зрения именно потому, что уже ожидаешь его
смерти.
Читая, я заново переживал собственные ощущения —
перелом, боль в пятке, страх перед костылями. В общем,
дорогой друг, ваших двух братьев не то что любишь, их
просто обожаешь. Никто, думаю, лучше меня не понимает
всей подоплеки этой книги. Сделана она крепко, стреми-
тельно, живописно, очень артистично и, слава богу, без
всяких художественных штук. Персонажей ваших ясно
видишь — дядюшку Бескапе, его жену, собаку и др. Тало-
ше меня просто взбудоражила. Хорошая фигура — Том-
кине. Словом, никаких грубых подробностей, а все
вместе — здорово сочно.
236
Но вот предисловия я не одобряю по самой его сути.
Зачем вам понадобилось обращаться непосредственно к
публике? 2 Недостойна она вашей откровенности. «Скры-
вай свою жизнь», — говорит Эпиктет 3.
863.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 7 МАЯ 1879.
Спасибо, что вы сообщили мне о том, что происходит.
Намерения министра 1 вызывают у меня чувство без-
мерной благодарности. Дело даже не в самом их существе,
а в той деликатности, с которою он за это берется. Чем
только я заслужил это?
И все же какое-то непреодолимое отвращение оста-
навливает меня. Из всего, чем я владел, у меня сохранилось
только одно — моя гордость. Не надо отнимать ее у меня!
Я не смог бы больше писать.
Пенсия, замаскированная названием «награждение за
заслуги», была бы мне невыносимо тяжела. «Почетное
звание», которым бы она сопровождалась, слишком пахло
бы жалостью. Заметьте, что об этом напечатают в «Оффись-
ель»! 2 И тогда я снова попадаю в руки господ газетчиков.
Решение это начнут обсуждать, подвергать критике, и ваш
друг окажется выставленным на поругание.
Если бы все это — и звание и пенсия — могли бы
оставаться в тайне, я бы еще согласился — как на вре-
менную меру, с тем (я могу даже обещать им это), что
откажусь от пенсии, если судьба моя переменится к лучше-
му, а это ведь вполне может случиться, и даже в любую
минуту, в случае смерти старой тетки Каролины — тогда
Комманвили вернули бы мне все, что я из-за них потерял.
...Раз уж министр так полон доброй воли, нельзя ли
попросить его, чтобы мне было предоставлено первое осво-
бодившееся хорошее место в какой-нибудь библиотеке?
Под хорошим местом я разумею что-нибудь вроде тех,
о которых вы говорили мне на днях... тысяч так на пять или
шесть, и чтобы было немного работы. Для меня это было бы
куда пристойнее, чем то благодеяние, которое мне предла-
гают.
В общем, дорогой мой, если мое имя будет фигурировать
в «Оффисьель», это будет означать — какими бы ни при-
крываться словами,— что мне подали милостыню. Умолите
этих господ не делать этого. Это значит объявить меня
недееспособным, и тогда я сразу же и в самом деле стал бы
им. Мы договорились, да?
237
864.	ЭДМОНУ ЛАПОРТУ. КРУАССЕ, 8 МАЯ 1879.
И у меня тоже все не ладится. Меня душит тоска. Меня
угнетает моя книга. Временами такие головные боли, что
начинает казаться: еще немного, и я сдохну; и затем —
приступы слез. Словом, я дошел до предела.
Тургенев приезжал в воскресенье и уехал во вторник
утром. По-видимому, ему очень понравилось то, что я ему
прочитал.
865.	ПРИНЦЕССЕ МАТИЛЬДЕ. КРУАССЕ, И МАЯ 1879.
Роман Гонкура 1 мне понравился. Вначале меня возму-
тили некоторое манерничание и отдельные небрежности
стиля. Затем я увлекся и в итоге нахожу, что книга весьма
талантлива. Это искреннее мое мнение.
...Был у меня на днях Тургенев. Он показался мне очень
удрученным тем, что делается в его стране 2. Наша еще не
докатилась до такого состояния.
866.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 26 МАЯ 1879.
На будущей неделе мы непременно — разве что небо
опрокинется на землю — с вами увидимся. Как только
приеду в Париж, тотчас предупрежу вас запиской.
Кончаю Магию Бувара и Пекюше ’, и сил у меня больше
нет.
867.	ФРЕДЕРИКУ БОДРИ. КРУАССЕ, КОНЕЦ МАЯ 1879.
Я наконец уступил уговорам небольшой группы моих
друзей, которые, желая мне добра, хотят, чтобы я стал
вашим помощником.
Вы и сами выражали мне это желание в феврале.
До сих пор этому препятствовала моя «непреклонная
гордыня». Но, дорогой мой, я оказался в таком положении,
что, того и гляди, сдохну с голоду или вроде этого. Поэтому
я соглашаюсь на вышеупомянутую должность: три тысячи
в год и обещание, что никаких обязанностей у меня не
будет ’. Ибо вы сами понимаете, если я вынужден буду
жить в Париже, то окажусь еще более нищим, чем до этого.
А теперь — уговор (но это между нами): если я для
238
чего-либо буду вам нужен, то, разумеется, я в полнОхМ ва-
шем распоряжении как теперь, так и в дальнейшем, уповая
при этом на милостивое отношение ко мне моего началь-
ника.
868.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. ПАРИЖ, 13 ИЮНЯ 1879.
Знаете, что больше всего изводило меня прошедшей зи-
мой? Соболезнования по поводу моей сломанной ноги, и вот
теперь здесь, в Париже, все опять началось сызнова. «Как,
должно быть, вы страдали!» — «Да нисколько». Тут люди
удивляются и начинают говорить о другом. Да, мой пере-
лом просто осточертел мне, совсем как «Бовари», разго-
воры о которой я уже слышать не могу; я в ярость прихожу
от одного этого имени. Словно я никогда не писал ничего
другого!
...Первые дни моего пребывания в Париже я до смерти
скучал. Затем с удовольствием повидался с друзьями. Вся-
кое передвижение, всякое изменение привычной обстанов-
ки стало мне теперь тягостно. Признак старости. Только
сердце не стареет, может быть, даже наоборот; но литера-
тура дается мне все труднее. Нужно было быть безумцем,
чтобы взяться за книгу, подобную той, которую я пишу.
Каждый день все послеобеденное время я провожу в
Национальной библиотеке, где читаю совершенно идиот-
ские вещи, теперь это — сплошь апологеты христианства.
Все это до того глупо, что может обратить в безбожие самые
благочестивые души. О, уж как берутся они доказывать бы-
тие божье, вот тут-то и начинается глупость.
Знаком ли вам Шопенгауэр? Читаю две его книги *.
Идеалист и пессимист, а вернее сказать, буддист. Это мне
подходит.
Автобиография Валлеса «Жак Вентра» написана та-
лантливо 2. Вот бедняга! Его ожесточение понятно. И все
же он — скверный тип, и я предпочитаю «Переписку Бер-
лиоза» 3.
869.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 19 ИЮНЯ 1879.
Нынче утром я закончил первую часть моей главы,
а вечером берусь за подготовку философии *. У господина
Гюстава своеобразная манера отдыхать в Париже.
...А знаешь, что меня теперь преследует? Страстное
желание описать битву при Фермопилах. Опять на меня это
нашло.
239
870.	ЛЕОНУ КЛАДЕЛЮ. КРУАССЕ, 26 ИЮНЯ 1879.
Я очень запоздал с ответом. Но вот мое оправдание:
я получил ваших «Простаков» 1 в начале этого месяца,
который почти целиком провел в Париже и совсем изнемог
от дел и суеты. Я надеялся, что вы как-нибудь случайно
узнаете, что я там, и уповал на встречу.
Я хотел высказать вам, какое удовольствие доставила
мне ваша книга.
«Тити Фоиссак» — подлинно художественное творе-
ние. Оно тщательно отделано, отчеканено, глубоко обдума-
но. Наблюдательность ваша не убивает поэзию. Наоборот,
она еще подчеркивает ее. Похороны вашего Простака — это
великолепно. Я знавал таких стариков. Я не знаю ничего
более своеобразного, чем ваш дуэт.
Возражение, которое напрашивалось у всех — в том
числе и у меня,— что Бодлер был на самом деле другим,
само собой снимается, поскольку вы его имя не называете.
Эта новелла — философский этюд, подобного которому я
никогда не встречал. Ваш главный герой сразу же захваты-
вает — с такой силой и так выпукло он обрисован. «Седая
матушка» понравилась мне меньше, она кажется мне не
столь уж новой. Кое-где я мог бы упрекнуть вас в некото-
ром злоупотреблении архаическими выражениями. Но
вы — настоящий писатель, друг мой! Подлинный худож-
ник!
871.	ЭМИЛЮ ЗОЛЯ. КРУАССЕ, 4 ИЮЛЯ 1879.
Предисловие к вашему «Что я ненавижу» привело меня
в восторг, дорогой мой Золя ’. Вот, собственно, все, что хо-
чется вам сказать. Я его прежде не читал, а теперь просто
покорен! Браво! Вот так и надо разговаривать.
Что касается отдельных статей, то я согласен с вами в
отношении аббата Ламенне, Прудона и истеричного като-
лика 2. В «Египте три тысячи лет назад» я обнаружил не-
сколько вольностей, и кое-что, по-моему, не совсем точно.
Мне кажется, вы слишком снисходительны к Эркману-
Шатриану 3. Что до Мане, я ровно ничего не понимаю в его
живописи, а потому воздерживаюсь от суждений 4.
И продолжаю настаивать, что вы чистой воды роман-
тик 5. Скажу даже, что именно потому восхищаюсь вами
и люблю вас.
...Я прекращаю всякое чтение и теперь не открою боль-
ше ни одной книги, пока мой роман не будет кончен.
240
872. Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 15 ИЮЛЯ 1879.
Работаю я как одержимый. Забросил все книги и теперь
пишу, то есть без устали брызгаю чернилами. Теперь я до-
шел до самой трудной (а может статься, и самой значитель-
ной) части моего адова фолианта — до Метафизики! Заста-
вить смеяться, излагая теорию врожденных идей 1,— ниче-
го себе задачка? Словом, надеюсь, что к началу сентября
уже останется всего две главы! Но до полного завершения
еще далеко. Вот уж тогда-то — можете мне поверить! —
я почувствую себя ублаготворенным и скажу: уф! Поисти-
не только безумец мог взяться за такой труд. Но мы ничего
не совершили бы в этом мире, когда бы не ведомы были
ложными идеями. Это замечание Фонтенеля, которое я на-
2
хожу отнюдь не глупым .
873.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 9 АВГУСТА 1879.
Наконец-то я хоть что-то узнал о вас, дорогой мой ста-
рик. Так вам, значит, здорово скверно? 1 И все-таки лучше
уж дерьмовое состояние души, нежели подагрические боли
в теле.
Не связаны ли нравственные ваши страдания с акаде-
мической шапочкой 2 или с тем, что не представляется слу-
чай обмануть мои ожидания? А я жду теперь, как станете
вы оправдываться за последнее свое вероломство — ведь
вы должны были у меня обедать в некую субботу в июне ме-
сяце, и вот с тех пор от вас ни слуху ни духу.
А меня «Бувар и Пекюше» измучили вконец. Остается
всего четыре страницы, и философская глава будет конче-
на. После этого возьмусь за предпоследнюю. Этими по-
следними главами буду занят до марта или апреля. А там
уже останется только второй том. Словом, и через год я все
еще буду впряжен в эту книгу. Нужно поистине обладать
даром аскетизма, чтобы добровольно взять на себя такую
муку. Мне кажется в иные дни, будто мне пустили кровь
одновременно из рук и ног, и она медленно вытекает из ме-
ня. и я сейчас вот-вот сдохну. А затем снова вскакиваю и
продолжаю, несмотря ни на что. Вот так.
Могу вас порадовать — на финансовом горизонте моей
жизни появился маленький просвет. Комманвилю удалось
вновь завести лесопилку. Вот он и снова в седле. Только бы
опять не постигла его неудача. Надеюсь, что нет. Дело ка-
жется мне верным.
241
874.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 29 АВГУСТА 1879.
Что ты скажешь о нашем Москвитянине, который
жаждет отправиться в глубь своей Скифии, чтобы оказать-
ся там в «тиши кабинета» (буквально так) ? 1 В Париже он,
видите ли, не может работать! Ему кажется, что в родном
краю он вновь обретет свой гений.
Они договорились с г-жой Адан, что я буду держать
корректуру одного его рассказа, предназначенного для
«Нувель ревю», журнала Жюльетты Ламбер, первый номер
которого должен появиться в сентябре 2.
875.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. ПАРИЖ, 29 АВГУСТА 1879.
Очень хочу поскорее прочитать вам Философию из
«Бувара и Пекюше». Недели через две, а то и раньше, быть
может, я извещу вас. Пишите мне сюда, в Париж.
876.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. ПАРИЖ, 3 СЕНТЯБРЯ 1879.
Каждый день сижу над корректурой «Воспитания
чувств» 1. Наладил дело с изданием «Полного собрания
стихов» Буйе 2 и вместе с Рейе занимаюсь оперой «Са-
лам бо» 3.
...Господин Гюстав провел послеобеденное время в ти-
ши кабинета, перечитывая три последние главы «Бувара
и Пекюше». И суждение его таково: это очень хорошо,
очень резко, очень сильно и ничуть не скучно. Вот мое
мнение!
877.	ЭДМОНУ ЛАПОРТУ. СЕН-ГРАСЬЕН ’, 16 СЕНТЯБРЯ 1879.
Тургенев, которому я прочитал свою философскую
главу, был от нее в восторге (я не преувеличиваю).
878.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. СЕН-ГРАСЬЕН,
17 СЕНТЯБРЯ 1879.
Москвитянин был от моей главы в полном восторге.
242
879. ЭДУАРДУ ГАШО. КРУАССЕ, 23 СЕНТЯБРЯ 1879.
Я со всей откровенностью должен сказать вам, что
напечатать где-нибудь ваше произведение мне кажется
делом трудным, если не вовсе невозможным Газеты
битком набиты рукописями, и вашу ни один издатель не
возьмет.
Вы обладаете богатым воображением, известным жи-
тейским опытом и несколько скороспелым знанием исто-
рии. Вы молоды. Вам нужно подольше поработать в одино-
честве, не ожидая себе награды и не думая о том, чтобы
печататься. Возьмите пример с меня. Мне было 37 лет,
когда я отдал в печать «Госпожу Бовари». Если вы станете
думать о том, как извлечь из ваших сочинений выгоду,—
вы погибли. Думать нужно только об Искусстве как
таковом и о совершенствовании собственного мастерства.
Все остальное вторично.
И не думайте, будто жизнь писателя, подобного мне,
«усеяна розами». Это глубочайшее заблуждение.
Повторяю снова: если вы в самом деле любите литерату-
ру, занимайтесь ею прежде всего для себя и — читайте
классиков. Вы слишком много читали современных книг —
отзвуки их слышатся в вашем произведении. Упражняй-
тесь в воспроизведении того, что пережили сами, в описа-
нии той среды, которая вам знакома.
Слова мои суровы, но я откровенен.
880.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 8 ОКТЯБРЯ 1879.
В своем письме вы мне пишете о «Воспитании чувств»,
а я как раз читаю корректуру оного (в издании Шарпантье,
которое выйдет через две недели).
Почему эта книга не имела успеха, которого я ожидал?
Робен, может быть, проник в истинную причину этого. Это
сущая правда: в ней, если говорить с точки зрения эсте-
тики, недостает смещения перспективы. Когда план слиш-
ком долго и тщательно выстраивают, он в результате исче-
зает. Во всяком произведении искусства должна быть некая
высшая точка, вершина, оно должно образовывать пира-
миду, или же должна быть ярко освещена какая-нибудь
одна точка всей картины. Так вот, в жизни все это не так.
Но Искусство — не Природа. Все равно! Никто, мне кажет-
ся, не пошел дальше меня в добросовестности. А что касает-
ся конца, я, признаться, до сих пор не могу забыть все те
нелепости, которые были по сему поводу высказаны.
243
...Читаю всякие глупые, а лучше сказать, оглупляющие
книги — религиозные брошюры монсеньора де Сегюра,
разглагольствования иезуита отца Юге, Багено де Пюшеса
и проч. ... 1 Как вам нравится в книге «О благочестии слу-
жанок» нижеследующее название главы: «О соблюдении
скромности во время сильной жары»? А совет служанкам
не наниматься к актерам, трактирщикам и продавцам не-
пристойных гравюр! Вот где самые цветочки, а эти глупцы
ополчаются против спиритуалиста Вольтера и христианина
Ренана. О, глупость! Беспросветная глупость!
...Автобиография папаши Мишле, напечатанная в
«Тан», показалась мне пошлой безвкусицей. Подозреваю,
что к ней изрядно приложила руку его супруга 2. К тому же
я люблю исповеди только сверхискренние. Чтобы господин
имярек вызвал у вас интерес, говоря о собственной особе,
нужно, чтобы особа эта была из ряда вон выходящей в хо-
рошем или дурном смысле. Сообщать публике подробности
о самом себе есть буржуазный соблазн, которому я всегда
противился.
Почему вы находите политику «такой уродливой»? Ко-
гда это она бывала красивой?
881.	АЛЬФОНСУ ДОДЕ. КРУАССЕ, 21 ОКТЯБРЯ 1879.
Ваш роман я получил в десять утра, а к половине пятого
уже его проглотил !.
Он не роняет чести других ваших вещей, отнюдь! Черт
меня подери, до чего же хорошо это скомпоновано! И как
последняя глава, великолепная сама по себе, превосходно
увязана с первой! Ваш Христиан — одна из лучших создан-
ных вами фигур (именно так! браво, старина). Поверьте
мне, он останется как тип!
Менее оригинальны в вашем романе Том Льюис и Шиф-
ра, хотя они и весьма занятны.
Совадон, старый герцог и принц Аксельский (с его
манерой говорить) привели меня в восторг.
Мне бы хотелось немного больше философской последо-
вательности в идеях Меро. Но это было бы уже в ущерб
пластической стороне образа.
Нигде еще, кажется, не проявляли вы большего остро-
умия. Там, где не хочешь, невольно улыбаешься.
И на каждом шагу — жемчужина! Картины, вмещаю-
щиеся в четырех строчках,— например, возвращение до-
мой пьяного, измятого Христиана и др.
244
Заседание в Академии — превосходно! А разговор меж-
ду королем и его супругой (глава X)! Где еще найдешь что-
либо столь патетическое? Здорово сделан этот диалог,
дорогой мой. Я хотел бы услышать его со сцены. Это и звуч-
но, и сильно, словом, истинно по-королевски! А иезуитская
реплика короля («Кроме того, имейте в виду» и далее) —
великолепная находка.
Сколько комизма в этом короле, распевающем свои
романсы в марсельской префектуре!
Будь вы здесь, вы бы увидели, что поля моего экземпля-
ра испещрены восклицательными знаками. Некоторые
погрешности стиля отмечены черточками. Их немного.
Впрочем, вы ведь знаете, что я педант.
В общем и целом, вы должны быть довольны и горды
этой книгой. Небо наделило вас редчайшим даром — обая-
нием. Его нельзя получить по своему хотению; я тому
пример.
882.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 21 ОКТЯБРЯ 1879.
Итак, договорились. Через две недели, считая с буду-
щей субботы, я увижу вашу милую рожицу. Сколько же
я вам должен всего порассказать!
...Только не говорите со мной о реализме, о натурализме
или об экспериментальности !. Я сыт этим по горло. Какие
все это пустые слова!
883.	ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ. КРУАССЕ, 21 ОКТЯБРЯ 1879.
Да, «Нана» я читал (8 выпусков) и нахожу, что это —
блестяще 1. Можете передать мое мнение автору и пожать
ему от меня руку.
884.	ЛЕОНИ БРЕНН. 21 ОКТЯБРЯ 1879.
Читали ли вы «Короли в изгнании»? 1 Что вы о них
думаете? А у меня впечатление сложное. Написано хорошо,
но это недостаточно крупно. Слишком отдает Большими
бульварами, парижской жизнью — впрочем, это-то и будет
способствовать его успеху — кратковременному! Но все
равно, этот малый здорово остроумен!
245
885. И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 8 НОЯБРЯ 1879.
Пришлите, а лучше привезите вашу корректуру, когда
вам будет угодно Только ничего не обещайте, не сообщай-
те заблаговременно о дне приезда, предупредите за сутки
и — приезжайте, вот все, о чем я вас прошу.
Бувар и Пекюше, кои имеют честь засвидетельствовать
вам свое почтение, ныне переживают взрыв богомольных
чувств2. Готовятся «вкусить тела господня». Думаю, эта
глава о Религии не вызовет у господ церковников особой ко
мне благосклонности. Я сыт по горло благочестивыми
книгами. В первый день нового года я, надеюсь, наконец-то
приступлю к последней главе, а после того, как она будет
закончена, мне еще останется работы на полгода.
Племянница моя через неделю покидает меня, и я до
весны остаюсь один. Сегодня вечером меня должен наве-
стить молодой Мопассан. Вот и все, мой дорогой.
«Нана» я читал в пяти или шести выпусках. Следова-
тельно, пока еще говорить о ней не могу. Но чем я упи-
вался, так это книгой Ренана 3. Что за сокровищница
эрудиции!
...Вы ничего не пишете мне о своей подагре. Значит, опа
уже не мучит вас? Тем лучше.
Я тоже чувствую себя временами очень старым, очень
усталым и измученным до последнего предела! Ну да ниче-
го! Продолжаю писать и не хотел бы подохнуть, прежде
чем не вылью еще несколько горшков дерьма на головы мне
подобных.
Только это и поддерживает во мне силы.
886. МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, 13 НОЯБРЯ 1879.
Бренное мое тело в последние годы, в особенности
прошлой зимой, подвергалось жесточайшим штурмам, так
что удивляюсь, как я до сих пор еще не сдох или не спятил.
Мне весьма щедро подносились горькие чаши, и я от этого
изрядно постарел как внутри, так и снаружи. Тем не менее
оружия я не сложил, другими словами, продолжал рабо-
тать, работать неистово. В итоге книга моя подвигается;
весной закончу (будем на это хотя бы надеяться) первый
том. На то, чтобы завершить второй, на три четверти уже
готовый, мне хватит полгода. А через год думаю издать этот
толстенный фолиант. Дабы ускорить дело, я остаюсь на всю
зиму здесь, в полнейшем одиночестве, в обществе моей
собаки и моей кухарки.
246
887. И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 19 НОЯБРЯ 1879.
Конечно, место, о котором вы пишете, не из лучших 1.
Я нахожу даже, что оно немножко странное. Однако кон-
тральто иной раз может показаться высоким — свидетель-
ством тому Альбони; и мне кажется, вы очень уж строги.
Заметьте, в порядке моего оправдания, что герой мой не му-
зыкант, а героиня — женщина заурядная. Все равно, этот
отрывок, между нами говоря, всегда мне не нравился. Ве-
роятно, когда я это писал, мне мешали разные противо-
речащие друг другу воспоминания.
Мне очень приятно то впечатление, которое производит
на вас «Воспитание чувств». Я отнюдь не чудовище често-
любия, и все же полагаю, что о книге этой судили неверно,
в особенности об ее конце 2. Этого я публике до сих пор не
могу простить.
Вот было бы славно — поскольку вы сообщаете о своем
намерении посетить меня в конце декабря,— если бы вы
приехали 12-го, в день моего рождения. Мы бы вместе от-
праздновали, или, вернее, оплакали сие событие — не столь
уж значительное.
Племянница моя в воскресенье уехала в Париж, и снова
началось мое одиночество. Теперь я уже на середине главы
о религии. Какой тяжкий труд эта книга, дорогой друг!
Жадно читаю историю вашего нигилиста, которая пе-
чатается в «Тан» 3. Возможно ли, боже правый, чтобы жи-
вые люди терпели такие страдания!
888.	ЛЕОНИ БРЕНН. КРУАССЕ, 19 НОЯБРЯ 1879.
Что это с вами такое случилось в последний раз, когда
мой ученик обедал у вашей милости? Он рассказал, будто
вы его резко отчитали по поводу одного рассказа 1, замысел
которого, с моей точки зрения, превосходен.
...Мне так, напротив, кажется, что Ги на верном пути.
Он прочитал мне стихи в своей манере, которые сделали бы
честь любому поэту 2.
К тому же, поскольку в его будущем рассказе высмеива-
ются наши с вами земляки, я его одобряю! Ненависть
к руанцам — начало воспитания хорошего вкуса. Пре-
скверные это люди, и притом завистливые — порок, кото-
рый я ненавижу. Если бог продлит мои дни, я напишу о них
психологический очерк, это будет забавно.
247
О себе вашему Поликарпу сообщить нечего. С прошлого
воскресенья живу здесь совсем один и с головой ушел
в свою главу о религии.
889.	МАРИ РЕНЬЕ. КРУАССЕ, 19 НОЯБРЯ 1879.
Да она же просто очаровательна, ваша волшебная сказ-
ка, и превосходна в отношении стиля Позволю себе одно
только замечание. Почему ваша Медуза, при ее добродете-
лях, спасается не собственными силами, а с помощью Сан-
Малиса?
...Но я просто не-го-дую по поводу ваших иллюстраций.
Что за рисунки! И что за дурацкие выдумки! Можно ли
грубее обходиться с литературой! Особенно фронтиспис —
с ума можно сойти. Портрет кокотки, долженствующей
изображать некое идеальное создание! Самое что ни на есть
штампованное, банальное, якобы призванное рождать в нас
мечту о неуловимом. Музей Гревен 2 на фоне небесной ла-
зури! Нет, клянусь честью, я лопну от злости! А эти япон-
ские складки внизу! При чем тут Япония? Но это ведь так
шикарно! Так шикарно! Шарпантье небось от этого так и
млеет!
890.	ЖЮЛЬЕТТЕ АДАН. КРУАССЕ, 25 НОЯБРЯ 1879.
Беру на себя смелость послать вам этой же почтой
стихотворную пьесу которую я нахожу весьма инте-
ресной и способной украсить ваш журнал.
Автор ее Ги де Мопассан служит в министерстве
народного образования. Я думаю, что его ожидает большое
литературное будущее,— это во-первых, а кроме того, я
нежно его люблю, потому что это племянник самого близко-
го из всех бывших у меня когда-либо друзей, на которого
к тому же он очень похож 2,— друга, умершего вот уже
скоро тридцать лет, и кому я посвятил своего «Святого
Антония». Одним словом, я был бы искренне вам признате-
лен, если бы вы напечатали его стихотворение. Означенный
молодой человек — автор небольшой одноактной пьес-
ки «В старые годы», которая прошлой зимой шла у Бал-
ланда и имела большой успех 3. Он известен в кругу пар-
насцев.
248
891.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. 25 НОЯБРЯ 1879.
Ваша «Венера» -- это превосходно. Мне решительно не
к чему придраться, если не считать двух грамматических
погрешностей, но и они спорные. Можете не волноваться
Это — хорошо.
892.	ПОЛЮ АЛЕКСИСУ. 8 ДЕКАБРЯ 1879.
Она очень мила, ваша пьеска Только почему всего
один акт, а не три? Я благодарен вам за нешаблонную
развязку. Она уже тем хороша, что выходит за рамки об-
щепринятой морали. А вот что публика это проглотила —
удивляюсь.
Но между нами, дорогой друг, я нахожу, что в своем
предисловии вы придаете непомерно большое значение
детородным органам. Ну какое имеет значение, что кто-
то..., а кто-то не... 2, господи боже мой! У классиков были
рогоносцы, это штука веселая. Романтики выдумали
адюльтер — то была вещь серьезная. Пора бы уже натура-
листам относиться к сему акту как к чему-то не имеющему
значения.
Дружеский привет Золя. Мне очень хочется прочесть
его книгу 3.
893.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 8 ДЕКАБРЯ 1879.
Итак, мы с вами условились, вы согласились, вы
поклялись — теперь попробуйте только не приехать, черт
побери! Это был бы дурной поступок. Итак, в следующую
пятницу 12-го сего месяца жду вас к обеду.
И постарайтесь уладить свои дела так, чтобы остаться
у меня до понедельника. Уж будьте столь любезны, по-
корнейше вас о том прошу. Нам ведь столько нужно
рассказать друг другу...
894.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 13 ДЕКАБРЯ 1879.
Ничего не читаю, никого не вижу, племянница моя
в Париже, я живу здесь всю зиму в обществе своей собаки
и своей кухарки.
Но сегодня здесь у меня великий Тургенев, приехал
попрощаться перед отъездом в Россию \
249
895.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 15 ДЕКАБРЯ 1879.
Обо мне ты, очевидно, знаешь от своего мужа, да
и Тургенев обещал быть у тебя сегодня.
Его отъезд в Россию очень огорчает меня, потому что
еще неизвестно, когда он вернется. Он опасается, как бы на
его милой родине у него не было каких-либо политических
неприятностей и ему не запретили на неопределенное
время выезд из своего поместья Мы провели вместе заме-
чательные двадцать четыре часа. Какой славный человек
и какой художник!
Он снова вдохнул в меня веру в «Бувара и Пекюше»,
в чем я очень нуждаюсь, ибо, говоря откровенно, просто
с ног валюсь, бедный мой мозг уже не выдерживает! Мне
нужно будет отдохнуть (ведь столько лет я уже работаю не
переставая!). Но когда это будет? Моя религия не дви-
жется. Неужели я никогда не увижу конца этой подлой
главы, писать которую просто адски трудно. И потом я раз-
дваиваюсь между Верой и Философией, желая относиться
одинаково как к одной, так и к другой, то есть быть беспри-
страстным и здесь, и там.
896.	ГЕРТРУДЕ ТЕННАН. КРУАССЕ, 16 ДЕКАБРЯ 1879.
Первый том своего адского романа я заканчиваю,
на второй мне понадобится не более полугода, и тогда я
буду считать книгу завершенной. Что она из себя пред-
ставляет? Трудно написать об этом в нескольких сло-
вах.
Подзаголовок к ней должен был бы быть такой: «Об
отсутствии метода в науке». Одним словом, я притязаю на
то, чтобы произвести обзор всех современных идей. Жен-
щины занимают там мало места, а любовь и вовсе никакого.
У вашего американца весьма неверные сведения. Полагаю,
что публика мало что в этой книге поймет. Те, кто читает
книги, чтобы узнать, вышла ли баронесса замуж за ви-
конта, останутся в дураках, но я пишу книгу с расчетом
на нескольких утонченных читателей. Если только не
окажется чем-то весьма значительным. Сам этого не
знаю! Меня терзают сомнения, я изнемогаю от уста-
лости.
250
897. И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 18 ДЕКАБРЯ 1879.
Спасибо за те тридцать шесть часов, что вы провели
подле меня. Мне было очень грустно, когда вы уезжали. Все
не ладится. Чувствую себя очень скверно. В жизни моей
так мало радостей. А что до книги, то она меня удручает.
И результат, каков бы он ни был, не сможет возместить всех
этих потраченных усилий.
Любите меня по-прежнему, мой дорогой, мой великий.
898.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 26 ДЕКАБРЯ 1879.
Ваше путешествие в Россию чрезвычайно меня трево-
жит, дорогой мой старина. Мне кажется, на этот раз ваш
отъезд более серьезен, чем это бывало прежде. Почему?
Действительно ли это так нужно вам, так необходимо?
Постарайтесь отсутствовать не слишком долго и поскорее
возвращайтесь во Францию, где вас ждут друзья и люди,
вас любящие.
899.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 28 ДЕКАБРЯ 1879.
Вчера вечером получил вашу посылку. Семга восхити-
тельна, а икра исторгла из моей груди вопли восторга.
Когда же мы сможем лакомиться ею вместе? Я хотел бы,
чтобы вы уже уехали и уже приехали обратно. Пишите мне
по крайней мере оттуда.
...Что касается романа Толстого, пусть его доста-
вят моей племяннице \ Комманвиль привезет мне его
сюда.
900.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 28 ДЕКАБРЯ 1879.
Не могу больше! Измучился, нет у меня больше сил! Эта
глава о религии была для меня сущим наказанием \ Только
бы не получилось это слишком сухо и слишком по-фран-
цузски. И однако, Тургеневу две недели тому назад,
кажется, понравилось то, что уже готово. Ах, да будь что
будет! Надеюсь, что через три недели кончу. Вот когда
я испущу радостное «уф»!
251
901. И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 30 ДЕКАБРЯ 1879.
Что касается романа, эти три тома пугают меня 1. Три
тома теперь, при моей работе — это трудно. Ну да ничего,
все же возьмусь за них. Поскольку к концу будущей недели
глава моя будет уже закончена (!!!), я устрою себе развле-
чение, прежде чем приниматься за следующую.
Когда вы уедете, вернее, вернетесь? До чего это глупо —
так любить друг друга, как мы с вами,— и так редко
видеться.
902.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. 31 ДЕКАБРЯ 1879.
Да будет легок он тебе — 1880 год, дорогая моя девочка.
Доброго тебе здоровья, успехов в Салоне, удачи в делах!1
А для себя прибавлю еще: завершения «Бувара и Пекю-
ше», ибо, по совести говоря, я больше не могу. Бывают дни,
как сегодня, например, когда от усталости я просто плачу
(буквально так!), у меня едва достает сил держать перо!
Надо бы мне отдохнуть. Но как? Но где? И — на какие
деньги?
Еще две недели, и я надеюсь кончить главу. Это сразу
подбодрит меня, я так на это надеюсь! А через три-четыре
месяца, когда будет закончена последняя глава, у меня еще
останется работы (со вторым томом) на шесть или восемь
месяцев!!! В минуты усталости перспектива эта приводит
меня в ужас. Но писал ли кто-нибудь когда-нибудь книгу,
подобную этой? Мне кажется, что нет!
903.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, И ЯНВАРЯ 1880.
Глава моя закончена. Вчера стал ее переписывать
и писал целых десять часов подряд! Сегодня снова ее пере-
переделываю и пере-переписываю. При каждом новом
прочтении нахожу в ней ошибки! Нужно, чтобы это было
безукоризненным. Это единственный способ сделать при-
емлемым то, что у меня изображено.
904.	ГЕРТРУДЕ ТЕННАН. 13 ЯНВАРЯ 1880.
Рад, что Доде вам понравился *. Так же как и его талант,
человек этот полон обаяния, истинно южный характер.
252
905.	МАРГАРИТЕ ШАРПАНТЬЕ. 13 ЯНВАРЯ 1880.
Я прошу вашего мужа в порядке личного одолжения,
чтобы он издал теперь же, то есть до апреля, сборник стихов
Ги де Мопассана *, потому что это может помочь вышеупо-
мянутому молодому человеку добиться постановки неболь-
шой своей пьески на сцене Французского театра 2.
Настоятельно прошу об этом. Оный Мопассан очень,
просто очень талантлив. Утверждаю это, а я в этом, ка-
жется, кое-что понимаю. Стихи не скучные, что для
публики важнее всего; и потом, он настоящий поэт, без
всяких там звездочек и птичек. В общем, это мой ученик,
и я люблю его как сына.
906.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 13 ЯНВАРЯ 1880.
Поможет ли вам мое письмо? 1 Кто его знает. «Ревю
модерн» прислал мне вашу «Стену». Почему они ее наполо-
вину разрушили? Примечание редакции, в котором вы
произведены в мои родственники, весьма мило 2. Вообще
журнал этот, по-моему, бесподобен! Сару Бернар сравнива-
ют с Фредериком Леметром и Жорж Санд!
...Что до вашей «Стены», в которой множество велико-
лепных стихов, есть там кое-какие несоответствия в тоне.
Так, слово «bagatelle» («пустячок») действует словно
ледяной душ. И слишком быстро наступает момент комиче-
ский. Но вы считайте, что я вам ничего не говорил. Надо
увидеть вещь целиком.
907.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 21 ЯНВАРЯ 1880.
Всего несколько слов, дорогой мой старик.
1. Когда вы уезжаете, или, лучше сказать, когда вы
вернетесь? 1 Вы уже не так беспокоитесь за последствия
своей поездки?
2. Спасибо, что заставили меня прочитать роман Толсто-
го. Это первоклассно. Какой живописец и какой психолог!
Первые два тома — грандиозны', но третий — ужасный
спад 2. Он повторяется, мудрствует. Словом, уже начинаешь
видеть самого этого господина, автора, русского, а до тех
пор были только Природа и Человечество. Мне кажется,
порой в нем есть нечто шекспировское. Читая, я временами
вскрикивал от восторга, а ведь читать пришлось долго.
253
Расскажите мне об авторе. Это первая его книга? Во всяком
случае, карты у него козырные. Да, это очень сильно, очень.
Я закончил Религию и работаю теперь над планом
последней главы — Образование.
908.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 22 ИЛИ 23 ЯНВАРЯ 1880.
Теперь готовлюсь к последней главе — Образование.
Если бы я имел возможность порыться в книжных шкафах
вашего министерства, я наверняка обнаружил бы там на-
стоящие сокровища. Но с чего начать поиски? Мне нужно
что-нибудь характерное по части учебных программ и ру-
ководств по методике обучения.
Я хочу показать, что образование, каким бы оно ни бы-
ло, не так уж много значит и что все или почти все зависит
от природы человека.
909.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 23-24 ЯНВАРЯ 1880.
О Фенелоновом «Воспитании девиц» у меня с прежних
времен сохранилось доброе воспоминание, но теперь я из-
менил свое мнение — это буржуазно до отвращения! Пере-
читываю всего «Эмиля» Руссо. Там немало глупостей, но
как это было сильно для своего времени и как оригинально!
Мне это очень пригодится \
910.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. КРУАССЕ, 25 ЯНВАРЯ 1880.
Знаете, сколько томов мне пришлось поглотить для двух
моих чудаков? Более тысячи пятисот! Моя папка с запися-
ми имеет уже восемь футов вышины. И все это мало чего
стоит. Но такое изобилие материалов позволит мне избе-
жать педантизма, уж в этом я уверен.
Наконец-то начинаю последнюю главу! Как только она
будет закончена (в конце апреля или мая), поеду в Париж
писать второй том — на это потребуется не более полугода.
Он на три четверти уже готов и будет состоять почти
исключительно из цитат. После чего дам отдохнуть несчаст-
ным своим мозгам, которые уже совсем иссякли.
Прочитайте-ка «Войну и мир» Толстого, три огромней-
ших тома, в издании Ашетта *. Роман первостатейный, хотя
последний том и не удался.
254
911. ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 28 ЯНВАРЯ 1880.
, Теперь прошу тебя об одной литературной услуге — это
для «Бувара и Пекюше».
Пекюше обучает ребенка рисованию и начинает (следуя
рекомендациям Руссо в «Эмиле») с рисунков с натуры \
Сам он рисовать почти не умеет и смехотворнейшим обра-
зом сбивается в своих объяснениях; особенно смущают его
законы перспективы. Так вот, ответь мне на такой вопрос:
какие нелепости может он при этом допускать и почему 2.
У него плохой глазомер и никаких способностей — на
ребенке, естественно, это отражается еще сильнее. Поду-
май-ка немножко на сей счет и ответь что-нибудь опреде-
ленное.
Я все еще готовлюсь к этой чертовой главе, за которую,
должно быть, возьмусь только недели через две! Я углу-
бился во френологию! И еще в административное право
и проч.! Не говоря о том, что действие в этой главе трудно
подгонять под идеи. Неужели же мне не кончить до конца
мая? Ну тем хуже! Тогда уж слуга покорный!
А книги, присылаемые в дар «мэтру», сыплются дож-
дем! Это становится просто каким-то бедствием. Только
нынче утром их пришло четыре!
912.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 1 ФЕВРАЛЯ 1880.
«Пышка», рассказ моего ученика, корректуру которого
я нынче утром прочитал,— это шедевр. Я настаиваю на
этом слове — шедевр по композиции, по чувству комиче-
ского, по наблюдательности; и я недоумеваю, почему он
привел в такое негодование г-жу Бренн \ Непостижимо!
Спятила она, что ли?
913.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. 1 ФЕВРАЛЯ 1880.
И мне не терпится сказать вам, что «Пышку» я считаю
шедевром! Да, юноша! Не более и не менее, это сделано
мастерски. Очень оригинально по замыслу, совершенно по
композиции и превосходно по стилю. И пейзаж, и персона-
жи даны очень зримо, психологический анализ силен.
Словом, я в восторге; два или три раза я смеялся вслух
(буквально так!).
Негодование г-жи Бренн меня поразило. Даже не
верится.
255
Я набросал на листочке свои замечания «педанта», вы
поразмыслите над ними. Думаю, они верны.
Этот маленький рассказ останется, можете мне пове-
рить! Какие великолепные рожи — эти ваши буржуа!
Удались все как один. Корнюде великолепен — и как
достоверен! Превосходна монахиня с изрытым оспою ли-
цом, и граф с этим его «дорогое дитя мое» и — конец! Эта
бедная девка, которая рыдает в то время, как тот напевает
«Марсельезу»,— замечательно. Мне хочется тебя расцело-
вать, и целовать четверть часа подряд! Нет, серьезно,
я доволен! Я читал с интересом, я восхищен!
Но именно потому, что это так остро по сути и так
нелестно для буржуа, на твоем месте я бы убрал две вещи,
которые вовсе неплохи, но как бы дураки не стали вопить
по этому поводу, потому что ты словно хочешь этим ска-
зать: «А мне на это наплевать». Во-первых, в каком
мундире и т. д. юноша поливает грязью нашу армию и, во-
вторых, слово «соски». После чего самый отъявленный
ханжа ни к чему не сможет придраться.
Она прелестна, ваша девка! Если бы вы еще вначале
немножко уменьшили ей живот, вы бы доставили мне этим
большое удовольствие.
914.	ПОЛЮ АЛЕКСИСУ. 1 ФЕВРАЛЯ 1880.
Спасибо за вашу книгу, мой милый Алексис, она
доставила мне искреннее удовольствие *.
Вашу «Люси Пелегрен» я уже читал раньше, и у меня
осталось о ней впечатление как о вещи крепкой; теперь она
показалась мне еще крепче — у вас твердая хватка. Напи-
сано жестоко и горько. И чувствуешь, что это правда.
Беременная сука — поистине художественная находка.
Есть очень удачные выражения и отдельные детали —
таковы Адель, которая «переспала бы и с бельгийским
королем»; кровь, стекающая в лоханку; «у беременной
суки, как и у женщины, бывают прихоти»; «Мне охота
наклюкаться с вами»; «потому, что больше я не распутни-
чаю». А смерть какая! Великолепно!
В «Господине Фраке» я особенно отметил психологию.
«В своей несправедливости она доходила до того...»; «Она
чувствовала себя вполне готовой отравить ему жизнь»...
Решительно не приемлю: «Вы так молоды, сударь...».—
потому что это уже не раз было (и у Бальзака и у Сулье) ".
256
Сомневаюсь, чтобы можно было быть судьей и одновре-
менно служить в Национальной гвардии. Выясните это!
Эти два занятия кажутся мне взаимно исключающими друг
друга. Любовь г-жи Фрак к маленькому кюре здесь весьма
уместна. Превосходны протестантский пастор и его семья,
превосходна раздача наград — я вспоминал собственные
впечатления. Очень хорош Ламоль во время признаний
этой женщины, покрывающей поцелуями его постель, и то,
что она обращается к нему на «ты»,— прекрасно; борьба
кюре и пастора — очень хорошо; мысли Фрака в конце —
очень хорошо.
«Женщины отца Лефевра» заставили меня громко
смеяться — два или три раза (буквально так!). Это ко-
мично в высшей степени. Кафе, Петухи, рожа отца Ле-
февра меня очаровали. Чувствуется, что все это вы видели
и прочувствовали. Брависсимо... Обалдевшие обыватели —
это очаровательно. Только, может быть, немного длинно
и слишком повторяется один и тот же прием в сцене ожида-
ния дам? Но их появление в кафе, всеобщее изумление при
виде того, что они безобразны,— просто великолепно. Тени,
пляшущие на противоположной стене во время бала,—
здорово придумано. А в итоге получилось очень смешно
и очень занимательно.
«Господин Мюр» наименее оригинальный из этих трех
рассказов, хотя там есть вещи превосходные.
Прежде всего, читатель невольно спрашивает себя:
правдоподобно ли, чтобы некий господин описывал бы так,
час за часом, свою жизнь?
...И последнее замечание: зачем вы посвящаете читате-
ля в закулисную сторону своей работы? 3 К чему публике
знать, что вы о своем произведении думаете? Слишком вы
скромны и слишком простодушны. Так, сообщая, что г-на
Мюра в жизни не существовало, вы только заранее расхола-
живаете любезного читателя. И потом, что означают в ва-
шем посвящении эти слова о «неминуемой победе в нашей
борьбе»? Какой борьбе? За Реализм, что ли? Да бросьте вы
эти детские погремушки! Зачем портить произведения
предисловиями и наговаривать на самого себя, навешивая
на себя вывески?
Все, что я вам здесь написал, только доказывает,
дорогой друг, с каким вниманием я читал вашу книгу. Куда
проще было бы мне написать: «Все восхитительно»! Но
я слишком люблю вас, чтобы пускать в ход столь банальные
приемы.
9 Г. Флобер, т. 2
257
915. ЛЕОНУ ЭННИКУ. 3 ФЕВРАЛЯ 1880.
Одно из двух: или я — идиот, или вы — шутник. Есте-
ственно, я предпочитаю второе.
Под предлогом высмеивания романтизма вы написали
прекрасную романтическую книгу ’. Да, да! Это поистине
драма в духе Шекспира! Уверяю вас!
«Душа, как она есть!» 2 — а вы что же, постигли ее?
«Утрированные персонажи» — да нисколько не утриро-
ванные. «Условный язык?» — да ничуть не бывало!
И потом, о чем, собственно, идет у вас речь? О какой
Школе? Где она, эта Школа? Что вы этим хотели сказать?
И где эти люди 1830 года? Ручаюсь, вы не назовете ни
одного, включая сюда и папашу Гюго, который оставался
бы еще верен этим традициям. И имейте в виду, я говорю
о том, о чем знаю не понаслышке.
Вы полагаете, будто высмеяли их стиль? Не заблуждай-
тесь! Прочитайте Петрюса Бореля, первые драмы Алексан-
дра Дюма и Анисе-Буржуа, романы Лассайи и Эжена Сю:
«Триальф» и «Саламандра». А пародию на этот жанр
см. в «Молодой Франции» Тео, в романе Шарля Бернара
«Жерфо» и в «Мемуарах дьявола» Сулье — фигура ху-
дожника 3.
Шод-Эг и Гюстав Планш упрекали романтизм совер-
шенно в том же самом, в чем ныне упрекают реализм 4.
Своим успехом Понсар обязан исключительно реакции на
романтизм, начавшейся еще сорок лет назад, а если быть
точным — тридцать девять, ни более, ни менее. Познакомь-
тесь с критикой Армана Карреля на «Эрнани», ее вполне
можно применить к «Западне» 5. Мадемуазель Марс отка-
зывалась произнести слово «любовник», считая, что оно
непристойно и т. п.
Эта мания воображать, будто мы первые открыли
«натуру» и более правдивы, чем наши предшественники,
выводит меня из себя. Буря у Расина не менее правдива,
чем у Мишле. Само по себе Правдивое не существует. Есть
лишь различные способы видеть вещи. Разве похожа фо-
тография? Не более или в той же мере, как и портрет
маслом.
Долой всяческие Школы! Долой эти бессмысленные
слова! Долой Академии, Поэтики, Принципы! Право, я
удивляюсь, как может такой человек, как вы, все еще зани-
маться подобной чепухой!
258
А теперь к делу.
Вашу книгу я начал читать в десять вечера, а кончил
в три часа ночи — сие доказывает, что читать ее мне было
интересно. И ни одной минуты я не смеялся (вы ошиблись
в своих расчетах). Напротив, я испытывал восхищение.
Когда это не прекрасно, это очаровательно. Мне кажет-
ся, вы сами не отдаете себе отчет в том, что у вас получи-
лось.
Страница 9 — очень изящные стихи, а последний куп-
лет просто прелесть. Бандиты ваши — классические банди-
ты, какие встречаются во всех плутовских романах. Но,
может быть, не совсем правдоподобно, чтобы они так легко-
мысленно говорили о преступлении. Они отпускают у вас
шуточки, в общем они получились гротескными. В нату-
ре(!!!) так не изъясняются. Пример: у романтика Мольера,
буффонады Сбригани и Нерины 6.
Ваш Понто, дорогой мой, образ превосходный! Но о нем
позже.
...Несостоявшееся чудо и вслед за тем сомнение, за-
рождающееся в душе Понто, — это попросту великолепно.
Да, черт вас возьми совсем!
То, что Сюзанна влюбляется в хозяина, а не в слугу,—
это очень с натуры, очень естественно — она предпочла
более красивого самца!
Он разгоняет католические процессии — очень хорошо!
Это случалось постоянно (см. «Историю нормандского
парламента» Флоке) 7. Здесь нет никакого преувеличения.
Сцена между Анриеттой и Понто — великолепно, вели-
колепно! Такой человек, как Понто, не мог бы, конечно, ни
говорить, ни действовать иначе. И потом, здесь есть пасса-
жи высочайшего стиля! «Ни одно растение...» и т. д. «Не-
счастная женщина! Ты плачешь...» и вся страница — по-
трясающе! Представляете, как звучало бы это в устах Фре-
дерика Леметра в дни его молодости? Да от аплодисментов
рухнул бы театр! А этот вот поворот: «Вернитесь к своему
ложу, лицо мое еще пылает под пламенем ваших последних
лобзаний...» 8 Вы не находите, что это прекрасно, голубчик?
Тем хуже для вас!
«Подобно могильному червю впился я в ваше тело»
и т. д,— Библия, да и только! И повод как нельзя более
подходящий для обращения к Библии.
Крестины очень верны по тону и весьма правдоподобны
с точки зрения истории.
«Только гордый способен пожертвовать собой» — по-
больше бы таких фраз!
9*
259
Господин и слуга, тычущие в себя кинжалами! 9 Может
быть, вам кажется, что это смешно? Но вы представьте себе,
что при этом течет кровь, и вам будет не до смеха. Только
слишком стремительно все это у вас происходит, и потом,
такие люди ведь существовали на самом деле, да и сейчас
существуют. Во время выставки 1867 года 10 подобные
дуэли устраивали между собой японцы в Париже и Марсе-
ле. И в качестве покаяния они в ходу у буддистов, а во
Франции в наши дни у некоторых католиков! Таков г-н Дю-
пон из Тура (см. «Ярмарку реликвий» и «Арсенал благоче-
стия» Поля Парфе) Так что это вполне «с натуры», хотя
и «утрировано». Но все то, что прекрасно, всегда утрирова-
но. Вот Сарсе, тот не утрирован! 12
Далее:
Генрих IV, по-моему, вполне соответствует обычному
представлению о нем, во всяком случае он таков, каким
представляю его себе я.
Очень хорош Варавва в Часовне! Есть в этом нечто,
от чего сам Рабле способен был бы выскочить из
гроба!
...Защита Понто заставляет вспомнить д’Обинье и
Корнеля! 13 Помилуйте, да вы просто смеетесь! Ладно
еще над публикой, но надо мной — право, это нехо-
рошо!
«Я пил их полной чашею»... Пассажи подобной силы
встречаются у Шекспира, см. «Тит Андроник», а еще
в «Клитандре» классического Корнеля 14.
Понто, обнаруживающий, что он бессилен совершить
чудо; я просто слов не нахожу, как это хорошо!
А вот способен ли оный Понто подняться до такого
философского умозаключения, если исходить из данных
вами характера и эпохи? Сомневаюсь. Но какое это имеет
значение, раз это вытекает из всего предшествовавшего.
К тому же ведь это все говорится человеком наших дней.
И сей анахронизм (если есть здесь анахронизм) делает
ваше произведение лишь более живым. Настолько оче-
видно, что не так уж важен сюжет, да и время действия
тоже. Можно изображать двор Сезостриса и при этом пи-
сать современно; более того, ручаюсь, что, изображая его,
вы и не сможете писать иначе.
Современность, античность, средневековье — все это не
более как тонкости риторики, вот мое мнение.
Я родился при Реставрации — это что, современность?
Нет, ибо клянусь вам, что тогдашние нравы так же мало
походили на нынешние, как и нравы времен Генриха IV.
260
Так что же, согласно имеющей ныне хождение теории,
мне возбраняется о них писать?
Видит бог, до какой степени я добросовестен во всем,
что касается документов, книг, справок, описаний путеше-
ствий и проч. Так вот, все это я рассматриваю как нечто
весьма второстепенное. Правда материальная (или то, что
так называют) должна служить лишь трамплином, чтобы
подняться выше. Неужто же, по-вашему, я настолько глуп,
что верю, будто воссоздал в «Саламбо» реальный Карфаген,
а в «Святом Антонии» в точности изобразил александрий-
скую эпоху? Конечно же, нет! Но я уверен, что выразил
идеальное представление, которое мы имеем о них в наши
дни.
Вот и г-н де Саси (уж он-то точно не романтик!)
так и не мог уразуметь ту неоспоримую истину, ко-
торую однажды я ему высказал: «Римскую историю
надобно переписывать заново каждые двадцать пять
лет» 1о.
Одним словом, чтобы покончить с этим вопросом о ре-
альности, давайте попробуем предположить, что найдены
некие новые подлинные материалы, доказывающие нам,
что Тацит все от начала до конца наврал. Повредило бы это
славе Тацита, сделало бы хуже его стиль? Да нисколько.
Вместо одной правды у нас стало бы две — правда Истории
и правда Тацита.
Вот сколько я вам накатал!
Но закончу я цитатой из Гете, натуралиста, бывшего
романтиком, или же романтика, бывшего натуралистом,—
на выбор, как вам будет угодно 16.
В «Вильгельме Мейстере» не помню уж какой персо-
наж говорит Вильгельму: «Ты напоминаешь мне Саула,
сына Киса; он вышел из дому, чтобы поискать ослиц отца
своего, а нашел царство!» 17 Вы хотели написать пародию,
а написали прекрасную книгу!
А засим, дорогой мой, жму вам руку и остаюсь...
последним романтическим старым хрычом, некогда но-
сившим красный колпак 18 и спавшим в дортуаре с кинжа-
лом под подушкой; ругательски обругавшим при полном
театре по поводу «Рюи Блаза» весь цвет руанского обще-
ства; изгнанным из префектуры Аяччо за то, что в присут-
ствии всего генерального совета утверждал, что Беранже
отнюдь не является лучшим поэтом на свете 19. И вдобавок
еще лично оскорбившим Казимира Делавиня (чем наделал
тогда немало шума) 20.
261
916. ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 3 ФЕВРАЛЯ 1880.
Прилагаю любовную записочку, которая нынче утром
меня разбудила.
Когда же наступит конец этому денежному и нрав-
ственному разгрому?
Во всем этом я понял лишь то, что сии господа ведут
себя со мною учтиво, и я ответил им так же, в точности
переписав фразу, которая в их письме фигурировала в ка-
вычках.
Что тебе сказать? Сама можешь представить себе все то,
что я чувствую.
В подобном положении нужно поистине быть филосо-
фом, чтобы не испытать желания как можно скорее уме-
реть, ибо все это уже превращается в пытку.
Мало того, что я разорен. Нет, нужно еще, чтобы
я занимался денежными делами, ничего в этом не понимая.
Почему эти два векселя «по моему приказу»? О боже, боже
мой, избавь меня от всего этого!
917.	ЛЕОНИ БРЕНН. КРУАССЕ, 3 ФЕВРАЛЯ 1880.
В прошлое воскресенье я прочитал в корректуре «Пыш-
ку» и нахожу, что это шедевр, ни более ни менее. Замысел,
наблюдательность, персонажи, пейзаж и в особенности
композиция (а это самое редкое) — все безукоризненно.
Два или три раза я громко смеялся! Что до того, будто она
безнравственна, то напротив, она очень нравственна, ибо
в ней беспощадно бичуются лицемерие и подлость. Читая
ее, испытываешь как бы чувство удовлетворенной мести,
и я не постигаю, как мог этот рассказ вызвать ваше негодо-
вание. Почему? Не могу понять. Может быть, вы в тот день
были нездоровы? Перечитайте-ка это еще раз хладнокров-
но, и вы убедитесь, что «Неуёмный» прав.
918.	ЛАУРЕ ДЕ МОПАССАН. КРУАССЕ, 11 ФЕВРАЛЯ 1880.
Горю желанием сообщить тебе, что мой ученик (как
называет Каролина твоего сына) постепенно становится
настоящим молодцом! У него обнаружился большой, ну
просто очень большой талант. Его новелла в прозе, озаглав-
ленная «Пышка»,— подлинное чудо, а вчера он читал мне
262
стихотворение, лучше которого мне мало что приходилось
слышать. Не думай, что меня ослепляет моя привязанность
к нему. Отнюдь. Я в этом понимаю. А какой это славный
малый!
919.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. 13 ФЕВРАЛЯ 1880.
Скажи еще раз Золя, что меня очень воодушевляет его
затея издавать свою газету (другое ее название — «По-
борник справедливости») Можно бы дать серию статей
«Тираны XIX века». Начать с литературы и журналисти-
ки: Бюлоз, Марк-Фурнье, Аланзье, Гранье де Кассаньяк,
Жирарден и проч.; потом поговорить о финансистах —
преступления дома Ротшильдов и проч.; за сим правитель-
ство и т. д. И все это надо, чтобы доказать, что эти вышепе-
речисленные мерзавцы заставили пролить больше слез,
нежели Ватерлоо и Седан.
920.	ЭМИЛЮ ЗОЛЯ. КРУАССЕ, 15 ФЕВРАЛЯ 1880.
Весь вчерашний день до половины двенадцатого я про-
вел, читая «Нана» !. После этого не спал всю ночь и «совсем
ошалел».
...Если бы от меня потребовали, чтобы я отмечал все, что
показалось мне сильным и оригинальным, я вынужден
был бы комментировать каждую страницу! Характеры по-
разительно правдивы. Слов, взятых с натуры,— великое
множество; смерть Нана в конце — нечто микеландже-
ловское.
Потрясающая книга, дорогой мой!
...Самоубийство Жоржа и в ту же минуту появление
его матери. Это не мелодраматично (хотя, разуме-
ется, вам будут это говорить), ибо это вытекает из ха-
рактера и есть следствие искусно скомбинированных со-
бытий.
...Глава XIV — выше всех похвал! Да, да, черт вас
возьми, бесподобно!
А вот насчет того, что грубых слов можно бы употреб-
лять поменьше, — это несомненно; что табльдот лесбиянок
«оскорбляет чувство стыдливости» — еще бы не оскорб-
лял! Ну а дальше что? Наплюйте вы на идиотов! Во всяком
случае, это ново и сделано очень смело.
263
Фраза Миньона «Вот это машина!», да, кстати, и весь
характер Миньона мне очень нравится.
Нана при всей своей реальности вырастает в некий миф.
Фигура эта по-вавилонски грандиозна.
921.	ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ. КРУАССЕ, 15 ФЕВРАЛЯ 1880.
А мой ученик в Этампе привлечен к суду за безнрав-
ственность!!! 1
Что это значит? Вы ведь знаете, что юноша этот развива-
ется поразительно. «Пышка» поистине драгоценность,
а неделю назад он показал мне стихотворение, под которым
не отказался бы подписаться мастер.
Так издайте же поскорее его книгу, чтобы она могла
выйти к весне 2. Он лопается от желания быть напечатан-
ным, и ему нужно быть напечатанным.
922.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 15 ФЕВРАЛЯ 1880.
Пока не пришли еще книги по воспитанию, которые
должны прислать из Парижа, я терзаюсь и заново перекра-
иваю свой план; а вернее, я до смерти трушу этой своей
главы \ И чтобы заранее не проникнуться отвращением
к ней, нынче же вечером начинаю писать ее. Да поможет
мне господь!
Весь вчерашний день я провел, читая «Нана» (с десяти
утра до половины двенадцатого вечера, без перерыва). Ну
что ж, говорить тут можно все что угодно. Тьма-тьмущая
непристойных слов. Эмильен омерзителен, и есть вещи
беспримерные по своему бесстыдству. Все эти упреки
совершенно справедливы, и тем не менее это вещь потряса-
ющая, и написана она талантливейшим человеком. Какие
характеры! Какие крики страсти! Какая широта и подлин-
ное чувство комического! Оставаясь реальной женщиной,
Нана вырастает в миф, в смерти ее есть нечто микеландже-
ловское.
А сколько глупостей будет об этом сказано. Бог мой!
Сколько их будет сказано! Впрочем, милейшему Золя
только этого и нужно!
...На эту главу мне понадобится не меньше четырех
месяцев, ибо она должна быть самой длинной из всех,
264
а страниц в ней будет около сорока. Значит, это продлится
до середины июня.
...Когда же кончится это постоянное ощущение неуве-
ренности в ближайшем будущем? Я чувствую, как
оно подтачивает меня. А ведь в мои годы необходимо
жить в спокойствии, нужно все силы свои сохранять для
работы.
Вот уже две недели, как томит меня страстное желание
увидеть силуэт пальмы на фоне синего неба, услышать, как
щелкает клювом аист на верху минарета... Как благотворно
подействовало бы это на душу мою и тело!
923.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 16 ФЕВРАЛЯ 1880.
Письмо, которое ты просишь написать, я напишу
немедленно, но только у меня уйдет на это весь день, а мо-
жет статься, и вечер !. Ибо нужно прежде всего хорошенько
все обдумать. Я не уверен, что идея твоего адвоката так уж
разумна. Это может весьма разозлить господ судей, и они
потом могут отыграться на тебе. Смотри, будь осторожен.
Я убежден, что кого-нибудь из них оскорбили строки,
данные курсивом под фрагментами «Стены» 2, где призы-
вают привлечь тебя к суду.
Необходимо использовать все возможные связи, чтобы
это дело замять. Единственное, чего следует опасаться, это
чтобы тебя не выгнали из министерства, не так ли? Посему
будем сначала воздействовать на Правосудие, а уже потом
возьмемся за Народное образование.
...Это письмо в «Голуа» трудно потому, что приходится
все время думать, как бы не написать того, чего писать
нельзя. Постараюсь, чтобы оно получилось как можно
более благонамеренным. Сейчас напишу записки к тем,
к чьему покровительству нам необходимо будет прибег-
нуть; после этого примусь за сочинение (надеюсь, завтра
к вечеру ты получишь его).
924.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 19 <16> ФЕВРАЛЯ 1880.
Дорогой мой,
так, значит, это правда? Я было подумал, что меня
разыгрывают! Нет, оказывается. Ну и хороши же они там,
в Этампе! 1 Уж не подвластны ли мы отныне всем судам на
265
всей территории Франции, включая колонии? Как можно
предъявлять иск за стихи, опубликованные когда-то в ныне
уже не существующей парижской газете и теперь перепе-
чатанные, возможно даже без твоего согласия, какой-то
провинциальной газеткой, о существовании которой ты,
вероятно, и понятия не имел? На что мы теперь обречены?
Что писать? Как печататься? В какой стране идиотов мы
живем!
«Привлекается к суду за оскорбление нравов и обще-
ственной нравственности» — два премиленьких синонима,
представляющих два главных пункта обвинения. А у меня
был еще третий пункт: «и религии»,— когда я представал
перед восьмой судебной палатой за «Госпожу Бовари».
Этот процесс создал мне невероятную рекламу, я ему при-
писываю три четверти своего успеха.
Словом, я ровно ничего не понимаю! Может быть, ты
жертва чьей-нибудь личной мести? Что-то есть здесь непо-
нятное. Уж не платят ли им за то, чтобы они таким спосо-
бом компрометировали Республику, заставляя изливать
на нее потоки насмешек и презрения? Я готов поверить
в это.
Когда вас преследуют за политическую статью, это еще
куда ни шло; хотя ручаюсь — ни один прокурор не сумеет
доказать мне, какая от этого практическая польза. Но за
стихи, за литературное произведение? Нет, это уж слиш-
ком!
Они скажут тебе, что в твоем стихотворении имеется
тенденция к бесстыдству. Придерживаясь подобной систе-
мы доказательств, можно ягненка присудить к гильоти-
не, обвинив его в том, что ему приснилось мясо. Надо
бы раз и навсегда договориться по этому пресловуто-
му вопросу о нравственности в государстве. То, что
Прекрасно, то и нравственно, вот и все, и ничего
более.
Поэзия, подобно солнцу, заставляет и навозную кучу
отливать золотом. Тем хуже для тех, кто этого не видит. Ты
превосходно отшлифовал самый обыденный сюжет и заслу-
живаешь за это всяческих похвал, а никак не штрафа
и тюрьмы.
«Сила писателя,— говорит Лабрюйер,— заключается
в умении верно определять и верно изображать» 2. Ты
верно определил и верно изобразил. Чего им еще надо? «Но
что именно изобразил,— возразит Прюдом,— каков пред-
266
мет, сударь! Двое любовников! Прачка! На берегу реки!
Здесь нужен был бы игривый тон, сюжет следовало разра-
ботать более деликатно, более тонко, мимоходом, изящно
и ловко осудить героев, а в конце вывести какого-нибудь
почтенного священника или доброго доктора, дабы тот
прочитал им наставление об опасностях любви. Одним
словом, эта ваша история толкает к соединению полов. Ах,
ах!»
Во-первых, вовсе она на это не толкает, а если бы даже
толкала, не так уж это плохо — в наши дни, когда процве-
тают неестественные наклонности, проповедовать культ
женщины. Бедные твои любовники не повинны даже в
адюльтере. И он и она свободны, никто из них не «связан
обязательствами». Но напрасно станешь ты отбиваться,
все равно у партии порядка всегда найдутся аргументы
против тебя. Смирись с этим.
Только ты уж тогда ей наябедничай и на ясех римских
и греческих классиков — пусть запретит их — всех без
исключения, от Аристофана до доброго Горация и нежного
Вергилия. А из иностранцев назови Шекспира, Гете, Бай-
рона, Сервантеса; из наших — Рабле, «от которого пошла
французская литература», как указал Шатобриан 3, в луч-
шем творении коего трактуется о кровосмешении; 4 за-
сим Мольера (смотри яростные выпады против него Бос-
сюэ) 5 и великого Корнеля, ведь в его «Теодоре»
речь идет о проституции; 6 папашу Лафонтена, Вольте-
ра, Жан-Жака и проч. А волшебные сказки Перро!
О чем это говорится в «Ослиной шкуре»? 7 И где про-
исходит четвертое действие драмы «Король забавля-
ется»? 8
После этого нужно еще будет запретить книги по
истории, которые «грязнят воображение».
Меня душит негодование.
Кто удивится, так это друг Барду! Ведь он-то, прочитав
твою пьесу, пришел в такой восторг, что тут же поже-
лал познакомиться с тобой, а вскоре после того взял
тебя на службу в свое министерство9. Хорошо же
правосудие обходится с теми, кому он покровитель-
ствует!
А этот добрейший «Вольтер» (не человек, а газетный
листок) еще так мило подшучивал давеча, что я-де поме-
шался на том, будто литературу ненавидят 10. «Вольтер»-то
как раз и заблуждается. Более чем когда-либо я уверен, что
267
стиль вызывает бессознательную ненависть. Есть два врага
у того, кто хорошо пишет: во-первых, публика, потому что
стиль заставляет ее думать, понуждает к работе мысли,
а во-вторых — правительство, ибо оно чувствует, что мы —
сила, а власть не терпит рядом с собой никакой другой
власти.
Сколько бы правительства ни сменяли друг друга —
монархия ли это, республика или империя, все равно!
Официальная эстетика остается неизменной. В силу самого
своего положения представители государства — чиновни-
ки и судьи — пользуются монополией на литературный
вкус (смотри мотивировку моего оправдательного при-
говора). Им точно известно, как надлежит писать, их
риторика непоколебима, и они владеют способами вас
убедить.
Возносишься к Олимпу с пылающим челом, с сердцем,
исполненным надежды, устремляясь к прекрасному, к бо-
жественному, ты почти уже у горних высот — и вот лапа
острожного надзирателя сталкивает тебя в выгребную
яму! Ты говорил с Музой, а тебя принимают за растлителя
малолетних девочек! Ты еще благоухаешь водами Перме-
са 11, а тебя смешивают с теми блудливыми господами, что
шатаются по уличным писсуарам! 12
И ты, мой миленький, будешь сидеть на скамье, на
которую сажают воров, и какой-нибудь субъект станет
читать твои стихи (с ошибками в просодии) и повторять их,
напирая на отдельные слова, которым коварно придаст
гнусный смысл. А некоторые он повторит по нескольку раз,
как делал это гражданин Пинар: «Колено, господа, коле-
но», и т. п.
И в то время как твой адвокат будет делать тебе знаки,
чтобы ты не говорил ничего лишнего,— ибо одно слово
может тебя погубить, — ты почувствуешь, будто за твоей
спиной выстроилась вся жандармерия, вся армия, вся
государственная власть, что они давят на твой мозг невыно-
симым бременем; и тогда к горлу твоему подступит такая
ненависть, какой до сих пор ты не подозревал в себе, и явят-
ся мысли о мщении, но чувство гордости тут же возьмет над
тобой верх.
Но нет, нет, это невозможно. Тебя не привлекут к ответ-
ственности, тебя не будут судить — это недоразумение, тут
какая-то ошибка, черт знает что! 13 В это дело вмешается
министр юстиции!
Как-никак красные денечки г-на Виллеля все же мино-
вали 14.
268
Впрочем, кто его знает? Земля имеет границы, глупость
же человеческая безгранична.
Обнимаю тебя.
Твой старик.
925.	МАКСИМУ ДЮКАНУ. КРУАССЕ, 27 ФЕВРАЛЯ 1880.
Во-первых, это весьма мило с твоей стороны, что ты
сразу же сообщил мне о своем избрании \ и я благодарю
тебя за это.
Во-вторых, почему ты считаешь, что я сержусь на тебя?
Раз тебе это доставляет удовольствие, я рад за тебя — но
только удивлен, поражен, ошарашен и — недоумеваю. За-
чем? Для чего?
А помнишь шуточный спектакль, который мы разыгра-
ли когда-то в Круассе — я, ты и Буйе? Мы принимали
тогда друг друга во Французскую академию!.. Воспомина-
ние это наводит меня на «глубокие размышления», как
сказал бы Жозеф 2.
926.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 4 МАРТА 1880.
Поскольку вы в России и не подаете о себе вестей, мы
вновь стали переписываться с г-жой Виардо.
В одном из писем она сообщает, что у вас ишиас, что
вы грустите, что вам скучно и проч., и просит вам написать,
дабы развлечь вас. Если бы только я мог, бедный вы мой
старина, я послал бы вам все цветы мира и все радости
йшзни.
Что же вам сообщить? Дюкан стал членом Французской
академии! Об этом вы, конечно, уже знаете? У меня от этой
новости в глазах помутилось. Зачем понадобилось
ему «добиваться этой чести»? До чего же люди умо-
рительны!
Я приступил к последней своей главе и сейчас пишу
седьмую страницу. Всего будет сорок. Когда я это кончу?
Бог его знает. Так или иначе, я рассчитываю провести
в Париже май и июнь, затем снова поеду туда в сентябре
и уже тогда долго оттуда никуда не двинусь. Вот когда мы
с вами часто будем видеться!
«Нана» я прочитал в отдельном издании, прочитал
269
залпом, и нахожу, что вы немного сурово судите о ней L
Есть там вещи весьма сильные, подлинные вопли страсти,
два-три характера (Миньон среди прочих), которые приве-
ли меня в восторг.
Юного Мопассана чуть было не привлекли к суду. Пишу
«чуть было», потому что дело удалось тут же приостано-
вить. По сему поводу я напечатал в «Голуа» письмо
(последняя суббота февраля) 2 — у меня не было даже
времени перечитать сие сочинение, так что написано оно
кое-как. Никогда еще я не опускался до подобных вещей,
но очень уж жаль мне было бедного малого. Между
нами говоря (совсем между нами), здоровье моего уче-
ника меня тревожит. Сердце у него такое, что, того и
гляди, сыграет с ним скверную шутку, очень я боюсь
этого.
...Что ж еще? Множество книжек, которые присылают
мне молодые и которые не стоят того, чтобы о них говорить.
Я из добросовестности читаю их, теряю на них время и при-
хожу от этого в ярость. Мне уже и без того столько прихо-
дится читать для «Бувара и Пекюше». Вот теперь я погру-
зился в системы воспитания, включая сюда даже методы
предупреждения онанизма. Вопрос первостепенный! Чем
больше читаю, тем все более нелепым кажется мне то значе-
ние, которое придают мочеполовым органам. Пора бы уже
перестать принимать их всерьез — не оные органы, а тех,
кто норовит возвести на них все здание человеческой нрав-
ственности.
Сегодня великолепная погода. На кустах наливают-
ся почки, фиалки пробиваются сквозь траву. Можете
воображать себе вашего друга в этом обрамлении. А вот
ваш образ видится мне на фоне туманном, неопреде-
ленном...
927.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. 8 МАРТА 1880.
Я очень рад тому, что сказал тебе Бонна. Да, ты «добь-
ешься успеха», если станешь делать то, что для этого
нужно !, а именно — заранее плюнешь на всякую мысль об
успехе и будешь работать только для себя. Отсутствие
мелкого честолюбия и презрение к наживе — вот пер-
вая ступенька к достижению Прекрасного, ибо нравствен-
ность не только часть эстетики, но и основное ее усло-
вие. Dixi *.
* Я сказал (лат.).
270
Этим летом милостивой государыне надлежит покор-
петь над аксессуарами, поучиться передавать полотно,
бархат и т. п. Нужно уметь нарисовать любую вещь, набить
руку на всем. Настоящая сила есть высшая форма гибко-
сти. Художник должен включать в себя и акробата. Вот
какое наставление я тебе прочитал! Должно быть, в этом
виноваты «Б*увар и Пекюше»,— я ведь сейчас погружен
в педагогику. Дело движется медленно. Даже очень мед-
ленно. Но я эту главу чувствую. Боюсь только, что она
будет недостаточно увлекательной. Как вызвать инте-
рес, трактуя о различных методах воспитания? Но что до
философского содержания этих страниц, в нем-то я
уверен.
928.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. 18 МАРТА 1880.
«Бувар и Пекюше» движутся плохо! Но то немногое,
что сделано, сделано на совесть. На этой неделе я потратил
три дня, разбираясь в ботанике без чьей-либо посторонней
помощи, это было нелегко.
929.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. 23 МАРТА 1880.
Что касается «Бувара и Пекюше», я просто в отчаянии,
что они идут так медленно.
Ну и книга! Я уже полностью исчерпал все обороты, все
слова, все приемы. Меня поддерживает только мысль, что
близок уже конец, но бывают дни, когда я просто плачу
(буквально так!) от усталости, а потом все же собираюсь
с силами, и тут же вновь сваливаюсь, словно старая загнан-
ная кляча.
930.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. 27 МАРТА 1880.
Можешь себе представить, вот уже целую неделю
никому, даже Жоржу Пуше, не могу втолковать, чего я ищу
в ботанике! Заранее уверен, что Фредерик Бодри пришлет
именно то, что мне нужно. И вот ради шести строк я про-
читал три книги, два часа разговаривал и написал два
письма!
271
931.	ФРЕДЕРИКУ БОДРИ. 29 МАРТА 1880.
Мне необходимо, чтобы вы помогли мне, и вот в чем.
Прилагаю свой текст, прошу вас его дополнить и испра-
вить L
Несколько предварительных слов, чтобы вам понятно
было, в чем дело. За неимением чего-либо другого я взял
ботанику Ж.-Ж. Руссо, что вполне уместно, учитывая
характер моих чудаков. Пекюше, желая вколотить сию
науку в головы двух детей, которых он воспитывает, со-
общает им некую непреложную истину, но ее тут же
опровергают факты.
Происходит это в начале весны, и мне нужно, чтобы
растения были общеизвестными.
Если предложенную истину вы сочтете неподходящей,
замените ее любой другой, но, мне кажется, годится и эта.
То, что «большинство лилейных не имеет чашечки
(в старом значении, в смысле наружного покрова)», я
нашел у Руссо 2, это «большинство» и навело меня на
мысль, что существуют такие лилейные, у которых чашеч-
ка есть!
Но мне сказали, что это неверно, что нет таких лилей-
ных, у которых были бы чашечки.
Весь эффект пассажа заключается в его конце, и мне
нужен единичный случай, который являлся бы исключени-
ем из общего исключения. Если не отыщется ничего
подходящего, мне впору вообще отказаться от этого места
о ботанике.
Я пытался растолковать это профессору Пеннетье и
Жоржу Пуше, которые были тут, поблизости, но они ровно
ничего не поняли. Они не сумели посмотреть на это с моей
точки зрения, и милейший Пуше вчера прислал мне письмо
на четырех страницах, над которым я порчу себе глаза, так
как у него гнусный почерк, и которое совсем сбило меня
с толку отсутствием какого бы то ни было метода.
Благодарю вас заранее — мне нужно, во-первых, такую
истину, которая являлась бы как можно более общей, во-
вторых, три растения, на которые эта истина не распростра-
нялась бы, а, в-третьих, такое растение, которое пред-
ставляло бы исключение из этого исключения. Не может
быть, чтобы не отыскалось ничего подходящего, черт поде-
ри! Я надеюсь, что вы поможете мне выйти из этого затруд-
нения.
Оторвите то, что написано ниже, и этот же листок
верните мне с вашими замечаниями.
272
Текст
«Он написал на доске такую аксиому:
«У всякого растения имеются листья, чашечка и вен-
чик, в коем расположена завязь или околоплодник, со-
держащий семя».
Затем он велел своим ученикам отправляться по
окрестностям и принести ему первое попавшееся рас-
тение.
Виктор принес ему (здесь краткое описание какого-
нибудь растения, лишенного околоплодника), а Виктори-
на — пучок дерна: х (следует название растения, прине-
сенного Виктором) и злаковые! Тщетно искал он у них
околоплодник.
Бувар, не доверявший его знаниям, перерыл весь
книжный шкаф и в «......» (какой-нибудь атлас с раскра-
шенными таблицами) отыскал изображение распус-
тившейся розы. Завязь у нее оказывается не внутри
венчика, а под лепестками. «Это исключение», — сказал
Пекюше.
У них в саду цветут туберозы, все они без чашечек.
«Совсем забыл! Они ведь отсутствуют у большинства ли-
лейных». Затем они находят «х», у которого, хотя оно
и принадлежит к лилейным, есть чашечка, и тогда они
говорят: «Хорошенькое дело! Если исключения и те даны
неверно, кому же тогда верить?»
932.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 7 АПРЕЛЯ 1880.
Я уже заранее радуюсь при мысли, что приблизительно
через месяц вновь увижу вас Все страхи ваши, слава богу,
уже позади, и скоро мы с вами снова подолгу сможем бесе-
довать.
Не горели у вас уши в день Христова воскресенья? За
моим столом поднят был тост за Тургенева, и все сожалели,
что его нет с нами. Мы пили шампанское за ваше здо-
ровье — ваш покорный слуга, Золя, Шарпантье, Альфонс
Доде, Гонкур, мой врач Фортен и «этот негодник Мопас-
сан». как называет его Лажье... Все вышеперечисленные
господа у меня обедали, потом ночевали и наутро уехали,
после завтрака. Мне с трудом удалось проявить твердость и
ничего не читать им из «Бувара и Пекюше».
Прадье. когда он в 1848 году работал в церкви Дома
инвалидов 2, так уставал от работы, что все твердил, быва-
273
ло: «Усыпальница императора станет моей могилой». Я же
могу сказать: «Пора мне кончать книгу, иначе кончусь я».
Говорю честно — она извела меня, я изнемогаю. Это пре-
вратилось в какую-то каторгу, а ведь работы у меня еще
месяца на три, не считая второго тома, на который потребу-
ется полгода. Боюсь, что результаты весьма мало окупят
затраченные усилия и развязка книги получится бледной
и неудачной. Впрочем, я перестал уже что-либо понимать,
чувствую себя совершенно разбитым, какие-то спазмы
в желудке, и я почти совсем не сплю. Однако хватит пла-
каться.
Вот мои ближайшие планы: надеюсь быть в Париже
около 10 мая, оставаться там до конца июня, затем провести
два месяца в Круассе, чтобы подготовить куски для второго
тома, после чего вновь вернуться в Париж в сентябре и уже
долго оттуда никуда не двигаться.
...Я не читаю книжек, которые мне посылают, а следова-
тельно, не могу сообщить вам ничего нового в части литера-
туры.
Более всего я негодую сейчас на ботаников 3. Никак не
могу добиться, чтобы они разобрались в одном вопросе,
который мне представляется яснее ясного! Вы сами убеди-
тесь в этохм и будете поражены, до чего же мало в этих
головах здравых суждений.
933.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, АПРЕЛЬ 1880.
Получил письмо от Бодри, в котором он не ответил мне
ни на один мой вопрос *. (Я просто глазам своим не пове-
рил!) Зато он дает мне советы относительно того, как
следует писать: «Зачем вам углубляться в ботанику, кото-
рую вы не знаете? Вы обрекаете себя на кучу ошибок,
которые не покажутся менее смешными оттого, что вы
сделаете их неумышленно. Добиться подлинного комизма
в этой области можно, лишь заранее поставив себе эту цель.
Если же автор впадает в комизм невольно, то это тоже
смешно, но уже совсем по-другому» и т. п.
Ты оцени только, до чего изящная ирония! Как остро-
умно, не правда ли?
И он выговаривает мне за то, что я причислил туберозы
к семейству лилейных, между тем как я из собственной
кожи чуть не вылез, объясняя ему, что так классифициро-
вал их Жан-Жак Руссо. А далее он мне сообщает, что «у роз
274
завязь скрыта под лепестками», то есть в точности повторя-
ет фразу, которую я написал ему в моем письме.
Я ответил, что прошу меня извинить и отнестись ко мне
с некоторой долей снисходительности. Ну и бог с ним со-
всем! Считать меня изначально неспособным использовать
сведения, полученные от других, видеть во мне самоуве-
ренного невежду, которому грозит осмеяние,— нет, это все-
таки здорово! Поразмысли-ка над этим, по-моему, здесь
уйма психологического материала, и я вновь взбираюсь на
своего излюбленного конька: «литературу ненавидят» 2.
Вы прочитали тысячу пятьсот книг для того, чтобы напи-
сать одну. Это не важно! Раз вы умеете писать, значит, вы
несерьезный человек, и друзья относятся к вам как к
мальчишке. Не буду скрывать, это меня весьма раздоса-
довало.
Справлюсь и сам! Даже если на это придется ухло-
пать еще десять лет — ибо я в ярости! Но ты все же поста-
райся отыскать среди своих знакомых профессоров
какого-нибудь ботаника; это позволит мне сберечь
время.
934.	И. С. ТУРГЕНЕВУ. КРУАССЕ, 15 АПРЕЛЯ 1880.
А я, дорогой мой, падаю от усталости. «Бувар
и Пекюше» осточертели мне, и пора уже этому кончаться,
иначе кончусь я сам.
...Когда же я вновь увижу вас? В середине мая,
не правда ли? До чего же мне хочется поскорее вас
обнять!
935.	Г-ЖЕ РОЖЕ ДЕ ЖЕНЕТТ. 18 АПРЕЛЯ 1880.
Больно уж вы суровы к «Нана»! 1 Грязно, не буду
спорить, но сильно! Почему так строго судят эту книгу
и в то же время столь снисходительны к «Разводу» Дюма? 2
А ведь и по характеру стиля, и по образу мыслей он-то как
раз и грубый, и вульгарный!
В «Нана», на мой взгляд, есть вещи изумительные:
Борденав, Миньон и др. и конец, в котором есть нечто
эпическое. Пусть у этого колосса грязные ноги, но это
колосс.
Многое коробит меня своей грубостью, ну и что же!
Нужно уметь восхищаться тем, чего не любишь. А вот мой
275
роман будет грешить избытком противоположных свойств.
Сладострастие занимает в нем не больше места, чем в учеб-
нике математики. Ни драматизма, ни интриги, ни инте-
ресной среды! Последняя моя глава вертится (если глава
может вертеться) вокруг педагогики и принципов нрав-
ственности, и всем этим еще надобно развлекать читате-
ля! Если бы кто-нибудь другой вздумал на подобном мате-
риале писать книгу, я бы потребовал, чтобы этого чело-
века посадили в Шарантон 3. И все же, помоги мне
господь!
Я надеялся, что первый том в этом месяце будет за-
вершен, но раньше, чем к концу июня, мне с ним не разде-
латься, а второй готов будет только к октябрю. Вероятно,
мне хватит этой книги еще на весь 1880 год. А между тем
я тороплюсь, я не позволяю себе терять ни минуты и чув-
ствую, что изнемогаю от усталости.
936.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. 18 АПРЕЛЯ 1880.
Золя, Сеар, Гюисманс, Энник, Алексис и мой ученик
прислали мне «Меданские вечера» с совместной, очень
милой, дарственной надписью \ Полагаю, что Ги послал
экземпляр и тебе (разве что у него его нет). Перечитал
«Пышку», которую продолжаю считать шедевром, а сужде-
ние моей приятельницы г-жи Бренн (на которую я по этому
поводу зол) — это суждение гусыни 2. Она сильно упала
в моих глазах после этой оценки, ибо в основе всего должна
быть литература.
...Я бы на твоем месте не стал ездить с визитом к Лафе-
нетру, который со мной вел себя как последний шалопай.
Его письмо я сохраню как образец наглости, и жду только
повода, чтобы дать ему хорошенько под зад, к тому же чем
больше будешь ты выдвигаться «на артистическом попри-
ще», тем больше будешь убеждаться, что разговоры о том,
будто «успеха надо добиваться», лишены всякой почвы.
Как раз напротив! Публика не так уж глупа. Глупость
в отношении Искусства проявляют лишь: 1) правитель-
ство, 2) директора театров, 3) издатели, 4) главные ре-
дакторы газет, 5) влиятельные критики — словом, все те,
в чьих руках — Власть, ибо Власть глупа по сути своей.
С тех пор как вертится Земля, Добро и Красота всегда были
вне ее пределов.
276
937.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 20 ИЛИ 21 АПРЕЛЯ 1880.
Получил нынче утром какое-то непонятное письмо на
четырех страницах, подписанное Гарри Эллис! Оказы-
вается, я его обидел! Чем? На всякий случай толь-
ко что послал ему свое извинение. Да здравствуют мо-
лодые!!! 1
«Пышку» я еще раз перечитал и продолжаю утвер-
ждать, что это шедевр. Постарайся написать еще штук
двадцать таких, и будешь человеком! Статья Вольфа восхи-
тила меня 2. О евнухи!
Г-жа Бренн пишет, что она в восторге; то же с г-жой
Лапьер!!!
Помнишь ли ты свое обещание заняться разысканиями
по части Барбе д’Оревильи (из департамента Манш). Того
самого, что написал обо мне эту фразу: «Неужели никто не
сможет убедить г-на Флобера не браться больше за перо?» 3
Пожалуй, сейчас самое время начинать собирать выписки
из творений сего господина. В этом есть уже необходи-
мость.
938.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 25 АПРЕЛЯ 1880.
А у тебя есть все основания любить меня, мой мальчик,
потому что твой старик тебя обожает. Я сразу же прочитал
твою книгу, впрочем, она на три четверти была мне знако-
ма \ Посмотрим ее еще вместе. Особенно мне нравится
в ней то, что она твоя, собственная. Никакого фанфарон-
ства, никакой позы! Ни парнасец, ни реалист (или импрес-
сионист или натуралист).
Твое посвящение 2 пробудило во мне целый мир воспо-
минаний — о твоем дяде Альфреде, твоей бабушке, твоей
матери,— и старикан расчувствовался, и слезы наверну-
лись ему на глаза.
Собирай для меня все, что появится в печати о «Пыш-
ке» и о сборнике стихов.
Мне осточертели панегирики Дюранти. Он что же, будет
преемником барона Тэйлора? 3
Напомни мне, когда будешь в Круассе, я покажу тебе
статью этого милейшего Дюранти о «Бовари» 4. Подобные
штуки следует сохранять.
Сара Бернар оказывается «выразительницей социаль-
ных идей». Посмотри в «Ви модерн» статью Фурко. До чего
же дойдет вся эта глупость.
277
939.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, ОКОЛО 25 АПРЕЛЯ 1880.
Нет! Этого мне мало! Хотя это уже кое-что ’. Анемоны
(из семейства лютиковых) не имеют чашечек, что ж, пре-
красно. Но почему тогда Жан-Жак Руссо в своей «Ботани-
ке» пишет: «отсутствуют у большинства лилейных»?2
Ведь это «у большинства» означает, что некоторые лилей-
ные в него не входят. Оный Руссо был не ученым, а наблю-
дателем «природы», он мог и ошибиться. Но в чем и поче-
му? Словом, мне нужно исключение из общего правила.
Такое исключение я нашел уже у отдельных лютиковых, но
мне нужно еще такое, которое явилось бы исключением из
исключения — хитрость, на которую натолкнуло меня это
«большинство» гражданина Женевы.
Само собой разумеется, мне не важно, какое это будет
семейство, лишь бы растение было распространенным.
Вот что я думаю относительно произведений твоих
коллег3. Энник не справился с прекрасным сюжетом 4.
Сеар пишет о том, о чем не имеет понятия,— о разложении
империи,— как, впрочем, и все те, кто об этом пишет, начи-
ная с папаши Гюго 5. Действительность гораздо значитель-
нее и проще.
«Пышка» затмевает собой весь сборник, а название его
нелепо 6.
940.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. КРУАССЕ, 28 АПРЕЛЯ 1880.
Я еще никак в себя не приду после празднования дня
святого Поликарпа! 1 Лапьеры превзошли самих себя!!!
Я получил около тридцати писем из разных концов све-
та! — и еще три телеграммы во время обеда. Архиепископ
Руанский, итальянские кардиналы, какие-то золотари, кор-
порация полотеров, торговец церковной утварью и проч,
и проч, прислали мне свои поздравления.
Из подарков я получил пару шелковых носков, один
шейный платок, три букета, венок, портрет (испанский)
святого Поликарпа, один зуб (реликвия оного святого)
и еще ожидается ящик цветов из Ниццы.
Заказан был оркестр, но он подвел.
Послания от Рауля-Дюваля и двух его дщерей. Стихи
юного Бренна.
Все письма, включая сюда и письмо г-жи Ренье, бы-
ли написаны на почтовой бумаге с изображением моего
святого.
278
Забыл о меню — его составляли блюда, названные
в честь моих произведений.
Право же, я был растроган, что люди потратили столько
сил, чтобы меня повеселить.
Подозреваю, что в устройстве всех этих милых дура-
честв мой ученик принял немалое участие.
Очень рад тому, что ты восторгаешься «Пышкой», это
действительно настоящий шедевр, и он навсегда запечатле-
вается в памяти.
941.	ДОКТОРУ ПЕННЕТЬЕ. КРУАССЕ, КОНЕЦ АПРЕЛЯ -
НАЧАЛО МАЯ 1880.
Могли ли бы вы завтра показать мне рисунки марено-
вых (гратерон, ландыш), у которых чашечек нет, и дать
мне точное представление о шерардии (или Sherardia),
у которой чашечка есть.
И это будет именно то, что я ищу: исключение из
правила и исключение из исключения! 1
942.	ПЛЕМЯННИЦЕ КАРОЛИНЕ. 2 МАЯ 1880.
Ги прислал мне мою ботаническую справку: я оказался
прав\ Г-н Бодри посрамлен! Получил я ее от профессора
ботаники из Ботанического сада; а прав я оказался потому,
что эстетика есть Истина, и на определенной ступени ум-
ственного развития (когда владеешь методом) ошибки
быть не может. Действительность не соответствует идеалу,
но подтверждает его. Мне пришлось для «Бувара и Пекю-
ше» проделать три путешествия в разные районы Франции,
прежде чем я нашел для своих чудаков нужный фон, те
природные условия, которые необходимы были мне для
действия. Ура, я торжествую! Вот это успех! И я польщен
им!
943.	ГИ ДЕ МОПАССАНУ. КРУАССЕ, 3 МАЯ 1880 *.
Дело сделано, мое письмо к Банвилю будет в Париже
9
нынче же вечером .
Привези мне на будущей неделе список тех идиотов, что
пишут в газетах так называемые литературные рецензии.
279
Тогда мы выставим «свои батареи». Но помни старинное
изречение доброго Горация: «Oderunt poetas» *.
А еще эта выставка!!! 4 Сударь мой!!! Она уже успела
набить мне оскомину! Мне на нее начхать. Я заранее
подыхаю от скуки.
Кстати, о низших искусствах; вчера я отправил млад-
шему Шарпантье мое первое послание коринфянам 5, кото-
рое не появится на страницах базара, именуемого «Ви
модерн». В последнем номере они оборвали сцену как раз
на середине, чтобы дать статью о спорте, а вместо рисунка
с изображением декорации поместили вид на Новый
мост. Злободневнейшая тема. Если издательство Шар-
пантье не выплатит мне немедленно все, что они мне
должны, и я не получу за феерию кругленькую сумму, я
отдаю «Бувара и Пекюше» в другое место6. Меня просто
из себя выводит (буквально так!), что этой чепухе при-
дается столько значения, и все это делается с таким
педантизмом. Пошлем к черту весь этот шик.
Восемь изданий «Меданских вечеров»? «Три повести»
вышли только в четырех 7. Я начну завидовать.
Увидимся в начале будущей недели.
Поэтов ненавидят (лат.) 3.
СТАТЬИ
ПОРТРЕТ ЛОРДА БАЙРОНА
Он был одним из тех людей, кому присущи высокий
образ мыслей, благородные и передовые идеи, бурные
страсти, чувствительная и одновременно возвышенная, од-
ним словом, странная душа; лорд Байрон был сыном своего
века 1.
Он ни во что не верил, разве что во все пороки, в некоего
бога живого, существующего ради наслаждения чинить
зло; он ни во что не верил, разве что в любовь к отечеству,
в мощь своего гения и в чары очей своей любимой; все
прочее в мире было для него лишь предрассудками, често-
любием, алчностью.
Честь женщины мнилась ему розой, но такой розой, чей
аромат каждый вправе вдыхать, вправе смять ее и растоп-
тать. У него была сотня любовниц, но любил он только
одну, да и с тою бывал груб и презирал за безумную, не-
истовую ее любовь. В конюшне у него всегда стояло десятка
два лошадей, он их всех обожал. Францию он не любил,
потому что во Франции мало туманов и мало снега; во
Франции нельзя, как в Венеции, дышать благоуханным
воздухом вилл.
Он был атеистом — и порою целые дни проводил в церк-
ви, погруженньпт в безмолвное созерцание или в глубокое
раздумье.
Живя в Англии, он выезжал верхом один, и ему нрави-
лось гнать свою взмыленную от бега изящную арабскую
кобылку и глядеть на дым своей папиросы, уносимый
ветром и сливающийся с декабрьским туманом.
Он посещал таверны, конюшни, якшался с кучерами:
часто видели, как он на площади боксирует с грумами. Его
любил народ и ненавидела знать. Бывали случаи, когда он
готов был обратиться с речью к толпе.
В Венеции по вечерам он часто нанимал гондольера
и заплывал на несколько лье в море, отдаваясь на волю
282
волн; а возвратясь домой, сбрасывал свой траурный костюм
и проводил всю ночь, созерцая лежащий на каминной полке
череп. Он любил Италию, преклонялся пред нею, как пред
матерью или возлюбленной; он любил ее, ибо есть там
сердца любящие или ненавидящие, есть глаза, обжигающие
пламенем любви и страсти; там всегда встретишь прекрас-
ную незнакомку, золотую грезу юноши; там тебя ждет
любовь или кинжал; там всегда слышны звуки гитары
и нежный голос, разносящиеся лунным вечером над белой
гладью соседнего озера; там, наконец, всегда найдешь
сюжет для драмы или романа.
Для Байрона не было ничего прекраснее свободы,
ничего ненавистнее золота. Не раз бросался он навстречу
опасности ради удовольствия или из тщеславия и в Греции
предпочел смерть кровопусканию 2. Он отправился туда,
чтобы помочь возрождению истерзанной рабством страны,
чтобы поднять колесницу Свободы из грязи, куда ее по-
вергли тираны, и грязь эта облагородила, обессмертила
Байрона, сыйа своего века.
ЭТЮД О РАБЛЕ
Ни одно имя не упоминалось столь часто, как имя
Рабле, и, быть может, ни о ком не высказано столько не-
справедливого и невежественного. Так, для одних он пьяный
и циничный монах, ум извращенный и причудливый, столь
же непристойный, сколь изобретательный, опасный по
своим идеям, возмутительный по их выражению. Для
других это целая житейская философия, мягкая, умерен-
ная, пусть скептическая, но в конечном счете ведущая
к благополучию и к порядочности. Его то любили, то прези-
рали, то не признавали, то вновь превозносили: и с тех пор
как его изумительный гений бросил миру в лицо свою
едкую и всеобъемлющую сатиру, столь откровенно звуча-
щую в колоссальном хохоте его великанов, каждый век на
все стороны переворачивал, на тысячу ладов толковал эту
извечную загадку, тривиальную, грубую, веселую, но по
сути, быть может, глубокую и истинную.
Его произведение — факт истории; само по себе оно
столь значительно, что близко каждому веку и поясняет его
мысль. Так, сперва в XVI веке, когда оно появилось,— это
открытый бунт, моральный памфлет. В нем дышит злоба
дня, оно в духе общего движения, оно его направляет. В то
время Рабле — своего рода Лютер. Его сфера — смех. Но
283
смех заходит так далеко, что Рабле сеет разрушение не
меньшее, чем гнев виттенбергского молодца. Он так ловко
им орудует, так остро оттачивает в своей обширной эпопее,
что смех становится грозным. Это монументальный гро-
теск. Он вечен как мир.
В XVII веке Рабле — отец наивной и откровенной
литературы Мольера и Лафонтена. Все трое, бессмертные
и добрые гении, самые что ни на есть французские из всех,
что у нас есть, глядели на бедную человеческую природу
с добродушной и проницательной полуусмешкой; все трое
откровенные, свободные, непринужденные, истинно люди
в полном смысле слова, всем троим дела нет до философов,
сект, религий — они принадлежат к религии человека,
а уж человека-то они знают. Они вертели его так и этак,
анализировали, анатомировали, один — в романах с грубы-
ми непристойностями, насмешками, кощунствами; дру-
гой — в театре, в своем искусно скроенном, бесподобно
правдивом, наивно возвышенном диалоге, где в просто-
душном смехе Маскариля, в здравом смысле Филинта или
в желчности Альцеста 1 больше философии, чем у всех
философов, когда-либо живших на земле; и, наконец,
третий — в своих баснях для детей и морали для взрослых,
в своем благодушном стихе, где одна строка отзывается
в другой, в своем слове, фразе, в чем-то неуловимо возвы-
шенном, в кристально ясном сонете, во всех этих жемчужи-
нах поэзии, из коих составляется его большое, сверкающее
ожерелье.
Но тут Рабле уже становится предметом изучения,
любимым автором немногих незаурядных умов, не следую-
щих общему течению. Кроме тех, кого мы упомянули, он
нравился Лабрюйеру, который с беспристрастием его оце-
нил 2. Для придирчивого вкуса Буало, для сдержанного
и целомудренного Расина он недостаточно правилен. Век
показной добродетели, где заправляет г-жа де Ментенон,
век, столь верно представленный прямоугольным и
плоским версальским садом 3, уже стыдился такой разнуз-
данной, шумной, голой литературы — великан страшил
его. Этот век чувствовал, что находится между двумя гроз-
ными для него эпохами: веком XVI, давшим Лютера
и Рабле, и веком Революции, который даст Мирабо и Ро-
беспьера. Те — подсекали верования, эти — будут сечь
головы, и меж двух бездн век этот красовался в напыщен-
ном самообожании.
В XVIII веке и того хуже. Философы соблюдают
хороший тон и знать не желают Рабле. Бедный медонский
284
кюре чувствовал бы себя не на месте в салонах ученых
маркиз и в литературных кружках г-жи Дюдеффан или
г-жи Жоффрен. Там не понимали этого каскада шуток, этой
увлеченности, этого вихря поэтического азарта, щедрого на
выдумки, приключения, странствия, экстравагантности.
Изысканный, правильный, холодный вкус века боялся того,
что он называл распутством духа. Он предпочитал распут-
ство нравов. Вольтер готов все простить Рабле лишь за то,
что тот смеялся над церковью. Что ж до стиля, до самого
романа, Вольтер его совершенно не понимает, хоть и пыта-
ется дать к нему ключ. В итоге он называет книгу Рабле
«кучей грубейших непристойностей, которые может изрыг-
нуть пьяный монах» 4.
Так и должно было быть. Слава Рабле, его значение, как
и у всех великих людей, у всех знаменитых имен, горячо
и долго оспаривались. Гений его — единственный, исклю-
чительный, он, возможно, один такой в истории всех
литератур мира. Где найдем мы ему соперника? Коль
начать с античности — неужто им будет Петроний или
Апулей, с их обдуманным, рассчитанным искусством, чет-
кими контурами, тонким замыслом? А в средние века —
неужто в эпических циклах XII века, в соти, моралите,
фарсах? Конечно, нет! И хотя вся материально комическая
сторона Рабле принадлежит стихии средневекового гротес-
ка, предшественника ему мы не найдем ни в одном
литературном документе; а в новое время самый точный его
подражатель Бероальд де Вервиль, автор «Искусства пре-
успеть» 5, так от него далек, что и сравнить их нельзя.
Пытался его воспроизводить Стерн, но столь часто проры-
вающаяся у него аффектация и утонченная чувствитель-
ность разрушают всякое сходство.
Нет, Рабле — единственный, ибо он один выражает
целый век, целую эпоху. Его значение одновременно лите-
ратурное, политическое, моральное и религиозное. По-
добные гении, которые создают новые литературы или
преобразуют старые, появляются редко, и каждый из них
уходит, сказав свое слово, слово своего времени. Гомер
воспевает воинственную жизнь, отважную и драчливую
молодость мира, весеннюю пору, когда деревья одеваются
листвою. У Вергилия цивилизация уже стара; он полон
слез, нюансов, чувства, тонкости. Данте мрачен и в то же
время лучезарен: это христианский поэт, поэт смерти и ада,
исполненный меланхолии и надежд. А дальше, в соста-
рившихся обществах, когда всех охватило пресыщение,
когда сомнение завладело сердцами и все прекрасные
285
мечты, все иллюзии, все утопии листок за листком улетели,
сорванные действительностью, наукой, рассуждением, ана-
лизом,— что делает поэт? Он уходит в себя: его посещают
возвышенные порывы гордости и минуты мучительного
отчаяния: он поет об агонии сердца и о бренности мысли.
И тогда все окружающие его страдания, громкие стоны,
рычащие проклятия отзываются в его душе, которую бог
создал обширной, звучной, беспредельной, и все это выхо-
дит из нее как голос гения 6, дабы увековечить в истории
это общество, эту эпоху, дабы запечатлеть ее слезы, дабы
высечь на камне память о ее бедствиях (в наши дни таков
Байрон). Вот почему истинно поэтическое более истинно,
чем истинно историческое, и поэты, в общем, лгут меньше,
чем историки. Великие писатели, находящиеся в кругу
идей века, подобны столицам в королевствах. Они воспри-
нимают дух каждой провинции, каждой индивидуальности,
примешивают к нему свое личное, оригинальное; все это
переплавляют, упорядочивают, затем возвращают преобра-
женным в искусстве.
Когда Рабле родился на свет, был год 1483 7, год смерти
Людовика XI, наступило время Лютера. Король сокрушил
феодализм 8, монаху предстояло сокрушить папство; иначе
говоря, весь средневековый строй — во главе с воином
и священником — кончался. Народ, устав от того и другого,
не желал их больше. Он понял, что воин его объедает, что
священник его обирает и со своей стороны обманывает.
Долгое время он довольствовался тем, что писал свои на-
смешки на камне соборов, сочинял песенки против сеньо-
ров, отпускал время от времени, как в «Романе о Розе» 9,
едкое словцо о властителях или о знати. Но теперь требова-
лось большее: восстание, реформация. Символ устарел, и
устарели в символе даже его тайна, его поэзия: ощущалась
всеобщая потребность сбросить его оковы, выйти на другой
путь. Потребность эта была в науке, она же — в поэзйй,
в философии. С 1473 года по Европе ходила карикатура,
изображающая церковь с туловищем женщины, лапами
курицы, когтями ястреба, хвостом змеи. То была эпоха
Комина, Макиавелли, Аретино. Папой недавно был Алек-
сандр VI, теперь был Лев X, не намного лучше. Близилась
оргия ума. Она будет долгой и завершится кровью. В XVIII
веке она возобновилась и завершилась тем же.
И вот посреди таких событий, в такую эпоху жил
Рабле 10. Не будем же дивиться, что, глядя на колеблюще-
еся в своих основаниях общество, еле живое от бесчинств,
на всю эту разруху и развалины, он относился с беспре-
286
дельным сарказмом к отвратительному средневековому
прошлому, которое в XVI веке еще было живо и самому
XVI веку внушало ужас.
Что же представляет собою Рабле?
Попробуем ответить.
Мать Гаргантюа производит сына на свет в приступе
несварения желудка, постигшего ее после того, как она
объелась потрохами, ибо герои романа — страшные обжо-
ры; они едят и едят, едят столько, что в мире начинается
голод; провинции, герцогства, королевства опустошены их
прожорливостью. Гаргантюа появляется на свет и, только
родившись, требует: «Лакать! Лакать!» Его детство —
здоровое, это детство великана. Годовалым ребенком он
распевает рондо, нянюшки его балуют, он наряжен в при-
дворное платье, это настоящий знатный дворянин. Его учат
философии, он спорит с софистами, читает Плиния, Афи-
нея, Диоскорида, Галена, Аристотеля, Элиана; изучает
геометрию, музыку, медицину; играет во все игры, развле-
кается на все лады, здорово пьет. После войны, которую он
вел за своего отца Грангузье против Пикрохола, из его
волос, когда он стал причесываться, посыпались артилле-
рийские ядра; потом он вместе с салатом едва не проглотил
шестерых паломников, но извлек их зубочисткой.
Однако самое чудесное в романе — не выдумки, не
приключения, даже не его наивный стиль, богатый образ-
ными выражениями, рельефно отточенными фразами, но
диалог, комизм характеров, долгие философские беседы
Гаргантюа и монаха, который объясняет, почему монахи
удалены от мира, почему у девиц упругие бедра, почему
у одних носы короче, чем у других и т. д. Впрочем, Гарган-
тюа — добрый малый, он милует своих врагов, а на старо-
сти лет удаляется в Телемскую обитель.
В романе о Гаргантюа характер героя господствует
почти безраздельно, прочие образы второстепенны и обри-
сованы нечетко. Преобладают сила и здоровье: это веселые
пьяницы с вольными речами, грубыми выходками, у них
меньше скептической язвительности и острой сатиры, чем
в книге о Пантагрюэле; Гаргантюа — вполне тип воина,
каким он мог быть около 1529 года, он готов оставить меч
ради пера, панцирь ради магистерской шапочки.
Родословная Пантагрюэля общепризнана, записана, он
потомок всех королей: все гиганты, все великие люди,
мидийцы, персы, иудеи, римляне, греки, античные герои,
средневековые паладины, все они — его предки; собствен-
ному же его отцу, Гаргантюа, было ко времени его рожде-
287
ния четыреста восемьдесят четыре года. Жена Гаргантюа
скончалась от родов; чтобы окрестить Пантагрюэля, при-
шлось употребить воду всей страны, которая тридцать шесть
месяцев семь недель четыре дня тринадцать часов и еще
сколько-то оставалась без дождя.
Гаргантюа не знает, должен ли он радоваться рождению
сына или горевать о смерти жены; он поочередно смеется,
плачет, восклицает: «О бедный Пантагрюэль! Нет у тебя
милой мамы, ласковой кормилицы, дорогой наставницы!
О коварная смерть! Как безжалостно, как жестоко ты со
мной поступила, похитив у меня ту, которая имела все
права на бессмертие!» И, произнося эти слова, он ревел
коровой, но потом вдруг, вспомнив о Пантагрюэле, ржал
как жеребец. «Ах ты, мой сыночек! — продолжал он.—
Шалунишка ты мой, плутишка ты мой, да какой же ты
у меня хорошенький! Благодарю тебя, боже, за то, что ты
даровал мне такого чудного сына, такого жизнерадостного,
такого веселого, такого красивого! Ах, как я рад, ох, как
я рад, ух, как я рад! Хо-хо, уж и выпьем же мы! Прочь,
тоска-злодейка! А ну, принесите вина получше, сполосните
стаканы, постелите скатерть, прогоните собак, раздуйте
огонь, зажгите свечи, затворите двери, нарежьте хлеба,
раздайте милостыню нищим, и пусть убираются! Снимите
с меня плащ, я надену камзол,— крестины нужно отпразд-
новать торжественно». Потом прибавляет: «Моя жена
умерла, слезами я ее не воскрешу, надо поменьше плакать
и побольше пить!»
Пантагрюэль в детстве высасывал каждый день молоко
четырех тысяч шестисот коров; кашку ему подавали в ко-
телке, который отливали все сковородные мастера из
Сомюра, что в Анжу, из Вильдьё, что в Нормандии, из Бра-
мона, что в Лотарингии: он разгрыз его зубами и отведал
меди.
Он уезжает в Париж, прочитывает все книги монастырей
святого Виктора, становится доктором: он выносит приго-
воры, завязывает дружбу с Панургом, который «был озор-
ник, шулер, кутила, гуляка и жулик, каких в Париже
немного». А в сущности, чудеснейший из смертных.
«И вечно он строил каверзы полицейским и ночному
дозору». Панург приобретает индульгенции, выдает замуж
старух, лечит коров; ему нравятся знатные дамы, и он
изображает из себя вельможу; он сопровождает Пантагрюэ-
ля и рассказывает тому тысячи разных разностей, от имени
Пантагрюэля одерживает победу над английским ученым,
нарочно прибывшим из своей страны, чтобы диспутировать
288
с Пантагрюэлем. Панург идет на войну против дипсодов:
после победы ему жалуют епископство, но он ведет себя как
мирянин; он съедает хлеб на корню, потом хочет жениться,
но не решается. Он советуется с Пантагрюэлем, толкует
сны, стихи Вергилия, отправляется за советом к панзуй-
ской сивилле, затем к поэту по имени Котанмордан,
спрашивает совета у всех окружающих, у друзей, у прохо-
жих, у всех подряд; встречает брата Жана Зубодробителя,
и тот его отговаривает, спрашивает мнения у богослова
Гиппофадея, у лекаря Рондибилиса, у философа-платони-
ка, у философа-пиррониста, наконец, у Трибуле, и, не зная,
как поступить, садится на корабль, чтобы посоветоваться
с Оракулом Божественной Бутылки. Запасшись кучей
всякой провизии, он отплывает: поднимается буря, Панург
в страхе, он препоручает себя богу и всем святым, плачет,
рыдает, стонет, дает обеты: сами моряки в разгар бури
робеют и предоставляют корабль воле волн. После урагана
Панург изображает храбреца и утверждает, что вовсе не
боялся: он смеется над богом, издевается над океаном.
Они посещают все края и нигде не находят блага.
Сперва прибывают в страну ябедников, затем на остров
Постника, затем посещают остров Колбас, которыми коман-
дуют Колбасорез и Сосисокромс, затем едут на остров
папефигов, затем на остров папоманов: все едут да едут,
нигде не задерживаясь.
Пантагрюэль посещает жилище мессера Гастера, перво-
го в мире магистра наук и искусств; это всеобщий тиран,
и наши герои подчиняются ему еще больше, чем другим.
Побывали они и на острове Звонком, где обычай
поститься крайне не понравился Панургу и где самодер-
жавно правят папцы. Там они на некоторое время оста-
ются, но так как их во всякий час, днем и ночью, будят,
чтобы они выпивали, даже Пантагрюэлю это наскучило.
Они покидают земли Рима, прибывают в страну Квинтэс-
сенции, но лишь после посещения Атласной страны, где
встречают Наслышку, они, наконец, добираются до Боже-
ственной Бутылки, цели их странствия.
И в течение всей этой неистовой гонки по свету в романе
царит, сверкает, звучит непрестанный смех, могучий, гро-
хочущий смех великана, от которого глохнут уши и кру-
жится голова; монахи, солдаты, военачальники, епископы,
императоры, папы, дворяне и мошенники, священники
и миряне проходят перед полным сарказма взглядом Рабле,
который их бичует, клеймит, и из-под его пера они вылеза-
ют изувеченными и окровавленными.
10 Г. Флобер, т. 2
239
Позади Рабле было мрачное и жуткое средневековье:
долгие страдания народа, ненависть его к сеньору и свя-
щеннику имели вековую давность, верования и повинности
искони были одинаковым бременем; но старое общество
еще было живо со своим гнетом для тела, оковами для
мысли, сеньор еще обитал в своем замке, священник —
в богатом и сытом аббатстве, папа — в чудовищном своем
граде Риме. Вдруг появляется человек (и, чтобы насмешка
была хлеще, монах!), который принимается писать книгу,
книгу бессвязную, бесформенную, с неясной мыслью и,
возможно, без обдуманного заранее плана, без определен-
ной идеи, но полную едких и жестоких насмешек над
сеньором, хотя у того есть армия, над священником, хотя он
облечен саном, над папой, хотя он издает буллы; весь ста-
ринный готический собор осмеян, запятнан, замаран; все,
что веками окружалось почтением, философия, наука, ма-
гия, слава, доброе имя, власть, идеи, верования, все это
сброшено с пьедестала, с человечества сорваны его па-
радные одежды и лживые позументы; голое, оно дрожит
под непристойным ветром гротеска, обдающим его уже
давно; оно безобразно и отталкивающе, Панург швыряет
ему в лицо кувшины с вином и хохочет. И посреди всего
этого — умнейшие замечания о природе человека, тончай-
шие оттенки чувства, вернейшие наблюдения, сцены, кото-
рые признал бы сам Мольер и от которых покатывались со
смеху наши предки, люди поумнее нас, читавшие добрых
писателей доброго старого времени. Нет, это не острое,
колючее жало Вольтера с его язвительным смехом, с его
запекшейся желчью, с его ядовитым укусом, и не наивный,
патетический гнев Жан-Жака, и не сдавленные рыдания
Байрона, и не глубокомысленная скорбь Гете. Это здоро-
вый, могучий, грубый смех, смех ломающий и разбиваю-
щий, тот самый смех, который вместе с Лютером и 93-м го-
дом сокрушил средневековье.
Те, кто пытались дать к Рабле ключ, видеть в каждом
слове аллегорию и переводить каждую шутку, на мой
взгляд, совершенно эту книгу не поняли и. Сатира здесь
всеобщая, всемирная, отнюдь не личная и не локальная.
Внимательное чтение быстро убеждает в тщетности по-
добных попыток.
Стоит ли приводить все, что сделал XVI век в этом
направлении, и всю грязь, которой он облил средние века,
откуда сам вышел? Так, уж не говоря об Ариосто, разве
Фальстаф, Санчо и Гаргантюа не образуют гротескную
трилогию, насмешливо венчающую старое общество? 12
290
Фальстаф — олицетворение жителя Англии, Джон
Булль, разбухший от крепкого пива и окороков; толстый,
чувственный, он поднимается среди трупов и вытаскивает
из походной сумки флягу старого испанского вина. Это
отнюдь не ужасающий гротеск Яго, не расчетливая без-
нравственность Шиллерова мавра Гассана 13. Единствен-
ная страсть Фальстафа — себялюбие. Он подымает ее на
высочайшую ступень, она величественна. Это персонифи-
цированный эгоизм с некими способностями к анализу
и скепсису, которые он применяет с выгодой для себя.
Что до миролюбивого, сидящего верхом на ослике Санчо
Пансы, с лицом загорелым и лениво-сонным, храпящего
ночью, дремлющего днем, человека трусливого, человека,
не понимающего героизма, человека, сыплющего послови-
цами, человека сугубо прозаического, разве ж это не сам
здравый смысл, изо всех сил кричащий Дон Кихоту, чтобы
он остановился и не нападал на ветряные мельницы, мня-
щиеся ему великанами? Рыцарь туда устремляется, и вот
рука его сломана, голова в ушибах. Его шлем — бывший
бритвенный тазик, его конь — Росинант. И осел земледель-
ца ревет, уставясь на его герб.
Между этими двумя образами образ Гаргантюа предста-
ет более зыбким, менее отчетливым. Формы его более
просторны, свободны, более грандиозны. Гаргантюа не
такой обжора, не такой распутник, как Фальстаф, не так
ленив, как Санчо, но он больше пьет, больше хохочет, боль-
ше шумит. В своей веселости он ужасен, чудовищен.
Несомненно, Рабле требует долгого изучения; его надо
знать целиком, чтобы оценить; изложения и отрывки уве-
чат его и портят; лишь углубляясь в него, можно увидеть,
сколько жизненных соков, здоровья, воображения, таланта
под тривиальной грубой формой, можно изумляться россы-
пям скрытых алмазов, мощи Геркулеса под платьем шута.
И последняя, заключающая мысль. Рабле исследовал
лишь то общество, какое могло быть в его время. Он обли-
чал злоупотребления, чудачества, преступления и, как
знать, предвидел, быть может, лучшее политическое
устройство, совсем иное общество. То, что при нем суще-
ствовало, внушало презрение. Употребляя ходячее выраже-
ние, мир был фарсом 4, и он, Рабле, представил его как
фарс.
Что же сделано с тех пор? Все изменилось.
Произошла Реформация. Независимость мысли. Про-
изошла Революция. Независимость материальная.
Все ли?
10*
291
Тысячи вопросов обсуждены, науки, искусства, фило-
софские теории, сколько всего за двадцать лишь лет! Какой
вихрь! Куда он нас гонит?
Оглядитесь же: где вы находитесь? Сумерки это или
заря? Христианства у вас уже нет. А что же есть? Желез-
ные дороги, фабрики, химики, математики. Да, телу стало
лучше, плоть меньше страдает, но сердце все так же крово-
точит. Душа, душа! Чувствуете вы, как она терзается, хотя
снаружи ее оболочка спокойна и благополучна? Глядите,
как она тонет во всеобщем скептицизме, в этой угрюмой
скуке, охватившей наш род еще в колыбели, меж тем как
политика что-то бормочет, как поэты, едва успевая придать
ритм своей мысли, бросают ее, полунаписанную, на лист-
однодневку, меж тем как смертоубийственная пуля разит
на каждом чердаке и в каждом дворце, везде, где обитают
нужда, гордыня, пресыщенность!
Материальные вопросы разрешены. А другие? Я спра-
шиваю вас. Отвечайте. И пока вы не заполните эту вечно
зияющую бездну, которая есть в человеке, мне смешны
ваши усилия, я хохочу над вашими жалкими науками, не
стоящими травинки.
Так пусть же явится теперь человек, подобный Рабле!
Пусть изольет весь свой гнев, всю ненависть, всю скорбь!
Над чем будет он смеяться? Не над королями — их больше
нет; не над богом — хотя в него не верят, это страшновато;
не над иезуитами — это устарело.
Так над чем же?
Мир материальный чувствует себя превосходно, или, по
крайней мере, все в нем идет к лучшему.
Но другой? О, ему придется туго. И если бы поэт мог
скрыть свои слезы и отдаться смеху, книга его, поверьте,
была бы самой грозной и самой возвышенной из всех книг
на свете.
ИСКУССТВА И ТОРГОВЛЯ
Бесполезность искусств и польза торговли стали в мире
ходячими понятиями. Действительно, многие ценят ткань
лишь по ее длине, вещь — по весу, а цвет — по яркости
и придают большее значение тюку хлопка, чем всем траге-
диям на свете: они вполне могли бы сказать, как Маль-
бранш на представлении «Гофолии»: «А что это доказыва-
ет?» 1
В искусстве они видят лишь послеобеденное времяпре-
провождение, веселый отдых, бодрящую игру, и зрелища,
292
по их мнению, — удачная выдумка полиции, чтобы согнать
толпу в надежное место; такие люди, бесспорно, считают
всякие товары, бакалею, лес, медь наиважнейшими в этом
мире вещами, что ж до чистой, свободной, независимой
мысли, до творческого, могучего гения, до поэзии, морали,
изящных искусств,— химеры! фантазии! чепуха! — ска-
жут они. Честь и слава, возглашают они, грохочущей
машине, вертящемуся валу, вседвижущему пару! Честь
и слава индиго, мылу, сахару и судну, перевозящему все
это, да еще тому, кто ворочает делами, подсчитывая, обога-
щается, продает и покупает! Но Гомер, Вергилий, Шек-
спир — что это доказывает? Корнель, Расин — что это
доказывает? Разве стихами питаются, в картины одева-
ются, статуи едят? Рафаэль и Микеланджело — что это
доказывает? Назовите мне имена тех, кто принес пользу
роду человеческому, имена Питта и Жаккара, но ваши
поэты, ваши художники — это тщеславные мечтатели, по-
дыхающие с голоду и требующие статуй!
О, глупцы! Разве нет своих потребностей и желаний
у души? Если неведом вам тот инстинкт, который не нуж-
дается ни в вашей бакалее, чтобы утолить свой голод, ни
в ваших дровах, чтобы отогреться, ни в ваших шелковых
тканях, чтобы облачаться в них,— а стремится свершить
нечто высокое, дабы удовлетворить душу, томимую жгучей
жаждой бесконечного, нуждающуюся в грезах, в стихах,
в напевах, в восторгах, душу, которой потребно греться
у огня гения и окружать себя таинственным, поэзией,—
коль вам неведомо все это, по какому же праву толкуете вы
мне о своих взглядах и мнениях? Меж вами и мною нет
ничего общего.
Ум строящий и разрушающий, торгующий и обманыва-
ющий я готов за вами признать, но что касается души — ее
я у вас отрицаю: ее вы лишены.
Ведь в литературе видите вы лишь комедию, вызываю-
щую у вас смех, как ярмарочные фарсы, в картине — лишь
растертые и намазанные на холсте краски, а в архитекту-
ре — нечто способное сооружать для вас таможни и скла-
ды.
Охотно предоставляю вам роскошь, торговлю, промыш-
ленность, порты и фабрики, ткани и металлы, но позвольте
мне плакать в театре, позвольте мне слушать Моцарта,
смотреть Рафаэля, созерцать целый божий день мглу океа-
на! Оставьте мне мои грезы, мою никчемность, мои пустые
мысли: ваш здравый смысл меня убивает, ваша положи-
тельность меня ужасает.
293
То, в чем ныне полагают пользу лишь второстепенную,
было некогда потребностью самой насущной; античность
почитала искусства столь благородными, что их истоки
возводила к богам; поэзия у греков была гимном, трагедии
игрались на религиозных празднествах, и публика в трид-
цать тысяч зрителей слушала то, что есть в человеке самого
великого,— поэзию, и прославляла то, что есть самого вели-
кого в природе,— божество.
Да, то были для искусства счастливые дни, жрецов
мысли тогда ставили рядом со жрецами бога, поэзия была
религией, и у гения были свои алтари.
А когда Греция была побеждена, разве не подчинила
она себе Рим, своего господина, с помощью своих ораторов
и художников? Катон предвидел это торжество побежден-
ных над победителями, но не смог его предотвратить и сам
на склоне лет взялся изучать язык рабов 2.
Афины вошли в Рим, как вошла в него ранее Этрурия со
своими мимами и шутами. Этому городу, повелителю мира,
суждено было становиться поочередно очагом всех цивили-
заций, им покоренных и поглощенных. Завоеватель может
разрушить порты, сжечь флоты, уничтожить промыслы,
отклонить течение рек, перекрыть каналы и заковать в це-
пи население, но дух?.. Где сыщете вы цепи, чтобы сдер-
жать этого Протея, который говорит звуками, возносится
ввысь в камнях, изъясняется и мыслит словами? Какою
плотиной остановить этот поток? Где найти тюрьму, чтобы
заточить это солнце?
Разве Италию не побеждали стократ, причем все наро-
ды: герулы, гунны, готы, франки, алеманы, норманны,
испанцы, сарацины? Весь мир приходил топтать ее землю,
попирать ее; но как недолго оставался там каждый из этих
народов! Как быстро они умирали под южным солнцем, на
этой свободной и плодоносной земле, прославленной столь
многими великими делами и с большей гордостью показы-
вающей руины мертвых своих городов, чем наши новые
нации показывают свои живые города! Ибо самый прах ее
велик, пепел ее славен; и разве не стремится всякий чело-
век с душою поэта, живописца, в эту святую землю искус-
ства, где камни обретали бессмертие, где у останков еще
есть будущее?
Обычно называют Карфаген и Венецию как пример
государств, достигших могущества благодаря торговле;
спору нет, то были великие города, и богатства их на отда-
лении веков представляются нам колоссальными и велико-
лепными. Но нет ли в подобных правительствах, наряду
294
с необычайною мощью и незыблемостью, чего-то чудо-
вищного и жестокого? Найдется ли в новые времена более
печальное правление, более мрачная и кровавая слава,
нежели у города Венеции с ее народом шпионов и палачей,
а в названии Карфагена не слышится ли нам нечто ужасное
и циничное?
Так же Голландия возвысилась благодаря торговле,
и небольшой этот народ моряков и купцов, которому сперва
пришлось бороться с океаном, а потом со всею Европой,
и который обрел могущество, побеждая опасности первого
и приобретая богатства второй,— разве не предстает он
ныне убогим и незначительным рядом с благородной Фран-
цией и мистической Германией, этими двумя странами,
более прочих имеющими будущее? Вот и Франция, легко-
мысленная, ветреная, веселая Франция, завоевавшая Евро-
пу своей литературой задолго до того, как Наполеон
покорил ее своим мечом, а что осталось от меча нашего
императора? Каждое государство присвоило себе луч его
славы, каждый король взял кусок пурпура и покрыл им
свой трон. Император и империя мертвы, но поэты наши
живут — жив Корнель, жив Расин, вечно царит Вольтер,
и на его чистом языке, таком, каким он его создал, говорят
при всех дворах. Разве не наши пьесы в переводах играют
в Лондоне, Вене, Берлине, Санкт-Петербурге? А Италия,
родина Данте и Вергилия, столь бедная и унылая, не ка-
жется ли нам более пышной и величественной, нежели
Англия, со всеми ее флотами, Индиями, миллионами людей
и всей ее гордыней? И потом, что осталось ныне от Карфа-
гена? А от Венеции? Где ее суда, ее сокровища, ее могуще-
ство, ее богатства, коим завидовал мир?
Не спрашивайте меня, что осталось от Афин и от
Рима,— памятью о них полон мир.
Торговые сношения, разумеется, были великим благом
для современных наций, и дивное дело Провидения можно
видеть в том, что корысть людей способствовала их едине-
нию; промышленность дает народам неистощимый источник
богатств, какого не знали древние общества с их благо-
родной гордостью; 3 у нас политические сношения скрепля-
ются сношениями торговыми, но всему этому предшеству-
ют сношения идей. Разве не понадобилось двух веков битв
между Европой и Азией, между христианством и исла-
мом 4, прежде чем Восток и Запад стали обмениваться
своими товарами? Понадобились весь XVI и XVII века,
Тридцатилетняя 5 война и тысячи сражений, чтобы Север
и Юг, протестанты и католики объединились. И ныне
295
Шекспир и Байрон свободно доходят до нас, тогда как
английские булавки и ткани на границе не пропускают; для
гения нет таможен, он свободен и бессмертен.
Поэты подобны статуям, которые откапывают в разва-
линах; о них иногда надолго забывают, но потом находят
нетронутыми в пыли, уже не имеющей названия; погибло
все, они одни живут.
И однако, разве не слышим мы то и дело: «Да он поэт,
пустой мечтатель! Да это же стихи, чепуха!» Так знайте —
этот поэт и эти стихи более бессмертны, чем ваши дворцы
из рассыпающихся камней, чем ваша распадающаяся им-
перия, чем ваши распыляющиеся сокровища, и богохуль-
ствуете вы оттого, что корысть иссушила ваше сердце,
а затем — ум. Сперва просто лгали, теперь же убеждены,
что промышленность полезней поэзии, что тело ценней
души. Но ведь движет телом душа; где были бы мы без
искусств? Полноте! Корнель и Расин больше сделали для
Франции, чем Кольбер и Людовик XIV.
Нет ли чего-то недостойного и нелепого в непрестанных
утверждениях, будто тюк с товаром важней шедевра, будто
штука сукна ценней поэмы?
Что вам говорят ваши тюки и ваши сукна? Они опусто-
шаются и изнашиваются. А устарел ли Гомер?
Ваши склады ломятся от товаров, но напишите-ка по
заказу «Тартюфа», «Отелло», «Цинну».
За один год Франция может дать миллиарды; за целый
век она не создаст десяти стихов Корнеля.
Пусть поставят предо мною герцога Нортумберлендско-
го, имеющего семнадцать миллионов дохода, или человека,
владеющего монополией на все рудники в мире, и рядом
с ними Уильяма Шекспира. Что сделает первый? Он пока-
жет мне мраморные свои дворцы, золотые кубки, изумруд-
ного цвета ковры, свои земли, пажити, фабрики, своих
наемных слуг, собак, свои кареты: что мне до этого? А вто-
рой читает мне стихи, то есть говорит моей душе, трогает
струны лиры, исторгает из нее мелодии и экстазы; он меня
волнует, вызывает слезы, вселяет в меня чувство величия
и гордости, я поневоле начинаю восторженно топать нога-
ми, я счастлив, что слышал это произведение, я завидую
автору, обожаю его, воздвигаю ему храмы в душе моей!
Да, не спорю, я питался урожаями первого, его суда
привозили мне сахар, его овцы давали мне шерсть, его
фабрики — сукно; но поэт! Благословенно да будет твое
имя, сын неба! Ибо ты дал мне вкусить радостей, которых
не доставляет ни торговля, ни власть, ни богатства; радо-
296
стей, которых не могут дать короли; ты разбудил во мне все
вожделения души, дал мне все наслаждения сердца, вызвал
рыдания; тот, первый, был моим портным и сапожником;
ты же мой ангел и моя любовь, благодарю тебя, ибо ты поэт!
Так будем помнить, что в истории, как и в жизни, дух
всегда направляет тело.
Разве ребенку не нужны прежде всего картинки, ри-
сунки, смех, сказки кормилицы? Лишь позже, когда в нем
заговорит плоть, когда тело начнет страдать, станет он
лакомкой, алчным, развратным, начнет хитрить и обманы-
вать; до тех пор его дух смотрел и созерцал, теперь же дух
принуждает его служить себе, ставит ловушки и замышля-
ет кражи.
То же и с народами: вначале они поэты и жрецы, воины
и законодатели, торговцы и промышленники; будущему
надлежит оплодотворить эти зародыши для грядущих ци-
вилизаций.
Итак, торговля — раздатчик богатств, как промышлен-
ность — борьба человека с природой, ибо машина стала
разумной и творящей: тут есть залог материального благо-
денствия для всего народа, и это немало. Кормите человека,
одевайте его, пусть его желудок будет переполнен вином,
а тело покрыто бриллиантами, но умрет он жалким,
опустившимся, презренным, ибо и душе нужна пища,
незримая как бог, но повелевающая нами, как он — своим
творением. Посему искусство — самое высокое проявление
души, в том его задача.
Не оскорбляйте же его, ибо это богохульство!
МАДЕМУАЗЕЛЬ РАШЕЛЬ
Вчера вечером, увы, мадемуазель Рашель простилась
с нами. Это прощанье (ужели и впрямь окончательное!
Будем надеяться, что нет и что она даст согласие вновь
явиться нам хотя бы в «Баязете» \ в котором мы так жаж-
дем еще рукоплескать ей), прощанье это, для нас печаль-
ное, было полно восторгов и сожалений. Как обычно, ее
вызывали, ей бросали венки, самые черствые души были
взволнованы, самые грубые — тронуты, дамы в ложах ап-
лодировали, партер хлопал без перчаток, топал ногами,
я сам в минуту, когда это пишу, все еще потрясен, восхи-
щен, голос великой трагической актрисы еще звучит в моих
ушах, ее жесты — перед глазами.
Надолго запомнится мне, как она, подобная греческой
297
статуе в свободно ниспадающем платье, вдруг раскрыла
уста и заговорила стихами Еврипида, ибо это и есть грече-
ское искусство, притом самое чистое и самое простое:
слушаешь ее, и тебе грезится некий идеальный классиче-
ский профиль — вот что прежде всего проступает в ее игре.
Но тут не только величавая поза античной музы, покоряю-
щий жест, хорошо произнесенное слово, не только четкий
и выразительный контур, тут прежде всего чувствуется
сердце, которое оживляет каждое слово, делает порой из
одного стиха целую сцену,— короче, все достоинства дек-
ламации и игры, с равным успехом и искусством приме-
ненные, при вдохновении всегда ровном и сдерживаемом,
вдохновении внутреннем, которое скорее бушует в сердце
актрисы, а не выставляется напоказ взору зрителя. И из
этой разнообразной и тонко нюансированной игры, в кото-
рой столько блестящих черт создают небывалую живость,
поражают глаз и воспламеняют нас восхищением, из этой
звучащей со сцены поэзии, где у каждого полустишия свой
особый оттенок, возникает, однако, некая гармония, некое
сложное и утонченное целое: вы отдаетесь изумлению,
смешанному с восторгом,— без шума и внешних эффектов
оно завладевает сердцем, и вот вы пленены, вы очарованы
даже самыми простыми жестами, самыми обычными слова-
ми.
Причина же в том, что мадемуазель Рашель, что бы там
ни говорили 2, учит роль как собственное свое создание —
сперва всю в целом, в общих ее чертах, а затем уж углубля-
ется в поэта, в каждый его стих, проникаясь и наполняясь
им: у нее поэтому есть широкий охват целого, который
только и создает великого артиста, а его-то иногда и нет
у самых вдохновенных и выдающихся натур. И действи-
тельно, хорошо произнести отдельные стихи, дать в пятом
акте патетику, меланхолию в таком-то месте, ужас в дру-
гом — этого мало: если вы не обладаете цепкой интуицией,
схватывающей вдруг и целое и подробности, не наделены
тонким и быстрым чувством единства и стройности, у вас
будут прекрасные вспышки, удачные положения, будут,
возможно, и искры, но никогда не будет обжигающего
священного огня, изысканной стройности, которая сама
уже признак гения и которая у мадемуазель Рашель есть
именно то, что Вовенарг назвал «лак мастера» 3.
Случалось ли нам в ролях, ею сыгранных, видеть, чтобы
она хоть на мгновенье сошла со своего поэтического престо-
ла? Чтобы когда-нибудь опустилась до будничной жизни,
покинув сферу идеального? Никогда, никогда! Ибо она не
298
играет для нас, но живет на сцене, ибо сердце ее доподлин-
но страдает, все тело трепещет от гнева, глаза наполняются
слезами, вдохновение терзает ее и вынуждает говорить, как
одержимую пифию!
Немало выражено было сожалений о гладиаторах,
проливавших кровь, дабы развлекать народ: но разве мень-
ший подвиг — растрачивать каждый день столько сил
и вдохновенья, рассыпать перед толпой несметные сокрови-
ща поэзии, скрытые в великом сердце художника, и чув-
ствовать себя потом разбитой, изнемогшей от беспримерной
этой борьбы, получая как плату одни лишь цветы от востор-
женных или тщеславных поклонников да золото от бога-
чей? Зато вы, зритель, воротясь из театра, весь следующий
день ходите упоенный поэзией, с душою, полной высоких
мыслей и пылающей благородными чувствами (ведь искус-
ство придает нам доброту и величие, ибо возвышает
и увлекает душу). О нет, Рашель! Ваша плата в том, что вас
любят, как любят небожителей, в том, что вы возносите
и пронзаете сердца великого множества людей, хлопающих
вам и топающих ногами, в том, что доставляете дивную
радость прячущемуся в толпе художнику, неизвестному,
слабому еще таланту, достаточно все же значительному,
чтобы вас понять; да, жизнь ваша может вызвать зависть
у королей, и ваша картонная корона прочней, чем их коро-
ны, ваше царствование долговечней. Кто из них не проме-
нял бы всю свою жизнь на один час вашей жизни, жизни,
полной блеска и обожания, когда вы под гром рукоплеска-
ний выходите каждый вечер на подмостки и всякий раз
с таким же триумфом удаляетесь, дабы вернуться в свое
уединение, в общество любимых ваших поэтов,— подобно
индийским богам, которые, получив жертвоприношения
и фимиам, скрываются от толпы, дабы общаться с небесны-
ми духами? О дочь великих поэтов, твой голос усладил бы
душу каждого из них. Корнель застыл бы ошеломленный
перед своей Эмилией, которую он создал не более возвы-
шенной; Расин нежно полюбил бы эту Гермиону, которая
не грезилась ему более величественной; Вольтер написал
бы немало стихов этой Аменаиде, которую ты так украси-
ла 4.
Скажите, разве не требовалось нечто большее, чем то,
что именуется талантом, дабы вернуть свежесть этим ста-
рым, превосходным пьесам, которые мы больше ценили,
чем любили, больше чтили, чем читали, и дабы сделать из
Корнеля и Расина гениев нам современных и полных зло-
бодневности? Можно ли вот так обходиться со знаменито-
299
стями подобной величины, ежели ты сам не бываешь хоть
сколько-нибудь причастен к их семье? Разве карлики или
посредственности оставляют в сердцах людей столь проч-
ные следы? И ежели вы, Рашель, в девятнадцать лет, без
всякой традиции, внезапно заняли в литературном мире
такое место, что имя ваше стало рядом с самыми громкими
и превзошло многие знаменитые имена, это, бесспорно,
означает, что все же стоит на денек отвлечься от политики
и от всяких там индиго и пойти утолить жажду у этого
обильного источника поэзии, откуда струится нечто дивное
и бесконечно великое, даруемое вами; оно освежает, укреп-
ляет, утешает от горестей в жизни и навевает сны о Пре-
красном.
Некогда народы еще дикой Греции ждали зимою под
своими тростниковыми крышами прекращения дождей, и,
когда в апельсиновых садах появлялась голубка, а в зеле-
ных полях начинал заливаться трелью жаворонок, к ним
возвращался старый рапсод, который пел им Гомеровы
песни,— и они протягивали к нему руки и шли навстречу
с цветами и плодами, а когда он их покидал, то было горем
для всех сердец,— его провожали до источника, благослов-
ляли его лиру, желали счастливого пути и, главное,
возвращения, надеясь, что оно будет скорым. Так и ты, дочь
самого чистого луча греческой поэзии, ты, что дала нам
услышать мощный голос античных времен, да будут бла-
гословенными твои дни и скорым возвращение! Вспоминай
там, вдали, о нас, думающих о тебе, лишившихся ныне всех
радостей поэзии, которые ты с собою уносишь! Будь я
скульптором, я изваял бы твою статую; поэтом — написал
бы тебе стихи, но увы, мне, недостойному, приходится
восхвалять тебя на этом языке кучеров и банкиров, на
котором ты не удостаиваешь даже говорить, настолько он
вял, бледен и низок рядом с произносимыми тобою сти-
хами.
ПРЕДИСЛОВИЕ К «ПОСЛЕДНИМ ПЕСНЯМ» ЛУИ БУЙЕ
I
Возможно, было бы легче заниматься критикой, если
бы, прежде чем выносить то или иное суждение, мы откры-
то заявляли о собственных пристрастиях; ибо в любом
произведении искусства кроется нечто особое, присущее
самой личности художника, что позволяет этому произведе-
300
нию пленять нас или возмущать, независимо от его испол-
нения. Вот почему мы без оглядки восхищаемся толь-
ко теми творениями, которые одновременно созвучны на-
шему душевному складу и удовлетворяют наш ум. Пре-
небрежение этим предварительным условием неминуе-
мо влечет за собой несправедливость критических оце-
нок.
Прежде всего подвергается сомнению уместность дан-
ной книги: «Зачем сей роман? Кому нужна драма? На что
нам это?» и т. д. И вместо того, чтобы проникнуться наме-
рениями писателя и показать ему, в чем именно он не
достиг цели и как следовало взяться за дело, дабы ее
достичь, его осыпают тысячью придирок и требуют обрат-
ного тому, чего хотел он сам. Но если критик настолько
сведущ, что способен выйти за пределы подобных приемов,
ему надлежит сначала определить эстетические и нрав-
ственные убеждения писателя.
Ни одного из этих требований я не в силах выполнить
применительно к поэту, о котором идет речь. Что же каса-
ется его жизненного пути, то он слишком тесно связан
с моим собственным, а посему я буду краток, ибо личные
мемуары дозволены только великим людям. К тому же не
чересчур ли мы злоупотребляем биографическими сведени-
ями? История скоро целиком поглотит литературу *. Чрез-
мерно углубленное изучение всего, что окружает писате-
ля, не дает нам вникнуть в самую сущность его таланта. Во
времена Лагарпа твердо верили в то, что своим рождением
всякий шедевр обязан лишь определенным правилам и бо-
лее ни от чего не зависит, ныне же вообразили, будто его
появление можно объяснить с помощью подробнейшего
описания сопутствующих обстоятельств.
Меня смущает еще одно: я не хотел бы нарушать ту
спокойную сдержанность, которая была неизменно прису-
ща моему другу.
В наше время, когда любой буржуа жаждет влезть на
пьедестал, когда типография стала средоточием всех и вся-
ческих притязаний, а соперничество глупейших личностей
превратилось в общественное бедствие, он имел гордость
выделяться лишь своей скромностью. Портрет его не красо-
вался в витринах на бульваре. Он не печатал ни опроверже-
ний, ни писем, ни единой строчки в газетах. Он даже не
состоял в академии своей провинции.
А между тем его жизнь, как ничья другая, заслуживает
подробнейшего рассказа. Она была благородной и испол-
ненной трудов. Живя в бедности, он сумел остаться сво-
501
бодным. Был он сильным, как кузнец, кротким, как дитя,
остроумным без парадоксов, великим без позерства; и те,
кто его знал, сочтут, что мне следовало бы сказать о нем
больше.
II
Луи-Ясент Буйе родился в Кани (Нижняя Сена) 27 мая
1822 года. Отец его, главный врач полевого госпиталя
в войну 1812 года, пересек вплавь Березину 2, неся на
голове полковую кассу, и совсем еще молодым умер от ран;
дед со стороны матери, Пьер Уркастреме, занимался вопро-
сами законодательства, поэзией, геометрией, удостоился
похвал Вольтера, переписывался с Тюрго и Кондорсе,
потратил чуть ли не все состояние, скупая ископаемые
раковины, выпустил в свет книги «Приключения мессира
Ансельма», «Опыт изучения способности мышления»,
«Дар Мнемозины» и т. д. и, перепробовав одну за другой
профессии адвоката в судебном округе По, журналиста
в Париже, управляющего морским ведомством в Гавре,
преподавателя в пансионе в Монвилье, покинул сей мир
чуть ли не столетним старцем, оставшись в памяти внука
милейшим чудаком в пудреном парике и штанах до колен,
любителем выращивать тюльпаны.
Мальчика отдали в пансион в Энгувиле, стоявший на
высоком берегу, окнами на море; потом, двенадцати лет, он
поступил в руанский коллеж, где что ни год получал выс-
шую оценку чуть ли не по всем предметам, хотя и отнюдь
не напоминал так называемого примерного ученика,—
понятие, которое обычно относят к натурам посредствен-
ным да трезвым умам, весьма в ту пору редким.
Не знаю, каковы нынче мечты учеников коллежей, но
наши были прекрасны своей экстравагантностью —послед-
ние веяния романтизма дошли до нас тогда и, загнанные
в тесные рамки провинциальной жизни, престранным обра-
зом взбудоражили наши умы. Одни из на.с, восторженные
души, жаждали драматических любовных похождений с
гондолами, черными масками и знатными дамами, в беспа-
мятстве раскинувшимися на подушках почтовой кареты
где-то в глуши Калабрии; иных, более суровых, поклонни-
ков нашего земляка Армана Карреля, влекли гремящие
раскаты газетных листов или ораторской трибуны, слава
заговорщиков. Один ученик класса риторики написал
«Апологию Робеспьера», и сочинение это, став известным
за стенами коллежа, вызвало негодование некоего господи-
на, за чем последовал обмен письмами и вызов на дуэль,
302
причем господин этот сыграл отнюдь не блестящую роль.
Вспоминается мне один славный малый, постоянно щего-
лявший в красном колпаке; другой намеревался в будущем
вести жизнь могиканина, а один из моих ближайших дру-
зей хотел отречься от своей веры, дабы вступить на службу
к Абд аль-Кадиру. Но мы были не только трубадурами,
мятежниками и поклонниками Востока, мы прежде всего
были художниками; едва покончив с опостылевшими уро-
ками, мы погружались в литературу; до боли в глазах
зачитывались в дортуаре романами; носили в кармане
кинжал, наподобие Антони; * более того: наскучив жизнью,
Бар *** пустил себе пулю в лоб, Анд *** повесился на
собственном галстуке; хвалить нас, разумеется, тут не за
что. Но зато какая ненависть ко всякой пошлости! Какой
порыв ввысь! Какое преклонение перед мастерами! Как
восторгались мы Виктором Гюго!
В этом кружке горячих голов Буйе был поэтом —
поэтом элегическим, певцом руин и лунного света. Однако
вскоре струны его окрепли, исчезла томность — тут взяли
свое и возраст, и республиканская пылкость, до того на-
ивная, что годам к двадцати он чуть было не стал членом
тайного общества.
После экзаменов на бакалавра ему предложили выбрать
профессию; он остановился на медицине и, предоставив
весь свой скромный доход матери, принялся давать уроки.
Так началась жизнь, втройне заполненная трудами
поэта, репетитора и студента-медика. Она сделалась еще
тяжелее спустя два года, когда он получил место практи-
канта в руанской центральной больнице и стал работать
под началом моего отца в хирургическом отделении. Он не
мог посещать больницу в дневные часы, и оттого ночные
дежурства доставались ему чаще, нежели другим; он охот-
но брался за них, ибо только в эти ночные часы имел
возможность писать,— и все его юношеские стихи, полные
любви, цветов и птиц, сложены либо в бессонные зимние
ночи, перед двумя рядами кроватей, откуда доносились
предсмертные хрипы, либо в воскресные летние дни, когда
больные в теплых халатах гуляли вдоль стен под его окном.
Однако печальные годы эти не пропали даром; созерцание
самых убогих сторон действительности укрепило верность
его глаза, и он немного лучше стал знать человека после
того, как ему пришлось перевязывать его раны и вскрывать
его тело.
Другой не выдержал бы этой вечной усталости, нелюби-
мой работы, этой мучительной невозможности отдаться
303
своему призванию. Но он переносил это весело благодаря
физическому здоровью и душевной стойкости. Жители его
родного города еще помнят, как встречался им где-нибудь
на улице стройный юноша, прекрасный, как Аполлон,
немного застенчивый, белокурый и пышноволосый, с не-
изменной пачкой переплетенных тетрадей под мышкой. Он
поспешно записывал туда приходившие в голову стихи, где
бы то ни было, в кругу друзей, среди учеников, за столиком
кафе, во время хирургической операции, помогая перевя-
зать артерию; потом дарил их первому встречному, не
обремененный деньгами, богатый надеждами, истинный
поэт в классическом смысле слова.
Когда мы снова с ним встретились после четырехлетней
разлуки, он показал мне три значительных своих сочине-
ния.
Первое, озаглавленное «Потоп», описывало отчаяние
влюбленного, обнимающего свою любимую на развалинах
мира, гибнущего в волнах:
Ты слышишь на лесных вершинах
Вой ветра средь скалистых глыб?
Ты слышишь в тонущих долинах
Вселенной всей предсмертный хрип?
Встречались там и длинноты, и выспренность, но стихи
эти с начала до конца захватывали своей страстностью.
Второе — сатира на иезуитов — было совсем в ином
стиле, более мужественном:
Дарите женщинам улыбки не впустую;
Ловите души их в сеть лести золотую!
И покаяние добрейший духовник
В приятный мадригал преобразует вмиг.
Вы тут как тут всегда: в своем служенье истом,
Простой язык Христа вы сделали цветистым
И, не поняв, в чем здесь кощунственная суть,
На дорогих коврах вы ткете крестный путь!
Торговцы ползают в подножии Голгофы,
В клочки, о господи, твои одежды рвут,
Деля между собой за лоскутом лоскут,
И обращает торг в нечистом, алчном раже
Плоть бога в талисман, а кровь — в предмет продажи.
Нужно вернуться памятью к тому, чем мы жили в те
времена, и не забывать, что автору было двадцать два года.
Стихи помечены 1844 годом.
Третьим было обличение «продажного поэта», внезапно
возвратившегося в лоно поэзии:
304
Зачем будить в себе пыл творчества несытый?
Веди на свежий луг, густой травой покрытый,
К ручью, журчащему в цветущих берегах,
Не нимфу чистую с гирляндою в руках —
Пой лучше Сифилис под сенью ив прибрежных...
Плащ Брута слишком груб для плеч поэта нежных.
Ты, малое дитя с душою голубой,
Пожалуй, вступишь в спор с жестокою судьбой
И обвинишь ее...
Прочь! Вышел Плутос здесь с ухмылкою на сцену,
И совести людской он назначает цену;
Судьба — мешок монет: чем туже он набит,
Тем он желаннее и тем сильней манит;
Судьба — развратница. Она в бесстыдном блуде
Повсюду шествует, открыв всем взорам груди;
Судьба — извечный страх: преследует фантом
Того, кто в тяжкий час спасует пред врагом.
Твой Аполлон, поэт, ступает осторожно:
Без денег на Парнас проникнуть невозможно.
О, мы на небесах политики не раз
Видали среди дня, как светоч дня погас,
И ты момента ждешь, блюдя приличье в меру,
Когда бы от Гизо переметнуться к Тьеру;
Как флюгер, ловишь ты движенье ветерка,
Твой переменчив дух, и честь твоя гибка.
Уйди от нас, о грек, чья лира возносила
Лишь Ксеркса подвиги в день битвы в Фермопилах! —
а продолжение, написанное в том же духе, изобиловало
гневными нападками на правительство.
Он послал эту поэму в «Реформ» 4, наивно надеясь, что
ее напечатают. Ему ответили решительным отказом,—
газета не имела желания ввязаться в судебный процесс
ради какой-то там литературы.
Как раз в это время, в конце 1845 года, после смерти
моего отца, Буйе окончательно порвал с медициной. Он
продолжал давать уроки, а затем вместе с приятелем за-
нялся подготовкой лицеистов к экзаменам на бакалавра.
1848 год поколебал его веру в Республику, и он целиком
отдался литературе, сосредоточив отныне весь свой интерес
на метафорах, сравнениях, образах и оставаясь весьма
равнодушным ко всему остальному.
Глубокие познания в латыни (он писал на этом языке
почти так же свободно, как и по-французски) вдохновили
его на стихи о Древнем Риме, вошедшие в сборник «Фесто-
ны и астрагалы»; за этим последовала поэма «Меленида»,
напечатанная в «Ревю де Пари» накануне переворота 5.
305
Недоброе то было время для стихов. Оно странным
образом вслед за мужеством пришибло и воображение;
читатели, равно как и власти, отнюдь не расположены были
поощрять свободу духа. Впрочем, стиль, искусство как
таковое всегда кажется крамолой правительствам и без-
нравственностью — буржуа. Больше чем когда-либо стало
модным превозносить здравый смысл и хулить поэзию;
стремясь проявить рассудительность, все наперебой моло-
ли вздор; все, что выходило за рамки посредственности,
вызывало досаду. Буйе из чувства протеста обрел прибежи-
ще в давно исчезнувших мирах и Дальнем Востоке; отсюда
его «Ископаемые» и стихотворения на китайскую тему.
Но в провинции он задыхался. Ему было необходимо
более широкое общение, и вот, с трудом оторвавшись от
своих привязанностей, он переехал в Париж 6.
Однако в известном возрасте обрести чувство Парижа
уже не дано. Все, что кажется очень простым тому, кто
с детства дышал воздухом Больших бульваров, неодолимо
для тридцатитрехлетнего человека, приехавшего в большой
город почти без связей, без всяких доходов, без привычки
к одиночеству. И наступили для него трудные дни.
Его первую пьесу «Госпожа де Монтарси» Француз-
ский театр сначала принял при условии переделок, затем,
после повторного чтения, отказался от нее, и только через
два года, в ноябре 1856 года, она, наконец, появилась на
сцене театра «Одеон» 1,
То был великолепный спектакль. Уже начиная со
второго действия реплики актеров не раз прерывались
аплодисментами; дыханием юности веяло в зале; словно
воскресли чувства, волновавшие нас в 1830 году. Успех
оказался прочным. Имя его стало известным.
Он мог бы пользоваться им, сотрудничать в журналах,
расширять свои знакомства, наживать деньги. Но он бежал
от суеты, поселился в Манте, в маленьком домике у самого
моста, рядом со старой крепостной башней. Друзья навеща-
ли его по воскресеньям; закончив пьесу, он вез ее в Париж.
Оттуда он всякий раз возвращался вконец измученным
капризами директоров, придирками цензуры, отменами
назначенных встреч, потраченным впустую временем —
его поражало, что в делах искусства так мало места занима-
ет Искусство! Оказавшись в составе комиссии, назначенной
для борьбы со злоупотреблениями во Французском театре,
он был единственным из ее членов, кто не жаловался на
оплату авторского труда.
С какой радостью возвращался он к своему повседнев-
306
ному развлечению — занятиям китайским языком; он изу-
чал его десять лет подряд, только затем, чтобы проникнуть-
ся духом этого народа, надеясь когда-нибудь написать
большую поэму о Небесной Империи; 8 иногда же, в те
дни, когда сердцу приходилось слишком тяжело, он
искал утешения от театрального гнета в лирических
стихах.
Удача, на первых порах к нему благосклонная, вскоре
отвернулась от него; зато успех «Заговора в Амбуазе» 9
вознаградил его и продолжался целую зиму.
Полгода спустя ему предоставили должность хранителя
руанской городской библиотеки. Это принесло ему досуг
и обеспеченность, исполнение давних мечтаний. Но почти
сразу же здоровье его пошатнулось — сказались послед-
ствия слишком долгой борьбы. Чтобы отвлечься, он бро-
сался от одной работы к другой, делал примечания к Дю
Бартасу, разыскивал у Оригена цитаты из Цельса, вновь
взялся за греческих трагиков и за короткий срок сочинил
последнюю свою пьесу «Мадемуазель Айссе» 10.
Перечесть ее он уже не успел. Недуг его (запущенная
болезнь почек) был неизлечим, и 18 июля 1869 года он тихо
скончался в присутствии старой подруги своей юности и ее
ребенка, чужого ему по крови, но которого он любил как
родного сына н.
Нежность их друг к другу еще возросла в последние
дни. Зато двое других членов его семьи обходились с ним
поистине жестоко — будто в подтверждение той истины,
что самое горькое разочарование уготовано поэту в соб-
ственной семье; 12 и впрямь — колкие замечания, лице-
мерные издевки, неприкрытые оскорбления, наносимые его
Музе, все, что углубляет отчаяние, все, что ранит в самое
сердце,— все досталось ему на долю, вплоть до грубого
вторжения в душу, вплоть до попрания его последних
мгновений.
Земляки хоронили его, как хоронят общественного
деятеля,— ведь даже самые непросвещенные понимали,
какой высокий разум угас, какую великую силу они утра-
тили. Вся парижская печать присоединилась к их скорби;
даже те, что были к нему враждебны, не поскупились на
сожаления; это было как бы венком, издалека принесенным
на его могилу. Некий писатель католического толка швыр-
нул на нее пригоршней грязи 13.
Разумеется, всем любителям поэзии суждено оплаки-
вать его навеки умолкнувшую лиру; но только те, кого он
посвящал в свои замыслы, те, кто прислушивался к его
307
советам, те, наконец, кто познал всю мощь его ума,— могут
представить себе, каких высот он мог бы достичь.
Помимо настоящего сборника и «Айссе», нам еще
остались после него три комедии в прозе 14, феерия и первое
действие «Паломничества святого Иакова» — стихотвор-
ной драмы в десяти картинах.
Он намеревался сочинить две небольшие поэмы: одну
под названием «Вол», посвященную сельской жизни Лаци-
ума; в другой, озаглавленной «Последний пир», он предпо-
лагал изобразить группу патрициев, которые в ту самую
ночь, когда воины Алариха вступают в Рим, принимают яд
во время пиршества, выражая тем самым мысль о величии
древнего мира и убожестве мира нынешнего. Еще он соби-
рался написать роман о язычниках V века, в противовес
«Мученикам», но прежде всего прочего — китайскую по-
весть, план которой был уже совсем готов; наконец,
вершиной его чаяний была поэма — она должна была
подвести итог всей современной науке и явилась бы «De
natura rerum» * нашего времени 15.
III
Кому дано право ставить оценки талантам современни-
ков как бы с высоты собственного превосходства и заявить:
вот первый, вот второй, а вот третий? Слава нередко бывает
переменчивой. Одним суждено безвозвратно кануть в Лету,
других постигает долгое забвение, иные же познают торже-
ство нового успеха. Разве не был, до Сент-Бева, забыт
Ронсар? 16 Сент-Аман слыл некогда поэтом меньшего зна-
чения, нежели Жак Делиль 17. «Дон Кихот», «Жиль Блаз»,
«Манон Леско», «Кузина Бетта» и все лучшие романы не
имели такого успеха, как «Дядя Том». В молодости
я слыхал, как сравнивали между собой Казимира Делавиня
и Виктора Гюго; и сдается мне, что слава нашего «великого
национального поэта» начинает меркнуть 18. Так что нам
осторожнее следует высказывать свои суждения. Потомки
пересмотрят их. Они, быть может, осмеют наши нападки,
а еще более наши восторги; ибо слава писателя не есть
результат всеобщего голосования, а зависит от маленькой
кучки умов, чье суждение в конце концов оказывается
решающим.
Кое-кто упрекнет меня в том, что я-де возношу своего
* «О природе вещей» (лат.).
308
друга на чрезмерную высоту. Но им не более, чем мне,
известно, какое место уготовано ему в будущем.
Только на том основании, что первое его произведение
написано, как и «Намуна», строфами в шесть стихов с
тройной рифмой и начинается так:
Среди юнцов, гулявших по дороге
От Капитолия до портика Петра
В котурнах греческих и полотняной тоге,
Был Павел краше всех...—
и это напоминает:
Средь сотен юношей, испорченных пороком,
В Париже, где порок был издавна в цене,—
За что сей город слыл порочности истоком,—
Жил некий юноша, испорченный вдвойне,
Он звался Жак Ролла...—
автора «Мелениды», невзирая на полное несходство сло-
весной ткани, поэтики и темперамента, объявили подража-
телем Альфреда де Мюссе! 19 Это стало приговором без
права обжалования, ходячим припевом — ведь так удобно
наклеить ярлычок на тот или иной предмет, чтобы более
к нему не обращаться!
Мне не хотелось бы навлечь на себя подозрение, будто
я посягаю на кумиров. Но укажите мне у Мюссе какое-
нибудь сочинение, где описания, диалоги и интрига сочета-
лись бы на протяжении более двух тысяч стихов с такой
стройностью композиции и такой выдержанностью слога,
короче говоря, сочинение подобного размаха! Каким
мастерством надо было обладать, чтобы изобразить римское
общество без всякого привкуса лжеучености, да к тому же
еще в тесных рамках драматического сюжета!
Если мы станем искать в стихах Луи Буйе основную
мысль, стихию его гения, мы увидим некий своеобразный
натурализм, заставляющий нас вспомнить о Возрожде-
нии 20. Ненависть ко всему заурядному отталкивала от него
любую пошлость, а от излишней склонности к героике
удерживал острый ум; ибо он был человеком весьма остро-
умным — и это, кстати, почти никому не известная грань
его таланта; он старался не привлекать к ней внимания,
полагая ее незначительной. Но теперь уже ничто не мешает
нам сказать о том, что он сочинял превосходные эпиграм-
мы, акростихи, рондо, буриме и другие «безделки», создан-
ные мимоходом, как бы от избытка сил. Многое писал он из
любезности. Я нашел в его бумагах и официальные речи
для чиновников, и новогоднее поздравление для маленькой
309
девочки, и стансы, обращенные к парикмахеру, стихи1 на
освящение колокола и на приезд коронованной особы.
Одному из наших друзей, раненному в 1848 году, он посвя-
тил оду на манер «Взятия Намюра» 21, где выспренность
доведена им до невыносимого предела. Другому, убившему
однажды хлыстом гадюку, он послал стихотворение, оза-
главленное «Поединок французского художника с чудови-
щем», которое своим набором штампованных оборотов,
неуклюжих метафор и дурацких перифраз способно слу-
жить образцом или пугалом. Но вершиной были стихи
в стиле Беранже! В памяти близких друзей навсегда оста-
нется «Ночной колпак», этот шедевр, воспевающий «славу,
красоток и философию», да так, что всем членам «Погреб-
ка» 22 впору было бы лопнуть от зависти!
У него был дар забавлять — свойство, которое редко
дается поэту. Сопоставьте его стихи на китайскую и на
римскую тему, «Нееру» и «Песнь норманнов», «Пастель»
и «Лунный свет», «Хронику весны» и «Мрачную эклогу»,
«Корабль» и «Вечер», и вы увидите, насколько плодовит
и изобретателен был его талант.
Он воплотил все страсти в живых образах, поведал нам
жалобы мумии, торжество небытия, печаль камня; он
воскресил забытые миры, он живописал варварские племе-
на, создал библейские пейзажи и колыбельные песни.
О том, каких высот достигало его воображение, ясно гово-
рит поэма «Ископаемые», произведение, по словам Теофи-
ля Готье, «самое, быть может, сложное из всех, за которые
брался какой-либо поэт» 23,— я же добавлю: единственная
во всей французской литературе научная поэма, сумевшая
в то же время остаться поэзией. Из последних ее строф
о человеке будущего видно, как глубоко постигал он самые
возвышенные утопии,— а его «Голубка» останется, быть
может, эпохальным символом веры XIX века в области
религии 24. На фоне этого единения со вселенной четко
выступает собственная его личность; она проявляется в
мрачном или ироническом звучании стихов «Последней
ночи», «К женщине», «Когда ты ушла, рассердившись»
и вспыхивает чуть ли не яростью в «Красном цветке»,
в этом неподражаемом, пронзительном вопле души.
По форме своей стих его в высшей степени присущ ему
одному; в нем нет оглядки на какую-либо школу, нет по-
исков эффектов, он гибок и выразителен, полнокровен
и образен — и всегда музыкален. Любое из его стихотворе-
ний искусно построено. Он владеет всеми секретами сти-
хосложения — переносы, сплетения, рифмы — все ему
310
подвластно; поэтому во всем, что он пишет, столько хоро-
ших стихов, написанных на одном дыхании и которые
хороши с начала до конца — в «Аналое», как и в «Возмез-
дии». Беру наудачу:
Огромный крокодил, но с птичьей головой...
Медведь, мохнатый весь и в шлеме золотом...
То был из Капуи простой погонщик мулов...
Свод неба синим был, как море в тихий день...
Всю пестроту толпы, текущей наугад...
И еще вот эта строчка о пресвятой деве:
И бледность вечная той, что носила бога.
Ибо в известном смысле он классик. Разве «Дядюшка
Миллион» 25, среди прочих, не служит примером отличного
французского языка?
Писать стихи?! Ты что?! Безумие какое!
Запру на ключ! Совсем лишил меня покоя!
Кто говорит у нас стихами, черт возьми?
Я, что ли? А ведь я — не худший меж людьми!
Воображение? Еще чего! Глядите:
Всех благ добился сам трудами твой родитель,
И должен к старости я лезть из кожи вон,
Чтоб ты бездельничал под глупый лиры звон?
Не против я, бренчи, коль хочешь, на досуге.
Приказчик есть один — чудак — у нас в округе.
Он развлекается по вечерам игрой:
Слагает песенки — недурственно порой...
И далее:
Да не поэт Леон, —поверьте мне, — нисколько!
Чем на поэта он, скажите-ка, похож?
Незаурядности в нем нету ни на грош!
Леон — поэт! Смешно! Живем мы по соседству,
Он у меня всегда перед глазами с детства.
Он просто вертопрах, мальчишка, фантазер,
Он, наконец, болван! И если до сих пор
Не взялся он за ум, то в старости возьмется!
Вот стиль, идущий прямо к цели, где не чувствуешь
автора; слово растворяется в самой ясности мысли, или,
точнее, лепится поверх нее, не мешая ее движению и по-
могая ей действовать.
Но мне возразят, что все эти достоинства теряются на
сцене, словом, что он-де «не понимал, что такое театр»!
Семьдесят восемь представлений «Монтарси», восемь-
десят — «Элен Пейрон» 26 и сто пять «Заговора в Амбуазе»
311
доказывают обратное. Кроме того, надо бы определить,
что именно пригодно для театра, и тут прежде всего
следует признать, что один вопрос главенствует здесь
над остальными: вопрос успеха, успеха немедленного и до-
ходного.
Самые поднаторевшие в этом деле люди совершают тут
ошибки — им не поспеть за изменчивой модой. Некогда хо-
дили в театр, чтобы услышать прекрасные мысли, обле-
ченные в прекрасные слова; около 1830 года всем
полюбились бешеные страсти, неумолкающий рык; впо-
следствии действие стало столь стремительным, что
у героев не оставалось времени на разговоры; потом
настало время тенденций, общественных целей; засим
последовало бурное увлечение острословием; теперь же,
кажется, наибольшей благосклонностью пользуется точное
изображение самых нелепых пошлостей.
Разумеется, Буйе не жаловал тенденции и ненавидел
«остроты». Он любил последовательное развитие мыслей,
а реализм, или то, что так называют, считал весьма уродли-
вым явлением. Зная, что сильных эффектов не достичь
с помощью полутонов, он предпочитал яркие характеры,
накаленные ситуации, вот почему и был он истинным
поэтом-трагиком.
Иной раз действие у него к середине слабеет. Но в сти-
хотворной пьесе более напряженное действие задушило бы
поэзию. В этом смысле, кстати, «Заговор в Амбуазе» и
«Мадемуазель Айссе» явились шагом вперед, и, дабы не
обвиняли меня в слепом пристрастии, скажу — мне не нра-
вится чрезмерно идеализированный образ Людовика XIV
в «Госпоже де Монтарси», притворная болезнь нотариуса
в «Дядюшке Миллионе», длинноты в предпоследней сцене
четвертого действия в «Элен Пейрон» и противоречие
между неопределенностью среды и точностью языка в «До-
лорес»; 27 добавлю к этому, что его персонажи слишком
часто выражаются, как поэты, что не мешает автору умело
строить сценические эффекты. Примеры тому — вторичное
появление Марселины у господина Добре, приход дона
Педро в третьем действии «Долорес», графиня Бриссон
в темнице, командор в конце «Айссе» и Кассий,
появляющийся подобно призраку у императрицы в «Фаус-
тине» 28. Этому произведению дана была несправедливая
оценка. Непонятой осталась также аттическая утончен-
ность «Дядюшки Миллиона», пьесы, по своему языку
превосходящей нее остальные, так же как «Фаустина» пре-
восходит их по строгости своей композиции.
312
Все пьесы его приходят к торжественно-приподнятой
развязке, все они с начала до конца оживлены истинной
страстью, исполнены очарования и силы. И как точно
подобран для голоса этот мужественный гекзаметр, где от
иных слов пробегает по телу озноб, эти корнелевские поры-
вы, подобные мощным взмахам крыльев.
Именно эпическое звучание его драм и вызывало
восторг на первых представлениях. Впрочем, успех этот не
слишком опьянял его, ибо он понимал, что высокие досто-
инства сочинения не всегда являются самыми доступными,
и удачей своей он, возможно, обязан был второстепенным
его качествам.
Если бы эти же самые пьесы были написаны прозой, его,
быть может, превозносили бы как великого драматурга. Но
он имел несчастье обратиться к языку всем ненавистному.
Сперва говорили: «Долой комедию в стихах», затем: «До-
лой стихи во фраке!» — и, наконец, пришли к аксиоме:
«Долой стихи на театре!» — тогда как проще всего было бы
признаться, что стихи вообще нигде не нужны.
Но это был его родной язык. Он не занимался перевода-
ми прозы в стихи. Он мыслил рифмами — и так любил их,
что мог читать любые стихи, уделяя им равное внимание.
Когда что-либо страстно любишь, дорожишь изнанкой
любимого предмета: поклонники театра блаженствуют за
кулисами; чревоугодники с наслаждением следят за стряп-
ней; матери охотно умывают перепачканных своих малы-
шей. Разочарованность — удел слабых. Опасайтесь тех,
кому все немило, чаще всего это люди, страдающие бесси-
лием.
IV
А он — он думал, что Искусство дело серьезное, имею-
щее целью своей вызывать смутное чувство восторга, и что
в этом как раз и кроется нравственный его смысл. Приведу
следующие три отрывка из одной его тетради для заметок:
Поэзия должна рассматривать не то, насколько добродетельны те или
иные нравы, но то, насколько соответствуют они человеку, коего она изоб-
ражает. Затем и описывает она без различия поступки хорошие и дурные,
но не ставит последних нам в пример.
Пьер Корнель 29
Искусство в своих творениях должно угождать только тем умам, что
поистине имеют право судить о нем. Ежели оно поступает иным образом,
оно идет по ложному пути.
Гете 30
313
Все красоты ума, что там встречаются (в прекрасном стиле), все
связи, из коих он состоит, являют собой истины, столь же полезные и,
возможно, более ценные для общественного разума, нежели те, что состав-
ляют суть предмета.
Бюффон 31
Итак, Искусство, коль скоро в нем самом заключен
смысл его бытия, не должно рассматриваться как средство.
Каков бы ни был талант, вложенный в разработку того или
иного сюжета, взятого в качестве примера, другой сюжет
может послужить доказательством обратного; ибо развяз-
ка — отнюдь не умозаключение; на основании частного
случая нельзя делать общих выводов; а люди, которые
делают их, воображая себя передовыми, идут вразрез с со-
временной наукой, требующей для установления какого-
либо закона накопления множества фактов. Потому-то
Буйе и остерегался назидательного искусства, жаждущего
поучать, исправлять, проповедовать. Еще ниже ставил он
искусство-игрушку, задавшееся целью развлекать подобно
карточной игре или будоражить чувства подобно суду
присяжных; и никогда не обращался к искусству «демо-
кратическому», будучи убежден, что, для того чтобы стать
доступной всем, форма должна очень низко пасть и что
в цивилизованные эпохи человек, пытаясь быть наивным,
становится глупцом. Что же касается «официального»
искусства, Буйе отвергал его блага, не желая выступать
в защиту ценностей, столь далеко не вечных.
Избегая парадоксов, описаний болезней, курьезов, вся-
ческих окольных тропок — шел он столбовой дорогой,
дорогой чувств общечеловеческих, незыблемых граней ду-
ши и, поскольку «основой стиля является мысль» 32,
старался хорошо мыслить, дабы хорошо писать.
Никогда он не говорил:
Коль плакала Марго — то пьеса хороша 33,—
и, хотя писал драмы, исторгавшие у публики слезы, не
верил, что можно волнением чувств подменить мастерство.
Он ненавидел новейшее правило, согласно которому
«писать следует так, как говоришь» 34. И впрямь — тща-
тельная отделка сочинения, долгие поиски, медлитель-
ность, муки — все то, что некогда хорошо рекомендовало
автора,— ныне вызывает насмешку — мы ведь теперь вы-
ше всего этого, мы так и брызжем талантом и пишем с такой
легкостью.
У него, кстати, и этого хватало: актеры нередко бывали
свидетелями того, как он в их присутствии вносил значи-
314
тельные изменения в свои пьесы: «Надобно управлять
вдохновением,— говорил он,— а не подчиняться ему».
Почитая пластику первым достоинством искусства, он
старался придавать своим замыслам наиболее выпуклую
форму, следуя все тому же Бюффону, который советует
выражать каждую мысль через образ 35. Но буржуа столь
тяготеет к духовному, что считает краски слишком уж
материальным средством для передачи чувства; да к тому
же французский здравый смысл, усевшись на своего спо-
койного конька, трепещет, как бы его вдруг не умчали
в небеса, и то и дело выкрикивает: «Слишком много мета-
фор!» — будто у него их куры не клюют.
Редко встречаются авторы, которые, подобно Буйе,
столь бережно относились бы к выбору нужного слова,
к многообразию оборотов, к переходам,— и он отказывал
в звании писателя тому, кто владел слогом лишь частично.
А сколько есть хваленых писателей, неспособных постро-
ить рассказ, свести воедино психологию, портрет и диалог!
Он опьянялся мерой стиха и ритмом прозы, ибо проза,
подобно стихам, должна быть пригодна для чтения йслух 36.
Фразы, плохо написанные, этого испытания не выдержива-
ют; они теснят грудь, не дают сердцу вольно биться и,
значит, не имеют права на существование.
Широта его взглядов принимала любую школу; на столе
у него бок о бок лежали Шекспир и Буало.
У греков любил он, прежде всего, «Одиссею», затем
гиганта Аристофана, а у римлян не писателей эпохи Авгу-
ста (за исключением Вергилия), а других, наделенных
большей суровостью и большим громогласием, как Тацит
и Ювенал. Он тщательно изучал Апулея.
Он постоянно читал Рабле, любил Корнеля и Лафонте-
на — и, невзирая на весь свой романтизм, превозносил
Вольтера.
Но ему ненавистны были академические речи, взывания
к богу, поучения народам, все, что разит сточной канавой,
все, что смердит ванилью, поэзия богемная и салонная,
в пышном облачении и в рубахе нараспашку.
Он остался чуждым многим причудам моды, таким, как
поклонение XVII веку, восхищение стилем Кальвина, неу-
молчные стенания по поводу упадка искусства. Он весьма
мало уважал господина де Местра. Его не поразил Пру-
дон 37.
Люди трезвого ума, на его взгляд, были не более как
людьми ума ничтожного; ему внушал отвращение мнимый
хороший вкус, куда более мерзостный, нежели вкус дур-
315
ной, разглагольствования о Прекрасном, болтовня крити-
ков. Он скорее бы повесился, чем написал какое-либо
предисловие. Более подробное представление об этом дают
нижеследующие строки: это страница из записной книжки,
озаглавленной «Заметки и замыслы». Замыслы!
Наш век, по сути своей, век поучений. Любой щелкопер тщится
произносить речи, любая жалкая книжонка мнит себя кафедрой пропо-
ведника. Что же касается формы — она в опале. Если вам случится
написать хорошо, вам скажут, что у вас нет мыслей. Нет мыслей, боже
правый! Надо быть и впрямь круглым дураком, чтобы обходиться без них,
так низко упала на них цена. Рецепт прост: скажите два-три слова, «буду-
щее, прогресс, общество», и, будь вы даже диким индейцем, вас уже
объявят поэтом. Удобное занятие, в поддержку тупицам и в утешение
завистникам! О зловонная медиократия, утилитарная поэзия, литература
классных наставников, краснобайство эстетиков, словоизвержение эконо-
мистов, хилые побеги истощенной нации — ненавижу вас всеми силами
души своей! Вы не гангрена, вы — атрофия! Вы не красная, пылающая
флегмона лихорадочных эпох, вы — холодный нарыв с бледными краями,
питаемый глубоко засевшим гнойником!
После его смерти Теофиль Готье писал: «Он высоко нес
старое знамя, изодранное в стольких боях, знамя, в которое
можно его завернуть, как в саван. Доблестный отряд Эрна-
ни отжил свой век» 38.
Это правда. То была жизнь, целиком отданная своему
идеалу, то был один из редких служителей литературы как
таковой, один из последних фанатиков умирающей — или
уже умершей — религии.
«Талант второго ряда» — скажете вы. Но ведь и четвер-
того ряда таланты ныне встречаются не так уж часто!
Взгляните, как вокруг ширится пустыня! Вихрь поглупле-
ния, смерч пошлости охватывает нас, и вот-вот занесет
песком все, что было возвышенного и утонченного. Мы
рады отказаться от преклонения перед великими и скоро,
быть может, утратим, вместе с этой литературной тради-
цией, то неуловимое, что вносило в нашу жизнь нечто более
высокое, чем она сама. Если хотите создавать долговечные
произведения, не презирайте чужую славу! Воспитание
воображения прибавит вам немного ума, созерцание пре-
красного прибавит немало благородства.
И раз уж от нас, по всякому поводу, требуют нравоуче-
ний, вот вам мое:
Быть может, живут где-нибудь двое юношей, вместе
проводят воскресный досуг, читая поэтов, рассказывают
друг другу о том, что делают, делятся замыслами будущих
творений, найденным сравнением, фразой или словом — и,
316
глядя на все прочее свысока, все же скрывают эту страсть
с девственным целомудрием? Я дам им совет:
Бродите рука об руку в лесах, читая вслух стихи,
сливаясь душой с соком дерев и бессмертием великих
творений; погружайтесь в мысли о прошлом, дивитесь
великому! Расточайте юные силы в объятиях музы! В ее
любви находим мы утешение от всякой иной любви и заме-
ну ей!
И вот, если все события мира, едва дойдя до вашего
сознания, тотчас же предстают вам преображенными, будто
созданными для того, чтобы быть описанными в некоем
иллюзорном облике, так что все на свете, включая сюда
и собственную вашу жизнь, не имеет в ваших глазах иного
применения, и вы ради этого готовы терпеть любые униже-
ния, идти на любые жертвы, выстоять в любых испытани-
ях,— пускайтесь в путь, печатайтесь!
И тогда, что бы с вами ни случилось, козни противников
не будут вызывать у вас негодования, а слава их — зависти;
ибо тот из вас, кто потерпит неудачу, обретет утешение
в успехе друга; тот, чьи нервы покрепче, поддержит павше-
го духом; каждый принесет в общее дело собственные
достижения; и эта взаимная проверка преградит путь
тщеславию и не даст раньше срока спуститься с вершин.
Потом, когда одного из вас не станет,— ибо жизнь была
слишком прекрасна! — пусть оставшийся бережно хранит
память о нем, да служит она ему оплотом против низостей,
прибежищем в малодушии или, лучше сказать, домашней
молельней, куда он сможет уединяться, чтобы исповедо-
ваться в горестях и облегчать свою душу. Как часто по
ночам, всматриваясь во тьму, сгустившуюся позади той
самой лампы, что некогда озаряла две их склонившихся
головы, станет он искать дорогую тень, готовый спросить
у нее: «Прав ли я? Что мне делать? Ответь!» И хотя воспо-
минание о друге и вечно будет питать его отчаяние, он все
же будет чувствовать себя не таким одиноким.
20 июня 1870
ПИСЬМО РУАНСКОМУ МУНИЦИПАЛИТЕТУ
17 января 1872
Милостивые государи,
Большинством в тринадцать голосов против одиннадца-
ти (включая сюда голоса г-на мэра и шести его заместите-
лей) вы отклонили мое предложение бесплатно воздвиг-
317
нуть на одной из площадей или улиц вашего города неболь-
шой фонтан, украшенный бюстом Луи Буйе.
Являясь уполномоченным лиц, доверивших мне свои
деньги единственно с этой целью, я вынужден публично
заявить протест против этого решения, иначе говоря, отве-
тить на доводы, выдвинутые вами на заседании от 8 декабря
прошлого года, подробный отчет о котором был опублико-
ван в руанских газетах 18 числа того же месяца.
Возражения свелись к четырем основным пунктам:
1.	Комитет подписчиков якобы изменил назначение
памятника.
2.	Это может пагубно отразиться на городском бюдже-
те.
3.	Буйе не был уроженцем Руана.
4.	Его литературные заслуги недостаточно велики.
Первое возражение (я добросовестно переписываю сло-
во в слово выражения отчета): «Правомочен ли комитет
подписчиков заменить надгробный памятник фонтаном?
Возникает вопрос: все ли подписчики согласны с подобной
заменой?»
Мы ничего не заменяли, милостивые государи; идеей
памятника (слово весьма общее, отнюдь не означающее
именно надгробие) мы обязаны г-ну барону Эрнесту Леруа,
бывшему префекту Нижней Сены, — он первый высказал
мне эту мысль во время церемонии погребения.
Тогда же была открыта и подписка. В числе подпи-
савшихся я вижу имена людей всякого рода и всякого
происхождения: представитель императорской фамилии,
несколько анонимов, Жорж Санд, Александр Дюма-сын,
великий русский писатель Тургенев, нью-йоркский журна-
лист Гаррис и др. «Комеди Франсез» представлена имена-
ми г-жи Плесси, г-жи Фавар, г-жи Броан и г-на Брессана;
Опера именами г-на Фора и м-ль Нильсон; короче, спустя
полгода мы уже располагали суммой в 14 000 франков,
причем мрамор обещало нам Министерство изящных
искусств, а выбранный нами скульптор заранее отказался
от какого бы то ни было вознаграждения.
Все эти люди, великие и малые, знаменитые и неизве-
стные, отнюдь не имели в виду жертвовать своим временем,
талантом или деньгами ради того, чтобы водрузить на
кладбище (которое большинству из них никогда не приве-
дется посетить) столь дорогостоящее надгробие — одно из
тех нелепых сооружений, с помощью которых тщеславие
пытается оспорить небытие, и которые противны самому
духу всякой религии и всякой философии.
318
Нет; господа! Подписчики имели в виду нечто менее
суетное и более нравственное — они хотели, чтобы каждый
из них, проходя по улице мимо изображения Нуйе, мог
сказать себе: «Вот человек, который в наш век чистогана
всю свою жизнь посвятил служению литературе. Почет,
оказанный ему после смерти, есть лишь долг справедливо-
сти! И я тоже внес свою лепту в это благородное дело
увековечения его заслуг».
Вот какова была их цель. Никаких других целей у них
не было. Впрочем, что вы в этом понимаете? Кто поручил
вам защищать их интересы?
Но муниципальный совет, полагая, видите ли, что речь
идет о надгробии, выделил нам земельный участок пло-
щадью в десять метров и, сверх того, подписался на сумму
500 франков. Поскольку в нынешнем его решении выраже-
но сомнение в правильном использовании нами денежных
средств, мы от этих денег отказываемся. Пусть оставит их
себе, эти 500 франков!
Что до земельного участка, мы готовы купить его.
Назовите свою цену!
«...Буйе не был уроженцем Руана!»
...Ну и что из этого? По-вашему, господа, если знамени-
тый человек родился в деревушке в тридцать домишек, то
памятник ему надлежит поставить не в главном городе
департамента, а непременно в этой деревушке?
А почему бы не в том самом предместье, не на той самой
улице, не в том самом доме и комнате, где он увидел свет?
«...Его литературные заслуги!»
Тут я обнаруживаю в отчете весьма веские выраже-
ния: — «Вопрос приличия и вопрос принципа». Было бы
«рискованно»... «Это было бы чрезмерным восхвалением,
преждевременно высоким отличием, знаком величайшего
уважения», «коим следует удостаивать лишь с крайней
осторожностью»; словом, «Руан слишком высокий пьеде-
стал для его славы!».
В самом деле, подобных почестей не были удостоены ни
милейший г-н Потье, «оказавший городской библиотеке
гораздо более значительные услуги» (Ну конечно! Как
будто речь идет о вашей библиотеке!), ни Ясент Ланглуа!
Вот его-то, господа, я хорошо знал, получше, чем все вы. Не
называйте его имени! Никогда не говорите об этом благо-
родном художнике! 1 Жизнь, которую он прожил, — позор
для его земляков!
Теперь, правда, вы уже именуете его «крупной норманд-
ской знаменитостью» и, причудливейшим образом распре-
319
деляя между ними славу, называете в числе «знаменито-
стей, которыми может гордиться наш город» (может, но не
всегда это делает), Пьера Корнеля (Корнель — «знамени-
тость»? Поистине, вы весьма требовательны!), и далее впе-
ремешку: Боельдье, Лемонье, Фонтенеля и г-на Кура —
забывая при этом упомянуть Жерико, отца современ-
ной живописи, Сент-Амана, большого поэта; Буагиль-
бера, первого экономиста Франции; Кавелье де Ласаля,
открывшего устье Миссисипи; Луи Потера, изобретателя
фарфора в Европе, и других!
То, что вашим предшественникам не приходило в голо-
ву воздавать какие бы то ни было — «излишние» или
«достаточные» — почести этим «знаменитостям», таким,
например, как Самюэль Бошар, чьим именем назвал одну
из своих улиц город Кан,— это несомненно! Но разве не-
справедливостью, совершенной в прошлом, можно оправ-
дывать новые несправедливости?
Правда, Рабле, Монтень, Ронсар, Паскаль, Лабрюйер,
Лесаж, Дидро, Вовенарг, Ламенне, Александр Дюма никак
не были увековечены у себя на родине, тогда как в Ножан-
ле-Ротру мы видим статую генерала Сен-Поля, в Жизоре
статую генерала Бланмона; в Понтуазе — памятник гене-
ралу Леклерку; в Авранше — генералу Валюберу; в Лио-
не — г-ну Вайссу; в Нанте — г-ну Билло; в Довиле — г-ну
де Морни; в Гавре — Ансело; в Балансе — Понсару. В Ви-
ре в городском саду красуется громадный бюст Шендоле;
в Се напротив собора воздвигнута превосходная статуя
Конте, прославившегося своими карандашами 2.
Все это весьма похвально, если только при этом не
пострадали общественные суммы. Тем, кто любит славу,
следует платить за нее; пусть частные лица, желающие
воздать кому-нибудь почести, воздают их за собственный
счет.
Вот мы и хотели подать этому пример, создав прецедент
на будущее.
Вы, как отцы города, обязаны были — поскольку обще-
ственные деньги при этом не пострадали — гарантировать
нам необходимые условия для осуществления нашего наме-
рения. Пользуясь полным правом выбрать место для
нашего памятника, вы, равным образом, имели право отка-
заться от нашего скульптора и даже потребовать конкурса.
А вы вместо этого озабочены были вопросом — будет ли
иметь успех «Мадемуазель Айссе» 3.
«Не вызовет ли возражений памятник, возведенный
в ознаменование его литературных заслуг (литературных
320
заслуг Буйе), в том случае, если драма не будет иметь успе-
ха?»
И г-н Нион, заместитель мэра (специально ведающий
вопросами изящных искусств), полагает, что если бы,
к несчастью, драма провалилась, муниципалитет поступил
бы «безрассудно», приняв наше предложение.
Итак, говоря прямо и без обиняков, все дело в том,
чтобы заранее знать сумму сбора. Даст пьеса доход, значит,
Буйе великий человек; провалится — значит, стоп, осади
назад! Что и говорить, благородный принцип.
Но непосредственный успех всякого драматического
творения еще отнюдь не означает его литературной ценно-
сти. «Скупой» Мольера выдержал лишь четыре пред-
ставления. «Гофолия» Расина и «Севильский цирюльник»
Россини были освистаны. Примеров более чем достаточно 4.
Кстати, успокойтесь: «Мадемуазель Айссе», вопреки
вашим надеждам, пользуется успехом.
...Впрочем, у вас плохая память. Разве не выступал
один из ваших коллег на публичном заседании Академии
наук, изящной словесности и искусств 5 7 августа 1862 года
с торжественным похвальным словом о Луи Буйе? Он
весьма высоко оценил его тогда как драматического автора
и так убедительно опровергал мнение о подражании Мюс-
се 6, что, когда мне самому понадобилось высказать эту
мысль в предисловии к «Последним песням», мне доста-
точно оказалось вспомнить, вернее даже переписать фразу
за фразой соответствующее место из речи моего старого
приятеля Альфреда Ниона, родного брата г-на Эмиля
Ниона, того самого заместителя мэра, которому недостает
безрассудства.
Чего, собственно, испугались вы, заместитель мэра по
вопросам изящных искусств? Уж не «загромождения» ли
памятниками ваших площадей? Но ведь поэтов, подобных
этому, у вас не так уж много (не в обиду будь вам сказано).
За время, прошедшее с того дня, когда вы отказались
установить бюст, который мы предложили вам в дар, вы
понесли утрату в лице одного из ваших коллег — замести-
теля мэра г-на Тюбефа; я не хотел бы сказать чего-либо
неуместного или оскорбить горе семьи, которую не имею
чести знать, но мне кажется, что уже сегодня имя Никола-
Луи-Жюста Тюбефа так же никому неизвестно, как имя
какого-нибудь фараона из 23-й династии, тогда как имя
Луи Буйе красуется на витринах всех книжных магазинов
Европы, а «Айссе» играют на сценах санкт-петербургских
и лондонских театров, и пьесы его будут ставиться, а стихи
И Г. Флобер, т. 2
321
переиздаваться — и через шесть лет, и через двадцать,
и через сто, а может быть, и дольше.
Ибо в памяти людей остается жить лишь тот, кто
доставил им большое удовольствие или принес большую
пользу. Первого вам не дано, постарайтесь же преуспеть во
втором.
И вместо того чтобы пускаться в литературную крити-
ку — сие развлечение не по вашей части,— займитесь
делами более насущными.
...У вас накопилась недурная коллекция дел, которую
уместно было бы назвать «Музеем отсроченных проектов».
Ключ от сего музея передается из рук в руки каждым сме-
няющимся составом совета следующему составу — так
велик страх этих людей скомпрометировать себя, так бо-
ятся они что-либо предпринять! Осмотрительность счита-
ется у них такой добродетелью, что всякая инициатива
рассматривается как преступление. Посредственность ни-
кому не вредит; пуще всего следует бояться каких-либо
новшеств.
...Но самым безнадежным, самым насущным, самым
срочным из всех невыполненных проектов является вопрос
о водоснабжении. Ибо у города не хватает воды, вы нуждае-
тесь в ней — например, в Сен-Севере.
Вот мы и предложили установить на каком-нибудь углу
любой из ваших улиц небольшой фонтан: две ионические
колонны с бюстом между ними, сверху — водоподъемное
колесо, внизу раковина — и уже надеялись увидеть его
в действии. Мы были обнадежены теми обещаниями, при-
том обещаниями определенными, которые кое-кто из нас
получил от некоторых из вас.
Поэтому так поразило нас ваше решение, тем более что
муниципалитет в подобных делах иной раз проявляет
немалую щедрость. Примером тому может служить статуя
Наполеона I, украшающая площадь Сент-Уан. Вы отпусти-
ли 30 000 франков на сооружение сего шедевра..., этой
конной статуи с разбухшей словно от водянки головой,
которая в конечном итоге обошлась всего только в
160 000 франков — по приблизительному подсчету, точная
сумма неизвестна.
Но зато на статую Пьера Корнеля, предложенную
в 1805 году и воздвигнутую двадцатью девятью годами
позже, в 1834-м, муниципальный совет отпустил
7 037 франков 38 сантимов, ни единым су больше.
Правда, то был поэт весьма великий, а вы в своем
почтении к величайшим поэтам доходите до того, что гото-
322
вы лучше уж отказать себе в необходимом, нежели допу-
стить, чтобы почести были оказаны писателю второсте-
пенному.
Однако позвольте задать два вопроса:
Если бы этот предложенный нами фонтан, этот обще-
ственно полезный памятник предполагал бы в качестве
украшения не бюст Буйе, а что-нибудь иное — отказались
бы вы от его сооружения?
А если бы речь шла об оказании почести одному из тех
крупных промышленников нашего департамента, чьи
состояния исчисляются в два десятка миллионов,— отказа-
лись бы вы от этого сооружения? Сомневаюсь.
Смотрите, как бы не обвинили вас в том, что вы пре-
небрежительно относитесь к людям, не являющим со-
бой примера крупного собственника!
Вы, господа, обычно столь осмотрительные и превыше
всего ставящие успех, на сей раз жестоко просчитались!
«Монитёр юниверсель», «Ордр», «Пари-журналь», «Бьен
пюблик», «Диз-невьем сьекль», «Опиньон насьональ»,
«Конститюсьонель», «Голуа», «Фигаро» и другие — сло-
вом, все почти газеты резко осудили вас; я ограничусь лишь
одной цитатой. Вот несколько строк патриарха современ-
ной критики Жюля Жанена:
Когда, наконец, пришел час последнего воздаяния памяти покойного,
друзья Луи Буйе столкнулись с какой-то недоброжелательностью, поста-
вившей преграду осуществлению их чаяний. Его бюст отказались поста-
вить в общественном месте, и притом в городе, который он возвеличил
отзвуками своей славы. Напрасно предлагали его друзья возвести на одной
из площадей, лишенных воды, фонтан, украшенный его бюстом, чтобы
хотя бы под прикрытием благодеяния городу увековечить память поэта; но
попробуйте объяснить несправедливым людям всю жестокость подобного
отказа! Они готовы были бы воздвигнуть сколько угодно памятников во
славу войны. А поэзия им не нужна! 7
Впрочем, из двадцати четырех голосовавших одинна-
дцать из вас все же высказались в нашу пользу, а гг. Вокье
де Траверсен, Ф. Дешан и Рауль-Дюваль выступили с горя-
чими речами в защиту литературы.
Само по себе дело это не столь уж важное. Но его можно
отметить как знамение времени, как характерную черту
вашего класса — и теперь я обращаюсь уже не к вам, госпо-
да, а ко всем буржуа. И я говорю им: ...пора бы уж вам идти
другим путем, и, поскольку идут разговоры о духовном
возрождении, о децентрализации власти, начинайте же
проявлять какую-то инициативу!
Французское дворянство погибло из-за того, что в тече-
ние двух столетий проникалось духом лакейства. Буржуа-
11 *
323
зия вырождается потому, что проникнута духом черни.
Я не вижу, чтобы она читала другие газеты, наслаждалась
другой музыкой, предавалась более возвышенным развле-
чениям. И у той и у другой та же любовь к деньгам, то же
смирение перед свершившимся фактом, та же потребность
создавать себе кумиры, чтобы вслед за тем их низвергать, та
же ненависть ко всякому духовному превосходству, тот же
дух уничижения, то же крайнее невежество!
Их семьсот в Национальном собрании. Многие ли из
них способны перечислить главные договоры нашей исто-
рии, назвать даты правления шести французских королей,
кто из них знаком с начатками политической экономии,
читал хотя бы Бастиа? Руанский муниципалитет, в полном
своем составе отвергший заслуги поэта, может быть, поня-
тия не имеет о правилах стихосложения? Да и нет ему
надобности знать их, поскольку стихи — это не по его
части.
Чтобы вас уважали те, кто ниже вас, уважайте сами то,
что вас выше!
Прежде чем посылать народ в школу, учитесь в ней
сами!
Просвещенные классы, просвещайтесь! 8
Относясь свысока к людям образованным, вы мните
себя «исполненными здравомыслия, положительными,
практичными»! Но нельзя стать истинным практиком, не
выходя при этом хоть немного за пределы практики. Вы не
пользовались бы ныне всеми благами промышленности,
если бы в XVIII веке ваши предки видели свой идеал в од-
ной лишь материальной пользе 9. Как только не потеша-
лись над Германией, над ее идеологами, ее мечтателями, ее
заоблачными поэтами? Вы только что видели, увы, куда
привели ее эти заоблачные выси! Ваши миллиарды сполна
оплатили ей все то время, которое она отнюдь не теряла,
создавая свои теории 10. Мечтатель Фихте, если не ошиба-
юсь, перестроил после Иены прусскую армию, а поэт
Кернер около 1813 года повел против нас уланов? 11
Это вы-то практичны? Полноте! Ваши руки не умеют
держать ни ружья, ни пера!
...Все ваши умственные силы вы тратите на то, что
дрожите в страхе перед будущим.
Придумайте же что-нибудь другое. Торопитесь! Иначе
Франция будет опускаться все ниже и ниже, коснея между
гнусной демагогией и тупоумной буржуазией 12.
Гюстав Флобер
ПРИЛОЖЕНИЕ
Фрагменты из ранней прозы
АГОНИИ
Скептические мысли
Автор посвящает эти жалкие листки своему другу Альфреду Лепу-
атвену.
Причудливые, как его мысли, своевольные, как душа, они — выраже-
ние его ума и сердца.
Ты видел, как они рождались, дорогой мой Альфред, вот они пред
тобою в этом ворохе бумаг. Пусть ветер развеет листки, пусть память не
сохранит написанного — мой жалкий дар напомнит тебе о тех давних
разговорах, что мы вели с тобой год назад.
Быть может, сердце твое забьется живее, когда тебе снова вспомнится
сладостный аромат юности, которым дышали те мысли, исполненные
отчаяния, и если ты не сможешь разобрать слова, что набросала рука моя,
то без труда проникнешь взором в глубины сердца, откуда они излились.
И сейчас я шлю их тебе, словно вздох, словно мановение руки,
обращенное к другу, с которым надеешься свидеться вновь.
Может статься, позже, став солидным, женатым и высоконрав-
ственным человеком, ты рассмеешься, когда на глаза тебе попадутся
мысли несчастного шестнадцатилетнего юнца, который любил тебя более
всего на свете и душу которого уже в ту пору терзало столько глупых
чувств.
Странное название, не правда ли? При виде этого банального и незна-
чащего ряда букв никому и в голову не придет, что за ними может таиться
дельная мысль.
Агонии! Ну что ж, надо полагать, это какой-нибудь роман, мерзкий-
премерзкий и черный-пречерный; вы ошибаетесь, это нечто большее, это
огромный итог целой жизни — жизни духа, мерзкой-премерзкой и чер-
ной-пречерной.
Это творение смутное, неопределенное, где есть что-то от кошмара, от
презрительного хохота, от рыданий и от долгих мечтаний поэта. Поэта?
Могу ли я наречь этим именем того, кто холодно богохульствует с жесто-
ким и язвительным сарказмом, а говоря о душе — смеется? Нет, это ниже
326
поэзии, это проза; и ниже прозы — это крики; но среди них есть пронзи-
тельные, неистовые, срывающиеся, глухие, они всегда искренни и лишь
изредка — благозвучны. Это произведение причудливое и не поддающееся
определению, словно иные гротескные маски, наводящие на вас страх.
Скоро минет год с того дня, когда автор написал первую страницу,
и с тех пор он не раз забрасывал этот мучительный труд и не раз к нему
возвращался. Он исписывал эти листки в дни сомнений, в минуту скуки,
порою в горячечные ночи или в бальной суете, под лаврами садов и на
скалах близ моря.
Всякий раз, когда в душе у него что-то умирало; всякий раз, когда он
низвергался с высоты; всякий раз, когда какая-нибудь иллюзия рушилась,
словно карточный домик, и распадалась в прах; всякий раз, наконец, когда
в жизни его, наружно спокойной и безмятежной, свершалось нечто мучи-
тельное и волнующее,— всякий раз, повторяю, из груди его вырывалось
несколько стонов, а из глаз проливалось несколько слезинок. Он писал без
притязания на стиль, без жажды славы, подобно тому как плачут без
ухищрений, как страждут без уловок искусства.
Никогда не писал он с намерением напечатать в будущем свое
творение; он не мог изъяснить людям свою веру в ничто: слишком много
вложил он в нее правды и чистосердечия.
Он писал с намереньем показать свое творение одному человеку,
самое большее, двоим, тем, кто, постигнув смысл его, пожмут ему руку
и не скажут: «Это написано хорошо», но скажут: «Это написано прав-
диво».
И, наконец, если случайно чья-то злополучная рука обнаружит эти
строки, да остережется она их коснуться! Ибо они обжигают и иссушают
руку, коснувшуюся их, притупляют зрение читающего, убивают душу,
проникшую в их смысл.
Нет! Если кому-либо попадутся эти листки, пусть остережется
читать их; если же прочтет, побуждаемый своим злым роком, пусть не
говорит потом: вот творение безумца, творение безрассудного, но пусть
скажет: этот человек страдал, хоть чело его было безмятежно, на устах
играла улыбка, а в очах — счастье. Пусть будет признателен автору — он,
укоряющий автора среди прочего и в сокрытии всего этого, — за то, что
автор не покончил с собою прежде, чем взяться за перо, и, наконец, за то,
что на этих нескольких страницах он разверз перед ним бездонную про-
пасть отчаяния и скептицизма.
...Для меня предел возвышенного в искусстве — мысль, то есть
выражение мысли — столь же быстролетное, столь же острое, сколь и са-
ма мысль.
Сыщется ли человек, ум которого не омрачали бы пугающие, бессвяз-
ные и огневые ощущения и мысли? Их не описать аналитику, но книга, их
вобравшая, была бы самой природой. Ибо что такое поэзия, как не сочета-
ние пленительной природы, сердца и мысли!
О, будь я поэт, какие прекрасные я бы создал творения !
327
В своем сердце я ощущаю внутреннюю силу, которую никому не дано
увидеть. Ужели я пожизненно обречен на удел немого, который хочет
говорить и на губах которого от ярости вскипает пена?
Редко бывают положения, столь же ужасные.
ЗАПИСКИ БЕЗУМЦА
Тебе, дорогой мой Альфред,
посвящаю и дарю я эти страницы
В них заключена вся душа человека. Моя ли? Или кого-то другого?
Вначале я хотел было писать роман-исповедь, в котором скептицизм
доведен был бы до крайних пределов отчаяния; но мало-помалу, покуда
я писал его, сквозь вымысел стали пробиваться личные впечатления,
пером стала водить душа и она сломала его.
А потому я предпочитаю не давать ответа, пусть останется тайною,
предметом догадок; что до тебя, то ты не станешь их строить.
Только, может быть, тебе не раз придет в голову, что мысли выражены
напыщенно, а картина намеренно мрачна; вспомни тогда, что страницы
эти писаны безумцем, и если тебе покажется порой, что слово сильнее
чувства, им выражаемого, то все дело в том, что в этот миг герой мой дрог-
нул под тяжестью собственного сердца.
Прощай, думай обо мне и за меня.
I
К чему исписывать эти страницы? На что они? Откуда мне знать! Не
слишком-то разумно, на мой взгляд, расспрашивать людей о побуждени-
ях, породивших их поступки или писания. Да знаете ли вы сами, чего ради
занялись этими жалкими листками, исписанными рукою безумца?
Безумец! Страшное слово. А ты, читатель, кто ты? 1 К какому разряду
причислишь ты себя, к разряду глупцов или безумцев? Будь дано тебе
право выбора, твое тщеславие, пожалуй, предпочло бы второй удел. Итак,
снова спрашиваю я чистосердечно, на что нужна книга, если она не поучи-
тельная, не занимательная, не химическая, не философская, не агрономи*
ческая, не элегическая, книга, в которой нет никаких полезных сведений
ни о баранах, ни о блохах, в которой не говорится ни о железных дорогах,
ни о бирже, ни о тайных извилинах человеческого сердца, ни о средневеко-
вых костюмах, ни о боге, ни о дьяволе, а говорится о безумном, иными
словами, о нашем мире, этом безмозглом великане, который столько веков
кружится в пространстве, не делая ни шагу вперед, и рычит, и истекает
слюной, и терзает сам себя?
328
Я не больше вас знаю о книге, которую вам предстоит прочесть, ибо
это не роман и не драма, где имеется твердый план или одна заданная
идея, с заранее расставленными вехами, направляющими мысль, что
змеею ползет вдоль расчерченных по ниточке аллей.
Я попросту буду заносить на бумагу все, что станет приходить мне
в голову,— идеи и воспоминания, впечатления, мечтания, прихоти,— все,
что творится в мыслях и в душе; будут здесь и смех, и слезы, и черное,
и белое; рыдания, вначале вылившиеся из сердца, а затем размазанные,
словно тесто, по высокопарным периодам, и слезы, что растворились
в романтических метафорах. И однако мне тяжко думать, что я иступлю
целый пучок перьев, изведу бутыль чернил, измучу скукой читателя
и измучусь ею сам; я настолько привык насмешничать и быть скептиком,
что от первых страниц до последних здесь найдут беспрерывное шутовство
и охотники посмеяться смогут в конце посмеяться и над автором, и над
самими собой.
В книге этой будет показано, стоит ли верить в предначертанность
вселенной, в нравственный долг человека, в добродетель и в человеколю-
бие, слово, которое мне хочется написать на своих сапогах, когда они
будут у меня,— дабы его прочли и затвердили все, вплоть до самых мелких
тварей, самых пресмыкающихся, самых убогих.
Было бы ошибкою видеть во всем этом нечто большее, нежели развле-
чения жалкого безумца! Безумца!
А вы, читатель, может статься, только что женились или расплати-
лись с кредиторами?
II
Итак, буду писать историю своей жизни. И какой жизни! Но жил ли
я? Я молод, на челе моем нет морщин, а в сердце — страстей. О, как безмя-
тежна была эта жизнь, какой счастливой и сладостной она кажется, какой
спокойной и чистой! О да, мирная и безмолвная, словно могила, душа
которой — труп.
Я почти не жил, совсем не знаю света, иными словами, нет у меня
любовниц, льстецов, челяди, экипажей; я не вхож, как принято выражать-
ся, в общество, ибо оно всегда казалось мне фальшивым и шумным,
разукрашенным мишурою, скучным и натянутым.
Моя жизнь, стало быть, не есть ряд событий; моя жизнь — это одна-
единственная мысль.
Что же это за мысль, из-за которой теперь, в том возрасте, когда все
улыбаются, все счастливы, когда женятся или влюбляются, в том возрасте,
когда столько моих сверстников опьяняются всеми соблазнами любви
и славы, когда на пиру блещет такое множество огней и вино льется в та-
кое множество бокалов, — я оказался одинок и наг, охладел ко всякому
вдохновению, всякой поэзии, ощущаю близость смерти и смеюсь жестоким
смехом над медленной своей агонией, подобно тому эпикурейцу, что,
329
вскрыв себе вены, погрузился в благоухающую воду бассейна и умер
смеясь, как человек, который, опьянев, покидает наскучившую ему ор-
гию 2.
О, какою долгой была она, эта мысль! Подобно гидре, она пожирала
меня, принимая самые разные обличия. Мысль траурная и горькая, мысль
плачущего шута, мысль философа в раздумье.
...О да, сколько долгих и унылых часов моей жизни протекло в раз-
мышлениях, в сомнениях! Сколько зимних дней, когда, понурив голову,
я сидел перед своим камином, глядя на догорающие головни при бледных
отсветах заходящего солнца; сколько летних вечеров, когда в сумерках
я бродил по полям и глядел, как ширятся и бегут облака, как волнуются
хлеба под ветром, внимал лесным шорохам, прислушивался к ночным
вздохам природы!
О, каким мечтательным было мое детство, каким жалким безумцем
я был — без точных правил, без положительных мнений! Я глядел на
воду, текущую меж купами дерев, что клонят свои кудрявые кроны и ро-
няют лепестки; из детской своей кроватки я взирал на луну, светившую из
лазури ко мне в спаленку и рисовавшую причудливые узоры на стенах;
я приходил в восторг от ясного солнца или весеннего утра с его белым
туманом, цветущими деревьями и распустившимися маргаритками.
Еще любил я — и это одно из самых нежных и сладостных моих
воспоминаний — глядеть на море, на игру пенящихся волн, на вал, нака-
тывающийся тучей белых брызг на берег и медленно отступающий под
скрип гальки и раковин.
Я бегал по скалам, зачерпывал со дна океанский песок и рассыпал по
ветру сквозь пальцы, смачивал сухие водоросли и полной грудью вдыхал
соленый и свежий запах океана, от которого душа полнится такой энер-
гией, такими поэтическими и свободными думами; я созерцал ширь,
пространство, бесконечность, и душа моя замирала пред безграничностью
горизонта.
Но безграничность горизонта, но бездонная пропасть не там, о, нет! —
другая бездна, шире и глубже, разверзлась предо мною. Эта бездна не
ведает бурь; если б грянула буря, она бы наполнилась — а она пуста!
Я был весел и смешлив, я любил жизнь и свою матушку. Бедная
матушка!
Припоминаю еще, как ребячески радовался я при виде лошадей,
бегущих по дороге, при виде струйки пара над их мордами, и мыла, покры-
вающего сбрую; я любил размеренную четкость рысцы, от которой потря-
хивает экипаж; а когда мы останавливались, поля вокруг были так
безмолвны. Струйки пара вздымались над лошадиными ноздрями, разбол-
танный экилаж плотнее закрепляли на рессорах, ветер свистел в оконцах;
и ничего боле...
О, как глядел я во все глаза на празднично разряженную толпу,
веселую, шумную, гомонящую, бурливое человеческое море, в гневе своем
превосходящее все бури морские, а в глупости — все их неистовства.
330
Я любил экипажи, коней, армии, воинские уборы, барабанную дробь,
грохот, запах пороха, орудия, что катятся по городским мостовым.
Ребенком я любил все, что говорит взору; подростком — все,
что говорит чувству; теперь, став мужчиною, я больше ничего не
люблю.
А меж тем сколь многое скрыто у меня в душе, сколько внутренних
сил, сколько океанов любви и гнева схлестывается и распадается тучей
брызг в этом сердце, таком слабом и хилом, таком усталом, опустошенном,
поникшем!
Мне говорят, что следует вновь окунуться в жизнь, смешаться
с толпой!.. Может ли плодоносить обломанная ветка? Может ли вновь
зазеленеть листок, сорванный ветром с дерева и гонимый по пыльной
земле? 3 Но почему столько горечи в такие юные лета? Почем я знаю! Быть
может, мне предназначено было судьбою жить так, как я живу: чувствуя,
что устал, хотя еще не тащил ноши, и что дыхание изменяет мне, хотя еще
не начал бега 4.
Я читал, я работал в пылу восторга, я писал. О, как счастлив был
я тогда! Как высоко воспаряла моя горячечная мысль, переселяясь в те
неведомые людям сферы, где нет ни мира, ни планет, ни солнц! Предо
мною открывалась бесконечность, более безграничная, если только это
возможно, чем бесконечность божья, и поэзия баюкала там сама себя
и расправляла крыла в стихии любви и восторга; а потом приходилось из
этих возвышенных сфер спускаться вниз, к словам, но как выразить ими
эту гармонию, что возносится в сердце поэта, и эти мысли колосса, смина-
ющие фразу, подобно тому, как мощная, налитая силой рука прорывает
обтягивающую ее перчатку?
И вновь разочарование; ибо мы соприкасаемся с землей, с ледяной
землей, где гаснет самый жаркий огонь и слабеет самая пылкая энергия!
По каким ступеням спускаться из бесконечности в рассудочность, какую
постепенность должна соблюдать поэзия, дабы сойти вниз и не разбиться,
как уменьшить этого колосса, объемлющего бесконечность?
В такие минуты на меня нападали грусть и отчаяние, я чувствовал,
что силы мне изменяют, и стыдился этой слабости, ибо слово — лишь
отдаленный и ослабелый отзвук мысли; я проклинал самые дорогие свои
мечты и безмолвные часы, проведенные у грани сущего; я чувствовал себя
во власти какой-то ненасытной пустоты, пожиравшей меня.
Устав от поэзии, я ринулся в область мысли.
Вначале меня пленил было титанический труд, который предприни-
мает человек, задавшийся целью объяснить себя же самого, анатомируя
гипотезы, оспаривая самые отвлеченные предположения и взвешивая
с точностью геометра самые пустые слова.
Человек, песчинка, брошенная в бесконечность неведомой рукой,
жалкая козявка с хилыми лапками, которая пытается на краю бездны
ухватиться за любую веточку, ищет себе опору в добродетели, в любви,
в эгоизме, в честолюбии и все это возводит в ранг добродетели, дабы на-
331
дежней удержаться; цепляется за бога, но всегда слабеет, разжимает
пальцы и падает...
Человек, стремящийся постичь то, чего нет, и из небытия создать
науку; человек, душа, сотворенная по подобию божию, возвышенный
гений которой бессилен пред ростком травы, не может разрешить загадку
пылинки! 5
И вновь мной овладела усталость, я усомнился во всем. При всей
своей юности я был стар, сердце мое избороздили морщины, и при виде
стариков, еще полных жизни, энтузиазма и верований, я горько смеялся
над самим собой, столь юным и столь разочарованным в жизни, в любви,
в славе, в боге, во всем, что есть, во всем, что может быть.
Меж тем я не сразу принял эту веру в ничто; естественный ужас
объял меня; у края пропасти я закрыл глаза — и низринулся в пропасть.
Я был доволен — теперь мне уже не грозило падение. Я был спокоен
и холоден, как надгробный камень. Я полагал обрести счастье в сомнении;
о безрассудный! Сомнение — это странствие в безграничной пустоте.
Пустота эта необозрима, и у того, кто подойдет к ее краю, от ужаса волосы
станут дыбом.
Усомнившись в боге, я усомнился в добродетели, этой хрупкой идее,
балансирующей на постаменте из законов, еще более шатком, чем она
сама, на котором каждый век по мере сил пытался утвердить ее.
Позже я поведаю вам обо всех периодах этой унылой и созерцатель-
ной жизни, когда я целые дни просиживал у камина совсем один, скрестив
руки и зевая без конца, да время от времени переводя взгляд на засне-
женные крыши соседних домов, на бледные отсветы заходящего солнца,
игравшие на паркете моей комнаты или на желтом беззубом черепе, гри-
масничавшем без устали на каминной полке; для меня этот череп был
символом жизни, ведь она так же холодна и насмешлива, как он.
Позже вы прочтете, быть может, обо всех тревогах, донимавших столь
подавленное, столь измученное горечью сердце. Вам станут известны все
перипетии моей жизни, столь тихой и банальной, столь богатой чувствами
и бедной событиями.
III
...Мальчиком я мечтал о любви, юношей — о славе; став мужчиною,
я мечтаю о могиле, этой последней любви тех, у кого нет более никакой
иной.
Мой дух проникал в далекую пору ушедших веков и спящих вечным
сном племен; я видел полчища паломников и воинов, они стремились
к Голгофе, шли пустыней, останавливались в пути, умирая от голода,
взывая к богу, на поиски которого шли; и, устав от богохульств, снова
устремлялись вперед, к необозримому горизонту; наконец, достигали цели
своего странствия, усталые, еле дышащие, отчаявшиеся и состарившие-
332
ся,— чтобы облобызать бесплодные камни, предмет поклонения целого
мира.
Я видел рыцарей, скачущих на конях, покрытых, как они, железом;
и удары копьем на турнирах; и деревянный мост, поднимавшийся, чтобы
пропустить сеньора-сюзерена, что возвращается с мечом, обагренным
кровью, и с пленными на крупах своих коней. И еще я видел ночью в угрю-
мом соборе, как людские гирлянды, распестрившие неф, с пением подни-
маются по галереям под самые своды; видел огни, игравшие в витражах;
видел, как в рождественскую ночь весь старый город со своими остро-
верхими крышами в снегу освещается огоньками и оглашается песнопени-
ями.
Но любил я Рим, Рим императорский, тот, что подобен красавице
царице, в угаре оргии пятнающей благородные свои ризы вином разврата
и гордящейся пороками своими более, нежели добродетелями. Нерон!
Нерон и его алмазные колесницы, проносящиеся по арене, тысяча его
экипажей, его страсти тигра, его титанические пиршества.
Далекий от уроков классической древности, я мыслью переносился
в мир твоих безмерных наслаждений, кровавых празднеств, твоих потех,
от которых сгорает Рим.
И, убаюканный этими смутными мечтаниями и грезами о будущем,
унесенный бог весть куда шальной мыслью, вырвавшейся на свободу
точно невзнузданная кобылица, что перелетает через потоки, мчится по
горам и несется по воздуху, я часами просиживал в классной, сжав голову
руками и глядя на пол либо следя за пауком, плетущим паутину на пю-
питре учителя; и когда, очнувшись, я широко раскрывал удивленные
глаза, надо мной смеялись и говорили, что я самый ленивый из всех, что
никогда не придет мне в голову ни одной здравой мысли, что нет у меня
склонности ни к каким занятиям и я окажусь лишним в этом мире, где
каждый должен урвать свой кусок пирога, и из меня никогда не выйдет
ничего путного, разве что шут, дрессировщик зверей или сочинитель книг.
(Хоть здоровье у меня было превосходное, но при моем складе ума
меня постоянно коробило и от той жизни, которую я вел, и от общества
моих сверстников, и это рождало во мне нервическое возбуждение, от
которого я становился неистовым и запальчивым, словно бык, ошалевший
от мушиных укусов. Меня мучили ужасные сновидения, меня донимали
кошмары.)
О!.. Печальная и угрюмая пора. Вот я брожу в одиночестве по длин-
ным, выбеленным коридорам коллежа, гляжу на сов и ворон, вылетающих
из-под сводов часовни, либо лежу в неуютном дортуаре, из тех, что освеще-
ны лампой, масло которой, кажется, вот-вот заледенеет. Ночами я долго
вслушивался в шум ветра, похоронно завывавшего в просторных пустых
помещениях, свистевшего в замочных скважинах и сотрясавшего стекла
в рамах; до меня доносились шаги надзирателя, медленно обходившего
дортуары с фонарем в руке, и, когда он приближался ко мне, я делал вид,
что сплю, и в самом деле засыпал, утомясь то ли от мечтаний, то ли от слез.
333
V
...Таков я был: беззаботный мечтатель независимого и насмешливого
нрава, созидающий в грезах своих будущую судьбу, мечтающий о жизни
поэтической, исполненной любви и в то же время живущий воспомина-
ниями — в той мере, в какой их можно накопить к шестнадцати
годам.
Коллеж был мне ненавистен. Любопытным предметом для изучения
могла бы стать эта черта благородных и возвышенных душ — глубочай-
шее и проявляющееся незамедлительно отвращение к обществу других
людей и к необходимости знаться с ними. Я никогда не любил размерен-
ной жизни, однообразного распорядка дня, существования, расписанного
по часам, когда мысль должна прекращать свою работу со звонком, когда
все разжевано заранее, на века и для всех поколений. Возможно, такая
жизнь по расписанию подходит большинству, но обречь на нее несчастно-
го мальчика, живущего поэзией, мечтами и химерами, размышляющего
о любви и всяких пустяках, значит беспрестанно пробуждать его от этого
возвышенного сна, не оставлять ему ни мгновения покоя — значит душить
его, возвращая в наш мир материализма и здравого смысла, который
вызывает у него ужас и отвращение.
Я держался особняком, не расставаясь с книгой стихов, с романом,
с каким-нибудь поэтическим творением, способным взволновать сердце
юноши, не ведающее и жаждущее сильных ощущений.
Вспоминаю, с каким наслаждением пожирал я в ту пору страницы
Байрона и «Вертера», с каким восторгом прочел «Гамлета», «Ро-
мео» и самые пламенные творения нашего времени, все эти произ-
ведения, переполняющие душу упоением, испепеляющие ее востор-
гом.
Я был вскормлен этой суровой поэзией Севера, которая рокочет,
подобно морским волнам, в творениях Байрона 6. Часто я при первом же
чтении запоминал целые отрывки и твердил их самому себе, как напевают
полюбившуюся песню, мелодия которой вас преследует.
Сколько раз повторял я начало «Гяура»: «Все тихо... Не шумит
прибой» 7 или из «Чайльд-Гарольда» : «Жил в Альбионе юноша...», «Омо-
ре Средиземное! Впервые//В проливе...» 8 Уж сами мысли заставляли
забыть о том, сколь плоско звучит французский перевод, словно у них был
собственный стиль, не нуждающийся в словах 9.
Такая огневая страстность в сочетании с такой глубокой иронией не
могли не оказать сильнейшего действия на пылкую и невинную душу. Во
всех этих отзвуках, неведомых высокопарному достоинству классических
литератур, был для меня аромат новизны, нечто влекущее, что заставляло
без конца обращаться к этой титанической поэзии, от которой у вас кру-
жится голова и вы низвергаетесь в бездонную пропасть.
334
XIII
...Как выразить словами эти явления, которым нет названий в языке,
эти впечатления сердца, эти тайны души, неведомые ей самой?
XVIII
...Если я испытал минуты восторга, то обязан ими лишь искусству,
а меж тем какая суетная вещь — искусство с его притязанием воссоздать
человека в каменной глыбе, а душу — в словах, чувство — в звуках, а при-
роду — на покрытом лаком полотне...
Музыка обладает какою-то неведомой магическою властью; по целым
неделям моими мечтами управляла ритмическая стройность какого-
нибудь напева или могучие раскаты величавого хора; есть звуки, проника-
ющие мне прямо в душу, и голоса, растворяющие меня в блаженстве.
Я любил рокот оркестра, разливы его мелодий, его звучное трепетанье
и огромную его мощь, которая словно наделена мышцами и умирает под
смычком; душа моя, расправив крылья, уносилась следом за мелодией
в бесконечность, кружа, возносилась к небу, точно благоухание, чистая
и неспешная; я любил шум, игру бриллиантов в свете люстр, женские
руки в перчатках, аплодирующие, не выпуская букетов; я смотрел на
мельканье балета, на струящиеся розовые платья; прислушивался к ритму
танцевальных па, смотрел, как плавно разгибается колено и клонится
стан.
Было время, когда я упивался творениями гениев, когда замирал,
словно скованный, прислушиваясь к хору голосов, к восторженному реву,
ко всему этому пленительному гулу, и тогда я жаждал, чтобы мне выпал
удел одного из тех сильных людей, для которых толпа — податливый воск,
которые заставляют ее плакать, стонать, топать ногами от восторга. Какое,
должно быть, огромное сердце у этих людей, раз в нем есть место для
целого мира, и как убога во всем моя натура! Убедившись в своем бесси-
лии и бесплодности, я поддался ревнивой ненависти; я говорил себе, что
все эти творения ничего не стоят, что слова эти продиктованы всего лишь
случайностью, и закидывал грязью самые возвышенные вещи, возбуждав-
шие мою зависть.
Мне случалось насмешничать над богом, я был вправе смеяться над
людьми.
Однако мрачное это настроение было все же преходящим, и мне
доставляло истинное наслаждение лицезреть гения, озаряющего своим
блеском искусство, подобно тому как огромный цветок шлет свое благоу-
хание летнему солнцу.
Искусство, искусство, как прекрасна эта суетная вещь!
Если есть на земле и средь всех ликов небытия верование, достойное
преклонения, если есть что-то светлое, чистое, возвышенное, что-то, гово-
335
рящее нашей неудержимой тяге к бесконечному и смутному, зовущейся на
нашем языке душой, — это искусство. И какая мизерность: ведь то, что мы
зовем возвышенным,— всего лишь камень, слово, звук, так или иначе
помещенные. Мне хотелось бы чего-то, что не нуждалось бы в выражении
и форме, чего-то чистого, как благоухание, надежного, как камень, неуло-
вимого, как песнопение, чтобы оно было сразу всеми этими вещами, не
будучи ни одной из них. В природе все мне кажется ограниченным, мел-
ким, убогим.
Со всей своей гениальностью, со всем своим искусством человек
кажется мне лишь жалкой обезьяной, подражающей чему-то более высо-
кому.
Я хотел бы найти прекрасное в бесконечном, а нахожу лишь сомне-
ние.
XX
...Есть поэты, душа которых полна цветов и ароматов, которые
смотрят на жизнь, словно на зарю в небесах; и другие, которые исполнены
лишь мрачности, ненависти и гнева; иные живописцы видят мир сплошь
в голубых тонах, иные в желтых, иные в черных. Каждый из нас глядит на
мир сквозь собственную призму; счастлив тот, кто различает приветливые
тона и радующие глаз вещи. Есть люди, которые в мире видят лишь
одно: титул, женщин, банк, имя, карьеру; безумцы! Я знаю таких,
для которых в мире есть только железные дороги, рынки, скот; одни
усматривают в нем возвышенную стройность, другие — непристойный
фарс.
А если б эти последние спросили, что такое «непристой-
ный»? Вопрос, на который нелегко ответить, как, впрочем, и на все
остальные.
Скорей уж я предпочел бы дать геометрически точное определение
красивой пары сапог или красивой женщины, и то и другое весьма
существенны. Люди, которым наш земной шар представляется лишь
кучкой — или кучей — грязи, — странные люди, их трудно описы-
вать.
Вот вы вступили в разговор с одним из тех низких людей, что про-
возглашают себя филантропами и не голосуют за разрушение соборов, не
боясь, что их назовут карлистами; 10 но вскоре вы обрываете речь на по-
луслове, либо признаете себя побежденными, ибо все это — люди без
правил, для которых добродетель — всего лишь слово, а мир — бала-
ганное представление. Исходя из этого, они видят все в самом мерзком
свете; все прекрасное вызывает у них ухмылку, и, когда вы говорите им
о любви к человеку, они пожимают плечами и говорят, что заниматься
филантропией значит участвовать в подписке в пользу бедных. В самом
деле, как это прекрасно: перечень фамилий в газете!
336
C MAP
Можете ли вы передать благоухание цветка или сочную зелень луга
вашим языком, кастрированным грамматиками да уже и самим по себе
оскопленным и столь безнадежно убогим? В силах ли вы живописать хотя
бы кучу навоза или каплю воды? Разве способно слово воплотить существо
мысли? Разве, выразив ее, мы тем самым ее не убиваем? Прежде она была
свободной, безграничной, неосязаемой, а вы припечатываете ее, вы ее
приклеиваете, вы пригвождаете ее на жалком листке бумаги бледным
безжизненным словом. А ну-ка попробуйте с помощью слов, фраз и стиля
точно описать что-либо из ваших воспоминаний — какой-нибудь пейзаж,
какую-нибудь лачугу!
Вот это-то и приводит меня в отчаяние. Знаете, я ведь издавна мечтал
об этом великолепном буйном пиршестве и устал уже вновь и вновь убеж-
даться, что ничего у меня не получается, и я не могу найти ни одного
слова, способного передать эту мысль или то нечто, что называют наслаж-
дением,— нечто несказанное, тонкое, хрупкое — неуловимый розоватый
туман, в котором парит душа, смятенная и переполненная до краев.
И если однажды меня осенит воображение и я представлю себе
Нерона на развалинах Рима или баядерок на берегах Ганга, я создам на
этом фоне прекраснейшую страницу, когда-либо кем-либо написанную; но
заранее предупреждаю — она будет великолепна, чудовищна, отчаянно
непристойна, она подействует на вас как шпанская мушка, и если вы
девственны — вы познаете такое, что вам и не снилось, а если стары — она
вернет вам молодость. Это будет страница, которая расточительной пыш-
ностью своей превзойдет поэзию г. Делиля, увлекательностью — трагедии
г. Делавиня, чрезмерностью — стиль Ж. Жанена и щедрыми прикраса-
ми — П. де Кока; 1 словом, такая страница, что если бы вывесить ее на
стенах, она заставила бы запылать сами стены и загнала бы людей в не-
потребные дома, и дома эти уже не смогли бы вместить всех желающих.
...Он 2 пришел в город с сердцем, полным надежд, ликующий, опья-
ненный собой, устремленный в будущую жизнь, в которой провидел
безграничные наслаждения и невыразимые восторги. Давно уже подстре-
каемый своей душой, возбужденный всем, что бурлило в ней, он решил
стать поэтом.
Стать поэтом — значит до времени поседеть, брести от разочарования
к разочарованию, бросаться вперед и видеть, как то, к чему стремишься
и что пытаешься схватить, ускользает от тебя, что это всего лишь иллюзия;
терзаться подобно титану древнего мифа неутоленной жаждой и гложу-
щим голодом, чувствовать, как снова и снова исчезают плоды, о которых
мечтал, которые предвкушал, чья спелая сладость словно коснулась уже
твоих губ. Жить с душой, снедаемой завистью, яростью, любовью в этом
мире, таком холодном и насмешливом, источать себя, отдавая свою кровь,
337
больше чем кровь — свое сердце; переливать его потоками в стихи, высе-
ченные словно из мрамора,— и все это для того, чтобы его швырнули под
ноги толпе, чтоб его сломали, растерзали, обдали презрением, чтоб забро-
сали грязью белоснежные крылья всех бедных ангелов, что вылетели из
твоего сердца.
Поэт! сказал он себе, о, поэт! Поэт! И он повторял это слово, как
любимую мелодию, которая живет в памяти человека и ласкает его слух
нежнейшим своим напевом.
О, быть поэтом! Чувствовать себя выше других, обладать душой столь
безбрежной, что она все может в себя вместить, все преобразить, все
высказать, подобно творению божьему в руках всевышнего; и воссоздать
всю безграничную непрерывную цепь проявлений жизни от зеленого
ростка до вечности, от песчинки до человеческого сердца; обладать всем,
что есть на свете самого прекрасного, нежного, сладостного,— самой
щедрой любовью, самыми долгими поцелуями, бесконечными ночными
грезами, славой, рукоплесканиями, золотом, миром, бессмертием! Разве не
для него очарование цветущих дубрав, трепет крыльев голубки, пахнущий
морем прибрежный песок, благоуханные бризы южных морей, вся музыка
души, все голоса природы, вещее слово божие — не для него — поэта?
Сочини мне стихи, скажи что-нибудь, воспой солнечный луч или
вздох женщины, но пусть голос твой будет нежным, пусть убаюкает меня
словно на ложе из роз, пусть пронзит мое сердце, пусть заставит умереть
от наслаждения и восторгов.
Когда я увижу тебя, о поэт, когда ты выразишь все то, чем полна твоя
душа, когда я постигну твой язык, я паду перед тобой на колени, ты ста-
нешь моим богом, у меня нет его; я брошу тебе под ноги царские мантии,
я расплавлю короны, дабы сделать тебе пьедестал.
И вот однажды он взял в руки перо, он схватил его с жадностью, он
вонзил его в бумагу, плача от счастья и торжества. Он задыхался с пылаю-
щим взором, ловя на лету мысли, проносящиеся в его душе, подстерегая
то, что рождалось в его сердце, чтобы сделать невидимое ясным, чтобы его
обнажить, чтобы нагим предстало оно толпе.
Его душа трепетала в нем подобно живой бездне, он хотел остановить
ее, но бездна эта засасывала его самого; он чувствовал, что слабеет, и гово-
рил себе:
— Увы, увы! Что же это со мной? Огонь сжигает мою душу, а голова
словно ледяная; у меня было множество мыслей когда-то, теперь ни одной;
я ощущаю только какие-то бесцельные страсти, которые вздымаются во
мне подобно волнам, набегающим друг на друга сумрачной ночью. Что
говорить? Что делать? Не знаю.
О, горе! Так, значит, стоит мне только вздохнуть, как тотчас же все во
мне рушится, раскалывается, ломается! Душа моя словно нарыв, она
душит меня, она вот-вот разорвет изнутри мое тело, подобно опухшей
руке, разрывающей перчатку. За что же такое проклятье!
Пиши же, пиши, несчастный, раз дьявол толкает тебя к этому.
338
Да! Мысль моя во мне, я чувствую, как она шевелится, словно огром-
ная змея, я вижу ее, как видишь широкий горизонт, открывающийся на
заре, солнце сияет, туман рассеивается, вот она поднимается, растет,
приближается, я ловлю ее... Ты моя, моя!
Как это прекрасно, божественно! Так, значит, я гений? Нет, нет, увы!
И вот ты улетаешь, возлюбленная моя иллюзия! И ты, гордость, тоже
покидаешь меня? Что же остается мне?
И вместе с тем... ведь не все еще я сказал! Ну-ка пороемся в моей
душе, перетряхнем ее, пусть после этого она рассыпется в прах на моих
ладонях.
Любовь! Любовь! Ну и что? Ах, какая жалкая тщета! Разве могут
когда-нибудь стихи передать чудо живой улыбки или сладострастие взгля-
да? Любовь! Разве от бесконечного повторения этого слова я что-то
прибавлю к нему? Нет!
Тогда, может быть, слава? Вглядимся: завоеватели, Александр,
Цезарь, Наполеон... И что же? Колесницы, порох, кровь. Ах, какая неле-
пость! Слава? Неистовое желание сжигает меня, и я не могу передать
и сотой доли одержимости, которой полно мое сердце.
А если говорить о смерти? Да, это уж в самом деле бездна. Но мыслью
своей я теряюсь в ней, и чем больше о ней думаю, тем меньше говорю.
Когда бы я воскрес из мертвых, я мог бы, пожалуй, о чем-то поведать
людям, рассказать о том, радость или мучение — черви, что раздирают
наши внутренности? И так ли темно в могиле, как это себе представляют?
Но что говорить? И разве здесь границы искусства? И разве поэзия — мир
столь же обманчивый, как тот, другой? И нельзя проникнуть глубже?
А между тем ведь у меня есть талант, я чувствую его, он переполняет
меня, мне кажется, он сейчас перельется через край... О нет, это лишь
честолюбие! Честолюбие — кровь поэтов!
Не говорить ничего, ни слова, жить немым в нелепом этом мире, что
смотрит на тебя, разинув рот,— нищий, плачущий паяц, которому хочется
смеяться, и он требует еще чего-нибудь, что бы его привлекло и могло
служить ему забавой.
Но любовь, слава, смерть, честолюбие — все эти бездны, что окружа-
ют и осаждают меня. Не найдется ни единого слова, чтобы все это описать!
Бог! Когда-то я верил в него. Мысленно возвращаюсь к тем временам,
когда я преклонял колени перед Мадонной и мать учила меня молитвам.
Когда бы я снова стал верующим, я обрел бы по крайней мере какой-то
пыл, какую-то убежденность, и мог бы расшевелить других; но я слишком
горд, чтобы лгать, к тому же я бы это и не сумел — я, кто усмехался, про-
ходя мимо церкви, а однажды, когда был голоден, плюнул на распятие 3.
Но как любить что-либо, как надеяться, уповать, когда все кругом так
мерзко, когда каждое слово рождает сомнение, когда рухнула всякая вера
под ударами беды и отчаяния? В жизни и поэзия, в конечном и беско-
нечном, в мире и душе моей — все лжет, все обманывает, все бежит от
меня и смеется надо мной. И вот я погружен в океан скверны и кружусь
339
в нем, и он засасывает меня. Уж лучше бы я смеялся над всем этим и на-
пился в таверне и пошел к непотребной девке, чтобы погрязнуть в низмен-
ной продажной похоти.
Ну что ж, тем лучше! Ниже падать мне уже некуда. Еще недавно
я боялся, как бы не стать еще несчастнее, не опуститься еще больше. Но вот
я уже на самом дне... разве что под этой преисподней существуют еще
и другие, и есть, может быть, отчаяние еще страшнее.
И все же, разве могу я оставаться в таком состоянии всегда? Ведь мне
не выдержать терзающих меня страданий, и сердцу моему надобно было
бы стать вдвое больше, чтобы вместить все накопившееся во мне отвраще-
ние.
Подумать только! Ведь было время, когда мне довольно было солнеч-
ного луча, золотистой жатвы, прекрасного лунного света в лесу, и это
наполняло меня, и я был счастлив, отражая все это в моих звучных и плав-
ных строках! О, как далеко это время! Я был так молод, так простодушен,
так детски счастлив!
Но после того, как я вобрал в себя природу, мне захотелось завладеть
сердцем, затем всем миром, бесконечностью. Я потерялся в этих безднах
и вот барахтаюсь в них. Я хотел исследовать страсти, разъять их, как труп,
превратить в великолепные скелеты. Но собственной моей душой завладе-
ла смерть, и те самые страсти, что я хотел подчинить себе и представить
как творение рук своих, вовлекли меня в свои водовороты, в свои бури.
Я возомнил, будто не существует ничего, что было бы для меня недосягае-
мо высоким, ничего, чего я не смог бы одолеть, и вот я достиг предела
ничтожества, и вот я слабее сломленного тростника.
Прощайте же, прекрасные сны, прекрасные дни, которые обманчивая
заря возвещала мне такими ослепительными и чистыми; так, значит, мир
восторгов и исступления лишь на миг приоткрылся мне; молния лишь
блеснула перед моими очами, а затем оставила во мраке, и тяжелый хо-
лодный меч действительности навеки отсек от меня рай моих помыслов.
О, тюрьма плоти, проклинаю тебя. Зачем ты со мной! Послушай, что
ты делаешь? Ты, низкая, заживо гниющая падаль, ты, влачащая свое
зловоние по улицам, ты, которая пьешь, ешь, спишь, предаешься наслаж-
дениям? Зачем привязан я к этому трупу, что влачит меня по земле, меж
тем как я хочу реять в небесах и парить в бесконечности?
Чем же провинилась ты, несчастная душа, что тебя заключили
в тюрьму моего тела, где ты тщетно бьешь крыльями и разбиваешь их
о теснящие тебя стены? Я чувствую, что ты хочешь улететь, что ты пла-
чешь здесь, и когда я вижу звезды, ты устремляешься к ним, а когда
передо мной море, ты бежишь к нему быстрее, чем мой взгляд, а когда
я вижу могилы — разве не ты протягиваешь к ним руки, в то время как
тело еще хочет жить?
Ты песня, ты звук, ты вздох... Нет, нет, все это не то! Ты — пере-
полненное сердце, ты — голос, который говорит, и молится, и рыдает,
и корчится во мне, в то время как губы мои улыбаются.
340
О, бедный орел, ты заключен в клетке; сквозь ее прутья видишь ты
недосягаемые вершины, затерянные в облаках, где ты родился, видишь
необъятное небо, где ты парил; но прутья решетки сжимают тебя, и тебе
остается лишь спрятать голову под крыло и умереть. Ты уже задыхаешь-
ся, и скоро от тебя останется еще не остывший труп, имя которому —
отчаяние.
ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ПИРЕНЕЯМ И КОРСИКЕ
Есть люди, у которых накануне отъезда заранее все разложено по
карманам: полный пузырек чернил, показная эрудиция, наперед заданные
впечатления. Эти счастливые, простодушные создания играют сами с со-
бой и смеются от собственной щекотки, как сказал Рабле ’. Иные же,
напротив, отвергают все, идущее извне, мрачнеют, натягивают козырек на
лоб и на рассудок, дабы ничего не видеть. Я полагаю, что здесь, как и во
всем прочем, трудно найти ту золотую середину, что предписывается
благоразумием, идеальную геометрическую точку в центре бесконечного
пространства человеческой глупости. И все же я попытаюсь ее достичь
и проявить здесь свой ум, здравый смысл и вкус; более того, у меня нет
никаких литературных намерений, и я не собираюсь оттачивать свой слог;
а если такое все же случится, пусть будет это помимо моей воли, как иной
раз обращаешься к метафоре, не сумев выразить свои мысли буквально.
Итак, я решительно воздержусь от декламации и позволю себе употреби
лять слово «живописно» не более шести раз на странице, а слово «восхи-
тительно» — не более дюжины. Первое путешественник обычно изрекает
у каждой группы камней, второе — у каждого придорожного столба,
а посему я позволю себе по этому шаблону строить все мои фразы, кото-
рые, спешу вас успокоить, будут весьма пространными.
Я позволил себе такое вступление и мог бы назвать его подножкой,
дабы пояснить, какие чувства я испытывал, садясь в экипаж, то есть что
никаких чувств у меня и не было. Я бы прикончил себя на месте, если бы
подумал, что собираюсь здесь взяться за что-либо всерьез; я хочу просто-
напросто с помощью пера стряхнуть на бумагу немного пыли со своей
одежды; я хочу, чтобы мои строки пахли кожей дорожных сапог и чтобы
у них не было ни штрипок, ни подтяжек, ни помады, стекающей жирными
периодами, ни лака, закрепляющего их жесткую форму, пусть все будет
простым, искренним и добрым, свободным и непринужденным, как по-
вадка здешних женщин, руки в бок и плутовской взгляд, неплохо бы еще
изящный носик, а главное, никаких корсетов, зато — стройная фигура.
Теперь, когда мною принято такое обязательство, я уже связан им и вы-
нужден писать слогом порядочного человека.
...Если бы я был красавцем дворянином из Турени, одним из тех,
о ком я думал в это время, и брел бы себе по XVI веку, засунув руки в кар-
маны и по уши нахлобучив широкополую шляпу, либо ехал верхом на
341
муле на Генеральные штаты в Блуа 2, я не преминул бы перечитать Рабле
в тени виноградных лоз, где ему случалось вздремнуть; ибо здесь он жил.
Вот на этих песчаных тропках, среди камышей, его и могло сморить в та-
кой денек, когда он был крепко пьян; смех его громыхал над тополями,
окаймлявшими реку; его голос, голос Гаргантюа, отлетал от холма к хол-
му, несся вниз по течению безмятежных, тихих вод, чтобы слиться с ревом
океана, взбаламученного этим и другими насмешливыми голосами; вели-
кан шагал по просторным равнинам, под ласковыми лучами солнца;
каждый день требовал он молока от трех тысяч шестисот коров и выхле-
стывал его единым духом. Весь этот край создан по его мерке: обширные
равнины, свежая листва, спокойная река, широкое ее русло, иногда пол-
ное до краев, бесконечная дорога, чья длина под конец уже наводит
скуку.
...В библиотеке 3 я прикоснулся к рукописи Монтеня, благоговейно,
как к святыне, ведь бывают же мирские святыни. Дополнений на полях
очень много, они теснят друг друга, но написаны четко и без помарок, это
как бы остатки использованной рудной жилы; чаще всего это развитие
мысли или слова, а не исправление его, хотя и такое иногда встречается,
по добросовестности художника и желанию передать мысль во всех ее
оттенках.
...Поскольку путешественнику надлежит пополнять свое образова-
ние, я не стал возражать против посещения фарфорового завода господина
Джонстона, где нам указывал путь некий человечек, преисполненный
самомнения, впрочем, отменно с нами вежливый. В течение двух часов
расхаживали мы среди кувшинов, чашек, горшков, блюд и тарелок всех
размеров, и я так заскучал, что уж и сам стал чувствовать себя не в своей
тарелке. Я все чувствую наперекор другим, но разве я виноват в этом? Не
люблю смотреть, как трудится в поте лица несчастное человечество; лучше
уж смотреть, как оно спит. Такие чувства, полагаю, будут непонятны
филантропу, но меня всегда коробит, когда я вижу жалкую толпу детей
и юных девушек, сгрудившихся в духоте за стеклами окон, в то время как
рядом, за стеной, простираются луга, зеленая трава, тенистый лес, и озеро
так прохладно, и золотятся виноградники. Нам толкуют о материальных
благах современного мира и радостях общества, вставленного в новую
оправу, и мы, окинув прошлое взглядом, полным глубочайшего сочув-
ствия, прикидываемся умелыми и сильными, чванимся крахмальным
бельем и накрепко запертыми домами, более опустелыми, увы, нежели
ветхие караван-сараи Востока, открытые иссушающим их ветрам, домами,
где мы живем в одиночестве, без богов и волшебниц, без прошлого и без
будущего, без гордости за предков, без святой веры в потомков, без ове-
янных славой гербов над входом, без распятья над изголовьем.
342
Когда мы входили в цех, рабочие поднимали головы, поглядывая на
незнакомых посетителей, кое-кто с презрением поворачивался к г-ну
Александру, другие молча продолжали работать; слышался только шум
вертящегося гончарного круга и чавканье глины в воде. Разве не грустно
смотреть на этот угрюмый и серьезный труд, на эту бесшумно работаю-
щую машину, на это множество разумных существ, вынужденных вы-
полнять одну и ту же работу? Прекрасные сыны юга, с черными глазами,
круто изогнутыми бровями и кожей цвета меди, согнувшись, месят глину.
Уж лучше было в свое время биться на копьях и даже голодать в военном
лагере; но там были хотя бы воздух, солнце, движение, удары шпагой
в чистом поле, это как-то облагораживало и возвышало! Я отлично знаю,
что это признак узости мышления — рассматривать все с такой куцей
чувствительной точки зрения, что попрекать настоящее прошлым и совре-
менное древним значит искажать историю и отрицать движение вперед;
я прошу прощения и признаю, что все это довольно глупо, но что же де-
лать? Представьте себе парня лет четырнадцати, остриженного наголо,
с костистым черепом и удивительно печальным и вдумчивым взглядом,
а рядом с ним мальчишку, от которого так и несет кичливостью, играюще-
го в хозяина и говорящего «ты» всем остальным; бедный подросток,
сотворенный, быть может, из чистейшей глины, поэт, коему предначерта-
но нести в себе амброзию сладчайших мыслей, избранный сосуд, чью
форму оскверняют и превращают в грубую, обиходную, полезную посуду,
годную только для поросячьего корма. Здесь налицо все необходимое,
чтобы он отупел, даже школа. Вы думаете, что вечерами, когда устанет
рука и притупится слух, эти парни смогут растянуться в траве, глядеть на
луну, бегать веселой толпой по полям и лакомиться там спелым виногра-
дом, любить девушек под деревьями? Помилуйте! А нравственность?
И вот, помыв руки, они поднимаются на этаж выше, попадают из ступки
физической в духовное месиво; их учат читать, писать, преподают им
историю, географию, четыре арифметических действия; самым способным
читают вслух «Журнал полезных сведений»; 4 жаркими летними вечера-
ми они слушают учителя при свете коптящей лампы, отворачиваясь от
синего, сияющего звездного неба ради доски, испещренной цифрами, ради
четырех арифметических действий, вместо того чтобы распевать песни,
которые их отцы в юности пели вечером их матерям, сидя на скамейке
перед домом.
...Сегодня я собирался поехать в порт Венаск и вернуться через порт
Пикад, еще раз съездив в Испанию! Затея сорвалась, и вот я, в пальто
и шляпе, сижу и пишу на диване в гостинице. Не знаю, что делать, что
читать, что писать. Так предстоит провести целый день. Он обещает быть
тоскливым. Сейчас только еще семь часов утра, а так сумрачно, будто
наступает вечер. Я вынужден сидеть взаперти у себя в комнате, и мне
только и остается, что писать. Но о чем? Что может быть утомительнее,
343
чем все время описывать свое путешествие, делать заметки о мельчайших
впечатлениях; после того, как все передашь и все выразишь на бумаге,
в себе самом ничего не останется; каждое высказанное чувство ослабевает
в сердце, и каждый раздвоенный тобой образ, будучи перенесен на холст,
теряет первоначальный цвет.
И к тому же, зачем обо всем рассказывать? Разве не приятно хранить,
например, в потаенном уголке сердца нечто неведомое, воспоминания,
которых не поймет никто другой, и обратиться к ним в такой угрюмый, как
нынче, день, чтобы их возвращение озарило тебя радостью и очаровало,
как сон? Если я опишу сегодня долину Кампан и Баньер-де-Бигорр, рас-
скажу о сельском хозяйстве, о предприятиях, о дорогах и экипажах,
о гротах и каскадах, об ослах и женщинах, что из того? Зачем? Разве я уто-
лю этим какое-то желание, выражу какую-то мысль, напишу хоть единое
слово правды? Просто поскучаю, вот и все. Я всегда готов сказать вместе
с поэтом:
К чему страдать, томиться,
Уйдем в луга резвиться,
Где чистый ключ струится,
Лишь там покой и мир 5.
Превыше всего я ценю свой досуг и свои прихоти, у меня есть свой час
на все, мне знакомы и штиль, и бури. Я охотно бы остался недели на две
в Фуэнтеррабии и не видел бы ни По, ни водолечебниц, ни фабрики мрамо-
ра в Баньер-де-Бигорр, которая не стоит даже ногтя разбитой статуи, ни
прочих красот, перечисленных в путеводителе. Разве я виноват, что все
«интересное» наводит на меня скуку, а «весьма любопытное» донельзя
раздражает? Вчера, например, по дороге к озеру Оо, когда мои спутни-
ки проклинали дурную погоду, я радовался дождю, хлынувшему на
еловый лес, и туману, затопившему вершины гор, как белоснежное
море.
...В этом всё Возрождение, с его восторгом перед наукой, с изобилием
форм и восхитительным целомудрием наготы, где оно изучает само себя
среди распутства. Как далеко отсюда до благочестивого цинизма средневе-
ковья! Это прекрасно, красиво, прелестно; восхищение идет от ума, не от
сердца, это поддельный, быстро испаряющийся восторг; это музей, пре-
красный уголок искусства, где вспоминаешь историю, деревянная книга,
в которой читаешь страницу XVI века, и не более 6.
Если вы жаждете величественного и прекрасного, надо выйти
из церкви и уйти в горы, покинуть долины и подняться в царство сне-
гов. Как прекрасна жизнь, когда охотишься на серну или медведя,
живешь в краю орлов, в той же заоблачной выси, и сражаешься с
ними.
344
...Одно следовало бы понять — почему на протяжении XVI и XVII
веков в архитектуре происходит нечто прямо противоположное тому, что
наблюдается в истории поэзии и прозы; почему камень вырождается, в то
время как слово, напротив, обретает все большую ясность и четкость.
Если, например, Рабле предстает в Монтене очищенным и просветленным,
если Ренье идет по стопам Ронсара и даже в Скарроне живет память о
«Франсионе» 7, то за стилем Генриха II следует, увы, стиль Людовика XIII,
окна домов становятся все более узкими и белые стены все чаще встреча-
ются там, где некогда красовалась лепка. Я вовсе не отрицаю, что и в лите-
ратуре немало затейливых изваяний и ниш рухнуло под мощными удара-
ми молотка и было снесено без разбора ради создания прозы, но в этом
было возрождение, а в том — смерть.
Когда читаешь Рабле и отважно погружаешься в него, нить в конце
концов ускользает, и ты идешь по лабиринту, вскоре теряя представление
о том, где вход и где выход; арабескам нет числа, от взрывов хохота голова
идет кругом, вспышки безудержного веселья рассыпаются огненными
снопами, озаряя и ослепляя одновременно на манер праздничного фей-
ерверка; общий замысел уловить невозможно, что-то предвидишь, что-то
предчувствуешь, но ясного смысла, четкого понятия нечего и искать.
У Монтеня все свободно, все легко; плывешь по раздолью человеческого
разума, каждая мысль волной заполняет и расцвечивает длинную разго-
ворную фразу, которая завершается либо обрывисто, либо спокойно.
Мышление Возрождения, поначалу неясное и смутное, заполненное сме-
хом и великанской радостью у. Рабле, стало более человечным, сбросило
с себя груз воображения и фантазии; оно отошло от романа и превратилось
в философию. Что я хотел бы выразить возможно яснее, это поступатель-
ное движение литературного стиля, все более заметную с каждым днем
упругую и выпуклую мускулистость фразы. Так, переходя от Реца к
Паскалю, от Корнеля к Мольеру, вы увидите, как мысль становится более
точной, фраза — более сжатой и ясной; мысль, заключенная внутри фра-
зы, сияет, подобно светильнику в стеклянном шаре, но свет этот настолько
чист и ярок, что глаз не замечает окружающей его оболочки. В этом и есть,
если не ошибаюсь, сущность французской прозы XVII века; форма, осво-
божденная ради передачи мысли, метафизика в искусстве и, наконец,
если прибегнуть к выражению, чересчур отдающему ученостью, субстан-
ция в качестве сущности. Сомневаюсь, чтобы архитектура достигла чего-
либо подобного. Она, действительно, избавляется, как и литературный
слог, от всех изгибов, препятствовавших ее движению вперед, и так же,
как слог, рубанком состругивает с себя тысячу прелестных выдумок Воз-
рождения или средневековья, навсегда исчезающих вместе с последними
следами наивного изящества; славное галльское мышление, хотя и разго-
ряченное латинскими воспоминаниями, тем не менее исчезает; арабеска
умирает вместе с Рабле, Возрождение, как бы оно прекрасно ни было,
прожило не более дня. То, что было для камня целым днем жизни, для
литературы стало зарей, новой эрой. Дело в том, что камень не знает ни
345
философии, ни критики; он не создает ни романа, ни рассказа, ни драмы;
камень — это гимн. После Лютера, после «Менипповой сатиры» 8 ему
осталось только ограждать собой набережные, устилать мостовые, взды-
маться стенами дворцов, и Людовик XIV, пожелавший создать из него
храмы, чтобы жить в них, не смог подарить ему жизни; кровь ушла из
камня вместе с верой, остался использованный материал, сломанное
орудие умершего труженика. Все, чего не успел сказать камень, досказала
проза, и неплохо досказала. Теперь же, когда нам кажется, что все отмира-
ет, что три века литературы отточили свое мастерство на всех гранях
человеческого сердца, использовали все формы, произнесли все слова,
создали по двадцать языков за век и соединили в гигантском синтезе
Паскаля и Монтеня, Вольтера и Боссюэ, Лафонтена и Маро, Шатобриана
и Руссо, сомнение и веру, ремесло и поэзию, монархию и демократию, все
самые нежные и самые громкие возгласы, в этот час, говорю я, когда поэты
встречаются в тревоге и каждый спрашивает у другого, не повстречал ли
он улетевшую музу,— какова же будет лира, под чьи звуки вновь запоет
человек? Возьмется ли он опять за резец, дабы воздвигать Вавилонскую
башню своих идей? В каком источнике вечной юности омочит он свое
перо? Вот что я говорил себе в Сен-Серненском аббатстве в Тулузе, проха-
живаясь под его прекрасными романскими сводами; к этим каменным
катакомбам, где погребены древние мечты, у нас осталось одно лишь
уважение, порожденное любопытством, и наши лаковые сапоги поскрипы-
вают на плитах, под которыми спят святые. А почему бы и нет? Какое нам
дело до святых? Мы изучаем историю христианства точно так же, как
историю ислама, и нам прискучило то и другое. Мы чувствуем, что в чем-
то нуждаемся, а в чем именно — не знаем, но знаем, что предлагают нам
совсем не то. Я устал от церкви, как бы ни была прекрасна ее история, мне
до смерти наскучила церковь и тогда, и по сей день; священник нам ска-
зал, что у него хранятся священные реликвии, я поверил ему, как человек
благовоспитанный, но сердце мое дрогнуло от непостижимой радости,
когда он сообщил, что из веленевой бумаги молитвенников изготовляли
патроны. В этом, по крайней мере, мне увиделось что-то от нашей жизни,
от моей жизни, от буйного гнева; вот, наконец, страсть, понятная нам,
которая может вспыхнуть от пустяка, в то время как для веры не осталось
даже ниши, вдребезги разбившейся в нашем сердце.
...Мы посетили тюрьму, чтобы поискать там хороший тип корсиканца,
а вовсе не затем, чтобы отведать тамошней похлебки, как это делают
филантропы. В Аяччо надзиратель оказался крепким малым, способным
в одиночку справиться с бунтом; в Бастии же надзиратель хныкал и лебе-
зил; жаловался на тесноту своего жилища, хоть занимал добрую часть
тюремного здания; один сын у него окривел, другой болеет чахоткой; сын
этот, сказал нам надзиратель, весьма достойный молодой человек и разбо-
лелся он от чрезмерного усердия в работе, вот спросите у директора... Мы
346
увидели распростертого на кровати исхудалого юношу, он кашлял и хар-
кал, несчастный. Его гложет честолюбие, и он готов уморить себя, лишь бы
выйти в ученые! Корсика, Корсика, лучше бы тебе вернуться в свои род-
ные чащи! Там, под миртами, ты услышишь, как поет соловей, и поймешь
его без помощи словаря, а ветер в лесу Мармано просвищет тебе иные
строфы, чем твой Вергилий, в котором ты ни черта ни смыслишь. Эй,
философ, брось-ка в огонь этого Кузена, чьим слугой тебе хотелось бы
стать, и пойди полежи вечерком на прибрежном песке залива Лючиа,
глядя на звезды. Вот ты уже преподаешь философию в родном городе, мэр
осыпает тебя похвалами в день раздачи наград, а ты, должно быть, пре-
лестно и мило краснеешь перед всеми собравшимися; вот ты получил
должность репетитора в коллеже и частные уроки в городе. Так вот что: ты
добродетелен, умен, братья смотрят на тебя с почтением, отец с восторгом,
а я гляжу, как ты лежишь в этой кровати, напялив на уже лысеющую
голову дурацкий ночной колпак, видишь дневной свет только через прутья
клетки, прославленной твоим присутствием, и мне кажется, что ты куда
несчастней, глупей и достойней осуждения, чем все сидящие за этой сте-
ной, горные орлы, страстно ожидающие часа, чтобы вновь расправить
крылья.
Я видел в тюремной камере юношу из Сартены, виновного в лжесви-
детельстве; его осудили на год тюремного заключения, а он улыбался,
поглаживая рукой волосы, у него был высокий лоб и белые зубы. Я видел
также нескольких убийц, и мне они показались весьма жизнерадостными;
я видел моего старого Бастианези, который скоро выйдет на свободу; была
там жена-изменница, ей вскоре предстоит родить, и она думает о будущем
сыне, и был еще генуэзец, достаточно шутовского вида, обвиняемый в из-
насиловании. На всех этих людей было гораздо приятнее смотреть, нежели
на тебя, человека примерного поведения, ибо они-то и любят и ненавидят,
у них есть воспоминания, надежды, замыслы; им дороги дневной свет,
яркое солнце, свобода, горы; куда лучше, чем ты, ученый, понимают они
элегию, чуть слышно пропетую олеандром вечернему ветерку, дифирамбы
ломающихся сосен, оглушительные монологи бурь и ненависти, пере-
полняющей отважные сердца. Ни у кого из них нет впалой груди, тощих
рук и ног, иссохшего ума, жалкого честолюбия. Ты ненавистен мне, сын
тюремщика, жаждущий стать академиком, и вряд ли мне удалось бы
забыть о тебе, когда бы не превосходный завтрак у Летелье, в обществе
добряка Мюльтедо, с которым мы вновь повстречались утром на улице,
и докторов Арриги и Манфреди.
...Но Средиземное море такое прекрасное, такое синее, такое спокой-
ное, такое улыбчивое, так манит к себе, завлекает пленительными чарами.
Я охотно поехал бы в Грецию; вот я уже читаю Гомера, древнего ее поэта,
столь горячо любившего ее; и в Константинополь, о котором передумал за
свою жизнь больше часов, чем потребуется, чтобы дойти до него пешком,
347
ибо всегда любил спать на коврах, вдыхать благовония, сожалел, что нет
у меня ни рабов, ни сералей, ни мечетей, выстланных мрамором и порфи-
ром, ни дамасского ятагана, чтобы отрубать головы всем, кто мне наску-
чил.
О, как часто, глядя на луну, будь то зимой в Руане, или летом, под
небом нашего юга, я мечтал о Вавилоне, Ниневии, Персеполисе, Пальми-
ре 9, о военных лагерях Александра, о шествии караванов, о колокольчи-
ках верблюдиц, о великом молчании пустыни, о красных безлюдных
далях, неужто не суждено мне упиться поэзией, светом, всем, чему нет
предела и названия, из этого источника, куда сходятся все мои мечты?
Povero! * В ближайшее воскресенье ты поедешь в Довиль, если
позволит погода, а нынешним летом — в Пон-л’Эвек.
Еще одно слово: у меня сохранилось десять тетрадей хорошей бумаги,
предназначавшихся для дорожных записей, я их запечатаю и тщательно
припрячу, а сверху сделаю надпись: чистая бумага для иных путеше-
ствий.
ТАЙНЫЕ МЫСЛИ
Идеи положительнее вещей.
Если вы согласитесь со мною, что у человека есть душа,— я потребую,
чтобы она была и у животных, у всех животных, от свиньи до муравья, до
микроскопических тварей. Если человек свободен, то и животные сво-
бодны и будут, как и он, вознаграждены или наказаны; сколько разных
душ, сколько преисподних, сколько слов сказал бы Вольтер по этому
поводу, — это размышление унизительно — оно ведет к материализму или
нигилизму.
Импровизацию я предпочитаю размышлению — чувство разуму —
милосердие справедливости 1 — религию философии — прекрасное по-
лезному — и всему — поэзию.
Я не жду от людей ничего хорошего. Меня не удивит никакое преда-
тельство, никакая низость.
Я люблю приходить в гнев — гнев находит забаву в себе самом.
Чувствую, что жизнь у меня будет самая заурядная, разумная, рассуди-
тельная, что стану отменным чистильщиком сапог, отменным конюхом,
отменным нанизывателем фраз, отменным стряпчим — в то время как
я хотел бы, чтобы жизнь моя была необыкновенной.
Я люблю одновременно роскошь, изобилие и простоту, женщин и вино,
одиночество и свет, оседлую жизнь в глуши и путешествия, лето и зиму,
снег и розы, штиль и бури; люблю любить, люблю ненавидеть.
* Бедняга! (ит.)
348
...Чудо в религии — абсурд, имеющий смысл лишь в мозгу философов.
Есть люди, которые говорят: религия не нужна, нужна нравствен-
ность, иными словами — нет ни воздаяния, ни возмездия, ни добра, ни зла,
нет ничего, кроме человеческой падали и дубового гроба,— будьте добро-
детельны, страдайте — унижайтесь, идите на жертвы — будьте порочны,
убивайте, грабьте — в вечности вы не станете оттого ни счастливее, ни
несчастнее.
...Искусство полезнее промышленности, прекрасное полезнее хороше-
го; будь по-иному, почему тогда древнейшие народы, древнейшие государ-
ства не были промышленниками, коммерсантами. Они художники, поэты,
они возводят бесполезные сооружения, такие, как соборы и пирамиды; они
научились слагать поэмы прежде, чем ткать сукна,— Духу пища нужнее,
чем желудку.
Отсюда вывод: я хочу, чтобы Иисус Христос существовал на самом
деле, и уверен, что он существовал, потому что, по-моему, таинство стра-
стей господних — самое прекрасное, что есть на свете.
Философия, новая наука, не говорящая ни уму, ни чувству, ибо
существуют лишь две вещи: поэзия, красота — и полезное, прибыльное;
если вы хотите стать богом, станьте поэтом, если вы хотите стать...2
Есть две разновидности тщеславия: тщеславие общественное и тщесла-
вие частное, зовущееся спокойной совестью, человеческим достоинством,
самоуважением,— настолько справедлива истина, что в каждом из нас
живут два человека, тот, кто действует, и тот, кто судит. Внутренняя
жизнь — постоянное обольщение того, кто судит, тем, кто действует. Вы
не совершили такой-то низости, не впали в такое-то излишество, вы про-
явили такт — а знаете, почему? Чтобы иметь возможность сказать себе,
глядя на себя в зеркало: вот человек, знаменитый человек, который сделал
то-то,— сколько женщин краснеют, слыша лесть, а наедине с собой льстят
себе еще грубее. Сколько поэтов склоняются униженно перед другими,
а в одиночестве гордо распрямляют стан и читают гениальность у себя
в очах и на челе. Сколько людей одеваются, чтобы полюбоваться собою,
улыбаются, чтобы посмотреть на свою улыбку,— разглагольствуют, заслу-
шиваясь сами себя,— которые блюдут добродетель, чтобы уважать себя.
Разве не случалось вам настолько впадать в ребячество, чтобы искать позу,
в которой вы всего привлекательнее, настолько влюбляться в себя, чтобы
целовать себе руку — просто для того, чтобы проверить, что при этом
почувствуешь.
О гордости я могу рассуждать как великий знаток и как-нибудь
напишу превосходный трактат на эту тему.
349
XVIII век ничего не понял в поэзии, ничего не понял в человеческом
сердце; он понял все, что относится к области разума.
Между художником и поэтом огромная разница; один чувствует,
другой говорит, один — сердце, другой — голова.
...Я не испытываю никакой любви к пролетарию и никакого сочувствия
к его нищете; но я понимаю его ненависть к богачу и разделяю ее.
...Есть нечто, что выше рассуждения, это импровизация; нечто,
с помощью чего можно судить точнее, чем с помощью рассудка, это —
такт, который есть не что иное, как вдохновение, обращенное на вещи
физического порядка, жизнь деятельную.
Есть нечто, что тоньше вкуса. Одним вкусом обладать недостаточно.
Надо еще иметь чувствительное нёбо. У Буало, разумеется, был вкус,
и отменный, аттический, изящный; тончайший нюх на поэзию, гурманство
хорошенькой женщины. Но у Расина было нёбо, он понимал, какова поэ-
зия на вкус, в чем самый сок ее, амбра ее аромата, самая чистая сущность
чего-то неведомого, но чарующего, щекочущего, зовущего улыбку на уста.
Это чувство — для тех, кто им наделен,— непогрешимее, чем дважды два
четыре.
Что томит меня сегодня? Пресыщенность, желание, разочарование,
упование на будущее? Голова моя больна, сердце опустошено, я наделен
так называемой жизнерадостной натурой, но в ней есть пустоты, чудо-
вищные пустоты, и я проваливаюсь туда, измученный, истерзанный,
уничтоженный!
Я не пишу более — прежде я писал, меня увлекали мои мысли, я знал,
что такое быть поэтом, и был им, по крайней мере внутренне, в душе, как
все люди, великие сердцем! Я не придавал важности форме, всегда небез-
упречной и плохо выражавшёй мою мысль,— вдохновленный свыше
музыкант, я играл на трехструнной скрипке менестреля, внимая мело-
дичным аккордам, созвучиям нежным, как тихие поцелуи, шепчущие
в молчании. Будь у меня хороший голос, как бы я пел. Если б люди узнали,
как восхищался я собою, они подняли бы меня на смех и были бы правы;
все мое творение было во мне самом, и никогда не написал я ни строчки из
прекрасной поэмы, услаждавшей меня. Помню, мне не было и десяти,
когда я начал сочинять,— мне грезился блистательный удел гения, сияю-
щий огнями зал, рукоплескания, венки, — а теперь, хотя я, как прежде,
убежден в своем призвании — или исполнен непомерной гордости,—
сомнения мои множатся и множатся. Если бы вы знали, что такое эта
350
тревога! Если бы знали, что такое мое тщеславие — какой это неистовый
коршун, как клюет он мне сердце — как я одинок, всем чужд, недоверчив,
низок, ревнив, себялюбив, вспыльчив! О, как было прекрасно будущее,
видевшееся мне в мечтах! Я сочинял свою жизнь, как роман, и что за
жизнь то была, каких мук стоит мне отказаться от нее — от нее и еще от
любви, да, от любви! Я говорил себе: когда мне минет двадцать,
меня непременно полюбят, я встречу кого-то; все равно кого, какую-
то женщину, и узнаю смысл этого прекрасного слова, заранее при-
водившего в трепет все фибры моего сердца, все мышцы моей
плоти.
И однако ж я влюблялся, как все прочие, и ни одна из тех, кто был
моим предметом, ничего не узнала — вот досада, как я был бы счастлив!
Я часто размышляю об этом, и предо мной, как в сонной грезе, мелькают
одна за другою сцены любви. Мне представляются долгие объяснения —
нежные слова, которые говорю я сам себе, сам себя ими лаская,— пьяня-
щие взгляды. О, если у вас в жизни было что-то иное, чем ласки наемной
прелестницы, что-то иное, чем купленные за деньги взгляды, пожалейте
меня.
Любовь, гениальность — вот небо, которое познал я чувством, увидел
мельком, которое посылало мне свои флюиды, свои видения, сводившие
меня с ума, и которое закрылось навсегда; кто захочет меня? Все это долж-
но было бы уже свершиться, ведь мне так нужна возлюбленная, ангел-
хранитель.
Меня зовут фатом — но откуда же у меня эти сомнения в любом из
своих поступков, эта пустота, пугающая меня самого, утрата всех иллю-
зий?..
Хотел бы я быть мистиком; какие сладостные наслаждения, должно
быть, испытывает тот, кто верит в рай, погружается в волны ладана, по-
вергается в прах к подножию распятия, воспаряет на голубиных крыльях;
в первом причастии есть что-то простодушное, не будем смеяться над
теми, кто плачет в эти минуты,— прекрасен алтарь, убранный благо-
уханными цветами, — прекрасна жизнь святых, я хотел бы умереть муче-
ником, и если есть бог, добрый бог, бог — отец Иисусов, да ниспошлет он
мне благодать свою, да осенит духом своим, а я приму ее и паду распростер-
тый — мне понятны постники, упивающиеся голодом, наслаждающиеся
лишениями, их чувственность куда тоньше обычной, ибо это сладостра-
стие, трепет, блаженство сердца 3.
То, что зовется удовольствием, доставленным добрым поступком,—
ложь — и ничем не отличается от удовольствия, доставляемого пищеваре-
нием; другое дело — героизм. Но я вам говорю, что вы лицемерите, когда,
дав грошик бедняку, твердите себе, будто счастливы; вы лжете самим себе.
Каждый добрый поступок более, чем на три четверти, зиждется на гордо-
сти, а на четверть на соображениях выгоды, на непроизвольном, чисто
животном побуждении, на желании удовлетворить собственную потреб-
ность.
351
...Разговоры о достоинстве рода человеческого кажутся мне насмеш-
кою, вот за что я люблю Монтеня и Паскаля 4.
Единственное, что отличает человека от животных, это то, что он
способен есть, не чувствуя голода, и пить, не чувствуя жажды,— свобода
воли.
Мне ненавистна дисциплина, математический ум, ограниченный ум.
сердце коммерсанта, жесткое, как его деревянный прилавок.
Стыдливость в искусстве — это идея, которая могла прийти в голову
лишь дураку,— искусство в самых бесстыдных своих отклонениях стыд-
ливо, если оно прекрасно, если велико. Нагая женщина не бесстыдна —
бесстыдна заслоняющая рука, наброшенный покров, тщательно выло-
женная складка.
Стыдливость — некое свойство сердца, а не тела; это лак с чуть
приглушенным блеском.
Есть люди, вызывающие у нас отвращение и гадливость простым
жестом, незначащим словом, самим звуком голоса.
Красота божественна. Мы любим прекрасное и ненавидим уродливое
помимо воли; все собаки лают на нищих, потому что те в лохмотьях. То же
с детьми: вам не убедить их, что такой-то человек хороший, если он некра-
сив и не нравится им, для них это вещь невозможная.
Когда захотели изобразить ангела, за образец взяли нагую женщину.
Я уже много написал, и, быть может, написал бы хорошо, если бы не
возвышал своих чувств, приближая их к идеалу, и не возводил своих идей
на подмостки, а вместо того отпустил бы их резвиться по полям такими,
как есть, свежими и румяными.
Когда пишешь, чувствуешь, каким должно все это быть, понимаешь,
что в таком-то месте нужно то-то, в таком-то — что-то иное, рисуешь
стоящие у тебя перед глазами картины и ощущаешь себя в какой-то мере
творцом — в сердце звучит как бы дальний отголосок всех страстей, кото-
рым даешь рождение,— но ты бессилен передать все это; и это бессилие
составляет вечное отчаяние пишущих, оно — в нищете языка, располага-
ющего одним только словом на сотню мыслей, оно — в ничтожестве
человека, не умеющего достичь хотя бы отдаленного подобия задуманно-
му, а в моем особенном случае оно — в моей вечной тревоге.
О боже, боже, почему ты сотворил меня таким честолюбцем? Ибо
я честолюбив, тут нет сомнения. В десять лет я уже мечтал о славе —
и стал сочинять, как только выучился писать, для себя одного рисовал
прелестные картины — мне представлялся блещущий огнями и позолотою
зал, рукоплескания, возгласы, венки. Вызывают автора — автор — это я,
это мое имя, это я, я,— меня ищут в проходах, в ложах, вытягивают шеи,
чтобы разглядеть,— занавес подымается, я выхожу — о, какое опьянение:
на тебя смотрят, тобою восхищаются, тебе завидуют, тебя вот-вот полюбят!
Как жалко, как больно думать об этом — больнее, чем писать, больнее,
чем говорить. Да, я — неудавшийся великий человек, разновидность
в наше время весьма распространенная. Когда я думаю обо всем, что
352
сделал и что мог бы сделать, я говорю себе, что этого так мало, — а меж тем
какую ощ.ущаю я в себе силу, если бы вы только знали, какие блестящие
мысли меня озаряют. Увы, увы! Я твержу себе, что к двадцати годам мог
бы уже создать шедевры,— я сам себя освистал, унизил, пристыдил —
и уже не знаю более, на что же надеюсь, чего хочу, что есть во мне,— мне
суждено быть всего лишь презренным писакой, тщеславным ничтоже-
ством.
...Завидую жизни великих артистов: радость, доставляемая деньгами,
радость, доставляемая искусством, радость, доставляемая изобилием,—
все у них есть. Хотел бы только быть прекрасной танцовщицей — или
скрипачом, как я плакал бы, стонал, любил, рыдал.
Радость бывает подчас печальна, а печаль радостна.
Есть некая неизъяснимая улыбка, расцветающая у нас на губах под
действием творения искусства, так улыбаемся мы при звуках скрипки,
скрытая в нас муза расширяет ноздри и вдыхает воздух горних высот.
Ум Монтеня — квадрат, ум Вольтера — треугольник.
Монтень — самый упоительный из писателей. В его фразе есть
сочность, есть плоть.
Дочитав маркиза де Сада и опомнившись, задаешься вопросом, а что,
если так и есть, что, если он учит истине,— и все потому, что он порождает
у вас непреодолимо влекущую мечту о безграничной власти, о сказочном
могуществе 5.
Мы не приходим в негодование при виде драки двух псов-первогодков,
потасовки двух мальчишек или при виде паука, пожирающего муху,— мы
без раздумий убиваем насекомое. Поднимитесь на башню достаточно
высоко, чтобы нельзя было услышать шум внизу и люди казались бы
совсем маленькими; увидев оттуда, что один человек убивает другого, вы
не испытаете ни малейшего волнения, во всяком случае, волнение ваше
наверняка было бы куда сильнее, если бы кровь забрызгала и вас. Пред-
ставьте себе теперь башню еще выше, равнодушие еще неколебимее —
гиганта, разглядывающего пигмеев, пылинку у подножия пирамиды —
и представьте, что пигмеи истребляют друг друга, что пылинка взлетела
вверх; какое дело до этого гиганту и пирамиде? — теперь вы можете срав-
12 Г. Флобер, т. 2	353
пить природу, бога, бесконечный разум, одним словом, с этим человеком
в сотню футов ростом, с этой пирамидой высотою в сотню тысяч футов —
исходя из этого, поразмыслите о ничтожестве преступлений наших
и добродетелей, нашего величия и низости.
Шутка — самая могучая сила на свете и самая грозная, она неотрази-
ма — нет суда, который мог бы призвать ее к ответу ни за повод, ни за
вызвавшее ее чувство — то, что осмеяно, то мертво,— смеющийся сильнее
опечаленного. Вольтер был властелином своего века, потому что умел
смеяться — вся его гениальность заключалась только в этом, ничего дру-
гого не было.
Веселость — основа остроумия; остроумный человек — это человек
веселый, человек иронический, скептический, знающий жизнь, филосо-
фию и математику, такова основа, иными словами, сила, фатальность
идей; поэт — это плоть и слезы. Острослов — это пылающий огонь.
Самая безнравственная театральная пьеса — это «Мизантроп», она от
того только прекраснее 6.
Плоть, плоть, вновь и вновь возвращающийся демон, вырывающий
книгу у вас из рук и веселость — из сердца; по воле его становишься
угрюм, жесток, себялюбив; прогоняешь его прочь, он возвращается —
и ты уступаешь в опьянении, бросаешься ему в объятия очертя голову,
отдаешься его власти, ноздри расширяются, мускулы напрягаются, сердце
трепещет — а затем спад, скука, усталость, влажные глаза. Такова
жизнь — надежда и разочарование. (Как убого.)
Маркиз де Сад забыл две вещи: каннибализм и хищников, и это
доказывает, как все же мелки и величайшие из людей, и сверх того, он
должен был подвергнуть осмеянию также и порок, чего он не сделал,
и в этом его ошибка.
Люди за сорок, с седеющими волосами и без следов восторженности,
вечно пичкающие вас самыми мерзкими прописями, среди прочего твер-
дят обыкновенно: «Вы станете другим, молодой человек, вы станете
другим»; и о чем бы ни шла речь — о жизни, искусстве, политике, исто-
рии — любая их фраза сопровождается этим припевом. Помню, господин
Клоке, при всем своем уме частенько изрекавший мысли весьма плоские,
предложил мне однажды записывать в виде афоризмов все мои мысли,
хранить листки в запечатанном виде и распечатать через пятнадцать лет.
«Вы встретитесь с совсем другим человеком»,— сказал он; что ж,
может быть, совет хорош, последуем ему.
354
I
Что касается нравственности в общем смысле слова, я в нее не верю;
это чувство, а не необходимая идея.
III
Политика истории в ее человеческих отношениях; все, что происходит,
должно произойти; надо понять это, а не порицать; нет ничего глупее
ненависти к лицам историческим.
IV
Я понимаю все пороки, все преступления; понимаю кровожадность,
грабеж и т. д. Одна только низость возмущает меня. Быть может, если
б я увидел въявь все прочее, произошло бы то же самое.
VI
Я чувствую себя безупречно честным человеком, то есть преданным,
способным на великие жертвы, способным горячо любить и горячо ненави-
деть низкие уловки и обман.
VII
От людей я жду всяческого зла.
IX
История мира — фарс.
X
Стоит от души пожалеть людей, сохранивших веру в ос «ысленность
жизни.
XII
Величайшее презрение к людям — а в то же время чувствую, что
наделен свойствами, могущими снискать мне их любовь.
XIII
Политическая карьера ничуть меня не прельщает. Предпочел бы
заслужить рукоплескания на подмостках театра, где дают водевили, а не
на трибуне.
12 *	355
XV
Искусство превыше всего. Книга стихов ценнее железной дороги.
XVI
Если общество и впредь пойдет тем же путем, через две тысячи лет не
останется ни травинки, ни дерева; они изведут природу. Взгляните, совре-
менный мир кажется мне чудовищным зрелищем. Мы утратили веру даже
в порок. Маркиз де Сад, на которого взирают как на чудовище, безмятежно
опочил вечным сном праведника — у него была своя вера, он умер
счастливым,— а как умрут наши нынешние мудрецы?
XVII
Христианство покоится на смертном одре, дарованная ему отсрочка
была, на мой взгляд, последним проблеском — мы, разумеется, защищаем
его из духа противоречия со всеми его убийственно скучными филантро-
пическими и философскими глупостями, но когда заходит речь о самом
учении, о религии в чистом виде, мы чувствуем себя сынами Вольтера.
XX
Я не принадлежу ни к материалистам, ни к спиритуалистам. Если уж
быть кем-то из них, пожалуй, я был бы материалистом-spettatore — зрите-
лем.
XXII
Я чувствую больше привязанности к своей собаке, нежели к человеку.
XXVI
Ничто не кажется мне злом.
XXVII
Не бывает ни идей истинных, ни ложных. Вначале живо откликаешься
на все вокруг, затем размышляешь, затем сомневаешься, да с тем и оста-
ешься.
XXXV
Цивилизация — это нечто, обращенное против поэзии.
356
Если вы садитесь писать книгу, сказав себе: ею должно доказать то-то
и то-то, дабы, прочитав ее, человек стал набожным, или нечестивцем,
сластолюбцем, — вы напишете скверную книгу, потому что, пока вы сочи-
няли ее, вы исказили истину, подтасовали факты, ведь идеи льются сами
собою, как река с горы, фатально и естественно. Если вы, с какой-либо
целью, понуждаете их вступить на чуждый им путь, все разладится; нуж-
но позволить характерам выявиться во всей последовательности, и пусть
события сами себя порождают; нужно, чтобы детище ваше росло само
собою, незачем дергать его за голову то вправо, то влево; для примера
сошлюсь на «Мучеников», «Жиль Блаза», Беранже 7.
Сила есть свойство, которым наслаждаешься лишь в том случае, если
его расходуешь. Когда я начал вести эти записи, я хотел, чтобы они были
точною копией всех моих мыслей и чувствований, и ни разу этого не до-
бился — человек лжет даже самому себе; когда вы глядитесь в зеркало,
лицо ваше перевернуто; короче говоря, невозможно сказать правду, когда
хочешь ее записать. Все время сам себя нежишь, сам себе ухмыляешься,
иной раз, пока записываешь одну фразу, в голове мелькнут противореча-
щие ей мысли. Поторопитесь, вы комкаете; умерите пыл, вы мудрите
и размазываете.
Меланхолия — искусственно возбуждаемая разновидность сладостра-
стия. Как много есть людей, которые живут затворниками, бередя свою
грусть; идут поплакать над ручьем; намеренно берут чувствительную
книжку; мы беспрестанно выдумываем и передумываем самих себя.
...Прежде всего мне не хватает вкуса, а вкус — это всё. Я схватываю
и воспринимаю целиком, не анализируя, не входя в подробности; всякие
штучки я улавливаю, улавливаю то, что торчит либо выпирает, но больше
ничего. Сплетение, расположение частей от меня ускользает; у меня гру-
бые руки, я не ощущаю мягкости ткани, но восхищаюсь ее блеском —
полутонов я не улавливаю, а потому люблю все острое, наперченное или
пересахаренное, все то, что тает во рту, но не то, что действительно тон-
ко.— цвет, образ прежде всего, мне не хватает сжатости изложения...
и еще — точности — никакой последовательности, побольше движения,
но ни капельки полнозвучной поэзии. У меня есть изобретательность, но
ни малейшего чувства ритма, этого мне больше всего не хватает — а глав-
ное, многозначительного и исполненного изысканности стиля.
Драматическое искусство — это геометрия, переходящая в музыку
возвышенное у Корнеля и Шекспира производит на меня впечатление
прямоугольника — мысль заканчивается прямыми углами.
357
Хотелось бы жить, как Цезарь, Монтень, Мольер, Руссо. Точные науки
исследуют предмет методом анализа — они полагают в этом свою славу,
меж тем как в этом — их убожество. Природа — единство; изучая ее, вы
рассекаете, расчленяете, препарируете, а когда хотите собрать части
в одно целое — цельность оказывается искусственной,— вы лишили это
единство его первозданности, а теперь пытаетесь сотворить заново — но
связи уничтожены; то, что вы считаете связями,— плод вашего воображе-
ния и, осмелюсь заметить, гадательный; а наука, наука о соотношении
меж вещами, наука о переходе от Причины к следствию, наука о движе-
нии, о зарождении, о сочленении.
...Мне знакомы нежные любовные желания, но знакомы и пламенные,
и кровавые, и чудовищные.
В сердце самого добродетельного человека мелькают отблески ужасаю-
щих искушений.
Есть мысли и действия, в которых не сознаешься никому, даже
соучастнику, даже другу, о них не скажешь вслух и самому себе.
Случалось ли вам порой краснеть от тайных низменных побуждений,
которые внезапно прихлынули и тотчас отхлынули, оставив вас в удивле-
нии, в недоумении оттого, что вы все это испытали?
Я пишу эти строки, чтобы затем перечитать их через год, через три-
дцать лет — они перенесут меня во времена молодости, словно в уголок
природы, куда возвращаешься, чтобы вновь на него взглянуть,— в памяти
он представлялся красивым, приветливым, зеленеющим: ничего подобно-
го, земля выгорела, ни травинки, иссохшие деревья. «Мне представлялось,
что здесь куда красивее!» — восклицает зритель — я пишу, потому что это
меня забавляет.
Мысль — острейшая из разновидностей сладострастия — само сладо-
страстие всего лишь воображение — случалось ли вам наслаждаться
въявь сильнее, чем в мечтаниях?
Человек, приносящий пользу, будь химиком, механиком, чистильщи-
ком сапог — плоды деятельности здесь явны, нужны большинству —
философия их не дает — она вся — мысль; поэзия, напротив, вся —
действие, чувства и действия в образах; опа — целый мир, у нее есть свои
моря, свои реки, утоляющие нам жажду,— глотка философии иссохла от
пыли небытия всех ее систем.
Тот, кто скажет мне, что священник пользы не приносит, что поэт
пользы не приносит, а вот астроном приносит, и немалую, тот мне солжет.
Быть может, в один прекрасный день современная наука падет и мы
станем предметом насмешек; мне бы хотелось, чтоб так и было.
Я люблю видеть человечество приниженным, это зрелище доставляет
мне удовольствие в минуты усталости.
Есть глуповатая аксиома, гласящая, что слово выражает мысль —
было бы справедливее сказать, что слово искажает мысль. Разве удается
вам сказать вслух фразу такою, какою она вам подумалась? Напишете ли
вы роман так, как замыслили?
358
Если бы мысли можно было выразить фразами, перед вами предстали
бы картины столь яркие, как если бы они написаны были кистью,— и как
бы они тогда воздействовали на нас! Я спел бы вам смутные и пленитель-
ные мелодии, звучащие у меня в голове,— вы воспламенились бы чув-
ством к той, о ком я думаю, — я рассказал бы вам все свои мечтания, ведь
вы ничего об этом не знаете лишь потому, что нет слов, чтобы все это выра-
зить: искусство — не что иное, как это странное занятие, перевод мысли
формою.
ПУТЕШЕСТВИЕ В ИТАЛИЮ
«Ла Скала»: 1 огромная сцена, огромная сцена, в особенности при
поднятом занавесе. Я ходил по сцене, посматривая на люки, и смутно
размышлял обо всех спектаклях и обо всех балетах; я заглянул в две ложи
и представил себе, о чем там могли беседовать. Театр такое же святилище,
как храм, я вхожу туда с благоговением, ибо там, как и в церкви, человече-
ский разум, пресыщенный самим собой, пытается выйти за пределы
действительности, туда приходишь плакать, смеяться или восторгаться,
а ведь это примерно и охватывает весь круг душевных движений.
.. «Амур и Психея» Кановы;2 больше я ни на что в галерее не смотрел;
сюда же возвращался несколько раз, а напоследок поцеловал подмышку
замирающей от страсти женщины, простершей к Амуру свои длинные
мраморные руки. А нога! А голова! Да простится мне этот единственный
за долгое время чувственный поцелуй; это было нечто большее, чем поце-
луй, я целовал самое красоту, страстный восторг мой посвящен был гению.
Я накинулся на форму, почти не думая о том, что она выражает. Опреде-
лите-ка ее, вы, сочинители всяких эстетик, классифицируйте, наклейте
ярлычок, хорошенько протрите стекла очков и объясните, почему это меня
восхищает.
...Шилъонский замок 3. Башенки на берегу озера. Проходишь по двум
сводчатым казематам, большому и малому, расположенным почти под
землей, с тяжеловесными готическими колоннами, прежде чем войти
в тот, где томился узник. Кольцо на расстоянии фута от земли. Каменный
пол возле кольца истерт шагами узника, ходившего по одному и тому же
полукругу. На другом столбе другое кольцо, для одного из его братьев.
Имя Байрона начертано на третьем столбе от входа, то есть на втором от
узника; оно врезано в камень наискось и во всю длину перечеркнуто,
словно кто-то хотел его стереть. Буквы черного цвета: от времени ли? Или
их подновляли чернилами? Среди безвестных имен, исцарапавших и усе-
явших камень, один этот росчерк пылает огнем. Я думал более о Байроне,
нежели об узнике. Камень под его именем как бы смят, словно его вдавила
359
чья-то огромная рука, долго нажимавшая на него. Я представлял себе, как
рука эта тщательно врезала в камень пять букв. Когда я вошел, увидел имя
Байрона и попытался вообразить, как он тут над этим трудился, а вернее,
от одного вида его имени меня охватила чудеснейшая радость: я приложил
руку к груди и почувствовал, что сердце бьется сильнее, чем мгновением
раньше; и только потом подошел к столбу узника. «Виктор Гюго», очень
четко, карандашом; «Жорж Санд», вырезано ножом, на следующем столбе
после Байрона; там же, только повыше, у самой стены нетесаного камня
хорошо видна подпись Полины Виардо, урожденной Гарсиа. Этажом
выше маленький арсенал, вид на озеро. В воде отражались горы, пятна
снега, лежащего на них, походили на факелы, расставленные на скалах,
они прокладывали в темноте длинные светящиеся борозды. Прелестный
домик над озером, круглая лужайка, покрытая травой, дети в летних
костюмчиках резвятся под деревьями.
...Этот великолепный замок наводит на мысль о просвещенном обще-
стве времен Империи, о чем-то замкнутом, изысканном, довольно узком,
оживленном,— больше ни о чем ином. Не похожа ли госпожа де Сталь
(впрочем, я мало ее знаю) на Жироде? Романтизм ее не кажется мне чисто
романтичным или хотя бы таким, какой нам сейчас желателен; он выгля-
дит, как у Жироде, напыщенным и нарочитым 4.
...Остров Руссо 5. Когда я пришел туда вечером, звучала музыка, нем-
цы играли на духовых инструментах что-то нежное и щемяще-грустное.
Он стоял на пьедестале, недвижимый, слегка наклонив голову, лицо его бы-
ло умным и кротким. Слева от него — три стройных тополя, вплотную друг
к другу, верхушки их едва трепещут. Как он любил музыку, бедный Жан-
Жак! Я старался что было сил, всей душой думать о нем. Потом раздались
фанфары, и я подумал о том вечере, когда он в растерянности метался по
коридорам... Что за человек! Что за душа! Какой поток лавы и вод! Что за
восхитительный народ — эти люди, которые считают «Исповедь» безнрав-
ственной книгой, а Руссо негодяем! Я сам это слышал, сам! Говорят, что
я излишне чувствителен, а я просто живу! Статуя Прадье, должно быть,
прекрасна, я не решаюсь утверждать это твердо, но такой она кажется мне.
Все обитатели Женевы были удивлены, не увидев на господине Руссо
башмаков с пряжками и костюма по французской моде. Стало быть, люди
придают большое значение тому, как одет человек, которым они восхища-
ются!
...Прюдон 6. Справа: стоящая женщина в профиль, обутая в сандалии
с синими ремешками, один из них продет между большим пальцем и
остальными. Что за прелестная вещь сандалия! Разве это не символ?!
Искусство идет навстречу природе, еще не скрывает ее, но приноравлива-
ется к ней!
360
ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ
(1845)
К концу обеда разговор сделался всеобщим. Зашла речь о литературе.
Поговорили о безнравственности драмы и о том несомненном влиянии,
которое она оказала на всех современных преступников; весьма неодобри-
тельно отозвались об «Антони», бывшем как раз в моде; с издевкой
цитировали отдельные строки из «Эрнани»; 1 поострили, похвалили Буа-
ло, законодателя Парнаса. Г-н Рено даже прочитал наизусть некоторые
его сентенции, такие, как «природе вы должны быть верными во всем»,
«отделывайте стих, не ведая покоя», «обдумать надо мысль, а лишь потом
писать», и тому подобные поэтические «раритеты» 2. Затем последовало
неизбежное сравнение сладостного Расина с великим Корнелем, а также
Руссо с Вольтером. После чего Тернанд и Анри в пух и прах разнесли
литературу Империи, ратуя за «искусство», в то время как люди солид-
ные, от сорока до пятидесяти, отстаивали «хороший вкус» и «чистоту
языка». И снова говорили о Викторе Гюго, о мадемуазель Марс, о Комиче-
ской опере, «Роберте-Дьяволе», о цирке, о нравственности актрис и о пре-
миях Монтиона, которые те получают. Тернанд раскраснелся, он говорил
много, восторженно, вовсю превозносил «Нельскую башню» 3. Г-н Лену-
ар, г-н Дюбуа, г-н Рено снисходительно над ним посмеивались. Анри
держался серьезно, он вполголоса беседовал о «Жослене» с мадемуа-
зель Аглаей; г-жа Дюбуа вздыхала о добрых старых временах «Комеди
Франсез» и о Тальма в «Манлии»;4 Мендес не отводил глаз от г-жи
Дюбуа.
...Влюбленные — великие охотники писать письма, а если к тому же
еще они литераторы, это целые водопады стиля. Возможно, они обманыва-
ются в собственных чувствах и все это для них лишь тема для риториче-
ских упражнений, которую они усердно разрабатывают по всем правилам.
Не может человек со вкусом принимать всерьез весь этот вздор, к тому же
обычно так скверно написанный и который так нравится дамам. Я имею
здесь в виду не школьников четвертых классов и не модисток, зачитываю-
щихся Жорж Санд и имеющих любовниками письмоводителей адвокатов,
а тех умных людей, которым приходилось подобные письма и получать
и писать и которые многое что повидали в жизни; страсть так же не может
выразить себя, как не может человеческое лицо сделаться собственным
портретом или лошадь научиться ездить верхом. В те времена, когда
создавались Сен-Пре и Дон Жуан 5, медленно рождаясь для той идеальной
жизни, что ныне вызывает наши восторги, их авторы вовсе не думали
о глазах соседки или о том, как от нее чего-то добиться. А вы, милостивый
государь, только оттого, что щеки у вас пылают, голова в огне, а глаза
сверкают словно уголья, и вы расплющиваете перья о белую бумагу, во-
образили, будто трогательны, как Жан-Жак, и поэтичны, как Байрон? Да
361
полно вам, господа буржуа, полно вам, сударыни! Вы оскорбляете искус-
ство, вы портите все удовольствие! Ваши губы созданы не для того, чтобы
произносить красивые словеса, а для того, чтобы сладко целоваться!
Бросьте-ка перо, рукам вашим найдется занятие получше! Осадите назад,
канальи! Вон отсюда, похабники! Гоните вон этих шельм! В окошко их!
Пусть делаются филантропами и пишут про тюрьмы своим неповоротли-
вым языком добрых старых времен!
Он 6 перечитал «Рене» и «Вертера», эти книги, рождающие отвраще-
ние к жизни, перечитал Байрона и стал мечтать о великом душевном
одиночестве его героев, но в его восхищении было слишком много личного
сочувствия, которое ничего общего не имеет с беспристрастным восприя-
тием подлинного художника; крайнюю степень подобного рода критиче-
ских оценок, самое нелепое выражение их являют нам ежедневно множе-
ство милых господ или очаровательных дам, подвизающихся в литерату-
ре,— такой-то персонаж они осудят за жестокость, такой-то пассаж за
двусмыслие и чуть ли не непристойность и в конце концов придут к выво-
ду, что на месте героя поступили бы иначе, ровно ничего не смысля при
этом в роковых законах, определяющих произведения искусства, и в логи-
ческих построениях, проистекающих из их замысла.
В результате этого смешения собственных горестей с вымыслом поэтов
горести эти оказались столь приукрашенными, что оставались для него
драгоценными даже и тогда, когда ослабевали. Так солнце, что являет нам
бриллиант в каждой капле дождя, превращает в жемчужины камушки;
вот отчего в его воспоминаниях время это навсегда запечатлелось как
поэтическая пора жизни, как некий золотой век его сердца.
Позднее, уже став мужчиной, он порой вспоминал о тех днях с легкой
снисходительностью, подобно тому как дряхлеющие народы охотно воз-
вращаются мыслью к тем легендарным временам, когда они питались
желудями и спали под шатрами.
Итак, он покорился судьбе и в надежде на скорую смерть стал жить
более спокойно. Жизнь стала ему казаться прекраснее, после того как он
принял решение распроститься с нею, и он уже грустно ей улыбался,
словно выздоравливающий после тяжелой болезни. Избранный им способ
самоубийства с полгода занимал его мысли, потом он решил, что умрет
иначе. К концу года он свыкся со скукой и перестал думать о том, каким
способом ему уйти из жизни.
Свою молодость он начал с любви, а кончил ее отчаянием.
Одну за другой прошел он через все страсти, простодушно и всерьез
предаваясь каждой из них, но они отнюдь не порабощали его, а незаметно,
сами собой, рассеивались, превращаясь в некую не воплощаемую им
поэзию; со временем он понял, что страсти — это одно, а поэзия — совсем
362
другое, и принялся изучать все это, не жалуясь на то, что шипы ранят
в кровь, а ветер пробирает до костей.
Не испытывая любви к своей родине, он постиг человечество; не
будучи ни христианином, ни философом, он проникся симпатией ко всем
религиям; перестав восхищаться «Йельской башней» и предав забвению
риторику, стал понимать все литературы.
К тому времени, к которому мы подошли в нашем повествовании, он
разделил свою жизнь на две части: обдумывал историю миграций в Азии
и книгу од. Для своей истории он наметил себе простой и плодотворный
план. Он намеревался разделить ее на крупные пласты, затем разбить
каждый из них на хорошо скомпонованные главы, придав всему этому
правдоподобное и убедительное единство; что касается стихов, то он ста-
рался приспособить их ритм к причудливым изгибам мысли; он хотел,
чтобы они получились красочными, выразительными, поражающими иг-
рой воображения — как бы крылатой музыкой.
Добровольно, словно король, отрекающийся от власти в день своего
коронования, навсегда отказался он от всего, что в сем мире завоевывается
и покупается,— от удовольствий, денег, любовных радостей и утех често-
любия; он велел своему сердцу усмирить мятежные порывы, а плоти
притупить свое жало; на себе и на других изучал он сложный механизм
страстей; подвергал безжалостному анализу собственное сердце, разымал
его словно труп, обнаруживая иногда у себя, как у других, честные по-
буждения в основе поступков, всеми осуждаемых, и низость в глубинах
добродетели. Ничего не желал он щадить, он посягал на все, он рушил все
направо и налево, во всем доискивался до самой сути, выворачивая на-
изнанку добрые чувства, разоблачая лживость слов, стараясь прочитать на
лицах скрываемые страсти, заглядывая под каждую маску, срывая все
покровы, раздевая всех женщин, врываясь в альковы, запуская зонд в
каждую рану, докапываясь до самого донышка всякой радости.
Поэтому и были ему малосвойственны иллюзии, хотя он и находился,
можно сказать, в классическом возрасте иллюзий; он не мечтал ни о не-
земной красавице, ни о совершенствовании рода человеческого, ни
о ласках андалузки, ни о звуках гитары в гондолах, ни о некоем сущест-
ве, способном понять его душу, ни о вере, которая утолит жажду его
сердца, ни о прочих вещах в этом же роде, встречающихся в фелье-
тонах 7.
...Несправедливый к собственному прошлому, беспощадный к себе, он
в сверхчеловеческом своем стоицизме забыл даже собственные увлечения
и почти уже не понимал те чувства, что владели им прежде. Если бы ему
как художнику не приходилось каждодневно изучать страсти, отыскивая
их у других, чтобы воспроизводить их затем в как можно более конкретной
и выпуклой форме или облекать в стиль, он, пожалуй, стал бы чуть ли не
презирать их, дойдя в этом уже до полной нелепости.
363
Вот почему он был удивлен, когда в шорохе сухих листьев у себя под
ногами он неожиданно обнаружил отзвуки воспоминаний о богатствах,
которыми, казалось ему, он никогда не обладал. Он подумал, что ведь был
же он тогда молод, и тело и душа его были приуготовлены для жизни, и все
существо его раскрывалось навстречу счастью, подобно растению, тяну-
щемуся к солнцу; что, будь это угодно небу, он мог бы быть счастливым,
что есть где-то на свете люди, что бродят сейчас под руку со своими воз-
любленными, подняв глаза к звездам. Разве обуревают других эти непре-
станные тревоги, поселяющие в сердце ад, который постоянно носишь
с собой? Может быть, сейчас, вот в эту минуту, он — единственное на
земле существо, которое размышляет об этих вещах? И в памяти его одно
за другим пронеслось все, что столько раз являлось ему в любовных его
мечтах,— напевы, что звучали на воображаемых им празднествах, костю-
мы, которые он так любил,— шали, свисающие с балконов, длинные
платья со шлейфами, тянущимися по коврам, все детские его фантазии
и все фантазии юношеские, и великая любовь, обманувшая его, и сме-
нившая ее пора мрака, мысли о смерти, жажда небытия, внезапно свер-
шившийся в нем поворот, великое решение, ошеломительное открытие
собственного разума, замыслы, надежды на свершение, трепет, пронизы-
вающий перед лицом прекрасного творения, несостоявшиеся попытки,
приступы тоски и унизительные падения всякий раз все с большей высо-
ты.
А ведь это-то и было источником теперешнего состояния Жюля,
которое было итогом всех этих пережитых им этапов и позволяло теперь
пересмотреть их и осмыслить. Каждый этап вытекал из предшествующего,
каждое чувство родило идею. Так, например, он применял к себе всевоз-
можные теории наслаждения, которого сам уже не испытывал, а собствен-
ная его теория наконец возникла как вывод из пережитого им самим; если
этот вывод был неверным, то лишь в той мере, в какой он был односто-
ронним, если он был ограниченным, надо было стараться его расширить.
Так что была и определенная последовательность, и определенная ло-
гичность в этой цепи различных восприятий, это была задача, каждое
действие которой приводит лишь к частичному решению.
Но если окончательное решение никогда не приходит, зачем же
дожидаться его? Разве нельзя его предугадать? И нет ли какого-либо
способа постигнуть истину? Если таким средством является для него
искусство, он должен воспользоваться им. И более того, разве мог бы он
обрести эту идею, идею чистого искусства, не пройди он перед этим через
все страдания, оставайся он еще в оковах ошибочных представлений
о конечном. Тот, кто хочет врачевать человеческие раны, привыкает к их
зловонию, моряк до крови натирает себе ладони веслами; тот, чья сфера —
человеческое сердце, должен прикрыть броней самые чувствительные
места своего существа и опустить забрало на лицо свое, дабы спокойно
пробираться сквозь зажженный им пожар, оставаясь неуязвимым среди
битвы, которую наблюдает. Тот, кто сам вовлечен в действие, уже неспосо-
364
бен объять взором всю картину; игрок не чувствует поэзии игры, разврат-
ник всей бездны разврата, любовник поэтичности любви, как и верующий,
должно быть, неспособен осознать истинное величие религии. Если всякая
страсть, всякая овладевшая нами идея есть круг, внутри которого мы
вертимся, рассматривая его величину и границы, мы не должны оставать-
ся внутри него — надо выходить за его пределы.
К тому же, говорил он себе, пытаясь оправдаться в собственных глазах,
разве, отвергая одну из эпох своего жизненного пути, мы не проявляем
такой же ограниченности и глупости, что историк, который стал бы за-
черкивать какую-нибудь эпоху истории, одобрять такой-то ее период,
отвергать другой, этот народ восхвалять, а тот проклинать, подменяя
собой бога и притязая на то, чтобы переиначить творение рук его. Значит,
все, что он перечувствовал, испытал, выстрадал, быть может, было ради
чего-то, ради какой-то определенной цели, нам неведомой, но существую-
щей.
Тогда он подумал, что во всем, что представлялось ему прежде таким
жалким, быть может, есть своя красота и своя соразмерность; обобщив
свой опыт, приведя его к изначальным элементам, он обнаружил некую
дивную симметрию уже в одном периодическом возникновении одних
и тех же идей перед лицом одних и тех же событий, одних и тех же чувств
в столкновении с одними и теми же явлениями; те же соответствия откры-
вались в природе, и тогда весь мир предстал ему воспроизводящим
бесконечность и отражающим лик божий. Искусство чертит все эти линии,
заставляет звучать эти звуки, ваяет все эти формы, улавливая их взаимные
пропорции, и неизведанными путями ведет к той красоте, что прекраснее
самой красоты, ибо восходит к идеалу, чьей дочерью является, рождая
в нас чувство восторга, который есть не что иное, как молитва разума
перед ослепительным проявлением бесконечного Разума, как гимн, кото-
рый он поет ему, радостно ощущая свое неразрывное с ним родство, как бы
тот фимиам, который он кадит ему в залог своей любви.
...Он заново перечитал все, что удалось ему понять из поэзии бардов
и труверов, и откровенно сознался самому себе, что нужно быть изрядным
чудаком, чтобы находить в этом красоту; и тем не менее на этот раз его
больше, чем прежде, поразили те подлинно прекрасные места, с которыми
он там снова встретился.
Он поспешил разделаться со всякими фрагментами из народных песен,
переводных стихов, варварских гимнов, каннибальских од и эскимосских
песен и прочего новоявленного хлама, которым нам досаждают вот уже
двадцать лет 8. И мало-помалу он избавился от этого нелепого увлечения
посредственными произведениями, которому мы невольно поддаемся,—
этого извращения вкусов, рано овладевающего нами, которому эстетика не
нашла еще никакого объяснения.
Чтобы излечиться от этой мании, он стал пристально всматриваться
365
в произведения, отличающиеся от тех, что сочинял он сам, далекие ему по
духу и стиль которых был совершенно чужд его собственным. Более всего
привлекали его те, где он находил богатую индивидуальность, излияние
могучих чувств, пронизавших собой внешний мир, наполнивших его своей
жизнью и окрасивших своей личностью. И вот он подумал, что эта чисто
субъективная манера изображения, какой бы возвышенной она порой ни
была, быть может, вовсе неверна, ибо она однообразна и ограничена, ибо
неспособна все объять, и тут же начал стремиться к разнообразию красок,
к множественности линий и форм, к неодинаковости деталей и к обшей
гармоничности.
Прежде его фраза была длинной, расплывчатой, изобилующей украше-
ниями и позолотой, немного дряблой с обоих концов — ему захотелось
придать ей более свободную и точную форму, сделать ее более гибкой
и сильной. И он принялся рассматривать одну за другой литературные
школы, переходил от сонета к дифирамбу, от сухого рисунка Монтескье,
отточенного, блестящего, словно сталь, к выпуклой, упругой фразе Воль-
тера, прозрачной, как хрусталь, и острой, как кинжал, от округленности
Жан-Жака к колеблющимся волнам Шатобриана, от неистовства совре-
менной школы к чинности века Людовика XIV, от наивных непристойно-
стей Брантома к богословским дерзостям д’Обинье, от легкой усмешки
Монтеня к раскатистому хохоту Рабле.
Ему бы хотелось воссоздать сочные краски Возрождения, дополнив их
тем ароматом античности, с которым оно затем в преображенном виде
предстает в ясной и звучной прозе семнадцатого века, присовокупить сюда
четкость анализа восемнадцатого, его психологическую глубину и его
метод, при этом не отрекаясь от завоеваний современного искусства, и в то
же время безусловно сохранить поэзию своей эпохи, которую он восприни-
мал на свой особый лад, расширяя ее в соответствии со своими потребно-
стями.
Так предался он со всей страстью великому постижению стиля; он
наблюдал, как рождается идея одновременно с формой, в которой она
отливается,— их таинственное становление, протекающее параллельно,
в полном соответствии друг с другом, дивное слияние, где разум, завла-
дев материей, делает ее вечной, как он сам. Но тайны эти неизъясни-
мы, и лишь тому дано приоткрыть иные из них, кому уже многое
ведомо.
Долго и усердно вглядываясь в прекрасные творения, постигая
принципы их создания, рассматривая их сначала отвлеченно, самих по
себе, с точки зрения их красоты, а затем с точки зрения их действенной
силы, в их отношении к правде, которую они высказывают и показывают,
он уразумел, что значит оригинальность, что значит гений, и проникся
глубоким презрением ко всем поэтикам на свете. Если каждый художник
призван воспроизводить всеобщее в мире и природе в соответствии с осо-
бым характером своего дарования и в той единственной конкретной
форме, без которой не было бы своеобразия произведения; если каждая
366
идея требует формы, которая была бы ей под стать; если каждая страсть
в зависимости от того, в ком она бушует, звучит по-своему, и человеческое
сердце — это огромная клавиатура, которую октава за октавой, аккорд за
аккордом, с самых глухих до самых пронзительных звучаний — должен
пробегать мыслитель; если каждый огонь горит собственным пламенем,
каждому голосу свойствен свой отголосок, каждому острому углу — свой
тупой угол; если ножны в самом деле созданы для меча, а язык для мыс-
ли — как же уравнять все эти различные диапазоны, сопоставить то, что
несопоставимо, сблизить то, что чуждо, вместить в одни и те же рамки,
облачить в одно и то же одеяние, уложить в одну форму все то, что так
различно по происхождению, национальности, эпохе, веку?
Искра, что .выбивается кремнем, бледный лик луны, багряное солнце,
сверкание звезд, пламень падающей кометы — все это есть свет, единая
субстанция, имеющая различные свойства; так всякое произведение
искусства обладает своей особой поэтикой, на основе которой оно было
создано и в силу которой существует, те же творения, которым еще пред-
стоит родиться, будут ждать своего часа, медленно созревая в еще не
раскрывшихся почках,— несхожие друг с другом звезды иного мира,
частицы великого света, чей источник таится в лоне неизведанного! А вы
мните упорядочить то, что предопределено Высшим Порядком, воздей-
ствовать на его законы, во имя некой внешней соразмерности расставить
по местам все эти различные источники света, остановить ход их созида-
ния, измерить их вдоль и поперек, вычислить их будущее, сосчитать все
звезды, взвесить на весах бесконечное!
Выработав в себе ту высокую беспристрастность, в которой он видел
подлинный смысл критики и которая должна во всяком случае лежать в ее
основе, он отказался от всякого рода литературных параллелей 9, где дела-
ются такие очаровательные противопоставления и где, предварительно
извратив оба предмета сравнения, неизменно удается достичь вывода,
столь же ложного, как и само сравнение.
И тогда ему стала открываться не замеченная им прежде красота у тех,
кого прежде он не любил, и поразительная слабость произведений, кото-
рые до тех пор почитал безукоризненными, и он еще возненавидел
академическую и университетскую литературу, но уже не потому, что
привержен был противоположной школе, а, напротив, из любви к великим
мастерам, которых уничтожают всякие тупоумные восклицания и осквер-
няют все эти куцые восторги. Теории, диссертации, взывание к хорошему
вкусу, декламации против варварства, глубокомысленные рассуждения
о Прекрасном, восхваление древних, все бранные слова, произносимые
в защиту чистоты языка, все глупости, изрекаемые о Возвышенном, теперь
стали служить ему лишь средством осмыслить исторический дух различ-
ных школ и эпох во всей смехотворной их суетности, и представляющих
еще для нас интерес главным образом своей нелепостью. Они-то вообража-
ли, будто творят для будущего и оставляют после себя некий нетленный
памятник, и вот то, что они с таким трудом воздвигали, исчезло даже
367
скорее, чем их имена, и только и годится на то, чтобы напоминать нам
о быстротечном миге их существования.
По мере того как он продвигался в глубь истории, ему открывались
в ней одновременно и большее разнообразие, и большее единство. Исчеза-
ло мало-помалу все то, что раньше, на первый взгляд, казалось непо-
нятным и дисгармоничным; явилась смутная догадка, что у уродливого
и странного так же есть свои законы, как есть они у прекрасного и пра-
вильного. Для науки уродливого не существует; ни одно создание не
предает она проклятию. Позвонки удава и смертоносные испарения вулка-
на она изучает с той же любовью, что горло соловья и чашечку цветка;
безобразное существует лишь в сознании человека, это лишь ему свой-
ственный способ восприятия, который есть свидетельство его слабости;
лишь человеку дано воспринимать и воспроизводить уродливое; не будь
у него этого изъяна, почему бы млел он от восторга при встрече с Красо-
той? А природа на это не способна, в ней все порядок, все гармония —
прекрасны бесплодные скалы, прекрасны покрытые хлебами поля, пре-
красна буря, прекрасны леса, по-своему красивы пауки, есть своя красота
у крокодилов, как есть она у филинов, обезьян, гиппопотамов и грифов.
Разве все они — те, кто притаился в норе, кто закопался в ил, кто с ревом
набрасывается на добычу, прыгает по деревьям, плавает в океане,— разве
не вышли они из одного и того же лона, подобно аистам, летающим в под-
небесье, и коням, скачущим в степи, разве не так же славят они господа,
разве не возвращаются к тому же небытию — радиусы одного и того же
круга, сходящиеся в одной точке?
Он старался уловить ту же соразмерность в области нравственности
и бесстрашно принялся изучать преступное, низкое, подлое и грубое —
все разновидности того, что вызывает в нас испуг или отвращение, сопо-
ставляя все это с великим, с достойным, с добродетельным и привлека-
тельным, чтобы увидеть, чем они отличаются от них, и радуясь, когда
обнаруживал точки соприкосновения между ними.
Подобно поэту, который, будучи поэтом, в то же время обязан быть
человеком, то есть обобщать в своем сердце человечество и выступать как
часть его, он, рассматривая произведения искусства, наряду с пластиче-
ской и самодовлеющей его ценностью, искал и всеобщую его суть; и это
привело его к исследованию человечества в искусстве и, я бы сказал,
искусства в человечестве, ибо в этих периодически повторяющихся кризи-
сах и идеях, в этой взаимосвязанности так называемых причин и так
называемых следствий есть искусство, и можно было бы поклясться, что
все это предопределено, ибо являет собой как бы законченную, беспре-
рывно развивающуюся и постоянно действующую систему.
С тех пор сквозь костюмы, эпоху, страну он всюду искал человека;
в человеке он искал сердце. Он шел от психологии к истории, от истории
вновь возвращался к психологии, и в этой совокупности, определяющей
собой эпоху и имеющей свой неповторимый характер, где сплавились
воедино все сформировавшие его черты, старался воскресить для себя те
368
отдельные упования, что составляли надежду поколения, те отдельные
горькие разочарования, что придали эпохе столь сумрачный вид, все те
радости, что сделали ее безразличной к серьезным проблемам, те энер-
гические характеры, в которых проявилась ее сила, те тайные поступки,
которые сделали ее героической.
Каждая эпоха потеряла для него что-то от того исторического колори-
та, с которым принято ее связывать; утратив сухую и искусственную свою
однородность, она предстала ему более изменчивой и разноликой, и это,
смягчая видимые различия между эпохами, более полно объясняло пере-
ходы одной в другую, истоки их и последствия. Подобно тому как ему
случалось обнаруживать упоительную нежность в самых мрачных серд-
цах и улавливать странную жестокость в самых, казалось бы, ласковых
взглядах, он, открывая комическую сторону в серьезных вещах или улав-
ливая драму в какой-нибудь будничной фразе, утратил в отношении
истории и критики немало удобных общепринятых убеждений и расхожих
истин.
Но последующие поколения, которые смотрят на все со стороны,
нуждаются в совершенно четких представлениях, могущих быть выра-
женными одним словом; им недосуг размышлять о вещах, от которых они
отказались, которые отвергли и забыли; они схватывают лишь наиболее
приметные черты эпохи, а затем, не боясь впасть в непоследовательность
или несуразицу, объединяют их некой единой чертой и выражают единой
формулой. Жюль чуть было не впал в противоположное преувеличение,
ежедневно сталкиваясь с ложными суждениями толпы, с глупыми ее
восторгами и нелепыми антипатиями, он уже готов был восхищаться всем
тем, что вызывает ее презрение, и возненавидеть все, что ее пленяет, если
бы не заметил, что во всех ее более или менее приближенных представле-
ниях о прошлом имеется и некоторая практическая польза для будущего.
Эти представления имеют значение уже сами по себе, поскольку в свою
очередь рождают события. Что с того, что люди девяносто третьего года не
поняли Спарту? Важно то, что они воображали, будто подражают ей 10.
Когда он немного глубже познакомился с шестнадцатым веком, он стал
видеть там не одни только гофрированные воротники; так же и о семнад-
цатом думал он уже, не вспоминая все время о длинных париках, и в во-
семнадцатом видел не одних только придворных да маркиз. Ему нрави-
лось воображать средь чинного века Людовика XIV смех Сент-Амана
и Шолье, и Гассенди, прохаживающегося перед Пале-Роялем; и еще он
думал о том, что век Людовика XV, который беспрестанно корят за легко-
мыслие, безверие и любовные шалости, начался Лабрюйером и Лесажем,
породил Сен-Пре и Вертера, а завершился Рене 11. Разумеется, она была
скептической, эта эпоха, давшая жизнь новым верованиям, даровавшая
свободу целым мирам и освободившая разум.
Когда Жюль узнавал, например, о том, что изнеженный Генрих III
посылал из Польши мадемуазель Балансе письма, писанные собственной
кровью, что умирающий Нерон оплакивал потерю амулета, некогда пода-
369
ренного ему матерью, или о том, что Тюренн боялся темноты, а маршал
Саксонский испытывал ужас перед кошками, его всякий раз охватывало
чувство удивления, смешанного с восторгом или жалостью, однако удив-
ление длилось недолго, восторг сменялся пониманием, а жалость снисхо.-.
дительностью. Поэтому он выискивал такие случаи, где бы трус проявид
мужество или человек отважный выказал малодушие; искал добродетель-
ных поступков у людей порочных и смеялся от радости, читая о преступ-
лении, совершенном порядочным человеком. Эта одинаковость людей во
всем и повсеместно казалась Жюлю некой справедливостью — она умаля-.
ла его гордыню, смягчала тайные муки самоуничижения, помогала ему
вновь почувствовать себя человеком, прийти в себя.
Обнаружив, какое огромное поле наблюдения представляет собой мир,
он увидел, что нет в нем ничего как в области реального, так и в сфере
вероятного, что было бы вне возможностей искусства. Вот почему фанта-
стическое, некогда казавшееся ему столь обширным государством на
поэтическом континенте, теперь предстало ему лишь небольшой его про-
винцией; он понял, что нельзя создать ничего прекрасного, придумывая
животных и растения, которых нет в природе, наделяя лошадь крыльями,
женщину рыбьим хвостом,— неправдоподобные существа, создания не-
мыслимого образца, бесплотные видения, которые, являя один лишь свой
лик, в соответствии с родившей их потребностью, остаются ничем друг
с другом не связанными, неподвижными и бесплодными. Однако прихо-
дится принимать его, это фантастическое начало, что стоит у истоков
искусства всякого народа и которое мы вновь находим в конце его —
подобно двум таинственным фигурам, высеченным и на колыбели его, и на
гробнице. Первые творения рук человеческих отмечены печатью фанта-
стического, оно причастно и самым зрелым его творениям, видоизменяясь,
оно проникает и в последние его творения. Вначале оно расцветает в Ин-
дии, которая и доселе еще от него не освободилась; оно очеловечивается
в Греции, перекочевывает в римское искусство, оживляя его игривым
непостоянством или возбуждая его чувствительность, в средние века
становится устрашающим, в эпоху Возрождения гротескным и, наконец,
смешивается с головокружительным полетом мысли в душах Фауста
и Манфреда 12.
Ведь хотели же они выразить что-то, те, кто высекал из гранита
чудовищных сфинксов, что поныне еще лежат в песках пустыни. К каким
горизонтам устремляют свои широко разверстые глаза идолы из глубины
своих пагод? Что означает их хмельная улыбка? Для чего предназначены
эти многочисленные руки, что свисают вдоль их тел? Люди еще долго
будут всматриваться во все это, но никто так никогда и не узнает, что
должно это означать.
Разве не бывают в жизни человечества и отдельного индивидуума
такие минуты, когда его внезапно охватывает необъяснимый порыв, выра-
жающийся в каких-то странных формах? Тогда недостаточным стано-
вится обычный язык; мрамор и слово оказываются неспособными вопло-
370
тить эти не могущие быть высказанными мысли, утолить эти странные,
неутолимые желания; страстно хочешь того, чего нет, а все, что есть,
становится ненужным; иногда это происходит от страстной любви к жиз-
нй, от желания воссоздать ее вторично, увековечить за ее пределами,
Иногда от жажды бесконечного, от желания поскорее погрузиться в него,
от неистовой радости или бешенства отчаяния. Наша природа стесняет
нас, мы задыхаемся, мы хотим вырваться из нее, и душа наша, переполняя
ее до краев, заставляет трещать ее оболочку, подобно толпе, сдавленной
в тесной ограде; тогда охватывает неистовство, и, спрятав лицо под
маской, мчишься, вопишь, воешь, предаешься безумию, впадаешь в ис-
ступление; издеваешься над собственным безобразием, погрязаешь по
горло в подлом, низком — так изнуренный постом камальдул 13, кровоточа
под своей власяницей, испытывает острое наслаждение при каждом новом
ударе бича, которым разрывает свою плоть, и почти теряет сознание от
любви, увидев над собой разверстое небо с белокрылыми ангелами и сера-
фимами, играющими на золотых арфах. Придя в себя, он уже удивляется
самому себе, его пугает собственный разум, собственные сновидения
ужасают его, он недоумевает, зачем сотворил он джиннов и вампиров, куда
собирался отправиться на спине у грифона, какая лихорадка плоти заста-
вила его прикрепить крылья к фаллосу и в какую минуту отчаяния
привиделся ему ад.
Если рассматривать фантастическое как расширение внутренней
сущности нашей души, как избыток в ней духовного начала и, то оно зани-
мает в искусстве свое место, — величайшие скептики и насмешники
пользовались им, и слабость иных из них тем лишь и объясняется, что они
не сумели осознать его и выразить. Что касается до той фантастики, что
есть плод намеренного вымысла художника, лишенного возможности
высказаться с помощью форм реального мира, то она обычно есть свиде-
тельство не слишком обширного ума и говорит о большей бедности
воображения, чем принято думать; в самом деле, воображение живет не
химерами, у него так же есть своя реальность, как есть она у вас, оно
мучается и томится, чтобы произвести ее на свет, и бывает счастливо лишь
тогда, когда подарит ему жизнь реальную, ощутимую, долгую, весомую
и долговечную.
И тогда он проникся глубокой любовью к тем нескольким людям, что
были величайшими из великих, сильнейшими из сильных и в ком беско-
нечное нашло свое отражение так же, как небо находит его в океане; но по
мере того как он вглядывался в их творения, они все выше вырастали в его
глазах, подобно тому, как все более высокой кажется нам гора, по мере
того как мы приближаемся к ее вершине; чем больше казалось ему, что он
их постигает, тем больше чувствовал себя словно раздавленным ими, это
было ослепительно, он не мог поверить, чтобы человек мог быть столь
велик.
Сознавали ли они хоть сами свое величие, вполне ли понимали, что
делают, эти бессмертные? Начать с того, что никакие превратности судьбы
371
не касались их души. Они пели о любви, сидя в темнице, сочиняли стихи,
идя на казнь, продолжали петь и в предсмертном бреду — они были бедня-
ками, но не были убогими, зависимость не рождала в них раболепия; они
могли бы развлекать мир, рассказывая о собственных горестях, забавлять
его зрелищем собственного сердца. Но нет, с поразительным упорством
свершали они свой труд и так мало потом гордились им, так мало тешил он
их самолюбие, что порой начинает казаться, что они просто не сознавали
величия того, что делают, подобно зажженным светильникам, не ведаю-
щим, что излучают свет. Он дивился их глубокомыслию и простоте, тому,
как они, выражая собственную личность, являют нам в то же время мир
в основных его чертах, так что, будучи правдиво по изображению чувств,
это в то же время и правдивая картина всего миропорядка, начертанная
рукой одного человека, от чего она нисколько не теряет ни реальности
своей, ни единства.
Гомер и Шекспир включили в свой круг человечество и природу;
первый объял человека древнего мира, второй — человека нового времени,
так что нам уже невозможно представить себе античность без Гомера,
равно как и новое время без Шекспира. Они были столь правдивы, что
стали необходимыми; то, что создали они, есть одновременно и творение
божье, они суть как бы самопознание мира, ибо все элементы его оказыва-
ются здесь собраны воедино и могут быть здесь постигнуты.
Но особенно пленяло его в этих отцах искусства их умение соединять
страсть с расчетом. Самые лиричные, самые личные поэты проявили
меньше пыла, жизненности и даже непосредственности в выражении того
единственного чувства, которому обязаны своим величием, нежели выка-
зали эти художники, воспроизведшие великое множество разнообразных
чувств, тогда как позднейшие литературы с их хитроумными выдумками
и заученными приемами не создали ничего, что могло бы идти хоть в ка-
кое-то сравнение с искусной гармонией, какую встречаешь у этих масте-
ров в самом естественном и полном своем состоянии и которая служит им
и источником и началом.
Отсюда Жюль сделал вывод, что вдохновение должно питаться лишь
самим собой, что внешнее возбуждение слишком часто ослабляет его,
извращает и что, следовательно, надобно быть совершенно трезвым, чтобы
воспеть бутылку, и отнюдь не впадать ^'неистовство, описывая гнев Аян-
та; 15 и он вспомнил время, когда, чтобы написать сонет, он из кожи вон
лез, возбуждая в себе любовь.
И тогда все это — высшая поэзия, раскованный разум, природа во всех
ее обличиях, страсть со всеми ее стенаниями, человеческое сердце с его
безднами —все слилось для него в необъятном синтезе, каждую часть
которого он ценил из любви к целому, не желая жертвовать ни одной
слезинкой, вылившейся из человеческих глаз, ни одним листком в лесу.
Он увидел, что отвергнуть — значит выхолостить, отобрать — значит
предать забвению, отшлифовать — значит разрушить, что в эпических
поэмах меньше поэзии, чем в самой истории, и что великая беда историче-
372
ских романов состоит как раз в том, что они притязают на поэтичность;
тот, кто, исходя из какой-либо предвзятой идеи, которую стремится по-
лучше пристроить, изображает прошлое иным, чем оно было в действи-
тельности, кто перекраивает события и приукрашивает людей, создаст
произведение лживое и невыразительное — история всегда затмит его
своими подлинными масштабами и соразмерностью событий. Единствен-
ный способ стать вровень с ней — это подняться до понимания ее требова-
ний и дополнить то, что ею недосказано. Но как много нужно знать, чтобы
суметь постигнуть какую-либо эпоху! Сколько требуется предваритель-
ных исследований, чтобы обрести знания о ней! Сколько прозорливости,
чтобы использовать эти знания! А затем, после всего этого, сколько прони-
цательности, чтобы представить себе все таким, каким оно было! Сколько
врожденной силы ума, чтобы это воспроизвести, а главное, какое чувство
вкуса, чтобы заставить нас это постичь!
Так, теряя свои иллюзии, Жюль обогащался; по мере того, как падали
барьеры, ограничивавшие его прежде, перед ним раскрывались новые
горизонты. Равно отталкиваясь и от ученого, не идущего дальше наблюде-
ния факта, и от ритора, помышляющего лишь о том, чтобы этот факт
приукрасить, он в самом факте искал чувство, а страсти представали ему
в своем развитии в виде математических парабол. А что до собственных его
страстей, то он сводил их к кратким формулам, дабы легче было в них
разбираться, между тем как идеи его словно рождались из сердца, столько
было в них отваги и пылкости.
Он перенес в область искусства привычку, которую приобрел, изучая
свет, а также, сам того не замечая, при анализе самого себя,— пародиро-
вать творения, которые более всего ему нравились; уничижая то, что было
ему всего милее, втаптывая в грязь все великое и очерняя все прекрасное,
чтобы проверить, покажутся ли они ему после этого столь же прекрасны-
ми. Порой он даже полностью отвергал какое-нибудь из них, дабы по-
лучше разглядеть его еще с другой точки зрения. Но, подобно тому, как
лохмотья бархата прекраснее нового куска полотна и бумажный колпак на
голове Аполлона нисколько его не умаляет, пародия не в силах разрушить
то, что не поддается разрушению, острие ее ломается о нетленный мрамор;
сравнивая прекрасное с уродливым, она делает его еще прекраснее; чтобы
слава была полноценной, ей необходимо быть подвергнутой поруганию;
и в самом деле, немного стоит в моих глазах триумфатор, на которого не
нашлось бы хулителей. Не оттого ли так охотно подвергаем мы желчной
критике того, кто нам дорог, ищем карикатуру на тех, кем восхищаемся,
и рады иной раз услышать, как чернят нас самих, дабы иметь затем воз-
можность получше польстить себе?
Ему внушали жалость восторги тех хилых людей, которые боятся
иронии; до чего же немощны их восторги, коли она способна уменьшить
их!
Ему случалось слышать разговоры, что-де современная эпоха есть
эпоха прозаическая, а посему произведения, способные живописать ее,
373
неся на себе ее отпечаток, не могут отличаться ни глубиной мысли, ни
блеском; и вот, усвоив с ранней молодости ходячие представления своей
эпохи, а затем, в пору своего обращения к античности, к пластике, почув-
ствовав к ним отвращение, возненавидев фрак из любви к греческому
паллиуму и лаковые башмаки из любви к котурнам, он подумал однаж-
ды — не являют ли эти полвека с их революцией, изменившей мир,
и героем, завоевавшим его, полвека, видевшие падение монархий и рожде-
ние народов, конец религий и возникновение новых догматов, мертвецов,
вернувшихся из изгнания, и повелителей, возвращающихся в изгнание,
и повсюду словно дыхание бури, стремительно несущей события к их
завершению, сталкивающей идеи с фактами, философии с религиями, все
это в движении, в круговороте, в пестром нагромождении и путанице,
в которой все теории имели свой час, все замыслы — свое воплощение; это
попеременное столкновение лицом к лицу веры и сомнения, упоенности
и отчаяния, порока и добродетели, предательства и геройства — часто
в одном и том же событии, в одном и том же народе, иной раз в одном и том
же человеке, так что при бесконечном разнообразии не оставалось ни в чем
ничего целостного; так вот он подумал, не являет ли подобная эпоха мыс-
лителю более широкое поле для наблюдения и познания и большую
свободу художнику, нежели являло его общество с более устойчивыми
чертами, в котором на все были твердо установленные границы и правила
и где человек меньше действовал как самовольно, так и по воле провиде-
ния. Этот переизбыток материалов ставит искусство в тупик, оно не знает,
что именно извлечь ему из текущего дня и как его постичь; для того чтобы
художник мог его уловить и воспроизвести, нужно, чтобы оно где-то было
зафиксировано. История прекрасна лишь в устах повествователя, и самые
великолепные дворцы прошлого не могут сравниться по красоте с их
руинами. В своей любви к прекрасному художник может иной раз повзды-
хать о разрушенных фасадах и искалеченных статуях, но если бы он знал,
что прошлое сродни бесконечному и что чем дальше уходит оно от нас, тем
прекраснее становится, он благословил бы ветер, что выворачивает камни,
и плющ, что обвивается вокруг них.
Итак, Жюль пришел к твердому убеждению, что можно будет созда-
вать великолепные художественные произведения о XIX веке, когда он
окажется на расстоянии не столь далеком, чтобы забыть частности, но и не
столь близком, чтобы эти частности могли возобладать над целым 16.
Случалось ему слышать также ра говоры о том — об этом же он читал
и в журналах,— что, поскольку в результате политических треволнений
нации отдельная личность значительно созрела, исчезли перегородки
между сословиями и произошло сближение между всеми слоями обще-
ства, комедия будто бы стала невозможной и форма эта якобы отжила свой
век; ну, а он, в конце концов, убедился в обратном ,7. Правда, чувство
комического было свойственно ему меньше, нежели чувство трагического;
как в литературе, так и в жизни он порой склонен был смешивать оба этих
жанра.
374
Он поехал в Париж, побывал там на лекциях в Сорбонне, и это отнюдь
не поколебало его мнения на этот счет; слушая, как профессора по-преж-
нему излагают правила хорошего вкуса 18, а люди, неспособные сами
написать и четырех строк, учат, как надлежит писать книги, он искренне
веселился и смеялся больше, чем смеялся до этого над обезьяной, которая
брила человека, и над пуделем в солдатском мундире, берущим на караул
в двенадцать артикулов.
И газеты тоже показались ему неиссякаемым источником смешного —
с их постоянными изъявлениями преданности родине и заботой об обще-
ственной морали, с их неуклюжим стилем, прикрывающим ничтожные
мысли, — этакие банки для консервов, набитые песком...; а самыми смеш-
ными, на его взгляд, были самые солидные, самые серьезные из них, так
что только в «Шаривари» и «Тентамар» не обнаружил он ничего забавно-
го ,9.
На бирже увидел он потомков Тюркаре, в медицинской школе убе-
дился, что там и поныне здравствуют Диафуарусы, хоть и не носят более
париков, а во Дворце Правосудия еще встречаются Бридуазоны 20.
Внешних проявлений комического стало действительно меньше, но по
существу оно, похоже, возросло — его только труднее стало улавливать,
оно теперь сложнее, тоньше, глубже. Взять хотя бы идею конституционно-
го правительства — разве в самой этой идее не содержится нечто, так
и напрашивающееся на язвительную шутку, разве не кажется она будто
специально предназначенной для высмеивания? Не приходят ли вам
невольно на ум, при виде того как одна и та же идея — скажем точнее,
идея монархическая — неизменно проявляется в облике каждого нового
министра, — те пьесы с вставными номерами, где один и тот же персонаж
появляется снова и снова, переодетый крестьянином, кучером фиакра,
военным, поваром, выказывая себя попеременно то угрожающим, то
ласковым, то простаком, дабы овладеть приданым девицы или лишить ее
чести?
Он отправился в оперу; там увидел он процессии, кресты, алтари,
услышал, как играют на органе и поют псалмы. Назавтра он пошел в цер-
ковь; там играла веселая музыка, и те самые люди, которых он накануне
вечером видел на сцене одетыми священниками или монахами и поющими
с выражением, приличествующим их костюмам, здесь тоже занимались
своим ремеслом, только теперь вид у них был веселый и бравый, они были
завиты как бараны, в белых перчатках, в манжетах и с золотой цепочкой.
Но зато в тот же вечер он встретил на званом обеде тех, кого видел утром
в епископском облачении отправлявшими богослужение,— они ели и пили
в полное свое удовольствие, беседовали с дамами и любезничали с ними.
О, Мольер, Мольер! — восклицал он мысленно, дивясь высокой нрав-
ственности королевских прокуроров и гражданским доблестям государ-
ственных мужей.
Его пригласили на собрание некоего филантропического общества, он
отправился туда; сперва все так толкались у дверей, стараясь занять
375
местечко получше, что чуть его не раздавили. Обсуждался вопрос о спосо-
бах совершенствования души человеческой, но с самого же начала возник
спор, кому первому будет предоставлено слово, и все принялись так орать,
что Жюль пустился оттуда наутек, опасаясь, как бы дело не дошло до
драки 21.
В другой раз случилось ему быть на торжественном заседании обще-
ства трезвости; началось оно в девять часов после торжественного обеда,
данного председателем сего общества; почти все его члены явились навесе-
ле и принялись говорить речи, в которых доказывалась необходимость
ограничиваться чаем и лимонадом. Самые пьяные были и самыми крас-
норечивыми, на лицах их было написано страдание, а иных даже
рвало.
Его познакомили с неким молодым писателем-католиком, чьи произве-
дения, посвященные вопросам нравственности, раздавались в качестве
наград в монастырских пансионах, а стихи на религиозные темы испо-
ведники рекомендовали своим прелестным прихожанкам. Жюль как-то
повстречал его у проституток.
— Ай-ай-ай, ловлю вас с поличным, почтенный проповедник,— сказал
он ему.
— А что тут такого? — отозвался тот.— Я расплачиваюсь со шлюхами
деньгами, которые получаю за гимны божественной любви, и, проповедуя
посты, сам обедаю у Вефура.
Что до завистников, мошенников, честолюбцев, то их слишком много,
чтобы обращать на них внимание, и к тому же пороки эти слишком прису-
щи человеческой природе вообще, чтобы можно было относить их к какой-
нибудь определенной эпохе; но даже рассматривая одно только гротескное
начало общественной жизни и те нелепости, которые свойственны данно-
му обществу, Жюль обнаруживал в нашей эпохе такие залежи комическо-
го, что, размышляя об этом жанре, пришел к тем же выводам, что прежде
в отношении жанра трагического. Так, сначала у него было желание вы-
смеять сторонников Сен-Симона, но фурьеристы оказались еще смешнее;
так же как ему невероятно забавным казался Виктор Кузен, пока он не
прочитал Пьера Леру. Над чем же прикажете смеяться, если решительно
все — смешно? Право же, очень это тягостно для писателя — знать, что,
какую бы глупость он ни вложил в уста своих комических персонажей,
серьезные люди все равно переплюнут их.
Нельзя же делать шарж на шарж? Откуда черпать материал для
сатиры? Где искать его? В университете? А чем хуже иезуиты? У орато-
ров, разглагольствующих о любви к родине? Но доблестные газетчики
ничуть им не уступают. Может быть, в мире ученых? Боже мой, а худож-
ники? У зазнавшихся теноров? А у танцовщиков разве меньше фанаберии,
черт побери? Он, правда, подумал еще об Академии, состоящей из буржу-
азных вельмож, отставных министров, пода-грических пэров, разбога-
тевших комиссаров полиции, писателей, у которых хватает ума ничего не
писать, и нескольких критиков, у которых на это ума не хватило, и куда
376
скоро станут принимать печников, нотариусов и биржевых маклеров.
Увы! Разве не еще большая наглость нападать на нее и не еще большая
низость стремиться в нее попасть?
Как-то, будучи водном салоне, он увидел человека, который читал свои
стихи. Стихи были посредственные, руки у человека весьма грязные.
— Что это за деревенщина? — спросил он у соседа.
— Не говорите о нем дурно, это человек знаменитый.
- Чем?
— Он сапожник и пишет стихи.
— Ну и что?
— В этом-то и вся соль, черт возьми. Видите этого господина рядом
с ним? Это издатель, только что представивший его хозяйке дома; он по-
всюду водит этого сапожника за собой, это его достояние, его вещь, его
дойная корова; всякий раз он напоминает ему, чтобы тот не забыл прийти
в картузе и не отмывал бы рук, дабы все видели, что он пролетарий и тача-
ет сапоги 22. Он даже велел ему прошить дратвой тетрадочку с его стихами;
мне говорили также, будто он посоветовал ему сделать несколько грамма-
тических ошибок в наиболее удачных местах, чтобы им больше восхища-
лись. Этот издатель сейчас в моде, его всюду приглашают вместе с его
поэтом, вот так он создает себе добрую славу. А беднягу этого он потаскает,
потаскает по салонам, а потом, не зная, что с ним делать дальше, попросту
бросит его на произвол судьбы, и будет себе сапожник снова тачать сапоги,
если только честолюбие, нищета и отчаяние раньше времени не сведут его
в могилу, а это вернее всего.
— Кто этот господин, который так хорошо говорит? — спросил Жюль
у соседа справа, указывая на своего соседа слева.
— Это знаток греческого языка,— ответил тот, — он не может себе
представить, чтобы можно было написать статью о модах или продеклами-
ровать басню, не зная при этом хотя бы двух древних и с полдюжины
новых языков; он сочинил роман нравов, до краев набитый эрудицией; его
роман никто не читал, но он утешается тем, что вылавливает анахронизмы
в тех романах, которые читаются, и высмеивает их авторов за то. что не
знают ни корней, ни этимологии многих слов, которые они употребляют.
Учтивый господин, сообщивший Жюлю эти сведения, был молодым
денди, который весьма досадовал на то, что пролетарий вызывает восхище-
ние дам, но не менее того завидовал учености эрудита, не раз высмеи-
вавшего его перед другими.
«Ну а я сам, — спросил себя Жюль, стараясь отыскать в глубинах
своего сердца причину той неприязни, которую возбуждал в нем каждый из
этих людей,— разве не рад был бы я оказаться на месте этого сапожника
п слышать вокруг себя шепот восхищения? Разве я в конечном счете не
стремлюсь к тому же самому? Его стихи, быть может, только потому пока-
зались мне скверными, что я предпочел бы, чтобы слушались мои. Этот
милый господин, который бранил их, весьма проницателен, и я счастлив
был бы, обладай я подобными знаниями; да и юный этот фат по-своему
377
прав — нельзя не признать, что галстук у него повязан получше, чем
у меня, и что одет он с иголочки*.
Так он жил; больше общаясь с людьми, он все меньше открывал им
свою душу; заурядное докучало ему, он уходил в себя, жизненный опыт,
раненое самолюбие, предвзятые мнения и внешние обстоятельства пре-
допределили его одиночество.
С человеком может случиться одно из двух: либо он растворяется
в обществе, заимствует его мысли и его страсти и тогда полностью слива-
ется с этим общим фоном, либо он весь сосредоточивается на себе, замыка-
ется в себе, и уже навсегда между ним и его ближними исчезает всякая
общность, пропасть разверзается между ними даже в понимании одной
и той же идеи; он живет одиноко, один мечтает, один страдает, никто не
разделит его радостей, никто не ответит лаской на его любовь, не утешит
его в горести — душа его подобна некоему одинокому созвездию, случайно
заблудившемуся в мировом пространстве. Вот почему так часто дружат
люди в детстве; в юности дружба встречается уже реже, почти вовсе
не встречается она в зрелые годы, а между стариками ее не бывает
совсем.
...Он перестал ходить в театры, потому что свистки публики мешали
ему наслаждаться лучшими местами спектакля и его слишком раздража-
ли иные аплодисменты.
Не будучи охотником до споров, он скорей избегал их, но, не разделяя
мнения своих собеседников, своего обычно не высказывал; тогда его стали
обвинять в лицемерии, между тем он лишь хотел быть вежливым, не роняя
при этом своего достоинства.
Если случалось ему залюбоваться картиной, рядом всегда оказывались
люди, которые ахали по поводу того, как точно выписал художник пугови-
цы сюртука. Слушая концерт Бетховена, он замечал, что одни зевают,
а другие закатывают глаза от восторга уже при первой ноте. Если загова-
ривал он о Шекспире, так называемые классики презрительно высмеивали
его, а именующие себя романтиками начинали испускать нечленораздель-
ные вопли; если он признавался, что с удовольствием перечитывает
«Орлеанскую девственницу», его объявляли распутником, а любители
клубнички тут же рекомендовали ему прочесть «Картины супружеской
любви» или же «Монастырского привратника» 23.
Иной раз, однако, обманутый кажущимся родством душ, он давал себе
волю, высказывал свое мнение или изливал свои чувства, но встречал
у тех, кто, как ему казалось, полностью его понимает, такую ограничен-
ность суждений, что, исходя из одного и того же, вдруг оказывался на
бесконечно далеком расстоянии от них и продолжал говорить лишь для
себя одного.
И он навсегда запретил себе вести какие бы то ни было разговоры
о литературе и искусстве.
378
...Иной раз на него находило желание жить, действовать, но во все, что
бы он ни делал, тотчас же вторгалась ирония, и всякое чувство сопряжено
б^ло с анализом, который немедленно это чувство разрушал.
.Случалось еще ему порой принимать прихоти своего воображения за
движение сердца и воспаленную чувствительность за подлинную страсть,
но страсть эта проходила так быстро, что он тотчас же отдавал себе отчет
в умозрительности мимолетных этих чувствований. Так и не довел он до
конца нескольких любовных интриг, затеянных лишь для препровожде-
ния времени и которые начинали тяготить его, как только он ощущал
близость развязки.
Он так быстро добирался до сути своего чувства, что с первой же
минуты начинал видеть его ничтожность, подобно тому как, едва ступив
в русло пробивающегося из-под земли ручья, уже чувствуешь его дно.
...Предпочтение, которое он 24, как и встарь, отдает литературе, есть
скорее воспоминание об очаровании, которым она некогда обладала для
него, нежели следствие подлинной его любви к ней. Берясь анализировать
чье-либо произведение, он до того внимательно рассматривает его внеш-
нюю форму, что вскоре перестает чувствовать общий его смысл, и почти
всегда обнаруживает в этом произведении изъяны. Не понимая потребно-
сти, вызвавшей это произведение к жизни, он осудит в нем то, что в нем
наиболее существенно, и пройдет мимо того, что составляет его величие;
он не заметит высокого совершенства какой-либо несовершенной фразы
или гармонии в нарушенном ритме; он не ощутит ни теплоты, которой
дышит античность, ни печали, пронизывающей новые времена.
В сознании его живет некий смутный образец, по которому он сверяет
все, что ни встречает как в искусстве, так и в свете. Трагедия, считает он,
должна быть построена таким-то образом, драма — таким-то манером,
роман надобно писать особым стилем, история требует определенных
рамок; ему заранее известно, какие размышления должно вызвать то или
иное событие и какие страсти какими красками следует живописать.
У него имеются твердые правила даже для юмора и фантазии — иной раз
он не прочь и тем и другим позабавиться, в той мере, в какой он их чув-
ствует,— для него не существует другой фантастики, кроме гофманов-
ской, и никакого романтизма вне Байрона.
Он воображает, будто хорошо знает театр, потому что способен сразу
уловить пружину действия в мелодраме и по первым же сценам предуга-
дать намерения автора, по он не видит внутренней их сути, всецело
находясь во власти чисто внешних эффектов, не замечает ни расстановки
характеров, потому что занимает его лишь последовательность сцен, ни
противопоставления ситуаций, ибо интересны ему одни только изобра-
женные события; ему приписывают тонкий вкус и чувство меры, ибо он
сразу заметит удачный эпитет, яркое описание или нарушающее гармо-
нию сомнительное слово; но именно этот вкус или то, что принято так
называть, а по существу является полной противоположностью подлинно-
379
го вкуса — вкуса великого и божественного,— и лежит в основе его
заблуждений.
Есть у него преимущество перед теми, кто зорче его видит и сильнее
его чувствует, — он способен обосновать свои впечатления и привести
доказательство своим суждениям, он четко излагает свои чувства, он ясно
пересказывает свои мысли и как в изложении теории, так и в изъявлении
чувств подавляет тех, кто весь устремлен в бесконечное, в ком мысль поет,
а страсть размышляет.
Жюль и Анри снова встретились: прежние друзья вновь обрели друг
друга. Но теперь-то и проявился в полной мере их взаимный антагонизм,
который в зародыше существовал между ними с самого их рождения, но
возрастал по мере того, как росли они, и развивался вместе с ними.
...С литературой дело обстояло еще хуже; Анри успел полностью
излечиться от преувеличенной восторженности юных лет, но, отрекшись
от нее, он утратил способность к восхищению, этому высшему постиже-
нию прекрасного; посредственность мысли не раздражала его, и не было
в его душе подлинного преклонения перед шедеврами. Впрочем, и симпа-
тии и уважение были устремлены теперь в другую сторону и уже не
носили прежнего характера. Как непохоже это было на Жюля, который
восхищался лишь как художник и в антипатии свои вкладывал всю свою
страсть.
Читал Анри по вечерам, в постели, прежде чем заснуть; это были
модные новинки, романы, фельетоны или водевили. Когда ему приходила
охота читать что-нибудь посерьезней, он брал произведения эпох наиболее
«литературных», писателей самых образцовых и отшлифованных; люби-
мым его поэтом был Гораций, он с удовольствием перечитывал судебные
речи Цицерона, любил отыскивать в Расине места, тешившие собственную
его чувствительность, и даже размеренные, выверенные периоды Фенело-
на доставляли ему удовольствие. От романтизма — старое слово,
которое употребляют ныне за неимением лучшего, — он сохранил лишь
чисто внешнюю и наименее, так сказать, романтическую сторону — тот
романтизм с кольчугами и стрельчатыми арками, который имеет такое же
отношение к романтизму Гете и Байрона, как классицизм времен Импе-
рии к классицизму XVII века, и чьим родоначальником был, по-видимому,
Вальтер Скотт, а могильщиком несомненно стал Библиофил Жакоб 25.
Поэтому, отдавая дань восхищения каждому из сих образцовых
писателей, он забывал о них ради произведений какого-нибудь непонятого
гения, в котором неизменно начинал видеть первого писателя эпохи,
выражая свои восторги в столь преувеличенных выражениях, что станови-
лось неловко за него; затем, как только на этого писателя проходила мода
или он остывал к нему, он возвращался к все тем же полюбившимся ему
мастерам, не расширяя их круга и так и не проявляя интереса ни к кому
из других художников прошлого.
А Жюля, напротив, неудержимо влекло к эпохам плодоносным, таким,
380
как поздняя Римская империя и XVI век, эпохам расцвета человеческого
разума, проявившегося во всем своем богатстве и изобилии, когда смеша-
ны были все первоосновы, использованы все краски; а более всего увлека-
ли его те редкостные гении, главная черта которых — многообразие
и широта охвата, и чье своеобразие — в их правдивости. Богами его поэти-
ческого небосвода были Гомер и Шекспир. Впрочем, если появлялась
у него потребность в форме более конкретной и простой, которая придает
большее очарование детали и при которой сама деталь обретает характер,
он обращался к истокам прекрасного, к вещественному воплощению
красоты — другими словами, к Греции, к Софоклу; перечитывал он также
Корнеля, ради его простоты, и Вольтера, ради его четкости.
Анри, искавший в искусстве лишь ощущения или забаву ума, со-
вершенно не понимал Жюля, который черпал в нем волнения ума и искал
сияния той Красоты, о которой мечтал и которую ощущал в себе самом.
...Известно ли вам, почему так нежно на вкус мясо в тех страсбургских
паштетах, которые вы смакуете за завтраком? Потому что животное,
предназначенное для вас, живьем поджаривали на раскаленной металли-
ческой плите и убили лишь после того, как печенка его хорошенько
протомилась и разбухла, чтобы стать годной для еды. Какое дело нам до
мук животного? Главное, чтобы мы получили большее удовольствие; вот
в такой же медленной муке восходит и гений. За этими криками сердца,
которыми вы восторгаетесь, за высокими мыслями, что заставляют трепе-
тать ваш ум, стоят слезы, которых вы не видели, терзания, о которых вы не
имеете понятия. Какое нам до этого дело? Нужно же животному быть
съеденным! Нужно же, чтобы поэт говорил! Если мясо тает во рту, а фраза
звучит упоительно, значит, тем лучше, что они претерпели такие мучения.
Он хотел выразить свою печаль, и она ушла от него; из переполненного
его сердца она излилась на природу и стала более общей, более всемирной
и более сладостной; именно в этом — тайна того темного отсвета, что ок-
рашивает самые возвышенные его творения и даже комическому в них при-
дает такую страстность и мощь, что в нем появляется нечто трагическое.
Изнутри собственного своего, личного страдания он стал смотреть на
страдания других, и зрелище это выработало в нем достаточно зоркости,
чтобы он мог отныне созерцать его постоянно. На какое-то время искус-
ство ослепило его — так бывает ослеплен человек, оказавшись на голо-
вокружительной высоте,— и он закрыл глаза, чтобы не ослепнуть; затем
вновь проступили для него все линии, обозначились планы, зримы стали
детали, выделились отдельные группы, расширились горизонты; этот
обнаруженный им порядок вошел в него, силы его созрели, ум обрел рав-
новесие.
Если бы за событиями, подготовившими его к постижению некоторых
идей, без которых он не стал бы таким, каким был теперь, следовали дру-
гие события, столь же серьезные, их влияние на него было бы ничтожным;
он не сумел бы вывести нынешнее свое душевное состояние из предыдуще-
381
го, и великолепный самоанализ затерялся бы среди кропотливых наблю-
дений внешнего существования; нужно было, оставаясь самому вне
жизни, позволить жизни проникнуть в себя и дать волю раздумьям над
ней, чтобы суметь затем определить составляющие ее соки.
Он прошел через все испытания, которым подвергает нас мысль, — от
упоенности переходил к безразличию, от сомнений к гордыне; его не
понимали, осмеивали, освистывали; его покидали друзья, его оскорбляли
в его чувствах; он был преданным — ему приписывали эгоизм, он жертво-
вал собой — его обвиняли в жестокости; все замыслы его потерпели
крушение, все порывы были отвергнуты; он стал свидетелем агонии соб-
ственных привязанностей, он своими глазами видел гибель лучших чувств
своих, и при всем этом у него доставало разума, чтобы наблюдать свое
сердце, а также чувства, чтобы проникать в самую суть идей.
Анри теперь взрослый двадцатисемилетний мужчина — он и выпить
не прочь и заняться любовью, но в меру, отнюдь не напиваясь и не в ущерб
своему здоровью; он строен и силен, он смел и ловок, умеет подчиниться
обстоятельствам, если не может подчинить их себе; его стремление к бо-
гатству и власти нисколько не мешает ему быть и веселым и велико-
душным; он работает и бывает в свете, он учится и поет, он смеется
и мыслит; не зевая, будет слушать проповедь, а услышав глупость, не
станет пожимать плечами. Он человек во всей его непоследовательности
и француз во всей его прелести. Ему не знакомо ни чувство отвращения
к себе после оргии, ни чувство горечи, сменяющее наслаждение. Он никого
не боится, ко всем относится почтительно и над всеми втихомолку смеется.
В себя он верит больше, чем в других, но в счастливый случай больше, чем
в себя. Женщины любят его, ибо он за ними волочится, мужчины ему
преданы, ибо он услужлив, его боятся, ибо он способен отомстить, ему
уступают дорогу, потому что он может толкнуть, ему охотно идут навстре-
чу, потому что он обаятелен.
Он только обведет глазами гостиную и сразу видит ту женщину,
которая будет его любовницей; он этого хочет, и она ею становится. Он не
пожелает ту, которая, может быть, станет сопротивляться ему, а может
быть, здесь и не найдется такой, которая способна была бы его оттолкнуть.
Стоит ему пожелать чего-нибудь, и чуть ли не в назначенный им час жела-
ние его сбывается; все, что он предсказывает, непременно случается, все,
к чему стремится, претворяется в жизнь. У него есть друзья различных
профессий, с разными характерами, которые делятся с ним своими стра-
стишками или увлечениями, а он в ответ делится с ними подобными же
страстями и увлечениями, которые испытывает сам. Есть у него и карета,
чтобы выезжать в дождь, и верховая лошадь, чтобы гулять в хорошую
погоду; матери семейств не нахвалятся его нравственностью, молодые
девицы мечтают, вспоминая его красивое лицо, мужчины завидуют его
уму, правительство старается привлечь его талант.
Будущее принадлежит ему; вот такие люди и становятся могуще-
ственными.
382
Жюлю двадцать шесть лет, в нем чувствуется усталость человека,
пережившего большие горести, а иной раз развязность, свойственная тем,
кто прошел через разврат. Он наводит скуку или раздражает, он молчит
или пустословит; отъявленные вольнодумцы приходят в ужас от его ци-
низма, а содержанки утверждают, что у него нет души.
Он ведет трезвую, целомудренную жизнь, мечтая о любви, о наслажде-
ниях и оргиях.
Ему все равно — что умереть, что жить; и потому смерть он встретит
без страха, и влачит свою жизнь, не проклиная ее.
Самые великие его радости — это заход солнца, шум ветра в лесу,
пенье жаворонка росистым утром; прекрасный оборот речи, звучная
рифма, склоненный профиль, древняя статуя, складка одежды рождают
в нем бесконечный восторг.
Он смешивается с толпой и с наслаждением вдыхает в себя печаль, что
поднимается ввысь из больших городов; он уходит в поля и долы, он сме-
шивает свое сердце с морским бризом, с ароматами, с бегущими облаками,
с летящими по ветру листьями.
Он сопричастен молитве пастыря, отчаянию побежденных, неистов-
ству победителей, он презирает палачей и сочувствует жертвам; он любит
шорох кадил, бряцание дамасских мечей, женские улыбки. Он поднимает
раздавленные цветы, гладит животных, играет с детьми. Пресыщенный
богач вызывает у него такое же сострадание, что и завистливый бедняк, он
равно сострадает и питающему надежду, и потерявшему ее, он равно
снисходителен и к счастливцу, и к горемыке. Ничем не восхищаясь и ни-
чего не ненавидя, он умиляется всему, что слабо, восторгается силой
и преклоняет колени перед красотой.
Так неужто же беден, неужто лишен могущества тот, кто сосредоточил
в душе своей все богатства мира, для кого ярче блистает золото, ослепи-
тельнее белеет мрамор, кто упивается роскошью больше, нежели те, кто
окружен ею?
Есть во владычестве силы, о которых не подозревают владыки, в ви-
не — вкус, не замечаемый теми, кто пьет его, в женщине — сладостраст-
ность, не изведанная теми, кто ею обладает, в любви — возвышенность
чувств, несвойственная тем, кого переполняет любовь.
Он безвестен. На первый взгляд жизнь его печальна, и для него
самого, и для других она течет в однообразии одних и тех же занятий,
в одиноких размышлениях, в ней нет радостей, нет дружеской руки —
суровая и строгая на вид, она кажется лишенной страстей. Но там, внутри,
под всем этим, сияет волшебный свет, горит сладостный пламень; это
пронизанное солнцем лазурное небо Востока.
Путник достиг вершины пирамиды, ладони его исцарапаны, колени
в крови, вкруг него пустыня, солнце испепеляет его, раскаленный воздух
распирает ему грудь; изнуренный, усталый, ослепленный светом, упадает
он на каменные плиты среди останков птиц, что прилетели сюда умирать.
Но подними же голову! Смотри! Смотри! Вглядись — и ты увидишь города
383
с золотыми куполами и фарфоровыми минаретами, дворцы из базальта,
возведенные на алебастровых цоколях, окруженные мрамором бассейны,
куда приходят омывать свои тела жены султана в час, когда восходит
луна, и сгущаются синие тени рощ, и кажется прозрачнее серебреная
гладь водоемов. Раскрой глаза! Раскрой глаза! Среди бесплодных этих скал
зеленеют долины, песни любви раздаются под крышами бамбуковых
хижин, в древних этих гробницах спят венчанные цари былых времен.
Слышен клекот орлов в поднебесье, звенит вдалеке колокольчик бродячего
монаха; вот пускаются в путь караваны; рон суда плывут вниз по реке; все
дальше простираются леса, все шире разливается море, все дальше уходит
горизонт и, достигнув небосклона, сливается с ним. Смотри! Прислушайся
чутким ухом, внимай и созерцай, о путник, о мыслитель, и жажда твоя
утолится, и вся жизнь твоя промелькнет, словно сон, ибо ты почувствуешь,
как устремляется душа твоя к свету, как парит в бесконечности.
Безвестная и бесплодная, на первый взгляд лишенная освежающей
тени и журчания ручейков, жизнь, которую ведет Жюль подобна пусты-
не — как она, спокойна и светозарна, как она, богата золотистыми гори-
зонтами и никому не ведомыми сокровищами; в ней находит свой отзвук
каждый ветерок, каждая буря, каждый вздох и каждый крик, каждая
радость, каждое отчаяние. Доводящие до умопомрачения мысли обурева-
ют его, чувства трепещут в его сердце, похоть пронзает его плоть. Он пьет
из безымянных бурных потоков, что уносят мысль в запредельную высоту,
или же вволю плавает в неисчерпаемых океанах, испытывая их глубины
и исследуя их берега. История разворачивается в его памяти, человечество
предстает глазам его, он упивается природой, Искусство озаряет его своим
светом. Ему принадлежат все стихи и созвучия, неповторимая поэзия,
великая гармония! Хор всех голосов, союз всех душ, форма всех тел — все
это его достояние! Он пропитывается колоритом, сливается с субстанцией,
материализует дух, одухотворяет материю; он воспринимает неосуще-
ствимое, ощущает невыразимое, выражает несказанное, воочию показыва-
ет едва мелькнувшие мысли и застигающие врасплох озарения. Переходя
от творения к породившему его вдохновению и размышляя о таинствен-
ных связях между ними, он, как сорванный ветром парус, то взмывает
в небо, то бросается в морскую волну, вновь устремляется ввысь, ища
затерянный след тех ниспосланных на землю молний и скрытый источник
тех магнетических токов, что доходят до нас. От кедра к подснежнику, от
змеи к женщине, от пастуха, что ведет стадо к водопою,— к полководцу,
ведущему в бой свои войска, от народов, едва способных пролепетать свое
имя,— к обществам, подведшим себе итог в законах, от смеха к плачу, от
ненависти к любви — он восстанавливает звено за звеном, проходит по
всем дорогам, блуждает по всем этим лабиринтам, размышляя о первона-
чальном образце этих форм, о первоначальном типе этих лиц, о том,
почему они рождаются, как живут, ради чего умирают, к чему устремля-
ются, возрождаются ли они или угасают.
В разрушенных дворцах, среди безлюдных перистилей ищет он
384
отзвуки гулкого эха, раздававшегося здесь в дни празднеств, и отсветы
зажженных канделябров, что некогда освещали эти стены; на пустынных
прибрежных песках чудятся ему следы гигантских волн, что выбрасывали
сюда огромные голубовато-перламутровые раковины; он думает о пылких
страстях тех, кто ныне лежит в своих могилах, и о будущем предсмертном
хрипе младенцев, что улыбаются нам из своих колыбелей.
Сочувствуя страданиям, участливо исследуя и взвешивая страсти,
придирчиво изучая факты, он наблюдает жизнь спокойным взглядом,
призвав себе на помощь, дабы постигнуть ее смысл, прошлое со всеми его
отзвуками, человечество со всеми его стремлениями, бога во всей его
непостижимости, душу со всеми ее чаяниями. Вся вселенная спешит на
его зов; словно властитель, который, сидя в отдалении на поваленном
дереве, принимает дань, он утешается в своих печалях, глядя на серебря-
ный балдахин над своей головой, или тешит себя насмешками, которые
рождает в нем столкновение тех, кого он призвал на помощь, иронией, что
витает над ними всеми.
Не давая воли собственным чувствам, которые лишь помешали бы ему,
он умеет вызвать в себе ту восприимчивость, которая призвана привести
его к созиданию; жизнь поставляет ему случайное — он возвращает ей
постоянное; то, что она предоставляет ему, он отдает искусству; мир вхо-
дит в него и из него выходит, притекает и выливается обратно — прилив
и отлив. Подобно платью, принимающему форму тела, которое оно облега-
ет, жизнь его приноровлена к его идее; своим могуществом он наслажда-
ется лишь через сознание своего могущества, он сливается с каждым от-
дельным элементом мира и все их вбирает в себя, себя же самого целиком
выявляет только в своем призвании, в своей миссии, в своей вере в предна-
чертанность своего таланта и тяжкого труда — безграничный пантеизм,
который, пройдя через него, вновь являет себя в искусстве.
Осознав себя орудием этой предначертанности, связующим звеном
двух начал, он чужд отныне всякой гордыни и самолюбования. Каким
незначительным представляется ему теперь место, которое занимает
лично он между замыслом и созиданием! Если он и придает какое-то
значение собственному таланту, то лишь по сравнению с другими, но
оталдь* не оценивает его с точки зрения красоты, которую он способен
вырезать. Лучшего мнения он о своих замыслах, однако произведения
свои он едва помнит — после того как они написаны, судьба их заботит его
так же мало, как в ту пору, когда они только зарождаются. Мало заботит
его и слава, ибо главное для него — это удовлетворить собственный разум,
убедиться, что произведения ему под стать. Если иной раз и желал бы он
славы, то потому лишь, что ему кажется, будто слава как-то дополняет
собой могущество, и потому еще, что чувствует потребность вернуть лю-
дям то, что они дали ему, проникнуть в их умы, воплотиться в их мысли,
в их жизнь, дабы они стали боготворить то, что боготворит он, и загорались
от сжигающего его пламени. Какое дело ему до того, имеет ли его творение
усдех! Разве менее прекрасна песнь соловья, когда никто не слышит ее?
13 Г. Флобер, т. 2
385
Разве менее сладостен аромат цветов, растущих в недоступных человеку
местах, оттого что ничье обоняние не наслаждается им и он поднимается
ввысь, к небесам?
Безразличный к славе, он одинаково равнодушен и к хуле, и к похва-
лам. Лишь бы ему точнее выразить мысль, лишь бы выполнить свое
предназначение, отточить свой стиль — все прочее не слишком его трево-
жит. Он стал большим, серьезным художником, чье терпение не истоща-
ется, чья вера в идеальное уже никогда не иссякнет; изучая форму по
образцам, оставленным нам мастерами, и извлекая из себя сущность,
которую надлежит в эту форму вместить, он незаметно, как-то сам собою,
обрел новую манеру письма и подлинное своеобразие.
Сжатость стиля — вот что позволяет ему бывать столь язвительным,
разнообразие приемов вот что определяет его гибкость. Не исправляй
он беспрестанно свой язык, никогда не удалось бы ему достичь такой
пылкости в изображении страсти и такого очарования в местах лириче-
ских.
Почти окончательно разойдясь с Анри, один, без чьих-либо советов, без
дружеских излияний, без публики, без наперсника, он целиком предо-
ставлен теперь самому себе. Если приходит ему охота услышать гармонию
собственных стихов, он читает их сам себе, покачиваясь в их ритме, по-
добно ленивой принцессе в шелковом гамаке. Когда ему хочется увидеть
свои драмы на сцене, он прикрывает глаза рукой и представляет себе
огромную залу, битком набитую публикой; он придумывает для своего
действа великолепные мизансцены, оснащает его сказочными декорация-
ми и музыкой, сопровождающей хоры и изящнейшие танцы, послушные
звучанию его фраз; он воображает себе актеров в позах, в которых они
кажутся изваянными из мрамора, он слышит, как мощными голосами они
произносят торжественные тирады или вздыхают, роняя слова любви;
затем он выходит, с переполненным сердцем, с сияющим челом, словно
присутствовал на празднике и видел великолепный спектакль.
ПО ПОЛЯМ И ДОЛАМ
Воспоминания о поэте, чья юность протекала в Блуа, овладели нами,
как только мы там очутились. Бродя по тихим, кривым улицам этого
городка, мы думали о том, что он тоже ходил здесь каких-нибудь два-
дцать лет назад и, как мы, разглядывал эти дома, чтобы впоследствии
поселить в одном из них свою Марион Делорм ’, и в этом воздухе, в этих
деревьях, в этих стенах, во всем том неуловимом, искони присущем и со-
вершенно особом, что живет во всякой местности, создает ее колорит
и является ее душой, пытались разгадать тайну первого цветения великого
человека в ту пору, когда поэзия бурлила в ранних его сборниках, излива-
ясь растрепанными строфами, свисающими словно лианы, когда в этих
стихах без заглавий она распускалась сверкающим фейерверком метафор,
трепетала в многообразных рифмах и неистощимых созвучиях. Сколько
386
замыслов, ставших творениями, сколько мечтаний, превращенных в мра-
мор, родились в этих стенах, па берегу этой реки, под этим деревом
росистым утром в сырой траве или в летний вечер, в один из этих прекрас-
ных вечеров, страстных и скорбных, как первая любовь, когда небо
исчерчено длинными прямыми полосами и рой мошкары кружится в воз-
духе, словно золотые колеса!
Не этим ли так пленил нас Блуа? Впрочем, разве нет рядом с дебарка-
дером широкой улицы, обсаженной вязами с густой и пушистой листвой
и крепкими ветвями, растущими так низко, словно они предназначены для
того, чтобы повесить на них дорожный мешок. Настоящие вязы XVIII
века, широко разросшиеся, так что в их тени можно танцевать под звуки
скрипки деревенского музыканта, который, стоя на бочке, звонко отбивает
такт ногой, между тем как юбки развеваются на ветру, напудренные букли
распускаются, парни обнимают девушек за талию, а те повизгивают от
страха и млеют от удовольствия.
Улицы в Блуа безлюдны; из-под камней мостовой пробивается трава;
по обеим сторонам тянутся длинные серые стены, ограждающие большие
сады, а в них кое-где маленькие незаметные калитки, которые, должно
быть, открываются только ночью для какого-нибудь таинственного гостя.
Чувствуется, что дни здесь похожи один на другой, что они исполнены
сладостной меланхолии и томительной неги. Невозмутимая однообразная
жизнь, в которой есть, однако, что-то умиротворенное, как в отбивающем
время перезвоне часов на церковных колокольнях. Невольно представля-
ешь себе в стенах этих мирных жилищ какую-нибудь глубокую сердечную
драму, болезненную страсть, длящуюся до самой смерти, верную любовь
набожной старой девы или добродетельной жены. Воображение рисует
бледную красавицу с длинными ногтями и тонкими руками, аристократи-
ческую даму с надменными манерами, выданную замуж за грубияна, за
скупца, за ревнивца и умирающую от чахотки.
Уже позднее в Амбуазе, Шиноне и других городах Турени мысли эти
вновь пришли нам в голову, и мы подумали — не здесь ли г-н Бальзак,
уроженец этих мест, находил своих героинь, не здесь ли открыл он тридца-
тилетнюю женщину — поистине бессмертный образ, неизвестный в антич-
ном мире и порожденный христианством 2, — который я ценю выше боль-
шинства открытий современной промышленности (за исключением, впро-
чем, шведских спичек и холодного куриного фрикасе у Тортони) 3.
Обнаружить среди того, что доселе не считалось достойным внимания
художника, новые сокровища красоты и чувства, открыть в океане любви
новый материк и призвать к его освоению тысячу существ, отброшенных
за его пределы,— разве это не мудро, разве это не замечательно? Продлить
анализ сердечной жизни женщины — не значит ли это как бы открыть
новый ее облик? Зато какое это вызвало одушевление! Это было подобно
открытию Америки: вместо разорившихся пройдох и обанкротившихся
евреев, устремившихся в новую страну в погоне за наживой, на великую
эту находку — тридцатилетнюю женщину яростной толпой ринулись
13*
387
отмирающие чувства и еще могучие страсти. В начале было пылкое увле-
чение темой, потом, как реакция на это, нечто совершенно противопо-
ложное. Но ко всему этому еще непременно вернутся, как возвращаются
ко всему истинному, всему ценному, как возвращаются к системе Галилея
и длинным жилетам; и тогда все увидят то, что было только едва приот-
крыто, и углубят то, чего в начале лишь мимоходом коснулись. Жила
только еще найдена, руда залегла глубоко; от этого открытия родятся
другие, производные от него. Теперь нужен лишь великий моралист и
большой художник, чтобы явить их свету — как сделал это мой знамени-
тый друг Прадье, открывший мне всю важность и правомерность лириче-
ского сосца.
Что же до вопроса, которого мы прежде коснулись,— о влиянии
местности на произведения и произведений на местность, то с этим дело
обстоит примерно так же, как с вопросом о курице и яйце: курица ли
создала яйцо или яйцо курицу? Книги ли Бальзака заставили меня раз-
мышлять на улицах Блуа о том, что там происходит, или же то, что там
происходит, породило его книги? Кто же, бог или сам человек, устроил
мир таким, каким мы его видим?
...Никто не упрекнет меня в том, что я когда-либо лил слезы над
обломками и руинами; никогда не вздыхал я, вспоминая об опустошениях,
сопутствовавших революции, или гибельных следах прожитых лет. Я да-
же нисколько не огорчился бы, если бы Париж вдруг разворотило земле-
трясением или в одно прекрасное утро, проснувшись, он увидел бы среди
своих домов вулкан, подобный гигантской трубке, дымящейся в его боро-
де... Но во мне живет острая непреходящая ненависть ко всем тем, кто
подстригает деревья, чтобы сделать их красивее, кто холостит коня, чтобы
его укротить; 4 ко всем, кто обрубает собакам уши или хвосты, ко всем, кто
рядится в павлиньи перья, кто подновляет, замазывает, исправляет, ко
всем этим издателям изуродованных книг, стыдливым укрывателям нече-
стивой наготы, к тем, кто сокращает и урезывает рукописи; к тем, кто
всякого готов обрить, лишь бы напялить на него парик; кто в яростном
своем педантизме с безжалостной тупостью калечит природу, это велико-
лепное творение божье, и плюет на искусство — эту вторую природу,
которую человек носит в себе, подобно тому, как носит в себе Иегова ту,
первую,— искусство, младшую сестру ее (а может быть, и старшую, кто
знает?). Такова во всяком случае мысль Гегеля, которую эмпирическая
школа всегда находила смехотворной 5, — а я?
Я до сих пор мучаюсь угрызениями совести за то, что у меня не хватило
решимости собственными руками задушить человека, издавшего Мольера
так, «чтобы в порядочных семьях его могли бы без опаски дать читать
детям»; я жалею, что не могу подвергнуть пыткам и оскорбительному
умерщвлению того негодяя, который замарал «Жиль Блаза» нечистотами
своей добродетели. А что до того милейшего идиота, бельгийского священ-
388
ника, который почистил Рабле 6, как жаль, что я, снедаемый жаждой мести,
не властен воскресить этого гиганта хотя бы для того, чтоб увидеть, как он
своим мощным дыханием сметет это тупое ничтожество и оглушит его
своим громоподобным рыком!
Подумаешь, беда, если бы оставили в покое эти несчастные консоли, на
которых можно было бы увидеть такие чудесные вещи; не иначе как они
заставили бы краснеть туристов и здорово конфузили бы старых англича-
нок в боа с отмороженными пальцами и копытообразными ногами, или
пошатнули бы нравственные устои какого-нибудь почтенного нотариуса,
украшенного орденом господина в синих очках и, конечно, рогоносца!
Тогда можно было бы по крайней мере сравнить все это с обычаями былых
времен, с идеями Ренессанса и современными нравами, которые стоило бы
оздоровить добрыми традициями, столь прискорбно выродившимися с тех
пор, как они у нас в ходу. Не так ли, сударь? А вы что думаете об этом,
сударыня?
...Одна весьма привычная вещь поразила и рассмешила меня — это
телеграф, который я, обернувшись, вдруг увидел перед собой на вышке
какого-то строения. Торчащие руки механизма были неподвижны, а на
лестнице, ведущей к основанию его, со ступеньки на ступеньку прыгал
воробей; возвышаясь над всем, что было видно вокруг, над церковью и вен-
чающим ее крестом, это безобразное сооружение казалось мне кошмарной
гримасой современного мира.
Что пролетает сейчас там, в пространстве между облаками и птицами,
в чистой небесной сфере, где замирает колокольный звон и куда подыма-
ются запахи земли? Известия о том, что падают акции, что растут цены на
сало, что разрешилась от бремени английская королева.
Что за странная жизнь у человека, который сидит там, в этой будочке,
раскачивает два этих шеста, натягивает эти веревки — бессмысленный
винтик механизма, для него немого! Он может умереть, так и не узнав ни
об одном из событий, о которых он извещает, так и не поняв ни единого
слова из тех, которые передает. Зачем? Зачем? Ради чего? Кто знает? Разве
думает матрос о земле, к которой устремляет его развернутый им парус?
Или почтальон о письмах, которые разносит, или наборщик о книге, кото-
рую набирает, или солдат о том, во имя чего он убивает и сам идет на
смерть? Разве все мы, кто больше, кто меньше, не напоминаем этого слав-
ного малого, произнося слова, которым нас обучают и которые мы учим, не
понимая их смысла? Так века, разделенные пространством, глядящие
друг на друга через разлучающие их пропасти, передают друг другу веч-
ную тайну, которая доходит к нам издалека, чтобы ее передали даль-
ше. Они размахивают руками, они шевелятся в тумане, а те, что
стоят на вышке и заставляют их двигаться, знают не больше вот этих
бедняг, что внизу задирают голову и пытаются хоть что-нибудь
понять.
389
...Я охотно отдал бы все сочинения Вильмена, которые купил в детст-
ве, что свидетельствует о благодушии моей семьи, допустившей такое без-
рассудство; я отдал бы также полный курс лекций г-на Сен-Марка Жирар-
дена, который храню, как говорит Рене, чтобы лишить себя в грядущем
всякой радости 7, и прибавил бы к этому еще старую пару марокканских
шлепанцев, в которых так удобно ходить летом, и ко всему еще мои граж-
данские права, уважение моих соотечественников и бутылочку спиртового
лака, уже начинающего густеть; да, я отдал бы все это с величайшей охотой
и ни минуты не медля, только бы узнать имя, возраст, адрес, род занятий
и облик того господина, что изобрел для статуй Нантского музея фиговые
листочки из жести, напоминающие приспособления против онанизма.
Аполлон Бельведерский, дискобол и флейтист обряжены в эти постыдные
металлические кальсоны, которые блестят, как кастрюли. Впрочем, чув-
ствуется, что сие изделие давно обдумано и любовно выполнено. Оно
обрезано по краям и глубоко ввинчено в члены этих несчастных гипсовых
фигур, которые корчатся от боли. В наши дни торжества вялой глупости
приятно встретить среди окружающих нас привычных нелепостей, хотя
бы разнообразия ради, глупость уже не лезшую ни в какие ворота, несура-
зицу неимоверную. Несмотря на все мои старания, я так ничего и не узнал
о создателе этой стыдливой мерзости. Мне хочется думать, что ко всему
причастен был муниципальный совет, что об этом ходатайствовали госпо-
да церковнослужители и дамы сочли это весьма благопристойным.
Потом мы направились в музей естественной истории — скудная
коллекция, которая, думается мне, для ученого не представляет интереса,
но здесь тем не менее хранятся: египетская мумия, стоящая около своего
расписного гроба, ярко-розовые кораллы, перламутровые раковины и под-
вешенные к потолку крокодилы. Имеются здесь также в банке со спиртом
два сросшиеся животами поросенка, которые, стоя на задних лапках,
право же, очень забавны со своими поднятыми хвостиками и прищуренны-
ми глазками. Помещенные рядом с двумя человеческими зародышами,
столь же безобразными, они, пожалуй, куда красноречивее, чем многие
наши творения. Но кто же тот, кто сумеет в этих искаженных проявлениях
жизни увидеть разнообразные и многоступенчатые воплощения того
неведомого искусства, которое скрывает в своей загадочной неподвижно-
сти на дне океанов, в глубинах земли, в источнике света непрестанно
и последовательно меняющиеся создания Естества?
За шесть тысяч лет, в течение которых человек познает мир, он, быть
может, еще только начинает усваивать первую букву этого алфавита,
у которого не существует последней. Когда же сумеет он прочесть целую
Фразу?
Если существа, которых называют уродливым искажением природы,
определенным образом соотносятся между собой анатомически, то есть
с точки зрения своей пластической формы, и подчинены собственным
физиологическим законам, обусловливающим их существование, то поче-
му бы,— взяв это за основу и рассматривая вещи как бы изнутри этого
390
искаженного мира, который кажется отрицанием нашего, но, быть может,
является неизбежным его порождением 8,— почему бы и применительно
ко всему этому не говорить о красоте, об идеальном? Разве не именно так
думали древние и разве не являет собой их мифология некий чудовищный
мир, облеченный в невозможные для нашей природы и тем не менее пре-
красные формы — так они сообразны, так гармоничны в соотношении друг
с другом? Разве вы не очарованы длинными цвета морской воды волосами
наяд и голосом сирен — этой пучиной звуков, завлекавших корабли в гу-
бительные водовороты? Кто не находил прелестной химеру, не любовался
ее львиными ноздрями, ее орлиными гулкими крыльями, ее спиной с зеле-
новатым отливом? Разве не верите вы в проказливых сатиров, словно они
существовали на самом деле и просовывали свои острые уши сквозь за-
росли вереска и топали козлиными копытцами на садовых лужайках? Но
эти легендарные существа, как и творения самой природы, тоже не явля-
ются созданием одного человека и не рождены в один день; подобно
металлам, подобно горам, подобно рекам, подобно золотоносным жилам,
подобно жемчугу, они возникали медленно, капля по капле, пласт за
пластом, образуясь постепенно, воспроизводя себя из собственных недр,
извлеченные из небытия движением своих внутренних сил. Мы созерцаем
их с каким-то тревожным и обращенным в неведомое прошлое удивлени-
ем, пытаясь, быть может, за гранью памяти узнать, не существовали ли
мы, как и они, до нашей нынешней жизни, не обитали ли наши мысли
в какой-то единой родине вместе с их мыслями, превращенными в формы,
не созревал ли образ наших нынешних форм в том же вселенском лоне, что
и семена дубов и источники, порождающие моря?
...Но, кстати, что же такое дурной вкус? Не есть ли это, как правило,
вкус предшествующей нам эпохи? Разве дети обычно не находят смешны-
ми своих отцов? Дурным вкусом времен Ронсара был Маро; времен
Буало — Ронсар; времен Вольтера — Корнель; а во времена Шатобриана,
которого многие в наши дни начинают считать несколько бледным, — это
Вольтер. О люди отменного вкуса будущих веков, оглянитесь, прошу вас,
на людей со вкусом, живущих в наше время. Вы слегка посмеетесь над их
слабыми желудками, над их великолепным презрением, над их склонно-
стью к телятине и молочной пище, над их лицами, искаженными гри-
масой, когда им подают кровавый бифштекс или слишком пылкие
стихи.
Каким безобразным станет потом все красивое, каким нелепым будет
казаться то, что нынче слывет изящным, как убого будет выглядеть все,
что поражает нас роскошью,— наши прелестные будуары, очарователь-
ные гостиные, восхитительные наряды, наши увлекательные фельетоны,
наши захватывающие драмы, наши серьезные книги. О! О! Как всех нас
свалят на чердак и превратят в хлам, в сор, в навоз, в удобрения! О потом-
ство! Главное, не забывай наши гостиные под готику, нашу мебель в стиле
391
Ренессанс, речи г-на Паскье, форму наших шляп и эстетические воззрения
«Ревю де дё монд».
...Не успели мы подняться в предназначенные для нас комнаты, как
к нам пожаловали два жандарма, жаждущие прочитать в наших паспортах
наши фамилии, имена, место жительства и профессию, дабы поскорее
сообщить оные комиссару и мировому судье, которые, должно быть, ждали
их с нескрываемой тревогой. Но так как мы наслаждались редким счасть-
ем не заниматься никаким делом, не быть награжденными никакими
титулами, не отмеченными никакими знаками отличия, им пришлось
удовольствоваться только двумя фамилиями, никому не известными
в Пон-л’Аббе, как, впрочем, и где бы то ни было. И, однако, они никак не
могли поверить, что мы попросту два господина, путешествующие пешком
ради собственного удовольствия. Это казалось им неслыханным и неле-
пым — не иначе, как мы чертежники и геодезисты, путешествующие из
честолюбия, чтобы выделиться среди других и заработать себе крест По-
четного легиона; не иначе, как мы на жалованье у правительства, которое
платит нам за то, что мы ревизуем дороги и контролируем зажигателей
маяков, и, разумеется, у нас секретная миссия, тайное задание, только
мы скрываем это, дабы захватывать людей врасплох и ловить их с полич-
ным; что-то было в нас непонятное, противоречивое и сомнительное, что
наводило на них чуть ли не ужас, до того мы казались им стран-
ными.
Но, слава богу, ко всему этому мы не имеем ни малейшего отношения.
Мы просто насмешливые наблюдатели, склонные к литературным мечта-
ниям; мы проводим жизнь, наслаждаясь солнцем и читая классиков. Если
это и не наполняет наши карманы, в отличие от тех, кто промышляет
салом, башмаками или законами, если жандармам не дано это понять,
а буржуа это кажется смешным и жалким — значит, это для нас, для нас
одних — и тем лучше, тысячу раз лучше, что это именно нам открываете
вы, луга и долины, свои беспредельные просторы, по которым ходят наши
ноги, и это для нас явились в мир вы, прекрасные поэты, услаждающие
наши души.
И мы улеглись спать, смеясь над этим противоестественным по-
рядком, при котором люди превращают свою жизнь в придаток к лавке,
конторе или мастерской, полагая, будто жизнь дана им богом лишь для
того, чтобы они могли наполнять деньгами ящики своих столов да поку-
пать лотерейные билеты.
...Оказавшись на площадке, вы, хотя зубец крепостной стены доходит
вам до самой груди, не в силах противиться тому особому чувству, которое
охватывает человека на всякой высоте 9,— томительному, сладостному
недугу, в котором и тревога, и наслаждение, и гордость, и страх, и борьба
торжествующего разума с истерзанными нервами. Вы чувствуете себя
странно счастливым: вам хочется ринуться вниз, броситься, полететь,
392
воспарить в небо, быть унесенным ветрами... А колени дрожат, и вы не
решаетесь приблизиться к краю.
А ведь были люди, которые однажды ночью взобрались сюда по
веревке, но это происходило давно, в том самом легендарном XVI веке —
эпохе фанатической веры и неистовых вожделений 10. Как вибрировали
в то время все струны человеческой души! Как был тогда человек широк,
насыщен, богат душевно! Разве нельзя сказать об этом веке словами Фене-
лона: «Прекрасное зрелище, созданное, дабы услаждать взоры»! 11 Ибо, не
говоря уже о главном, о верованиях, что трещали в самом своем основа-
нии, подобно разрушающимся горам, об открытии новых миров, о возвра-
щении к жизни миров позабытых, о Микеланджело с его собором 12,
о хохочущем Рабле, о наблюдающем Шекспире и размышляющем Монте-
не,— где еще найдешь такой разгул страстей, столько жестокого муже-
ства, столько непреклонной воли — словом, столь полного выражения
свободы, яростно сражающейся с предначертаниями судьбы? Зато с какой
отчетливостью каждый эпизод выделяется на фоне истории и как в то же
время удивительным образом он включен в нее, заставляя сверкать всеми
красками и яснее очерчивать горизонты! Перед нами проходят человече-
ские фигуры — живые, осязаемые; их встречаешь только однажды, но
долго еще о них думаешь и силишься мысленно дополнить их, чтобы
вернее постигнуть. Разве не было среди них прекрасных и страшных —
таких, как старые рубаки, чье племя исчезло с лица земли около 1598-го,
после взятия Вервена 13, таких, как Ламуш, Эрто де Сент-Оффранж или
Ла Трамбле 14, что возвращался с боя, неся в руках головы врагов, или уже
упомянутый Лафонтенель; железные люди, чьи сердца были столь же
тверды, как их мечи, и кто, притягивая к себе тысячи противоборствую-
щих страстей, которые они подчиняли собственной энергии, будили по
ночам города, галопом врываясь в их ворота, снаряжали корсаров, сжига-
ли селения и с которыми вели переговоры, словно с королями! Кто пы-
тался живописать жестоких наместников завоеванных провинций, рас-
правляющихся с толпой, насилующих женщин и требующих золота,—
таких, как Эпернон, бывший свирепым тираном в Провансе и надушенным
прелестником в Лувре, как Монлюк, собственными руками душивший
гугенотов, или Балиньи, этот король Комбре, который читал Макиавелли
и подражал Валентинуа и жена которого в шлеме и латах скакала верхом
по укреплениям.
...Напротив крепостного вала неподалеку от города встает среди
морских волн островок Гран-Бе. Там находится могила Шатобриана; это
белеющая впадина, высеченная в скале, — место, которое он предназначил
для своего погребения 15.
Мы пришли сюда однажды вечером в час отлива. Солнце заходило.
Вода лениво набегала на песок. По берегу разметались намокшие водо-
росли, словно волосы древних плакальщиц вдоль огромной гробницы.
393
Остров безлюден; реденькая трава покрывает его вперемежку с кусти-
ками лиловых цветов и густыми зарослями крапивы. На самом верху
обветшалый каземат с двориком, окруженным полуразрушенными кре-
постными стенами, пониже этих развалин на середине склона расчищено
небольшое пространство в десять квадратных футов, где возвышается
гранитная плита и над ней латинский крест. Надгробие сделано из трех
кусков — подножие, плита и крест.
Он будет покоиться под этой плитой с лицом, повернутым к морю,
в этой усыпальнице, воздвигнутой на прибрежной скале, бессмертие его
станет подобием его жизни — одинокой и объятой бурями. Веками по-
долгу будут роптать волны вокруг этого незабвенного величия; во время
штормов они будут вздыматься к самым его ногам, а в летние утра, когда
развертываются белые паруса и ласточка прилетает из-за морей, кроткие
и медлительные, они донесут до него меланхолическое томление просто-
ров и ласку легких вольных ветров. И так потекут дни, и прибрежные
волны родной земли будут все качаться и качаться между его колыбелью
и могилой, и охладевшее сердце Рене медленно растворится в небытии под
ритмы этой нескончаемой вечной мелодии.
Мы обошли могилу, мы прикоснулись к ней, мы смотрели на нее так,
словно в ней покоится ее хозяин, мы сели на землю подле нее.
...О, как прекрасна форма человеческого тела, когда оно открывается
нам в своей природной естественности таким, каким было создано в пер-
вый день творения! Где найти его теперь, когда его скрывают и навеки
приговорили к тому, чтобы никогда больше не являться при свете солнца?
Это великое слово — природа, которое человечество без конца повторяло
то с обожанием, то с ужасом, природа, которую исследовали философы
и воспевали поэты, как утрачена она теперь, как забыта! Если есть еще
где-то на земле, вдали от шумных подмостков и сутолоки толпы, если есть
они еще — алчущие сердца, беспрестанно терзаемые жаждой красоты,
постоянно чувствующие в себе эту мучительную потребность высказать то,
что невозможно выразить словами, и совершить то, о чем можно лишь
мечтать,— то ведь только к ней, к природе, как к родине идеального,
нужно им бежать, и жить среди нее. Но как? Какими путями? Человек
вырубил леса, он бороздит моря, а небо над его городами покрыто тучами
от дыма его очагов. Но разве слава человека, его предназначение, говорят
иные, не состоит в том, чтобы двигаться все вперед, чтобы штурмовать
творение рук божьих и восторжествовать над ним? Человек отрицает
природу, сокрушает ее, подавляет даже в своем теле, которого он стыдится
и прячет словно преступление.
Человек таким образом превратился в нечто, что всего труднее позна-
ется (я не о сердце его говорю, о моралисты!); вот и получается, что
художник не знает формы его тела и тех свойств, которые делают это тело
прекрасным. Назовите мне современного поэта, даже самого искушенного,
394
который знает, что такое женщина? Да и где бы он мог увидеть ее, бедня-
га? Что мог он о ней узнать в салонах под корсетом или накрахмаленным
кринолином и даже в постели, если он думает об этом в перерывах между
минутами наслаждения?
А ведь пластическое искусство лучше самых красноречивых слов учит
тех, кто созерцает его, соотношению пропорций, сочетанию плоскостей,
одним словом, гармонии! Так народы древнего мира самым фактом своего
существования внедрили в творения мастеров чистоту своей крови и бла-
городство осанки. Я смутно слышу у Ювенала предсмертные хрипы
гладиаторов; есть у Тацита обороты, подобные складкам на туниках рим-
ских сенаторов, а иные строки Горация с их долгими и короткими стопа-
ми, которые звучат словно трещотки, напоминают спины греческих рабов
и равномерное покачивание бедер.
Но зачем беспокоиться об этих пустяках? Не будем углубляться
в такую далекую древность, удовольствуемся тем, что производится в на-
ши дни. Ведь то, что требуется сегодня, это как раз полная противопо-
ложность наготе, естественности, подлинности. Слава и деньги достаются
тем, кто умеет одевать и маскировать. Портной — вот король века! Фиго-
вый листок — вот символ нашего столетия! Законы, искусство, полити-
ка — все в кальсонах! Мнимые свободы, фанерная мебель, бесцветная
живопись — вот что по вкусу публике. Так пичкайте же ее всем этим,
запихивайте ей все это в глотку, пусть подавится эта тупица!
Она бросится на гравюру и пройдет мимо картины, она будет петь
модный романс и спать, слушая Бетховена, она выучит наизусть всего
Беранже и не запомнит ни строчки Гюго.
Презабавное это зрелище — когда она набивает себе утробу самыми
неудобоваримыми блюдами и пьянеет от заведомых суррогатов. Наиболее
грубые кушанья она проглатывает легко, а назавтра снова требует Скриба,
Верне, Эжена Сю, все, что не затрудняет пищеварения и не задерживается
в желудке, чтобы можно было поглощать их и дальше еще и еще.
Особенно сельский житель с поразительным упорством наслаждается
всякой безвкусицей. Его дурной вкус более откровенно глуп и первозданно
идиотичен. Он менее изощрен, чем горожанин, который хотя бы меняет
моды, если даже у него не меняется вкус. Сколько тысяч экземпляров
«Супружеской любви» и «Фоблаза» 16 ежегодно продается в деревнях, не
считая «Европы» и «Азии» — развеселых девиц с призывным взглядом,
которые украшают все сельские хижины.
Но нужно увидеть пресловутые картинки в канкальской гостинице 17,
чтобы понять, как уродливое, бессмысленное и вульгарное может быть
воплощено на бумаге.
Представьте себе комнату с низким потолком и развешанные на ее
стенах пять черных деревянных рамок, а в этих рамках — нечто красное,
синее, желтое — целая мозаика грубых красок, которые кричащим
пестрым пятном выделяются на белизне известковой стены.
Подходишь к первой картинке и внизу читаешь надпись: «Предложе-
395
ние руки и сердца». Перед нами богато обставленная гостиная с зеленым
ковром, красными обоями, роскошными шнурами для звонка по обе сторо-
ны камина, на котором красуются часы, изображающие Время с косой.
Молодой человек,— ну что за молодой человек! Просто идеал молодого
человека: синий фрак с блестящими пуговицами, розовый галстук с при-
колотой к нему бриллиантовой булавкой, завязанный между двумя
отворотами бархатного жилета, серые панталоны, сидящие на нем в об-
тяжку, греческий бог, да и только. Красивые ляжки, губы бантиком,
прелестные кудри, улыбающийся и смущенный. Отец сего юноши пред-
ставляет его некой даме, покоящейся в кресле, и молодой особе, восседаю-
щей на стуле. Мать вся в кружевах, с видом слегка болезненным и страда-
ющим, улыбается той очаровательной улыбкой снисходительной старости,
с какой принято глядеть на влюбленных; отец жениха выглядит безуко-
ризненно — орден Почетного легиона, белый галстук, видно, что человек
состоятельный, с весом. Что касается отца молодой особы — то это старик
уже в высшей степени дряхлый, почтенный, соответственно убеленный
сединами, в добротном сюртуке яично-желтого цвета с чрезвычайно высо-
ким воротничком, пышным и сборчатым. Все дружно улыбаются. Тут
и волнение, и любовь, и чувства — отеческие, материнские, сыновние,
дочерние, и радость, и надежда, и сладкое ублаготворение, и смутная
тревога; все это вкупе пронзает, смущает и пленяет сердца.
Вторая картина изображает «Венчание». Мы в церкви; священник,
алтарь, невеста в белом, новобрачные обмениваются кольцами; мать пла-
чет, отец жениха стоит в уголке, растроганный, но улыбающийся; все
женщины в шляпах с перьями; жених в черном, завитой, как баран, панта-
лоны еще больше в обтяжку, остроносые сапоги — ну прямо херувим.
Третья картинка — «Бал». Многолюдное празднество, пышная
роскошь; две люстры, блестящие кадрили, ряды ног, обутых в бальные,
очень остроносые башмаки, ряд этот продолжается до бесконечности,
у всех часы на золотых цепочках, множество шарфов и тюрбанов, зрелище
совершенно ослепительное. А тем временем новобрачный отзывает в сто-
рону свою супругу и говорит ей страстно: «Дорогая, я горю нетерпением
разделить с тобой кров и ложе, ты моя, идем же наслаждаться пиршеством,
более блаженным, чем то, на котором присутствуют гости, дабы угодить
нам. Гименей откроет его тебе...» и т. д.
Четвертая картинка — «Проводы молодой на брачное ложе». Ее
разоблачают, постель стоит раскрытая, на ночном столике подсвечник
и шведские спички, мать шепчет на ухо дочери загадочные слова насчет
«новых обязанностей, которые отныне ей предстоит исполнять». Сквозь
приоткрытую дверь виден муж, «пылающий страстью», который во что бы
то ни стало хочет ворваться сюда, но подружки новобрачной его отталки-
вают и «несколько мгновений препятствуют его желаниям», хоть он
и снедаем «наизаконнейшим, наичистейшим, наитрогательнейшим не-
терпением».
Пятая картинка — «Утро новобрачной». «Таинство Венеры сверши-
396
лось, лоно жены впитало плодотворящее семя, которое через девять
месяцев должно одарить супругов новым счастьем» ; постель в беспорядке;
на мраморном столике — остатки пирога и початая бутылка вина; на
заднем плане виден ночной горшок и ворох грязного белья в шкафу. Роди-
тели, явившиеся спозаранку, бросаются в объятия своих детей. У молодой
усталый вид, волосы неприбраны, ночная рубашка полурасстегнута.
Разъясняющая надпись гласит, что она, «быть может, немного утомлена
новыми приступами супружеской страсти, но счастлива, и сердце ее пере-
полнено неизъяснимым блаженством». Сияющий супруг в лазурном
халате с красными отворотами и золотыми шнурами, в лиловых бархат-
ных туфлях, крайне остроносых, поверяет улыбающемуся отцу «прелести
прошедшей ночи», а новобрачная доверчиво рассказывает матери об
«охватившем ее опьянении», и та призывает ее «впредь сохранять чистоту
и целомудрие, кои суть основа государства и составляют семейное счастье
на протяжении веков».
...Вечером мы были на берегу озера по ту сторону луга ,8. Земля
постепенно все больше завладевает им. Скоро оно исчезнет, и на том месте,
где сейчас качаются водяные лилии, вырастут хлеба. Спускалась ночь.
Замок с четырьмя его башенками, обрамленный зеленью, мрачной грома-
дой высился над деревней. Лучи заходящего солнца не достигали его, он
казался совсем черным; и они, чуть касаясь поверхности озера, терялись
в тумане над лиловыми вершинами недвижных лесов.
Сидя в траве у подножия дуба, мы читали «Рене». Мы находились
у того самого озера, где он следил за проворной ласточкой, опустившейся
на гибкий тростник, под сенью того самого леса, где он любовался радугой
над политыми дождем холмами 19, мы слушали тот же шелест листьев и то
же журчание воды под легким ветерком, что некогда сливалось с горест-
ными стенаниями его юношеских печалей. И по мере того как сгущался
сумрак над страницами книги, горькая скорбь пронизывала наши сердца,
и мы с наслаждением погружались во что-то неизъяснимо-беспредельное,
меланхолическое и сладостное.
...Небо было обложено тучами; всю ночь бушевала гроза. При свете
молний беленый фасад соседнего дома вспыхивал и горел словно объятый
пламенем. Устав ворочаться без сна на своем ложе, задыхаясь, я поднялся,
зажег свечу, открыл окно.
Меня обступила ночь. Она была черна и молчалива, как сон. Горящая
свеча зловеще чертила на противоположной стене мой преувеличенно
длинный силуэт. Время от времени немые вспышки молний ослепляли
меня.
Я думал об этом человеке, который здесь начинал свой путь и в течение
полувека оглашал мир гулом своего отчаяния.
397
Я видел его на этих тихих улочках шатающимся вместе с деревенски-
ми ребятишками в ту пору, когда он разорял ласточкины гнезда на
церковных колокольнях и гнезда славок в лесах. Я представлял его себе
сидящим в своей комнатушке — грустного, облокотившегося на стол,
смотрящего, как дождь струится по стеклам, а за окном проплывают тучи,
между тем как угасают его мечты. Я рисовал собе долгие послеполуден-
ные часы, которые он проводил здесь, отдавшись своему воображению.
Я думал о горьком одиночестве отроческих лет с их безумствами, присту-
пами отвращения и вспышками любви, болезненно отзывающимися
в сердце. Не здесь ли созревал наш общий недуг — и не это ли та голгофа,
на которой гений, вскормивший нас, претерпевал свои муки?
Нам неизвестно ни как зарождается замысел, ни те судорожные
усилия, с которыми вынашивают в себе будущие великие творения. Но
сладостная дрожь охватывает нас, когда видишь места, где, мы знаем, они
были задуманы и пережиты, словно места эти сохранили в себе что-то от
неведомого нам идеала, бывшего некогда источником вдохновения.
О, его комната! Его комната! Его маленькая убогая детская! Ее населя-
ли смутные призраки, они мучительно взывали к нему, как бы на пороге
своего возникновения: Атала, под ветром Флориды стряхивающая магно-
лии со своих кудрей, Велледа, при лунном свете мелькающая среди
вереска; Кимодокея, в когтях леопарда прикрывающая обнаженную
грудь, и белокурая Амели с бледным Рене! 20
Но проходит день, и он покидает ее, вырывается из нее, он прощается
со старым своим родовым гнездом, чтобы никогда больше сюда не вернуть-
ся. И вот он затерян в Париже, смешался с толпой; потом его охватывает
тревога, он уезжает 2|.
Я вижу, как он стоит, склонившись, на носу корабля. Он ищет новый
мир, и он оплакивает родину, которую покидает. Он приплывает; слушает
шум водопадов и песню начезов; он наблюдает за течением больших лени-
вых рек и видит, как на их берегах блестит чешуя змей и глаза дикарок. Он
предается душой томлению саванны; они словно сливаются, передавая
друг другу свою извечную тоску, и он исчерпывает для себя пустыню, так
же, как раньше иссякла для него любовь. Он возвращается, он изливается
в словах, все покорены, все очарованы великолепием этого стиля, его
царственной осанкой, его струящейся, сверкающей, пышно убранной
фразой, мятежной, как ветер в девственных лесах, многоцветной, как
горлышко колибри, нежной, как лунные ночи, проникающие сквозь ре-
шетки часовен 22.
И снова он уезжает 23; бредет, вздымая ногами древнюю пыль; он
останавливается в Фермопилах и взывает: «Леонид! Леонид!»,— он объ-
езжает вокруг могилы Ахилла, он ищет Лакедемон, в Карфагене извлекает
зерна из плодов рожкового дерева, и подобно тому, как, услышав шум
приближающихся караванов, поднимает голову задремавший пастух,
безлюдные просторы, по которым он проходит, воскрешают перед ним все
эти грандиозные картины прошлого.
398
То призванный вновь, то изгнанный, то осыпанный почестями, он, от
голода терявший сознание на улицах, еще будет обедать за королевским
столом. Он станет послом, министром 24, он попытается своими руками
удержать погибающую монархию и среди обломков своих верований
доживет, наконец, до собственной славы, как будто его нет уже среди
живых.
Рожденный в пору заката одного общества и на заре другого, он
явился, чтобы стать между ними переходной ступенью и объединить в себе
и надежды, и воспоминания 25. Он бальзамировал умирающий католи-
цизм и приветствовал свободу. Человек старинных традиций и обветша-
лых иллюзий, он в политике был приверженцем конституционной мо-
нархии, а в литературе революционером 26. Религиозный и по склонности,
и по воспитанию, он первый, раньше всех других, раньше Байрона, огла-
сил мир диким воплем гордыни, выразив свое безмерное и страстное
отчаяние.
Как художник,— и в этом он сродни творцам XVIII века,— он,
подобно им, никогда не вмещался в узкие рамки поэтических правил, а то
и дело вырывался за их границы и, сам того не желая, начисто разрушал
их. Как человек он разделил все беды своих современников; он пережил их
неистовые тревоги, их суетные треволнения. Ему мало было считаться
великим, он жаждал прослыть великаном, и все же эта одержимость тще-
славием не смогла затмить истинное его величие. Он, разумеется, не
принадлежит к породе созерцателей, не удостаивающих своим вниманием
реальную жизнь, к мастерам с невозмутимым челом, для которых не
существует ни времени, ни родины, ни даже семьи. Его невозможно отде-
лить от страстей его века; они породили его, и он сам породил некоторые
из них. Будущее, быть может, предаст забвению его героическое упорство,
но благодаря живым эпизодам его книг увековечены будут и их на-
звания, а вместе с ними и политические идеи, ради защиты которых они
писались.
ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК
Египет
Что касается меня, то я, томимый врожденной склонностью к поиску
причинных связей, расхаживал взад и вперед по палубе, прикидывая
в уме, к какому слою общества отнести этих людей, и время от времени,
для подтверждения своего диагноза, исподтишка бросал взгляд на адреса,
написанные на сундуках, картонках и коробках, сваленных в кучу возле
трубы.
Ибо есть у меня такая неотвязная привычка, тотчас же создавать це-
лые повести о встретившихся людях. Безудержное любопытство невольно
подстрекает меня всякий раз задаваться вопросом, какую жизнь ведет тот
399
или другой случайно попавшийся на глаза прохожий. Хочется узнать, кем
он работает, в какой стране живет, как его имя, что занимает его сейчас,
о его позабытой любви, о нынешних мечтах, обо всем, вплоть до отделки
теплых фуфаек и выражения лица под действием слабительного. А уж
если это женщина (в особенности среднего возраста), зуд становится
поистине нестерпимым. Как хочется сразу же увидеть ее обнажен-
ной до самого сердца! Как стараешься узнать, откуда она явилась,
куда едет, почему оказалась здесь, а не где-либо в другом месте!
Рассматривая ее с ног до головы, представляешь себе, какие
у нее были приключения. Приписываешь ей те или иные чувства.
Воображаешь себе ее спальню, множество других вещей, да что там!
Даже стоптанные домашние туфли, куда она сует ноги, вставая
с постели.
Палестина
...У гроба господня встречаем нашего итальянского беглеца, его
заперли здесь по его же просьбе, и он проводит тут дни и ночи (впрочем,
это временно), дабы «вдохновиться поэзией сих мест». Ну и артист! На
мой взгляд, этот подлый мерзавец попросту надувает святых отцов, чтобы
подольше бесплатно кормиться в их монастыре.
Одно впечатление превзошло все остальные — это портрет Луи-
Филиппа, во весь рост, украсивший собой гроб господень. О глупость, ты,
стало быть, подобна солнцу! Ты властвуешь над миром в величии своем,
и свет твой сияет даже над гробницей Иисуса!
Малая Азия
...Подъем: находим древнюю дорогу, сопутствующую нам до Эфеса.
Спуск: слева поток в чащобе дубов, ясеней и т. п. Поток этот низвергается
небольшими водопадами: пейзаж рыцарских романов, в нем есть что-то
могучее и спокойное. Думаю о Гомере, в бормотании вод мне слышится
позабытый греческий стих.
...Пока плывем по Дарданеллам, все время думаю о Байроне; вот где
его поэзия, его Восток, турецкий Восток с кривой саблей; трудно ему было
вплавь пересечь пролив *.
Италия. Неаполь. Музей Борбонико. Картины
Жерар. «Три жизненных возраста», живопись, скучная до смерти; все
очень прилизано, очень старательно выписано. Красивая женская ножка
(голова Марии-Антуанетты или что-то вроде этого) появляется из-под
400
драпировки, очень хорошо очерчена голова ребенка, свободно покоящаяся
на ней. Молодой человек вполоборота несносен со своими кудрями. Какая
претензия! Какая поза! Какой холод! От живописи этой школы даже при
36 градусах дрожишь от холода! До чего же мало любили солнце во време-
на Империи!
Флоренция
Рафаэль. «Святой Иоанн в пустыне>> 2. Он сидит лицом к нам, обна-
женный, указывая на крест. (Третья манера.)
Рафаэль, быть может, достиг вершины своей мощи во второй манере,
там он полностью становится самим собой и, на мой взгляд, наиболее ярко
проявляет себя; во всяком случае, в станковой живописи это бесспорно
так.
Это полотно производит неприятное впечатление; мускулатура правой
руки весьма тщательно выписана; пятка правой ноги опирается о камень,
носок приподнят. Шкура леопарда накинута на левую руку, бок и правое
бедро. Чувствуется попытка оживить лицо, окрашенное в ярко-белый
и в то же время мертвенный тон; это весьма скучная французская школа,
художники времен Империи, должно быть, считали эту картину эталоном
живописи.
ПРИМЕЧАНИЯ
ПИСЬМА 1862-1880 гг.
426.—1 См. примеч. 4 к письму 321.
428	.— 1 Издатель М. Леви настаивал на том, чтобы «Саламбо» вышла
с иллюстрациями; это, по его мнению, обеспечило бы роману большую
популярность. Кроме того, до заключения договора он хотел хотя бы
частично ознакомиться с рукописью. Флобер отверг оба эти условия и
настоял на своем: 11 сентября 1862 г. Леви заключил с ним договор, со-
гласно которому писатель продавал свой роман за 10 тысяч франков
и обязывался за ту же цену продать Леви свой следующий роман, обяза-
тельно на современную тему (срок представления новой книги не оговари-
вался). В продажу «Саламбо» поступила 24 ноября 1862 г.
429	.— 1 Заканчивая «Саламбо», Флобер читал многотомную «Библи-
отеку волшебных сказок» (1785—1789) — собрание литературных сказок
и сказочных повестей XVII—XVIII вв. Летом 1862 г. он (совместно с Буйе
и III. д’Омуа) приступил к работе над пьесой «Замок сердец», намерева-
ясь обновить жанр феерии. Работа продолжалась до начала ноября
1863 г. Поставлена пьеса не была, несмотря на хлопоты Флобера; опубли-
кована в журнале «Ви модерн» (24 января — 8 мая 1880 г.).
430	.— 1 См. примеч. 1 к письму 428.
432	.— 1 Роман В. Гюго «Отверженные» выходил отдельными томами
с апреля по июнь 1862 г. в Бельгии; сам Гюго в 1855 — 1871 гг. жил в изгна-
нии, на английском острове Гернси.— 2 Филипписты — сторонники коро-
ля Луи-Филиппа. — 3 «Отверженные», ч. 5, кн. 2. Флобер намекает на
либерально-прогрессистские воззрения Э. Пеллетана.— 4 Папаша Ри-
чард — персонаж «Альманаха простака Ричарда» (1732—1758) Б. Франк-
лина, где в простеньких диалогах проповедовались буржуазные доброде-
тели (аккуратность, умеренность и т. д.); о Беранже см. примеч. 5 к пись-
му 45.
433	.— 1 Карнак — селение в Египте, где сохранились руины северной
части древних Фив.
434	.— 1 Речь идет о верстке «Саламбо».— 2 Имеется в виду знак над
последней буквой в имени героини (Salammbo).
435	.— 1 Во время печатания «Саламбо» Флобер тяжело болел, в
частности, фурункулезом.—2 Вероятно, имеется в виду популярная серия
402
романов, которую издавал Леви (в этом же дешевом издании впервые
увидела свет «Госпожа Бовари»).— 3 Книгу Токвиля Леви выпустил
в 1856 г.
437,— 1 Эта опечатка была устранена только во втором издании
«Саламбо» (начало января 1863 г.).
439	.— 1 Имеется в виду статья Л. Готье («Монд», 5 декабря 1862 г.),
где «Саламбо» называлась произведением удивительным, но скучным.
440,— 1 Флобер благодарит за первую из статей о «Саламбо» («Кон-
ститюсьонель», 5, 15 и 22 декабря 1862 г.), наиболее благожелательную
и начинавшуюся с признания Сент-Бева в том, что автор романа — его
друг.— 2 Намек на фразу из статьи Сент-Бева, касающуюся жестокости
автора романа, изображающего сцену людоедства (гл. XIV). — 3 Имеется
в виду статья Т. Делора в «Сьекль» от 8 декабря 1862 г.
441,— 1 В третьей статье о «Саламбо» Сент-Бев писал, что историче-
ский роман питается преданиями и легендами, переходящими из поколе-
ния в поколение, и потому в этом жанре уместно изображать средние века,
а не античность. По мнению Сент-Бева, жанр, пригодный для воссоздания
древности,— идеализирующий роман-поэма вроде «Мучеников» (да и те
удались Шатобриану лишь отчасти).— 2 Эльвира — поэтическое имя воз-
любленной Ламартина Жюли Шарль (сб. «Поэтические думы», 1820).
О Велледе см. примеч. 5 к письму 94.—3 «Саламбо», гл. II.—4 Мазь,
в состав которой входит собачье молоко, упоминается в главе VI «Салам-
бо».— 5 Сведения о Наемнической войне сохранились в первой книге
«Всеобщей истории» Полибия (гл. 65 —88).— 6 В о л ь т е р. Кандид,
гл. XI.— 7 «Саламбо», гл. IV.— 8 О книге Селдена см. примеч. 1 к пи-
сьму 341; Гоцо — остров в Средиземном море, где сохранился древний фи-
никийский храм; Тугга — древний город на территории Туниса, где Фло-
бер побывал во время путешествия в Северную Африку в апреле — мае
1858 г.—9 См. примеч. 4 к письму 218; см. примеч. 1 к письму 130.—
10 Флобер сравнивает события VI главы «Саламбо» (свиньи, обмазанные
нефтью, подожженные и пущенные в лагерь врага) с событиями ветхоза-
ветной Книги Судей (15, 4 — 5), где Самсон сходным образом с помощью
лисиц предал огню урожай филистимлян.— 11 «Саламбо», гл. X.—
12 «Фарсалия» — поэма Лукана (39 — 65); она и «Илиада» названы здесь
как поэмы, канонизированные европейским классицизмом.— 13 «Салам-
бо», начало гл. XII.— 14 Речь идет о книге К. Гендрайха «Карфаген, или
Карфагенская республика» (1664).— 15 Флобер перечисляет разные слу-
чаи расправ с политическими противниками: г-жа Ламбаль погибла
в сентябре 1792 г., во время массовых убийств аристократов; националь-
ные гвардейцы в июне 1848 г. расстреливали восставший пролетариат
Парижа; в США с 1861 по 1865 гг. шла Гражданская война между Севером
и Югом.— 16 Ср. примеч. 4 к письму 321.— 17 См. примеч. 1 к данному
письму.— 18 Ср. более развернутое обоснование этого тезиса в пись-
ме 915.— 19 Имеется в виду статья о «Саламбо» в «Опиньон насьональ» от
14 декабря 1862 г. — 20 Флобер имеет в виду набожных янсенистов, посе-
403
лившихся в 1638 г. в заброшенном аббатстве Пор-Рояль-де-Шан, дабы
посвятить себя ученым занятиям. Сент-Бев воссоздал их историю в книге
«Пор-Рояль» (т. 1—5. 1840—1859).— 21 «Исповедуюсь» (ла т.) — начало
католической покаянной молитвы.— 22 В ответном письме от 25 декабря
1862 г. Сент-Бев написал, что не жалеет о своих статьях, поскольку они
заставили Флобера высказаться, и обещал опубликовать его письмо, что
и сделал в 1865 г. (см.: «Новые беседы по понедельникам», т. IV; прило-
жение; в этом же томе были перепечатаны три статьи Сент-Бева). На
дружеских отношениях писателей их полемика не отразилась.
442	.— 1 См. примеч. 3 к письму 60.— 2 Второе издание «Саламбо»
вышло у М. Леви в начале января 1863 г., третье — в начале февраля того
же года.
443	.— 1 См. примеч. 20 к письму 441.
444	.— 1 См. примеч. 22 к письму 441.— 2 8 января 1863 г. в «Фигаро»
была опубликована статья Т. Сильвестра, где роман Флобера был назван
«собранием каннибальских ужасов».
445	.— 1 Открытое письмо Флобера — ответ на статью В. Френера
(«Ревю контампорен», 31 декабря 1862 г.), где «Саламбо» были предъ-
явлены упреки в исторической недостоверности. В настоящем издании
публикуется только финал письма; полностью оно было напечатано в газе-
те «Опиньон насьональ» 24 января 1863 г.
446	.— 1 Статья Ж. Санд о «Саламбо» была напечатана 27 января
1863 г. в газете «Пресс» (затем вошла в сборник «Вопросы искусства
и литературы», 1878). Настоящее письмо — первое из известных писем
Флобера к Ж. Санд; переписка их, а также (начиная с 1866 г.) личное
общение продлилось до самой смерти Санд. Неодобрительное отношение
Флобера к творчеству Санд (см. примеч. 1 к письму 297) сменилось
восторженным, хотя он так и не смог согласиться с некоторыми чертами
мировоззрения романистки — прежде всего, с оптимистическим и сочув-
ственным (или, по Флоберу, «чувствительным») отношением к миру
и людям. Сам он смотрел на мир и «толпу» (олицетворенную в буржуа)
более жестко. Переписка Флобера и Санд была впервые опубликована
(частично) в журнале «Нувель ревю» в 1883 г., затем более полно —
в отдельном издании 1884 г. с предисловием Г. де Мопассана. *
447	.—1 Флобер читал книги Тургенева во французских перейЪдах.
Здесь имеется в виду сборник «Сцены из русской жизни» (1858), куда
вошли повести «Два приятеля», «Яков Пасынков», «Муму», «Фауст»,
«Бретер» и «Три портрета», и сборник «Дмитрий Рудин. Дневник лишне-
го человека. Три встречи» (1862).— 2 Тургенев и Флобер познакомились
23 февраля 1863 г. на «литературном обеде» у ресторатора Маньи. Отно-
шения их вскоре перешли в прочную дружбу.
448	.— 1 Имеется в виду «Воспитание чувств».— 2 «История двух
мокриц. Два чиновника» — первоначальное название романа «Бувар
и Пекюше» (см. о нем примеч. 2 к письму 621).— 3 О книгах Тургенева
см. примеч. 1 к письму 447. «Крупицы истории» (1863) О. Вакери —
404
хроника жизни на английском острове Джерси, где в 1852 — 1855 гг. жил
в изгнании В. Гюго.
450	.— 1 Имеется в виду сборник «Новые сцены из русской жизни.
Елена. Первая любовь» (март 1863). Под названием «Елена» печатался
роман «Накануне». — 2 М о н т е н ь. Опыты, II, I.— 3 На с. 51 находился
конец гл. VI «Накануне»: «быстро и неслышно, как подснежные воды,
протекала молодость Елены в бездействии внешнем, во внутренней борьбе
и тревоге» (Т у р г е н е в. Соч., VIII, 34).
451	.— 1 Ср. письмо 357 и примеч. 6 к письму 159.
452	.— 1 Имеются в виду «Воспитание чувств» и «Бувар и Пекюше».
453,— 1 Флобер отвечает на письмо Тургенева от 18 апреля 1863 г.,
где тот обещал вскоре прислать французский перевод «Отцов и детей».
454	.— 1 Речь идет о романах из трилогии Фейдо «Дебют в опере.
Господин де Сен-Бертран. Муж танцовщицы» (1863).
455	.— 1 Речь идет о французском переводе четырех частей «Было-
го и дум» Герцена (1861 — 1862) и романе Э. Абу «Мадлон» (1863).
О книге Фейдо см. примеч. 1 к письму 454.
456	.— 1 Имеется в виду «Регентство» — XV том «Истории Фран-
ции» Мишле (октябрь 1863).
457	.— 1 Речь идет о «Замке сердец» (см. примеч. 1 к письму 429).
Предисловие к нему написано не было.— 2 Имеется в виду «Жизнь Иису-
са» — первый том «Истории происхождения христианства» (т. 1 — 8,
1863 — 1883) Э. Ренана.—3 Книга Штрауса (1835 — 1836), как и труд
Ренана, была посвящена исторической критике Священного писания.—
1 «Мадемуазель Ла Кентини» (1863) — повесть Ж. Санд, проповедующая
женскую эмансипацию и антиклерикальные идеи.
459	.— 1 Имеется в виду приключенческий роман Т. Готье «Капитан
Фракасс» («Ревю насьональ э этранжер», декабрь 1861 г.— июнь 1863 г.,
отд. изд. — ноябрь 1863 г.).
460	.—1 Имеется в виду исследование Пуше «Новые опыты, связанные
с самозарождением и витальным сопротивлением» (1864).— 2 Противни-
ком Пуше выступал Л. Пастер, опытным путем опровергший его теорию.
461	.— 1 Имеется в виду «Воспитание чувств».
462	.— 1 Речь идет о романе Гонкуров «Рене Мопрен» (1864).
. 46^.— 1 Об отношении Флобера к Беранже см. примеч. 5 к письму 45.
Поводом для письма явилась статья А. Боске о книге А. Арну «Беранже,
его друзья, враги и критики» (т. 1—2, 1864) в «Журналь де Руан» от
1 августа 1864 г., где Боске ставила некоторые строки Беранже выше
Паскаля, Шатобриана и Боссюэ.— 2 См.: Сен т-Б е в. Новые беседы по
понедельникам (т. 1, 1863, рецензия на «Переписку» Беранже).— 3 Фло-
бер видел в Тьере историка, потакающего буржуазной толпе, и неизменно
иронически именовал его в письмах «нашим великим национальным
историком». См. также письмо 528. Позолоченная посредственность —
перефразировка выражения Горация «золотая середина» (Оды, II, 10,
9).— 4 Источник не обнаружен.— 5 См. примеч. 7 к письму 200.
405
466	.— 1 Возможно, имеется в виду перевод повести «Призраки»
(«Ревю де дё монд», 15 июня I860 г.).— 2 В не вошедшей в наст. изд. части
письма Флобер извещал Шарля-Эдмона, что передаст госпоже Ренье его
замечания о ее новом произведении, но признавался, что посоветовал бы
писательнице не соглашаться с ними, сколь бы верпы они ни были,—
просто из принципа.— 3 См. примеч. 1 к письму 306 и примеч. 1 к письму
319.
468	.— 1 Имеется в виду «История английской литературы» (т. 1 — 3,
1863; т. 4, 1864). Флоберу была близка установка Тэна на изучение и изло-
жение фактов, его стремление избежать субъективных интерпретаций,
однако романтическая выучка заставила Флобера увидеть во взглядах
Тэна, изложенных в предисловии к 1-му тому, опасность нивелирования
индивидуальных различий (по Тэну, в каждом произведении нужно
угадывать создавшего его человека, человек же этот есть продукт разно-
образных влияний, к которым относятся национальная принадлежность,
природная и социальная среда обитания и историческая эпоха, в которую
он живет).— 2 Нормативные поэтики классицизма исходили из того,
что наличие «данного от бога» таланта так же необходимо для соз-
дания совершенного произведения, как и следование правилам. О Ла-
гарпе сравнительно с Тэном см. также письмо 551 и примеч. 2
к нему.
469	.— 1 Речь идет о книге Мишле (октябрь 1864).— 2 Мишле назвал
Александра Македонского нордическим варваром, не имеющим ничего
общего с греческим героем — Одиссеем или Фемистоклом.— 3 С.-У. Силь-
вестр де Саси полагал, что наиболее «красноречивая» версия тех или иных
событий римской истории должна становиться канонической и принимать-
ся всеми на веру.— 4 Флобер понимает здесь классическое искусство как
традиционное, ориентирующееся на подражание образцам, а роман-
тизм — как искусство, не признающее канонов и правил (см. об отноше-
нии Флобера к романтизму примеч. 3 к письму 915). У Флобера были
основания называть Мишле романтиком и потому, что этот историк отда-
вал явное предпочтение эпохам, за которыми закрепилась репутация
романтических, прежде всего средневековью.
471	.— 1 Речь идет о романе «Жермини Ласерте» (1865).— 2 См. при-
меч. 1 к письму 317.
472	.— 1 Флобер работал над образом господина Арну из «Воспитания
чувств».
473	.— 1 Эта записка — единственное письменное свидетельство об-
щения Тургенева с Флобером в 1864—1868 гг. Постоянная переписка
завязалась между ними с середины 1868 г.
476	.— 1 «Вдова» («Ревю контампорен», 1 апреля — 15 мая 1863 г.,
отд. изд. под пазв. «Донасьен» — август 1865 г.) — роман Р. де Марику-
ра.— 2 По-видимому, имеется в виду герой одноименного романа Ж. Санд
(см. примеч. 1 к письму 19).— 3 «Две дороги» (март 1867) — роман Р. де
Марикура, который Флобер читал в рукописи.
406
478	.— 1 Имеется в виду премьера пьесы «Анриетта Марешаль» (со-
стоялась 5 декабря 1865 г. в «Комеди Франсез»).
479	.— 1 Сборник Тэна «Новые критические и исторические очерки»
вышел в октябре 1865 г. — 2 Речь идет о статье, посвященной книге
Ж. Рейно «Земля и небо» (см. примеч. 2 к письму 339).— 3 В статье о буд-
дизме (впервые — «Журналь де деба», 3 — 6 марта 1864 г.) дано целостное
описание теории и практики буддизма и сравнение его с другими религия-
ми мира, в частности, с христианством. Флобер, с середины 40-х годов до
самой смерти интересовавшийся восточной культурой, не мог не обратить
на эту статью особого внимания.— 4 Статья о Бальзаке впервые была
напечатана в «Журналь де деба» в феврале — марте 1858 г. — 5 Р а с и н.
Александр Великий (1665), д. V, явл. I. — 6 Имеется в виду статья, посвя-
щенная Марку Аврелию (впервые — «Журналь де деба», 25 марта
1856 г.).
480	.— 1 Глагол gouterв значении «упиваться», «ценить» см. у Монте-
ня в «Опытах» (I, XXV; II, XII и др.).— 2 О флоберовском понимании
аристократизма см. примеч. 1 к письму 227 и примеч. 5 к письму 581;
о трактовке понятия «народ» (в значении «толпа», «буржуа») см. письмо
513.
481	.— 1 В «Воспитании чувств» Арну, бросив торговлю картинами,
занялся изготовлением фарфора.
482	.— 1 Комедия Понсара («Комеди Франсез», 18 января 1866 г.)
имела бурный успех, и автора ее даже называли равным Корнелю. Ср. в
«Лексиконе прописных истин»: «Понсар — единственный поэт, обла-
давший здравым смыслом».
483	.— 1 Неокатолическое движение, представленное во Франции
такими идеологами, как Ламенне, Монталамбер и др., интересовало Фло-
бера, поскольку он считал его одним из источников современного социа-
лизма (некоторые течения французского утопического социализма 30 —
40-х годов в самом деле были связаны с мечтой о новой религии, обновлен-
ном христианстве). — 2 Имеется в виду переворот Луи Бонапарта
2 декабря 1851 г.
484	.— 1 «Дело К лемансо. Воспоминания осужденного» (июнь
1866 г.) — роман А. Дюма-сына, посвященный обсуждению права мужа
покарать изменившую ему жену.
486	.— 1 «Последняя любовь» — роман Ж. Санд («Ревю де дё монд»,
1 — 15 июля, 1 — 15 августа 1866 г., отд. изд.— март 1867 г.).
488	.— 1 В письме от 28 сентября 1866 г. Санд спрашивала Флобе-
ра: «Не кажется ли вам порою, что вы только начинаете жить, не зная
даже, что это такое?..» (Флобер —Санд, 79).—2 См. примеч. 2 к
письму 106.
490	.— 1 Ж. Санд была в Круассе с 3 по 10 ноября 1866 г.
491	.— 1 Эти воспоминания интересовали Флобера в связи с работой
над «Воспитанием чувств». — 2 В письме от 16 ноября 1866 г. Санд
рассказывала Флоберу о своем знакомом «инженерике» Ф. Лоре — юноше,
407
который, несмотря на свой успех у парижских дам, хранит верность неве-
сте (см. также письмо 496).
493	.— 1 Имеется в виду «Путешествие по Италии» (т. 1 — 2, 1866).—
2 О второй из этих картин Рафаэля см. наст. изд., т. 2, с. 401. О роли среды
в концепции Тэна см. примеч. 1 к письму 468.— 3 Флобер имеет в виду
академическую школу живописи.— 4 Имеется в виду колоссальная брон-
зовая статуя св. Карло Борромео, установленная в 1697 г. на холме близ
города Арона, на берегу озера Лаго-Маджоре.
494	.'”’—1 Тэн писал Флоберу о том, что многие читатели, в том числе
профессиональные литераторы, жалуются на сложность и непонятность
его книг (см.: А. А 1 b а 1 a t. Gustave Flaubert et ses amis. P., 1927,
p. 251). —2 См. наст, изд., т. 2. с. 386—399. —3 Вопросы Тэна были связа-
ны с его работой над трудом «Об уме и познании» (1870), посвященным
связи физиологии и психологии в разных сферах человеческой деятельно-
сти, и, в частности, в искусстве. Тэн несколько раз ссылается в книге на
сведения, полученные от Флобера.— 4 Тэн спрашивал, случается ли Фло-
беру смешивать плоды своего воображения с объектами реального мира.—
5 Тэн спрашивал, бывает ли, что персонаж, о котором писатель долго
и напряженно думает, начинает преследовать его неотвязно, как галлюци-
нация.— 6 Тэн спрашивал, каким образом функционирует память Флобе-
ра: вспоминает ли он определенные аспекты увиденного предмета или
видит его целостно, со всеми деталями вплоть до мельчайших.— 7 Тэн
спрашивал, существует ли качественная разница между продуктами
художественного воображения и видениями, посещающими человека
в состоянии дремоты, или же вся разница в том, что последние неупорядо-
ченны и не зависят от воли человека.
495	.— 1 Тэн интересовался различием между продуктами художе-
ственного воображения и болезненными галлюцинациями. — 2 Ученый
и книгопродавец Николаи после сильного кровопускания долгое время
жил в окружении галлюцинаций — людей, которые не покидали его
ни днем, ни ночью, жили своей самостоятельной жизнью, вели бесе-
ды друг с другом и с Николаи (см.: Тэн. Об уме и познании, кн. 2.
гл. I, § IV).
496	.— 1 Флобер отвечает на письмо от 30 ноября 1866 г., где Санд
утверждала, что для настоящих художников воздержание естественно,
поскольку они не могут и не хотят растрачивать сокровища своей души*
«Я не верю, чтобы Дон Жуаны могли быть одновременно и Байронами.
Дон Жуан не создавал поэм, а Байрон, говорят, был не силен в любви»
(Ф л о б е р — С а н д, 104).— 2 В том же письме Санд писала, что не счи-
тает себя достойной изображать художника, поскольку в ней слишком мно-
го «человеческого», слишком много привязанности к обыденной жизни;
она предлагала взяться за эту тему Флоберу, который, возможно, лишен
этого недостатка.
497	.— 1 Флобер отвечает на письмо от 7 декабря 1866 г. Санд неверно
поняла мысль Флобера, который спорил с романтическим индивидуа-
408
лизмом, но не утверждал, что писателю должно быть безразлично, как
и о чем он пишет.— 2 Роман Дюкана «Растраченные силы» печатался
в «Ревю насьональ э этранжер» (1 сентября — 1 декабря 1866 г., отд.
изд. — март 1867 г.).
499	.— 1 Роман Ж. Санд «Консуэло» печатался в «Ревю эндепандант»
в феврале 1842 — марте 1843 г.— 2 «Консуэло», гл. XII.— 3 В письме от
15 января 1867 г. Ж. Санд удивилась восторгу Флобера, добавив, что не
помнит ни слова из «Консуэло».
500	.— 1 См. примеч. 1 к письму 367.
501	.— 1 В описанном виде сцена в текст «Воспитания чувств» не
вошла. — 2 Герцог де Прален, находясь под следствием по делу об убийстве
жены, покончил с собой 23 августа 1847 г. Ж.-Б. Тест в июле того же года
был осужден за взятки, которые брал в 1842 г., занимая пост министра
общественных работ.
503	.— 1 15 января 1867 г. Санд писала Флоберу: «Почему я люблю тебя
сильнее, чем почти всех остальных, включая старых, испытанных дру-
зей?» (Флобер — Санд. 119).— 2В том же письме Санд говорила, что
в старости нужно любить «людей и вещи за то, что они значат сами по себе
и для вашей души, а не за то, что они привносят в вашу судьбу» (Ф л о-
б е р — С а н д, 119). — 3 Очевидно, Флобер вспоминает какой-то свой раз-
говор с Санд о романе В. Скотта (1828).
505	.— 1 Флобер жил в это время на проценты с капитала, который
оставил ему отец. — 2 В письме от 27 января 1867 г. Санд прислала Флобе-
ру страницу из письма к ней Барбеса с хвалебной оценкой «Госпожи
Бовари».
506	.— 1 См. примеч. 3 к письму 476.
507	.— 1 Имеется в виду постановка пьесы «Идеи госпожи д' Обрей»
16 марта 1867 г.— 2 Ресторан Бонвале находился на бульваре Тампль
напротив парижской квартиры Флобера.
508	.— 1 См. примеч. 1 к письму 507.
509	.— 1 По-видимому, Крепе предложил Флоберу опубликовать его
новый роман в журнале, где он сотрудничал («Ревю модерн» или «Ревю
насьональ э этранжер»).— 2 См. примеч. 1 к письму 363.
5'1	0.— 1 «Дуэль в гостиной» — роман г-жи де Ренье; несмотря на
ходатайства Флобера, издан не был.
511	.— 1 Имеется в виду речь Сент-Бева на заседании сената 29 марта
1867 г., посвященная защите Э. Ренана от нападок духовенства (опубл,
с сокращениями в газете «Монитёр» 30 марта 1867 г.).
514	.— ’А. Боске добивалась положительных рецензий на свой «Роман
о работницах» («Опиньон насьональ», 1 февраля — 27 апреля 1866 г., отд.
изд.— ноябрь 1867 г.).
515	.— 1 Во дворце Тюильри в ночь с 10 на 11 июня 1867 г. был устроен
бал по случаю открытия Парижской всемирной выставки 1867 г.— 2 Воз-
можно, Флобер имеет в виду замысел своего ненаписанного романа «При
Наполеоне III» (разные сюжетные варианты его носили названия «Па-
409
рижская супружеская чета», «Честолюбец», «Господин префект» — см.:
Д ю р р и, 245-367, 376-391).
516	.— 1 Двухтомный «Путеводитель по Парижу» был издан летом
1867 г. в связи со Всемирной выставкой; в предисловии к нему Гюго нари-
совал картину идеального будущего, когда Париж станет столицей
Европы.
517	.— 1 Речь идет о книге «Заметки о Париже. Жизнь и мнения
господина Фредерика-Тома Грендоржа» (май 1867).— 2 Имеется в виду
глава XV, где Тэн устами одного из персонажей дает пародийный портрет
Флобера, автора «самого глубокого и самого полезного из всех современных
нравственных сочинений романа»: «Это настоящий монах-бенедиктинец,
побывавший в Святой Земле, где в него стреляли неверные. Он живет
отшельником в глуши под Руаном и день и ночь трудится без устали. Он
блестяще образован и выпустил научный труд о Карфагене... Сын хи-
рурга, он не раз делал вскрытия и шел к познанию морального облика
человека через познание его физического строения». — 3 Имеется в виду
«Идеал в искусстве» (июль 1867 г.) — издание одного из циклов лекций,
прочитанных Тэном в Школе изящных искусств.— 4 См. примеч. 1 к пись-
му 468.
518	.— 1 Имеется в виду выступление Сент-Бева в сенате 25 июня
1867 г., где он полемизировал с клерикалами, требовавшими изъятия из
публичных библиотек книг Вольтера, Руссо, Мишле, Ренана, Ж. Санд
(см. также примеч. 1 к письму 511).
523	.— 1 «Жаклина де Вардон» («Тан», 31 июля — 17 августа
1867 г.) — роман А. Боске.
524	.— 1 Собирая материал для «Воспитания чувств» (ср. письмо
491), Флобер просил Ж. Санд, близко знакомую с Барбесом, узнать у зна-
менитого революционера подробности жестокого обращения с ним в тюрь-
ме Мон-Сен-Мишель. Санд переслала письмо Флобера Барбесу, и тот
2 октября 1867 г. ответил непосредственно Флоберу.— 2 Об отношении
Флобера к политической позиции Барбеса см. письмо 525.
525	.— 1 См. примеч. 6 к письму 22.
526	.— 1 В письме от 27 октября 1867 г. Санд сообщала Флоберу, что
в своем новом романе «Мадемуазель Меркем» (1868) воспользовалась при
описании нормандской природы словами из «Саламбо», «одной из пре-
краснейших книг на свете» (Флобер — Санд, 159).
527	.— 1 См. примеч. 1 к письму 514. —2 См. примеч. 1 к письму 523.—
3 «Манетта Саломон» (1867) — роман Гонкуров, герой которого — ху-
дожник.
528	.— 1 Источник цитаты не обнаружен. Негодование Флобера связа-
но с так называемой «римской экспедицией»: 30 октября 1867 г. француз-
ские войска вошли в Рим, чтобы помочь папе в борьбе с гарибальдийцами
и 3 ноября разбили их в сражении при Ментане. Эти события произвели
очень неблагоприятное впечатление на французских республиканцев;
напротив, околоправительственные круги, считавшие объединение Ита-
410
лии опасным для Франции, были довольны. Эту последнюю позицию
отстаивал в своих выступлениях в Законодательном корпусе Тьер.—
2 Вероятно, Флобер имеет в виду поведение Тьера сразу после революции
1848 г., когда он, не будучи до того бонапартистом, поддержал принца Луи
Бонапарта и способствовал его избранию 10 декабря 1848 г. на пост прези-
дента II республики.— 3 См. разговоры о книге Тьера «О праве собствен-
ности» (1848) в «Воспитании чувств», ч. III, гл. III.
529	.— 1 Для понимания сложного отношения Флобера к Руссо не-
обходимо учесть, что писатель здесь обращает внимание в первую очередь
не на само творчество Руссо, далекое от догматической католической
религиозности, по на те социальные последствия, которые, по его мнению,
имели руссоистские идеи и, прежде всего, руссоистский культ чувстви-
тельности. Флобер, явно сгущая краски, возлагал на Руссо ответствен-
ность за возникновение во Франции в середине XIX в. неокатолицизма
и христианского социализма.— 2 См. примеч. 1 к письму 514.
531	.— 1 «Тереза Ракен» («Артист», август — октябрь 1867 г., отд.
изд.— 1867) — роман Э. Золя. Критика встретила его недоброжелательно:
рецензенты «Фигаро», «Пэи» и других газет ругали автора за смакова-
ние безобразного, за жуткий, отталкивающий «реализм».
532	.— } Мамелюки — гвардейцы египетских султанов, с XIII до нача-
ла XIX в. правившие Египтом; часть из них, последовавшая за Наполео-
ном I во Францию, образовала роту императорской гвардии. Здесь, по-
видимому, Флобер в шутку называет мамелюком своего слугу. —2 Флобер
работал над описанием болезни сына госпожи Арну («Воспитание
чувств», ч. И, гл. VI).
533,— 1 Флобер имеет в виду обличительный характер сборника
В. Гюго «Возмездие» (1853), направленного против Наполеона III.
См. также письмо 274. —2 Имеется в виду либо книга Бюхнера «Наука
и природа» (фр. перевод — 1866 г.), либо его труд «Сила и материя»
(фр. перевод — 1863 г.).— 3 Полное собрание сочинений Платона в пере-
воде Кузена вышло в 1825—1840 гг. (т. 1 — 14).— 4 «Дым» во французском
переводе публиковался в журнале «Корреспондан» с 25 июля по 25 ноября
1867 г., отд. изд.— 1868 г.
534	.— 1 Речь идет о выступлении Сент-Бева в сенате 19 мая 1868 г. в
защиту преподавателей высших учебных заведений, в особенности меди-
цинского факультета, от обвинений в материализме.
535	.— 1 Речь идет о книге «Соперничество наций в искусстве»
(1868).— 2Прерафаэлиты — группа английских художников и писателей
второй половины XIX в., которые противопоставили буржуазной культуре
«наивное» искусство средних веков и Возрождения (до Рафаэля). Шено
отмечает такие черты их теории и художественной практики, как актив-
ный морализм, уважение к искусству, граничащее с религиозным покло-
нением, стремление воссоздать исторические предания с максимальной
точностью (донося «дух» через «букву»).—3 Ср. письмо 140 и примеч.
6 к нему.
411
537	.— 1 Источник цитаты не обнаружен. Буало относился к Акаде-
мии неизменно прохладно. См., например, письмо к Броссету от 2 июня
1700 г.: «...эти люди [академики] выступают против Гомера и Вергилия,
а главное, против здравого смысла, поскольку он также является древним,
и даже более древним, чем Гомер и Вергилий» (N. Boileau-Des-
preatix. Oeuvres completes. P., 1860, p. 377).
538	.— 1 См. письмо 537.
539	.—1 См.: «Воспитание чувств», ч. HI, гл. I. Подробности о жизни
ткачей в текст практически не вошли.
540	.— 1 См.: «Воспитание чувств», ч. III, гл. I.
542	.— 1 См.: «Воспитание чувств», ч. III, гл. I.
543	.— 1 Речь идет о 40-томном собрании документов «Парламент-
ская история Французской революции» (1833—1838) Ф. Бюше и П. Ру-
Лаверня.— 2 См. примеч. 3 к письму 364.— 3 См. примеч. 5 к письму 581.
544	.— 1 Имеется в виду издание очередного курса лекций Тэна
в Школе изящных искусств — «Философия искусства в Нидерландах»
(1868).— 2 См. примеч. 1 к письму 468.
545	.— 1 Тургенев приехал в Круассе 21 ноября 1868 г. и прослушал
последние главы «Воспитания чувств».
547	.— 1 Ср. воспоминание Золя: «Однажды за завтраком у Шарпан-
тье зашел разговор об именах, и я сказал, что нашел для одного из персона-
жей моего романа «Его превосходительство Эжен Ругон» замечательное
имя — Бувар. Я заметил, что Флобер изменился в лице. Когда мы встали
из-за стола, он увлек меня в глубину сада и там с огромным волнением
попросил уступить ему это имя. Смеясь, я, разумеется, согласился.
Но он оставался серьезным, был тронут и все повторял, что отка-
зался бы от книги, если бы я сохранил это имя для себя. Для Флобера все
произведение сосредоточилось в этих двух именах: без них он уже не мыс-
лил себе романа» (Золя, 25, 505).
548,— 1 21 декабря Санд писала Флоберу: «Подозреваю, бешеный
трубадур, что единственная вещь на свете, которая тебя интересует,— это
твое ремесло. Что бы ты ни говорил, можно сказать, что искусство — твоя
единственная страсть и что жизнь затворника доставляет тебе наслажде-
ние...» (Ф л о б ер — С а н д, 206).
549	.— 1 См.: «Воспитание чувств», ч. III, гл. IV (диалог не вошЬл
в окончательный текст романа).
550,— 1 Ж. Санд просила Флобера переслать Гонкурам свое письмо
к ним, поскольку не знала их адреса.
551	.— 1 Ж. Санд писала 17 января 1869 г. о Сент-Беве: «Он окажется
последним критиком. Другие либо художники, либо кретины. Критик
в чистом виде исчезнет. Да, может быть, он больше и не нужен» (Ф л о-
бер—Санд, 213).— 2 Лагарп оценивал литературные произведения с
точки зрения их соответствия абстрактным канонам совершенства, кото-
рые по отношению к конкретным произведениям выступают как набор
правил (своего рода грамматика); кроме того, классицистическая критика
412
обращала большое внимание и на следование собственно грамматиче-
ским правилам. О подходе к литературе Сент-Бева и Тэна см. письмо 605
п примеч. 1 к письму 468.
552	.— 1 Флобер работал над IV и V главой III части «Воспитания
чувств» (похороны Дамбреза и разорение Арну).— 2 25 января 1869 г.
Тургенев писал Флоберу, что работает над «чем-то вроде литературных
воспоминаний», то есть над «Литературными и житейскими воспомина-
ниями» (опубл, впервые в периодической печати 1869 г., затем — как
предисловие к 4-му изданию «Сочинений» Тургенева 1860—1871 гг.).—
3 См. примеч. 2 к письму 551.
553	.— 1 См.: «Воспитание чувств», ч. III, гл. IV.— 2 Жюль де
Гонкур ответил Флоберу 16 марта 1869 г., что специальных теорий детско-
го портрета они с братом не знают, и перечислил европейских художни-
ков, которым наиболее удались изображения детей. Многие из этих имен
Флобер включил в реплики Пеллерена.
554,— 1 Существовало еще несколько вариантов названия, в том
числе «Увядшие плоды» и «Неудачники».
555	.— 1 «Апостол Павел» (июнь 1869) — третья часть «Истории
происхождения христианства» Ренана.
556	.— 1 Флобер имеет в виду усиление религиозно-морализаторских
тенденций в творчестве А. Дюма-сына, который, например, в предисловии
к пьесе «Побочный сын» (1858), написанном в 1868 г., называл всякую
литературу, которая не приносит пользу, совершенствуя человеческую
нравственность, «рахитичной и нездоровой».
557	.— 1 Флобер закончил «Воспитание чувств» 16 мая 1869 г.—
2 Имеется в виду «Искушение святого Антония».
558	.— 1 Речь идет о книге «Алжирские повести» (1869), куда вошли
повести «Всадник Али», «Дочь капитана», «Сын Адама и дочери Евы».
559	.— 1 22 июля 1869 г. скончался Л. Буйе.— 2 См. «Письмо Руанско-
му муниципалитету» (наст, изд., т. 2, с. 317 — 324, и примеч. к нему).—
3 Сборник стихов «Последние песни», подготовленный Флобером, вышел
у М. Леви в конце января 1872 г.— 4 «Мадемуазель Айссе» — последняя
пьеса Буйе; героиня ее — черкешенка, жившая в начале XVIII в. при
французском дворе. Постановка была отложена из-за франко-прусской
войны, премьера в театре «Одеон» состоялась 6 января 1872 г.
560	.— 1 Речь идет о похоронах Л. Буйе.
561.— 1 Речь идет о верстке «Воспитания чувств». В обоих случаях
пожелания Флобера были учтены.
562,— 1 В печатном тексте сохранился флоберовский вариант.—
2 В печатном тексте слова «дорогой сын» отсутствуют.
563,— 1 «Медуза» — французское судно, потерпевшее кораблекру-
шение 17 июня 1816 г. в 40 лье от берегов Африки. Из 149 человек, две-
надцать дней боровшихся за жизнь на плоту, в живых осталось пятна-
дцать. Эти события запечатлены на знаменитом полотне Т. Жерико «Плот
«Медузы» (1819).
413
564,— 1 Фразу эту можно толковать двояко. Во-первых, в том смысле,
что «Воспитание чувств» было ответом на пожелание, чтобы Флобер
взялся за современную тематику, высказанное Сент-Бевом в 1862 г. в
статье о «Саламбо». Во-вторых, в том смысле, что «Воспитание чувств»
является «парафразой» романа Сент-Бева «Сладострастие» (1834): оба
романа сближает и тема несчастной платонической любви юноши и за-
мужней женщины, и тема слабых, бездеятельных, «несостоявшихся»
людей (см.: Р е и з о в, 398 — 400; A. Vial. De «Volupte» а Г «Education
sentimentale».— Revue d’histoire litteraire de la France, 1957, № 1, p. 45 —
65).
566	.— 1 Флобер упоминает статьи Ж. Барбе д’Оревильи в «Консти-
тюсьонель» 29 ноября, Ф. Сарсе в «Голуа» 3 декабря, А. де Сезена в «Фи-
гаро» 20 ноября, Л. Дюранти в «Пари-журналь» 20 ноября 1869 г.—
2 Флобер упоминает статьи Э. Золя в «Трибюн» 28 ноября, П. де Леони
в «Пэи» 26 ноября и Ж. Леваллуа в «Опиньон насьональ» 22 ноября
1869 г.— 3 Сохранился перечень лиц (около ста), которым Флобер послал
«Воспитание чувств». Пометы «молчит» или «отказался писать» стоят
здесь возле имен Поля де Сен-Виктора, Вакери и др. Тэн прислал в ответ
любезное письмо; Ренан похвалил роман устно.— 4 Имеется в виду кри-
зисная обстановка во Франции накануне франко-прусской войны; в этой
атмосфере внимание публики было обращено в первую очередь на полити-
ческие, а не на литературные новости.—5 См. «Воспитание чувств»,
ч. Ill, гл. I (расстрел пленного подростка в подвале Тюильри).—
6 Р. Феликс, в ту пору директор театра «Порт-Сен-Мартен», обещал поста-
вить феерию «Замок сердец», но план этот не осуществился. — 7 См. «Вос-
питание чувств», ч. III, гл. VII (финал романа).
567	.— 1 Имеется в виду статья в «Голуа» 4 декабря 1869 г.—
2 В рецензии на «Воспитание чувств» (см. примеч. 1 к письму 566) Барбе
д’Оревильи назвал Флобера силачом в духе «Купальщиц» Курбе, которые
пачкают ручей, где купаются.
568	.— 1 Статья Ж. Санд о «Воспитании чувств» появилась в газете
Жирардена «Либерте» 22 декабря 1869 г.— 2 В рецензии А. Депре («Жи-
ронд», 27 ноября 1869 г.) обилие описаний в «Воспитании чувств» было
названо смешной наивностью, достойной Жозефа Прюдома.
570	.— 1 Роман Л. Пиллора «Медный век» не был опубликован.—
2 Имеется в виду «Замок сердец» (см. примеч. 1 к письму 429).
571,— 1 30 января 1870 г. Тургенев сообщил Флоберу о статье
А. С. Суворина (подпись А. С — н) «Французское общество в новом рома-
не Гюстава Флобера» («Вестник Европы», 1870, № 1 и 2), ошибочно назвав
журнал «Русским вестником». О недоброжелательных отзывах на «Вос-
питание чувств» см. письма 566 и 567.— 2 20 февраля 1870 г. Тургенев
ответил, что имел в виду статью Юлиана Шмидта, которая должна по-
явиться в журнале «Прюссише ярбюхер» (в печати неизвестна). — 3 Фло-
бер ошибочно приписывает Горацию изречение Теренциана Мавра, пре-
вратившееся в «прописную истину» из числа тех, которыми мыслят
414
буржуа вроде Жозефа Прюдома.— 4 Имеется в виду постановка «Мадему-
азель Айссе» (см. примеч. 4 к письму 559).— 5 Тургенев был в Париже
12—19 января 1870 г. — 6 Флобер был особенно огорчен «провалом»
«Воспитания чувств», поскольку видел в нем, в отлйчие от «Госпожи
Бовари», которую считал пройденным этапом, одно из лучших своих
произведений.
572	.— 1 Письмо Санд от 19 марта 1870 г., адресованное Флоберу, но
предназначенное императрице Евгении, было связано с публикацией
в «Ревю де дё монд» (1 февраля — 15 марта 1880 г.) ее романа «Мальгре-
ту». Императрица «узнала» себя в одной из героинь романа, авантюристке
мадемуазель д’ Ортоза, и через свою приближенную г-жу Корню пожелала
выяснить степень обоснованности этих подозрений. Санд отвергла их:
«Я не пишу сатир,— отвечала она.— Я не знаю, что это такое. Не пишу
я и портретов (...) я выдумываю. Публике, которая не знает, что такое
воображение, угодно видеть повсюду прототипы. Публика ошибается
и принижает искусство» (Флобер — Санд, 284).— 2 См. письмо 338.
Флобер чуть сгущает краски: об измене в письме речи не было.
573	.— 1 См. письмо 572 и примеч. 1 к нему. Известная дама —
императрица Евгения.— 2 «Другой» — пьеса Ж. Санд (премьера в «Одео-
не» 25 февраля 1870 г.).
574	.— 1 Речь идет о книге «Об уме и познании» (т. 1—2, апрель
1870); см. письма 494 и 495.
575	.— 1 Тургенев прибыл в Петербург из Берлина 2 июня 1870 г.—
2 См. наст, изд., т. 2, с. 300 — 317.— 3 См. примеч. 4 к письму 559.
576	.— 1 Имеется в виду Л. Буйе.
578	.— 1 Барбес скончался в Гааге 26 июня 1870 г.; 27 июня 1870 г. Санд
писала Флоберу, что Барбес был ее «святыней, одним из тех, кто примиря-
ет с человечеством» (Флобер — Санд, 299).— 2 Источник не обнару-
жен.— 3 Имеется в виду книга И.-П. Эккермана «Разговоры с Гете
в последние годы его жизни» (1836 — 1848, фр. перевод — 1862 и 1863).
580	.— 1 14 июля 1870 г. началась франко-прусская война.— 2 Флобер
вспоминает конгресс мира с участием социалистов европейских стран,
проходивший в Лозанне 14—17 сентября 1869 г.— 3 П л а в т. Ослы, 493 —
495; мысль, развитая затем Бэконом и Гоббсом.
581	.— 1 Флобер имеет в виду философию Руссо, исходящую из веры
в изначальную доброту человека. Об отношении Флобера к Руссо см. при-
меч. 1 к письму 529.— 2 В работах, которые осуществляла в 1859—
1869 гг. «Всемирная компания морского Суэцкого канала», Флобер видел
прообраз столкновения европейской и восточной цивилизаций. Совре-
менники (например, сенсимонист Анфантен) интерпретировали это стро-
ительство и в противоположном, оптимистическом духе — как гранди-
озную созидательную акцию объединившегося человечества. — 3 Флобер
имеет в виду борьбу Пруссии в 1860-е гг. за объединение Германии (не-
смотря на противодействие вначале Австрии, а затем Франции) и ее
претензии на общеевропейское господство.— 4 Флобер имеет ввиду заня-
415
тие Рима итальянскими войсками летом 1870 г. и ликвидацию Папской
области. Поражение папы ощущалось особенно остро в силу того, что
18 июля 1870 г. Ватиканский собор провозгласил догмат о его непогреши-
мости.— 5 Флоберовская утопия «мандарината» (своего рода просве-
щенной конституционной монархии ученых) тесно связана с его крити-
кой уравнительских концепций и его пониманием Великой французской
революции, сформировавшей мировоззрение людей XIX в. С точки зрения
Флобера, лозунги революции архаичны, несовременны, поскольку они не
порывают с христианской идеологией («равенство» и «милосердие»
вместо «справедливости» и законности — см. письма 529, 543, 605). Ари-
стократия, которая должна править страной, — это, по Флоберу, «аристо-
кратия духа», то есть интеллектуальная верхушка общества, члены кото-
рой отличаются от прочей массы не происхождением, а умом и образован-
ностью (см. письмо 606). Такое же своеобразное содержание вкладывал
Флобер и в понятия «толпа», «чернь». Под чернью он подразумевал и ру-
ководителей буржуазной III республики, и деятелей Парижской Комму-
ны, которую он не понял и не принял, видя в ней лишь движимую темны-
ми разрушительными инстинктами толпу. Впрочем, хотя Флобер не
разделял политических убеждений коммунаров, жестокость, с которой
было подавлено восстание, и травля тех, кто сочувствовал коммунарам
(в частности, В. Гюго), вызывали у него отвращение (см. письма 596 и
820).— 6 Кератри внес это предложение на заседании Законодательного
корпуса в июле 1870 г. после того, как Баденское герцогство отказалось
подписать конвенцию о неприменении разрывных пуль.— 7 Стихотворе-
ние «Немецкий Рейн» (1841) было написано Мюссе в ответ на одно-
именное стихотворение немецкого поэта Н. Беккера: положенное на музыку,
оно приобрело популярность благодаря своей теме — «сведению счетов»
с немцами и утверждению превосходства Франции. Песня Мюссе испол-
нялась за несколько дней до объявления войны со сцены Оперы.—
8 В письме от 26 июля 1870 г. Санд сообщала Флоберу о бедственном
положении своего родного города Ноана: из-за стоявшей тем летом силь-
ной жары вокруг загорались леса, не хватало питьевой воды, ночью по
дворам бегали волки и т. д.
582	.— 1 В Шалоне и его окрестностях располагалась армия марвала
Мак-Магона, которая пыталась прийти на помощь армии Базена, й»#уж-
денной отступить к Мецу. Первая была разгромлена 2 сентября 1870 г. под
Седаном, вторая капитулировала 27 октября 1870 г.— 2 См. подробнее
в письме 584.
583,— 1 4 сентября 1870 г. Флобер вступил в ряды Национальной
гвардии Круассе, однако через полтора месяца подал в отставку, не чув-
ствуя призвания к военному делу и, очевидно, не веря в возможность
действенного сопротивления немцам.— 2 Имеется в виду разгром польско-
го национально-освободительного восстания 1863 г. — 3 III республика
была провозглашена 4 сентября 1870 г., после низвержения II империи.
584,— 1 Флобер сопоставляет события франко-прусской войны с рус-
416
ско-французской войной 1812 г. Патриотические мотивы в письмах
1870—1871 гг. показывают, как изменилось под влиянием обстоятельств
представление Флобера о невозможности любви к отечеству в современ-
ную эпоху (см. примеч. 3 к письму 100). Впрочем, ненависть Флобера
к буржуа и их государству при этом ничуть не уменьшилась, отсюда его
ощущение «неорганичности» собственного «национализма» (см. письмо
598).
585,— 1 См. примеч. 1 к письму 583.
586	.— 1 См., например, «Опыты», I, I; II, XVII.—2 См. примеч.
4 к письму 352.
587	.— 1 Осада Парижа длилась с 18 сентября 1870 г. по 28 января
1871 г., когда было подписано перемирие.
589	.— 1 В данном случае Французская революция названа как
воплощение лучших сторон французской нации — галльского здраво-
мыслия, враждебности к мракобесию, тяги к культуре, благородства
и бескорыстия, противостоящих «всеобщему хамству». Об ином понима-
нии Флобером Французской революции см. примеч. 5 к письму 581.
590	.— 1 Руан и его окрестности были оккупированы пруссаками
с 5 декабря 1870 г. по 22 июля 1871 г.; Флобер переехал из Круассе в Руан
5 декабря 1870 г., в начале февраля 1871 г. покинул город и, побывав
в Дьеппе, Брюсселе, Лондоне, возвратился в Круассе 1 апреля 1871 г.
591,— 1 Флобер отвергал идею прогресса в силу целого ряда причин.
Прежде всего, он не принимал лежащую в ее основе концепцию беско-
нечного совершенствования человеческого рода, в философском плане
впервые сформулированную во Франции в конце XVIII в. Кондорсе и под-
хваченную затем теоретиками буржуазного прогресса, а в эстетическом
плане выдвинутую еще в конце XVII в. в ходе так называемого «Спора
о Древних и Новых» («Новые» полагали, что писатели века Людовика
XIV лучше античных уже потому, что живут позже, в более «цивилизо-
ванную» эпоху). Флобер с его любовью к древности, к культурным
традициям, к великим писателям прошлых эпох, естественно, считал
неприемлемым для себя подобный подход, исходящий из принципа «поз-
же — значит лучше». С другой стороны, буржуазные теории прогресса
отвращали Флобера своим повышенным вниманием к улучшению матери-
альной стороны жизни (апофеоз техники и промышленности) в ущерб
совершенствованию духовной культуры.
593	.— 1 См. об отношении Флобера к Коммуне примеч. 5 к письму
581.— 2 «Лантерн» — оппозиционный сатирический журнал А. де Рош-
фора. Флобер отвергал литературу такого рода, поскольку считал ее
художественные средства низкопробными и пошлыми. В успехе «Лан-
терн» Флобер видит поэтому такой же симптом деградации, как и появле-
ние преступников вроде убийцы Тропмана. — 3 Об отношении Флобера
к романтизму см. примеч. 3 к письму 915.
594	.— 1 17 марта 1871 г. Санд писала Флоберу: «Я боюсь, что верх
возьмут эгоизм и трусость, я боюсь бесчестной продажности лжепатрио-
1/214 Г. Флобер, т. 2
417
тов, ультрареспубликанцев, которые призывают к мести и прячутся, давая
тем самым буржуа предлог резко повернуть вспять. Я боюсь (...) что
в один прекрасный день мы станем жить, как при Реставрации, снося все
что угодно и мечтая только о том, чтобы нас оставили в покое» (Ф л о-
бер — Санд, 324 — 325).
595	.— 1 Рошфор был арестован 20 мая 1871 г. за содействие коммуна-
рам.— 2 См. примеч. 2 к письму 593.
596	.— 1 27 мая 1871 г. газета «Нувеллист де Руан» опубликовала
направленную против В. Гюго статью Лапьера. Непосредственным пово-
дом для статьи явилось открытое письмо Гюго редактору газеты «Энде-
панданс бельж» 26 мая 1871 г., где поэт предложил побежденным комму-
нарам убежище в своем брюссельском доме, хотя накануне бельгийское
правительство наложило официальный запрет на помощь коммунарам.
О двойственном отношении Флобера к коммунарам см. примеч. 5 к письму
581.— 2 На улИце Сент-Этьен-де-Тоннелье находились редакция и ти-
пография «Нувеллист де Руан».— 3 Эту фразу Прудона Флобер включил
в заготовки для второго тома «Бувара и Пекюше» (Сочинения, 6,
509). Полагая, что главная цель искусства — благотворно влиять на нрав-
ственность, Прудон вслед за Платоном относился к поэтам настороженно
и тоже склонен был изгнать их из идеального государства. «Восточные
мотивы» (1829) — поэтический сборник Гюго.
598,— 1 Намерение приехать в Круассе и выслушать «Искушение
святого Антония» Тургенев выполнил лишь в январе 1872 г. (см. письмо
609).— 2 Флобер имеет в виду свой отказ приехать к Тургеневу в Баден-
Баден.
600.— 1 Имеется в виду Вандомская колонна в Париже, отлитая
в 1810 г. из меди от пушек, захваченных при Аустерлице. Низвергнутая
21 апреля 1871 г., в дни Парижской Коммуны, как символ империи, она
была восстановлена в 1874 г.
601,— 1 См. примеч. 1 к письму 598.
603,— 1 См. Послание к Римлянам, гл. 5.
604,— 1 С 4 сентября 1870 г. по 12 февраля 1871 г. Францией управ-
ляло правительство Национальной обороны. Ему на смену пришло
Национальное собрание и Временное («версальское») правительство во
главе с Тьером, которое расправилось с Парижской Коммуной и 10 мая
1871 г. подписало Франкфуртский договор с Германией. Флоберовское
одобрение правительства, которое якобы лишено какой бы то ни было
политической программы и ограничивается лишь руководством казной
и охраной буржуазной собственности, носит, скорее всего, характер траги-
ческой иронии.
605.— 1 Речь идет об открытом письме Ж. Санд Флоберу («Тан»,
3 октября 1871 г.) — ответе на письмо от 8 сентября 1871 г., где главной
эмоцией, которую должны вызвать современные события, Флобер назвал
ненависть. Ж. Санд призывала встать на сторону слабых и угнетаемых,
превозносила милосердие и любовь.— 2 См. примеч. 5 к письму 581.—
418
3 См. примеч. 1 к письму 468.— 4 Об «обращении» Дюма-сына см. при-
меч. 1 к письму 556.— 5 Речь идет о стихотворении Гюго «Султан Мурад»
(«Легенда веков», первая серия, 1859). Реакция Флобера совпала в дан-
ном случае с мнением его антагониста Прудона, который также подверг
это стихотворение Гюго резкой критике (см. его книгу «О сущности
искусства и его общественном назначении», гл. XXIV). Добрый разбой-
ник — один из двух разбойников, распятых вместе с Христом, раскаяв-
шийся в своих грехах (Лука, 23, 40—43).
606	.— 1 О флоберовской концепции «аристократии духа» см. примеч.
5 к письму 581. Подробное обоснование лозунга «Просвещенные классы,,
просвещайтесь!» Флобер дал в «Письме Руанскому муниципалитету»
(наст, изд., т. 2, с. 324), где обвинил правящий класс — современно-
го буржуа — в духовном убожестве. Настойчивость, с которой Флобер-
возвращается в письмах 70-х годов к размышлениям о судьбе Франции
и пороках буржуазии — правящего ею класса, который своей полуобразо-
ванностью, своей враждебностью подлинной культуре, бездумной полити-
кой и неумением управлять страной толкает Францию к гибели, свиде-
тельствует о том, что за 20 лет, прошедшие с тех пор, когда Флобер видел
свой идеал в «башне из слоновой кости» (см. примеч. 7 к письму 200),
писатель проделал немалый путь. При всей утопичности упований Флобе-
ра на то, что, просветив правящую верхушку, можно изменить жизнь
общества, сами раздумья на эти темы свидетельствуют о значительной
эволюции его общественно-политических взглядов.
607	.— 1 Речь идет о романе «Карьера Ругонов» (октябрь 1871).—
2 В предисловии к этому роману, открывающему цикл «Ругон-Маккары»,.
Золя писал, что намеревается исследовать законы наследственности, по-
которым одни и те же физиологические качества превращаются у одних
людей в пороки, а у других в добродетели, на примере одной семьи, члены
которой принадлежат к разным слоям общества, и подвести тем самым
итог II империи — эпохе «безумия и позора».
609	.— 1 См. примеч. 1 к письму 598.— 2 См. примеч. 3 к письму
559.— 3 25 января 1872 г. Санд писала Флоберу о своих трех статьях для
газеты «Тан» под названием «Мысли школьного учителя»: «Я стараюсь
разобраться в том, как ребенок начинает приобщаться к культуре,,
поскольку я убеждена, что от первых уроков зависит результат остальных,
а педагоги всегда слишком мудрствуют. Короче говоря, я принялась за.
букварь. Не злись на меня!» (Флобер — Санд, 368).
610	.— 1 С аналогичной просьбой Флобер обращался также к М. Дю-
кану, Ф. Коппе, А. Доде, Э. Золя и др. Ж. Санд коснулась «Последних
песен» в обзорной статье в «Тан» 31 июля 1872 г.
611	.— 1 «Необычайные приключения Тартарена из Тараскона»
(1872) — первая часть трилогии Доде о Тартарене.
612	.— 1 «Необычайные приключения Тартарена из Тараскона»,
ч. III, гл. IV.— 2 Т а м ж е, ч. III, гл. VII.
613	.— 1 В письме 28—29 февраля 1872 г. Санд противопоставила
7214*	419
свой образ жизни («ее святейшество литература, как ты ее называешь,
всегда была у меня на втором месте... я всегда любила кого-нибудь больше,
чем ее: а мою семью больше, чем этого кого-нибудь» - Флобер-
Санд, 375) флоберовской исключительной привязанности к литературе.
614	.— 1 М. Леви, издавая «Последние песни» Буйе, обещал оплатить
типографские расходы, с тем чтобы наследник Буйе Филипп Лепарфе,
который должен был получить всю прибыль от продажи книги, впослед-
ствии вернул ему этот «аванс». Однако книга расходилась плохо, а Леви,
вообще не веривший в коммерческий успех стихотворных сборников,
никак ее не рекламировал, чем вызвал гнев Флобера. В результате Флобер
навсегда поссорился со своим первым издателем, а в 1873 г. вынужден был
рассчитываться с типографом Клеем. В целом издание «Последних песен»
обошлось Флоберу почти в три тысячи франков.— 2 Об отношении Флобе-
ра к Спинозе см. примеч. 4 к письму 355.
615	.— 1 6 апреля 1872 г. скончалась мать Флобера; по завещанию,
дом в Круассе переходил в собственность Каролины Комманвиль, но
Флоберу обеспечивалось право жить в нем до конца своих дней.
616	.— 1 «Грозный год» (1872) — стихотворный сборник В. Гюго,
посвященный франко-прусской войне и Парижской Коммуне.— 2 См.
примеч. 1 к письму 605.
617	.— 1 Поездка Флобера в Вандом, на родину Ронсара, не состоя-
лась из-за тяжелого психического состояния писателя, охваченного
мизантропией. Об отношении его к Ронсару см. письмо 218.— 2 Баньер-
де-Люшон — курорт с минеральными водами на юго-западе Франции.
618	.— 1 См. примеч. 5 к письму 581.
620	.— 1 Речь идет о посещении оперы-буфф «Серебряный кубок»,
текст А. Жема и Ж. Нориа, музыка Л. Вассера (в театре «Буфф-Паризь-
ен»).
621	.— 1 Имеется в виду незаконченная комедия «Слабый пол».
Флобер вместе с д’Омуа приступил к работе над ней в июле 1870 г., вер-
нулся в июне — июле 1872 г., и закончил переделку в июне 1873 г.
Поставлена не была; опубл, впервые в 1910 г. (К о н а р, т. 18).—
2 Имеется в виду роман «Бувар и Пекюше» (об истоках его замысла
см. письма 138, 204 и 448). Флобер успел закончить только первый том
(о втором см. примеч. 2 к письму 806), который был опубликован посмерт-
но в «Нувель ревю» (15 декабря 1880 г.— 1 марта 1881 г., отд. изд.—
апрель 1881 г.).
622	.— 1 По всей вероятности, Флобер читал французский перевод
романа Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1837),
выпущенный в 1872 г. издателем Ашеттом.
624	.— 1 Имеются в виду «Бувар и Пекюше».— 2 «Мужчина — жен-
щина» (1872) — брошюра А. Дюма-сына, осуждающая адюльтер; в ней
Дюма выдвинул лозунг: «Убей ее!» (имеется в виду право мужа убить
изменившую жену). За 1872 г. брошюра выдержала около 37 изданий.—
3 Брошюра Дюма вызвала многочисленные отклики, в том числе брошюру
420
Э. де Жирардена «Мужчина и женщина, мужчина,— сюзерен, женщина —
вассал» (август 1872), также имевшую большой успех.— 4 Книги Пиго-
Лебрена и Поль де Кока названы как образцы низкопробной литературы
на потребу буржуазной публики.— 5 См. «Кандид», гл. XXIII.
626	.— 1 Флобер пишет о поездке к Жорж Санд, с которой Тургенева
также связывала большая дружба. — 2 Имеются в виду «Бувар и Пекю-
ше».— 3 См. примеч. 2 к письму 624.
628	.— 1 Готье скончался 23 октября 1872 г.
629	.— 1 См. примеч. 3 к письму 583 и примеч. 5 к письму 581. —
2 В письме от 26 октября 1872 г. Ж. Санд советовала Флоберу жениться или
взять на воспитание ребенка,— словом, выйти за пределы собственного
«я».
630	.— 1 См. примеч. 3 к письму 193.
631	.— 1 См. примеч. 2 к письму 629.— 2 Возможно, скрытая цитата
из работы Ш. Бодлера «Теофиль Готье» (1859), где Готье-поэт был
назван «неизвестным» французской публике, видящей в нем только кри-
тика, и не более того. — 3 Ср. сходное высказывание Флобера, приве-
денное в воспоминаниях Фейдо: «Пьер Корнель совершенно неизвестен
в своем родном городе Руане» (Е. Feydeau. Theophile Gautier. Souve-
nirs intimes. P., 1874, p. 9).—4 Академия отвергла кандидатуру Готье
трижды — в 1867, 1868 и 1869 гг.
632	,— 1 См. примеч. 5 к письму 581.— 2 См. примеч. 5 к письму 624.
634	.— 1 Флобер отвечает на письмо Тургенева от 8 ноября 1872 г., где
тот объяснял тоску Флобера не социально-политическими причинами,
а возрастом.— 2 См. примеч. 1 к письму 584.— 3 С точки зрения Флобера,
установление республики — более демократического режима — противо-
речило собственным интересам буржуазии. — 4 См. примеч. 7 к письму
200.— 5 В феврале 1871 г. Ж. Симон стал министром просвещения и пред-
ложил ввести обязательное начальное обучение.
635	.— 1 Фейдо начал работу над воспоминаниями о Готье, которые
вышли в свет в 1874 г.— 2 Сент-Бев опубликовал в 1863 г., по окончании
публикации в «Ревю насьональ э этранжер» «Капитана Фракасса», три
больших статьи о Готье.
636	.— 1 «Нанон» («Тан», 7 марта — 20 апреля 1872, отд. изд.—
ноябрь 1872 г.) и «Франсия» («Ревю де дё монд», 1 мая — 1 июня 1872 г.,
отд. изд.— июнь 1872 г.) — романы Ж. Санд.— 2 Действие «Нанон»
происходит во время Великой французской революции и после нее.
637	.— 1 Флобер цитирует письмо Санд от 29 ноября 1872 г., где та
призывала не ссориться с издателями. — 2 См. примеч. 1 к письму 614.
639	.— 1 Перевод «Степного короля Лира» впервые был опубликован
в «Ревю де дё монд» 15 марта 1872 г. Главный редактор газеты «Нувел-
лист де Руан» — Ш. Лапьер.
640.— 1 Тем не менее 13 декабря 1873 г. Флобер заключил договор
с Ж. Шарпантье на издание «Искушения».
641,— 1 Флобер ошибочно дает «Степному королю Лиру» (см. при-
14 Г. Флобер, т. 2	421
меч. 1 к письму 639) название, под которым спустя полгода выйдут в свет
на французском языке рассказы Тургенева «Чертопханов и Недопюскин»
и «Конец Чертопханова» (см. примеч. 1 к письмам 652 и 653).
642,— 1 Имеется в виду вторая половина «Искушения»; первую
Флобер прочел Тургеневу в январе 1872 г.
643.— 1 Распай был автором «Учебника здоровья» (1843) и трехтом-
ной «Естественной истории здоровья и болезней у растений и животных
вообще и человека в частности» (1843); далее упомянуты книги «Совре-
менное огородничество» (1863) Грессана и «Курс земледелия» (1843 —
1849, т. 1—5) Гаспарена.— 2 Монтень. Опыты, II, VIII.— 3 Имеется
в виду статья Санд «В лесах» («Тан», 30 января 1873 г.).— 4 Ж. де Местр
исходил в своих исторических и теологических построениях из тезиса об
изначальной порочности человеческой натуры, нуждающейся в жестком
руководстве со стороны религиозной (в первую очередь) и светской
власти. Флобер видел опасность сходного обезличивания индивида и в со-
циалистических теориях (см. примеч. 4 к письму 175). О. Конт использо-
вал некоторые идеи книги Местра «Папа» (1819) в «Курсе позитивной
философии» (1830—1842). См. также примеч. 1 к письму 397.
644,— 1 О ранних стихотворениях Мопассана см. примеч. к письмам
818, 890, 905, 906, 921 — 924.— 2 Парнасцы — группа поэтов, название
которой восходит к названию сборника «Современный Парнас» (1866).
Флобер относился к ним положительно, но не без скептицизма, порицая их
стихи за некоторую безжизненность и вялость (см. в письмах 1852 —
1853 гг. отзывы о Леконте де Лиле, чьи произведения «парнасцы» считали
программными).
645	.— 1 См. примеч. 1 к письму 621.
646	.— 1 «Пъер Боннен» — гл. XIX сборника Санд «Впечатления
и воспоминания» (май 1873), навеянная рассказом «Касьян с Красивой
Мечи» из «Записок охотника» (фр. перевод — 1855).— 2 См. примеч.
1 к письму 647.
647	.— 1 Речь идет о сборнике повестей Тургенева «Странные исто-
рии» (май 1873), куда вошли «Странная история», «Степной король
Лир», «Стук... Стук... Стук!..» (под назв. «Ток-Ток-Ток») и «Несчастная»
(под назв. «Покинутая»).— 2 Имеется в виду «Странная история». В от-
ветном письме от 4 июня Тургенев согласился с замечаниями Флобера.—
3Т у р г е н е в. Соч., X, 123.
649	.— 1 Речь идет о книге «Гаварни, жизнь и творчество» (1873).—
2 Жюль де Гонкур умер в 1870 г.— 3 На с. 92 — 99 приведены дневниковые
записи Гаварни 1831 г.— описание прогулки в Булонский лес с нелюби-
мой женщиной, строящееся на обнажении несоответствия между словами
героев и их реальными ощущениями.— 4 На с. 361 приведена характери-
стика Прудона, принадлежащая Гаварни: «Замечательно, чем яснее его
речи, тем темнее их содержание». Насмешливое отношение Гаварни
к Прудону импонировало Флоберу, поскольку совпадало с его собствен-
ным восприятием этого мыслителя. — 5 Сент-Бев посвятил Прудону ряд
422
статей в «Ревю контампорен» (октябрь — декабрь 1865), составивших его
посмертную книгу «Прудон. Его жизнь и переписка. 1838—1848» (1872);
в предисловии Сент-Бев характеризует Прудона как человека, «внушав-
шего симпатию и уважение всякому, кто близко его знал». — 6 Флобер
упоминает книги А. Грессана «Подрезка плодовых деревьев» (1862}
и А. Гарнье «Способности души» (1852).
651	.— 1 К работе над политической комедией «Кандидат» Флобер
приступил сразу после окончания пьесы «Слабый пол» (см. примеч.
1 к письму 621) и закончил ее в декабре 1873 г. Директор театра «Воде-
виль» Карвало выразил желание поставить ее (вместо «Слабого пола»),
однако работа с режиссером, постоянно требовавшим изменений в тексте,
шла тяжело. Премьера состоялась 11 марта 1874 г., успеха пьеса не имела,
и после четвертого представления Флобер сам снял ее со сцены, уплатив
театру неустойку. Напечатана в 1874 г.
652	.— 1 Имеется в виду сборник на французском языке (июль 1873),
в который вошли «Вешние воды» и «Степной дворянин» (под этим назва-
нием были опубликованы рассказы «Чертопханов и Недопюскин» и «Ко-
нец Чертопханова»; первый из них Флобер читал во французском изда-
нии «Записок охотника» 1855 или 1858 г.).
653	.— 1 См. примеч. 1 к письму 652.
657	.— 1 Сен-Грасьен — загородная резиденция принцессы Матиль-
ды.— 2 Имеется в виду место действия «Бувара и Пекюше». Флобер нашел
его только в июне 1874 г. (см. письмо 676).— 3 Имеется в виду пьеса
«Маленькие люди», которую собирался ставить театр «Водевиль».—
4 Имеется в виду инсценировка одноименной повести Ж. Санд (см. при-
меч. 4 к письму 457), запрещенная в ноябре 1872 г. — 5 Драма «Король
забавляется» была запрещена после первого представления в «Комеди
Франсез» 22 ноября 1832 г., поскольку власти усмотрели в ней оскорби-
тельные намеки на Луи-Филиппа и принцип монархической власти.
Ввиду формальной отмены цензуры в 1830 г. снятие пьесы было неза-
конным, но Гюго не решился высказать претензии непосредственно
правительству и ограничился тем, что предъявил иск театру, требуя воз-
мещения убытков. Возобновление драмы состоялось 22 ноября 1882 г.
658	.— 1 В 1870-е годы Тургенев, постоянно живший во Франции,
регулярно посещал Флобера в Круассе, однако встречи эти часто отклады-
вались по вине Тургенева, которого отвлекали многочисленные дела.
660	.— 1 «Антихрист» (июнь 1873 г.) — четвертая часть «Истории
происхождения христианства» Ренана.— 2 Эту оценку Дюма-сына из его
предисловия к новому французскому переводу «Фауста» (1873) Флобер
включил в наброски второго тома «Бувара и Пекюше» (см. примеч. 2 к
письму 806).— 3 Имеется в виду работа Барбе д’Оревильи о Гете, напеча-
танная в летних номерах газеты «Конститюсьонель» в 1872 г., а затем
переизданная в 1880 г. в его книге «Гете и Дидро». Стремясь развенчать
Гете как писателя и человека, Барбе обвинял его в эгоизме, неискренно-
сти, а произведения его в подражательности, вторичности, безжизненно-
14*
423
сти и т. д. — 4 Источник не установлен. Сходные мысли встречаются
у Вольтера в предисловии к трагедии «Альзира» (1736).
662	.— 1 «Дядя Сэм» — комедия В. . Сарду (премьера 6 ноября
1873 г. в театре «Водевиль»), после которой должен был быть поставлен
«Кандидат».
664	.— 1 См. примеч. 1 к письму 177.
665	.— 1 «Саламбо», гл. 1.— 2 См. примеч. 2 к письму 308.
666	.— 1 Редактор «Вестника Европы» М. М. Стасюлевич ознако-
мился с «Искушением» в корректурных листах и отказался печатать его,
боясь цензурных затруднений. См. также примеч. 2 к письму 677.—
2 Речь идет о книге «Поэтическая Галлия, или История Франции, рас-
смотренная в ее соотношении с поэзией, красноречием и изящными
искусствами» (т. 1—8, 1813—1817), где писателям и художникам предла-
гались сюжеты из истории Франции. В декабре 1821 г. Л. де Маршанжи
был обвинителем на процессе Беранже, которого судили за «оскорбление
властей» в песнях.
667	.— 1 Речь идет о премьере «Кандидата» (см. примеч. 1 к письму
651).— 2 «Кандидат», д. 2, явл. 13. «Эрнани» (1830) — драма В. Гюго,
Лара — герой одноименной поэмы Байрона (1814).— 3 «Рабагас» — ко-
медия-памфлет В. Сарду (премьера 1 февраля 1872 г. в театре «Воде-
виль»), имевшая большой успех из-за намеков на известных политиче-
ских деятелей.
668	.— 1 Имеется в виду рецензия в газете «Диз-невьем сьекль» от
17 марта 1874 г., где Ла Руна утверждал, что пьеса Флобера была обречена
на неудачу, поскольку кандидат — тип, но не источник драматического
сюжета, добавляя, что тот же недостаток присущ драматургии Гондине.—
2 Авторы всех критических статей о «Кандидате» упрекали Флобера
в незнании законов театра, в том, что его персонажи слишком реальны,
меж тем как театр требует приукрашивания действительности, «волшеб-
ства».— 3 «Искушение святого Антония» вышло у Шарпантье в апреле
1874 г. с посвящением А. Лепуатвену.— 4 О критике «Искушения»
см. письма 669 и 670 и примеч. к ним.— 5 Ренан обещал Флоберу написать
отзыв об «Искушении» в форме письма к автору и выполнил обещание,
однако впервые опубликована эта статья (с пометой «Венеция, 8 сентября
1874 г.» ) была, по-видимому, только в 1892 г., в сборнике Ренана «Избран-
ные страницы». На берегу озера Аннеси в Ментон-Сен-Бернаре находился
загородный дом, только что купленный Тэном.
669	.— 1 Флобер упоминает статьи анонима («Фигаро», 5 апреля
1874 г.), Сен-Рене-Тайандье («Ревю де дё монд», 1 мая), В. Фурнеля
( «Газетт де Франс», 28 апреля), Барбе д’Оревильи ( «Конститюсьонель»,
20 апреля; здесь подчеркивался контраст между благочестивым героем
и безнравственным автором).— 2 Имеется в виду роман «Бувар и Пекю-
ше», так же, как и «Искушение», лишенный канонической «романной»
интриги.— 3 См. примеч. 2 к письму 515.— 4 «Ифигения в Авлиде»
(1773) — опера К.-В. Глюка.
424
670	.— 1 См. примеч. 1 к письму 669.— 2 Э. Дрюмон («Бьен пюблик»,
8 апреля 1874 г.) противопоставил книгу Флобера «Фаусту» Гете, увидев
в ней проповедь христианского идеала. — 3 Гюго писал Флоберу 5 апреля
1874 г.: «Ваша книга напоминает густой лес; я люблю такую тень и такой
свет. Возвышенная мысль и подлинное мастерство прозаика — это я все-
гда очень ценю» (В. Гюго. Собр. соч. в 15-ти томах, т. 14. М., 1956,
с. 630 — 631).— 4 В пропаганде «Искушения» за пределами Франции
большую роль сыграл Тургенев, пославший многим видным немецким
и английским критикам письма с просьбою написать рецензии на новую
книгу Флобера. В Германии на просьбу Тургенева откликнулись Карл
Френцель («Берлинер националь-цайтунг», 13 мая 1874 г.), Пауль Линдау
(«Гегенварт», 5, 19 и 26 сентября 1874 г.) и Юлиан Шмидт («Прюссише
ярбюхер», т. XXXIV), в Англии — анонимный рецензент «Атенеума»
(18 апреля 1874 г.). — 5 Рецензия Банвиля появилась 4 мая 1874 г.—
6 См. примеч. 5 к письму 668.— 7 «Девяносто третий год» В. Гюго вышел
в свет в 1874 г. Ср. оценку диалога Гюго в письме 432.— 8 «Два писца» —
вариант названия «Бувара и Пекюше». — 9 Кламар — анатомический
театр в Париже (построен в 1837 г.).
671	.— 1 Речь идет о статье К. Френцеля (см. примеч. 4 к письму
670).— 2 Имеется в виду общественно-политическая деятельность Гюго
и его республиканские симпатии, к которым Флобер относился скептиче-
ски.
672	.— 1 См. письмо 671 и примеч. 1 к нему.— 2 «Чрево Парижа»
(май 1873) и «Завоевание Плассана» (май 1874) — романы Золя.—
3 «Сестра Жанна» («Ревю де дё монд», 1 января — 15 марта 1874 г., отд.
изд.— начало июня 1874) — роман Санд.— 4 Речь идет о работе Тургене-
ва над «Новью» (опубл.— 1877).— 5 См. примеч. 2 к письму 657.
673	.— 1 См. примеч. 3 к письму 672.
674	.— 1 См. примеч. 2 к письму 672.
675	.— 1 См. примеч. 2 к письму 657.— 2 Об отношении Флобера
к Шопенгауэру см. подробнее письмо 868 и примеч. 1 к нему.— 3 Ср.
письмо 425 и примеч. 1 к нему.— 4 См. примеч. 2 к письму 671.
677	.— 1 Флобер провел июль 1874 г. на швейцарском курорте
Калтбад-Риги по совету врачей. — 2 17 июня 1874 г. Тургенев писал Фло-
беру: «Решительно, «Антоний» не для широкой публики: обыкновенные
читатели в ужасе от него отшатнулись — даже в России. Я не думал, что
соотечественники мои такие жеманные. Тем хуже! Но «Антоний» —
книга, которая будет жить, несмотря ни на что» (Тургенев. Письма,
X, 441). См. также примеч. 1 к письму 666. —3 О статье Дрюмона см. при-
меч. 2 к письму 670; статья К. Пеллетана была напечатана в газете «Рап-
пель» 13 мая 1874 г.— 4 См. примеч. 4 к письму 670.— 5 См. примеч.
6 к письму 571.— 6 Очевидно, имеется в виду какое-то устное высказыва-
ние Тургенева. В письмах Тургенева 1874 г. есть лишь сведения о том, что
Тургенев устраивал издание романа на русском языке.— 7 Известны
несколько неосуществленных замыслов Флобера последних лет жизни:
425
роман из эпохи II империи (см. примеч. 2 к письму 515); «Гарель-бей» —
роман о современном Востоке, о борьбе и слиянии варварства и цивилиза-
ции (см. письмо 794 и Д ю р р и, 104—108); «Битва при Фермопилах»
(см. письма 287 и 775; по свидетельству Э. Гонкура, Флобер мечтал соз-
дать здесь «для народов всего мира «Марсельезу» более высокого строя»,
Г о н к у р ы, II, 273); современный роман — история двух-трех руанских
семей от конца XVIII в. до 1870-х гг. (см.: Г о н к у р ы, II, 273), наконец,
«нечто вроде современной «Матроны Эфесской» на основе сюжета, рас-
сказанного Тургеневым (см.: Мопассан, И, 230).— 8 Гельвеция —
латинское название Швейцарии.
678	.— 1 Речь идет о книге Э. Геккеля (1867, фр. перевод — январь
1874), близкой Флоберу-пантеисту.
679	.— 1 См. примеч. 2 к письму 515 и примеч. 7 к письму 677.
680	.— 1 Тургенев писал Флоберу 12 июля 1874 г. о «Буваре и Пекю-
ше»: «...мне кажется, что подобный сюжет следует трактовать presto,
в духе Свифта и Вольтера. Вы знаете, что таково было всегда мое мнение.
При устном изложении ваш план показался мне очаровательным и за-
бавным. Если же вы станете очень распространяться, если окажетесь
слишком ученым...» (Тургенев. Письма, X, 443; фраза оборвана са-
мим Тургеневым). Тургенев советовал Флоберу идти по традиционному
пути просветительской сатиры XVIII в. (короткая философская повесть),
меж тем Флобер ставил перед собою иные задачи — написать своего рода
энциклопедию несовершенства человеческой науки, при этом оставаясь
психологически и исторически достоверным в описании характеров.
681	.— 1 Перевод М. В. Вахтеровой.
682	.— 1 О Буйе как первом читателе и редакторе Флобера см. примеч.
2 к письму 172.
684	.— 1 См. примеч. 6 к письму 175.
685	.— 1 Речь идет о несостоявшейся постановке пьесы «Слабый пол»
в театре «Клюни».— 2 «История бриллианта» («Ревю де дё монд»,
1 сентября 1874 г.) — светская новелла с нравоучительным финалом;
Флобера не могло не покоробить откровенное морализаторство П. де Мюс-
се.— 3 См. примеч. 2 и 3 к письму 255. «История кавалера Де Грие и Ма-
нон Леско» с предисловием и портретом А. Дюма-сына вышла в 1875 г. у
братьев Глади.
686	.— 1 По-видимому, имеется в виду роман Бело «Елена и Матиль-
да» (июнь 1874); за неделю было распродано три тиража.— 2 Комедия
Э. Скриба «Цепочка» (1841) была вновь поставлена на сцене «Комеди
Франсез» 8 сентября 1874 г. и пользовалась большим успехом.
687	.— 1 Имеются в виду «Наследники Рабурдена» (премьера 3 но-
ября 1874 г.; успеха пьеса не имела).
689	.— Имеются в виду статьи П. Линдау (см. примеч. 4 к письму
670).
690	.— 1 См. письмо 689 и примеч. 1 к нему.— 2 А. Дюма. Нельская
башня, д. 5, сц. 3. Цитата носит иронический характер, поскольку у Дюма
426
эта реплика Буридана следует за известием о том, что Маргарита расста-
вила на лестнице наемных убийц для него. — 3 «Жеромисты» — сторонни-
ки принца Жерома; «лулутинцы» — сторонники принца Эжена-Луи (Лу-
лу).— 4 Маршал Франции Базен, в 1870 г. приговоренный за измену
родине (попытку тайных переговоров с Бисмарком после крушения II
империи 4 сентября 1870 г.) к смертной казни, замененной затем двадца-
тилетним тюремным заключением, бежал в ночь с 9 на 10 августа
1874 г. Для Флобера этот факт был еще одним доказательством всеобщей
деградации. «У нас все так отупели и оскотинились, что разучились даже
стеречь заключенных»,— писал он Каролине 13 августа 1874 г. (С о ч и-
нения, 15, 333).— 5 Вельх (от нем. Welch — иностранец) — у немцев
обычно обозначение француза или итальянца; у Вольтера — ироническое
наименование своих соотечественников, людей невежественных и ли-
шенных вкуса.
691	.— 1 В окончательном варианте «Бувара и Пекюше» первая
глава сделалась второй, а пролог — первой. — 2 Ср. в тексте романа: «Они
взяли свечу и, защитив ее от ветра старой газетой, прошлись вдоль гря-
док» (Флобер, IV, 122).
692	.— 1 См. примеч. 1 к письму 691.
693	.— 1 Имеются в виду литературные обеды, на которые собирались
по воскресеньям у Флобера Тургенев, Золя, Доде и Э. де Гонкур (они
носили также названия «обедов освистанных», поскольку каждый из
участников был автором провалившейся пьесы). Первый из этих
обедов состоялся после провала «Кандидата» (см. примеч. 1 к пись-
му 651).
694	.— 1 См.: Мольер. Мнимый больной, д. II, явл. 6.— 2 «Фромон
младший и Рислер старший» (1874) — роман А. Доде; и Дьявольские
лики» (1874) — сборник повестей Барбе д’Оревильи, посвященный жен-
щинам, охваченным извращенными страстями. Флобер считал Барбе
своим врагом, поскольку тот не оценил «Воспитания чувств» и «Искуше-
ния святого Антония» и в некрологе Буйе («Голуа», 24 июля 1869 г.)
назвал покойного поэта второстепенным, подражательным и обреченным
на скорое забвение. Между тем первые шаги Флобера Барбе встретил
доброжелательно, посвятив «Госпоже Бовари» хвалебную статью в «Пэи»
(6 октября 1857 г.).
697	.— 1 Свое отношение к современной Франции, «погрязшей в вар-
варстве», Ренан выразил в книге «Интеллектуальная и нравственная
реформа» (1872).— 2 Неточная цитата из письма Ж. Санд от 8 декабря
1874 г. («Ты слишком любишь литературу, она тебя убьет, а тебе не убить
человеческую глупость. Милая бедная глупость, я-то ее не ненавижу
и смотрю на нее с материнским чувством. Ведь глупцы — все равно что
дети, а детство священно» —Флобер —Санд, 486).
698	.— 1 Флобер намекает на любительский спектакль по пьесе
Мопассана «Лепесток розы, турецкий дом» (13 апреля 1875 г.), которую
сам автор в письме к матери от 8 марта 1875 г. называл «непристойнейшей
427
пьесой». — 2 «Сатир, или Обоготворенный леший» (1783, опубл.—
1817) — драма в стихах Гете.
699	.— 1 Ср. письмо 359 и примеч. 1 к нему.
700	.— 1 «Прометей» (1773, опубл.— 1830) — драматический отры-
вок в стихах Гете.
702	.— 1 «Проступок аббата Муре»	— роман Э. Золя.— 2 Па-
раду — заброшенный замок и парк, существующий в романе на правах
своеобразного действующего лица.
704	,— 1 Речь идет об угрозе банкротства лесоторговца Э. Комманвиля,
мужа Каролины. Благодаря продаже фермы Довиль (сентябрь 1875), на
ренту с которой Флобер жил, и крупным суммам, взятым писателем в
долг, Комманвиль избежал банкротства, но благосостояние Флобера было
отныне подорвано.— 2 Конкарно — город в Бретани, на берегу Атланти-
ческого океана.
705	.— 1 Имеется в виду предполагавшаяся в связи с денежными
затруднениями Комманвиля продажа Круассе.— 2 С целью экономии
Флобер отказался от собственной квартиры в Париже, а Комманвили
переехали в более дешевую квартиру на улице Фобур-Сент-Оноре, где
Флобер впоследствии жил, когда приезжал в Париж.
707,— 1 См. примеч. 1 к письму 704.
713	.— 1 По-видимому, Барду, в это время помощник министра
юстиции, откликнулся на просьбу Ж. Санд (в ее письме к нему от 20 авгу-
ста 1875 г.) и предложил Флоберу какую-то должность.
714.— 1 См. примеч. 1 к письму 704.— 2 Имеется в виду книга
Э.-Г. Ланглуа «Исторический и описательный опыт о живописи на стекле
и самых замечательных витражах» (1832), где жизнь святого Юлиана
изложена по витражам Руанского собора. По свидетельству Дюкана,
замысел «Легенды» был навеян Флоберу еще в 1846 г. витражами церкви
в Кодбеке (см.: Д ю к а н, I, 237). См. также письма 306 и 307.
715,— 1 «Золотая легенда» — сборник житий, составленный италь-
янским доминиканцем Иаковом Ворагинским.
716,— 1 Флобер сравнивает себя с римлянами накануне крушения
Империи.
718.— 1 См. письмо 713 и примеч. 1 к нему.
720	.— 1 В письме от 11 — 15 октября 1875 г. Тургенев сообщал
Флоберу о том, что и у него «трудно идет работа над новым произведени-
ем» («Новью»).—2 Имеется в виду анонимный очерк в газете «Репюблик
Франсез» от 10 и 15 октября 1875 г., посвященный воспитаннику пансио-
на, который покончил с собой, не выдержав преследований сверстников.
Тургенев писал Флоберу об этом очерке: «Он меня поразил. Ясно, что
человек, его написавший, принадлежит к вашей школе; если он молод —
у него есть будущее» (Тургенев. Письма, XI, 381 — 382).
722	.— 1 См. примеч. 2 к письму 671.— 2 Флобер имеет в виду одно из
главных понятий классицистической эстетики. Работая над произведени-
ем, писатель должен был, согласно классицистическим теориям, считаться
428
не только с требованиями избранной темы и жанра, но и с потребностями
зрителей (так называемыми «внешними приличиями»). Узость француз-
ского «хорошего вкуса» часто препятствовала адекватному восприятию во
Франции произведений иностранной литературы, написанных по иным,
«нефранцузским» правилам (в частности, история усвоения Шекспира во
Франции в конце XVIII — начале XIX в.— это медленная борьба за при-
знание права ставить его в неадаптированном, не приспособленном к фран-
цузскому вкусу виде). В XVII в. вкус писателя был, как правило, близок
вкусу публики (узкого круга избранных), и требования «хорошего вкуса»
не всегда оказывались в тягость авторам. Флобер же видит в «хорошем
вкусе» мнение толпы, которая, по его словам, «глупее идиота» (дневнико-
вая запись; цит. по: Д ю р р и, 94).
723	.— 1 Имеется в виду «Легенда о святом Юлиане».— 2 См. при-
меч. 2 к письму 515 и примеч. 7 к письму 677.— 3Ср. примеч. 6 к письму
159.— 4 Ср. примеч. 2 к письму 671.
724	.— 1 В письме от 18 и 19 декабря 1875 г. Санд убеждала Флобера:
«Что нам делать? Ты, конечно, станешь приводить людей в отчаяние,
а я — утешать (...) Ты ограничиваешься тем, что изображаешь человече-
ские судьбы, старательно, из принципа, пряча свои собственные чувства.
Но они все равно просвечивают сквозь повествование, и люди, читающие
тебя, становятся еще печальнее. А мне бы хотелось сделать их чуть-чуть
менее несчастными (...) Я знаю, что ты противник вмешательства соб-
ственных теорий автора в искусство. Прав ли ты? (...) Искусство — не
просто изображение. Впрочем, настоящее изображение насквозь про-
никнуто душой автора, которая из него выпирает. Искусство не только
критика и сатира. Критика и сатира рисуют только одну сторону действи-
тельности. Я хочу видеть человека таким, как он есть. Нельзя сказать, что
он или хорош, или дурен. Он и хорош и дурен. Но в нем есть и еще что-то,
и это что-то для меня — цель искусства» (Ф л о б е р — С а н д, 511).—
2 Имеются в виду Золя и Гонкур. Флобер «отмежевывался» от натурали-
стов и вследствие своего отвращения к каким бы то ни было литературным
школам, и из-за несогласия с конкретными положениями эстетики нату-
рализма (см., например, письмо 751).—3 Гаварни сопровождал свои
карикатуры подписями, выполненными в разговорной манере.—
4 Гюго. Уснувший Вооз («Легенда веков», 1-я серия).—5 Мон-
тескье. Лизимах (1751, опубл.— 1754).— 6 Источник не установлен.
Возможно, Флобер имел в виду слова из письма тяжело больного Марата
якобинскому Конвенту от 5 июля 1793 г.: «Я отдал бы все сокровища
земли за несколько дней здоровья» (цит. по: J. М a s s i n. Marat. P., 1960,
p. 280).— 7 Имеется в виду «Легенда о святом Юлиане».— 8 См. примеч.
4 к письму 19.
725	.— 1 «Легенда о святом Юлиане» была опубликована в газете
«Бьен пюблик» (19—22 апреля 1877 г.).— 2 9 марта 1876 г. Тургенев
писал редактору «Вестника Европы» М. М. Стасюлевичу о «Легенде»:
«Она мне до того понравилась, что я решился ее перевести» (Т у р г е
429
н е в. Письма, XI, 229). Однако Тургенев откладывал работу над перево-
дом, так как был занят окончанием «Нови». Задержка эта тревожила
Флобера: поскольку Стасюлевич печатал лишь произведения (в том числе
и иностранные), никогда прежде не публиковавшиеся, русская публика-
ция повестей непременно должна была опередить их выход в оригинале.
Тургенев окончил перевод «Легенды» только в начале марта 1877 г., после
чего приступил к переводу «Иродиады», который был завершен в середи-
не апреля 1877 г. «Легенда» (под названием «Католическая легенда
о Юлиане Милостивом») была напечатана в «Вестнике Европы» в апреле
1877 г., «Иродиада» — в мае.
726	.— 1 «Фламаранд» ( «Ревю де дё монд», 1 февраля — 1 мая 1875 г.,
отд. изд.— июль 1875) — роман Ж. Санд. «Два брата» — вторая часть
«Фламаранда», вышедшая отдельным изданием в августе 1875 г.— 2 Фло-
бер продолжает спор, о котором см. письмо 724 и примеч. 1 к нему.— 3 Ср.
в «Лексиконе прописных истин»: «Бюффон.— Когда писал, надевал
манжеты». Характеристика эта восходит к книге М.-Ж. Эро де Сешеля
«Путешествие в Монбар» (1785): «Бюффон (...) не может, по словам его,
работать, если не хорошо одет, не хорошо причесан. Великий автор идет
в кабинет свой, как мы идем в торжественное собрание: он один, но перед
ним вселенная и потомство» (перевод Н. М. Карамзина — «Пантеон
иностранной словесности», кн. I. М., 1798, с. 99—100).— 4 Санд писала
Флоберу 12 января 1876 г.: «Кто тебе говорит о том, чтобы выводить в ро-
мане самого себя? Но что за вздорная выдумка — не вкладывать в то, что
пишешь, свою душу? Не высказывать собственного мнения о своих персо-
нажах и, следовательно, оставлять читателя в неведении относительно
того мнения, которое ему следует иметь о них,— значит не желать быть
понятым читателями и в конце концов лишиться их доверия; потому что
они хотят слушать то, что мы им рассказываем, лишь при условии, что мы
четко покажем им, кто здесь прав, а кто виноват... Прежде всего читатель
хочет проникнуть в наши мысли, а ты высокомерно лишаешь его этой
возможности. Он думает, что ты презираешь его и издеваешься над ним»
(Флобер — Санд, 517—518).— 5 Ср. письмо 77 и примеч. 1 к нему.—
6 См. примеч. 1 к письму 317 и примеч. 2 к письму 724 («реалистами»
тогдашняя критика именовала нередко и натуралистов — последователей
Золя).— 7 «Премия Мартена» — комедия 3. Ожье и Э. Лабиша (премь-
ера 5 февраля 1876 г. в театре «Пале-Рояль»).—8 Имеются в виду
«Легенда о святом Юлиане» и «Простая душа» (план ее относится к фев-
ралю 1876 г., возобновление работы — к июню, окончание — 19 августа
1876 г.).
727	.— 1 «Джек» (февраль 1876) — роман А. Доде.— 2 «Посвящаю
эту книгу, полную сострадания, гнева и иронии, моему другу и учителю
Гюставу Флоберу».
728	.— 1 «Персемонская башня» («Ревю де дё монд», 1 декабря
1875 — 1 января 1876 г.) и «Марианна» («Ревю де дё монд», 1 — 15 авгу-
ста 1875 г.) — романы Ж. Санд (отд. изд. в одном томе — конец января
430
1876 г.) — 2 Упоминаемый персонаж — сорокалетний неудачник, лишен-
ный честолюбия, испытывающий сильные чувства, но из робости скрыва-
ющий их. — 3 Хвалебная рецензия на оба упоминаемых романа была
помещена в «Атенеуме» 12 февраля 1876 г.
730	.— 1 Письмо написано в связи с новой постановкой в «Комеди
Франсез» (премьера 7 марта 1876 г.) пьесы Ж. Санд «Замужество Викто-
рины» (впервые в театре «Жимназ» 26 ноября 1851 г.), написанной как
продолжение «мещанской драмы» Седена «Философ неведомо для себя»
(1765), также поставленной в это время в «Комеди Франсез». 8 марта
1876 г. Флобер послал Ж. Санд письмо с комплиментами по поводу «Заму-
жества Викторины» и с критикой «Философа...»: «Как вы могли про-
должать Седена?» (Сочинения, 15, 442). Санд ответила 9 марта
«апологией» Седена: «Седен не писатель, это правда, хотя, чтобы быть
писателем, ему очень мало чего недостает; но он человек, у него есть серд-
це и нутро, у него есть настоящее нравственное чувство, верное понима-
ние человеческих чувств. Мне наплевать на то, что кое-какие из его
рассуждений устарели, а фразы суховаты! Он всегда находит нужное
слово, которое надолго западает в душу» (Ф лобер — Санд, 526).—
2 Имя Пиндара с конца XVII в. занимало центральное место в спорах
о возможности адекватного восприятия писателей ушедших эпох (см., нап-
ример, «Критические размышления о некоторых отрывках из ритора
Лонгина» Буало, 1693). Пиндар с возвышенной «темнотой» его стиля
служил примером писателя, которого невозможно правильно понять без
знания исторического и культурного контекста его эпохи. Таким же писа-
телем, полностью принадлежащим своему времени, Флобер считает
и Мильтона.— 3 Цитата из речи при вступлении в Академию 25 августа
1753 г.— 4 Имеется в виду роман «Его превосходительство господин
Ругон» (апрель 1876).— 5 См. примеч. 1 к письму 727.— 6 Выборы
в Палату депутатов (20 февраля и 5 марта 1876 г.) окончились внушитель-
ной победой левых сил.
731	.— 1 См. примеч. 1 к письму 730.
732	.— 1 Речь идет о книге стихов «Поэма юности в цвету, заходящие
светила, живые силы. 1865 — 1875» (1876).— 2 См. примеч. 2 к письму
644.
733	.— 1 Имеется в виду сборник повестей прежних лет («Чаша»,
«Лупо Ливерани», «Тост», «Гарнье», «Контрабандист» — март 1876).—
2 См. примеч. 1 к письму 727, примеч. 2 к письму 694 и примеч. 1 к письму
611.— 3 Ср., например, в письме Тургенева к Ю. П. Вревской 10/22 марта
1876 г.: «Прочтите «Son Excellence Rougon» Золя; книга замечательная;
одна фигура в ней, Клоринда, нарисована мастерской рукой» (Турге-
нев. Письма, 11, 230).— 4 Флобер имеет в виду одно из основных поло-
жений философии Платона, согласно которому красота — источник жиз-
ни для всего живого.
734	.— 1 Имеется в виду «Иродиада» (работу над ней Флобер начал
431
в августе 1876 г., а закончил 3 февраля 1877 г.).— 2 Имеются в виду «Бу-
вар и Пекюше».
735	.— 1 Имеется в виду пребывание Флобера в Париже (на лето он
уезжал в Круассе).— 2 По-видимому, Флобер имеет в виду монументаль-
ные исторические полотна вроде «Локусты» Ж.-Н. Сильвестра, полу-
чившей в 1876 г. первую премию. Среди сенсаций Салона 1876 г. были
также картины П.-С. Пюви де Шаванна («Святая Женевьева») и Г. Моро
(«Геракл и Лернейская гидра», «Саломея»).— 3 Имеется в виду «Про-
стая душа».
736	.— 1 Речь идет о сборнике Франса 1876 г., куда вошли драматиче-
ская поэма «Коринфская свадьба» (впервые — в третьем сборнике «Со-
временный Парнас», 1876) и несколько небольших поэм, в том числе
«Пиа»,— 2 Имеется в виду баллада Гете «Коринфская невеста» (1797).
Сравнение с А. Шенье объясняется тем, что Шенье считался одним из тех
европейских поэтов конца XVIII в., которым удалось передать не «букву»,
но самый «дух» античности.
737	.— 1 Речь идет о книге «Философские диалоги и фрагменты»
(1871, опубл.— 1876).— 2 В третьем диалоге («Сны») Ренан писал, что
«американский идеал» демократического равенства грозит человечеству
опасностью свести все потребности человека к чувственным удовольстви-
ям, что мир нуждается в великих людях, гениях, и они в каком-то смысле
нужнее ему, чем всеобщее просвещение масс. Подтверждение этому Ренан
находил в «макиавеллизме природы», которая ради своего развития все-
гда жертвует множеством живых существ (намек на дарвиновскую теорию
естественного отбора). Флоберу с его концепцией «просвещенного манда-
рината» (см. примеч. 5 к письму 581) эти идеи были близки.— 3 Ренан
включил в книгу свое письмо к Вертело — «Науки естественные и науки
исторические» (1863) и ответ на него М. Вертело «Наука идеальная и нау-
ка позитивная», где Вертело утверждал, что наряду с позитивной наукой,
исходящей только из объективных фактов, должна существовать наука
идеальная, которая вправе вполне сознательно устанавливать между
фактами произвольные связи и толковать их свободно и идеально, с по-
мощью фантазии.— 4 «Метафизика и ее будущее» (впервые — «Ревю де
дё монд», 15 января 1860 г.) — статья Ренана, в которой он отстаивал
независимость философии от политики и недопустимость влияния на нее
государства. Поводом для статьи явился случай с Этьеном Вашеро, кото-
рого после опубликования его книги «Метафизика и наука, или Принципы
позитивной метафизики» (1858) сместили с поста директора Эколь Нор-
маль.— 5 В посвящении М. Вертело Ренан писал: «Франция погрязла
в низости, глупости, невежестве, но задача наша очень проста: будем
работать вдвое больше прежнего... Пусть Тэн, Абу, Флобер заставят нас
сказать, что все, что они написали до сегодняшнего дня,— лишь слабая
проба пера».
738	.— 1 Ж. Санд скончалась 8 июня 1876 г.
739	.— 1 С октября 1875 г. до июня 1876 г. Флобер жил в Париже.
432
О его денежных делах см. письма июля — октября 1875 г. — 2 Понятие
«чувствительной души» восходит ко второй половине XVIII в., когда
способность растрогаться, сострадать ближнему, проливать слезы сочув-
ствия стала считаться одним из основных показателей высокой нрав-
ственности. Флобер, как правило, отождествлял чувствительность такого
рода с пошлыми расхожими эмоциями, присущими толпе (ср. стремление
эпатировать буржуа своей «бесчувственностью», нашедшее выражение
в письмах, посвященных созданию и оценке «Саламбо»). Однако в послед-
ние годы (вероятно, под влиянием Ж. Санд и ради нее — см. об этом
письмо 786) с этой оценкой начинает соседствовать другая — восприятие
чувствительных душ как родственных себе. Впрочем, отношение Флобера
к культуре сентиментализма никогда не было однозначным — см., напри-
мер, восторженную оценку «Поля и Виргинии» в письме 255.— 3 См.
письмо 737 и примечания к нему.— 4 «Цветочки» — анонимный агиогра-
фический сборник XIV в., посвященный деяниям Франциска Ассизско-
го.— 5 Используя понятие «раса», Флобер, по всей вероятности, отсылает
свою корреспондентку к теории И. Тэна, где оно играло важную роль
(см. примеч. 1 к письму 468). О значении для Флобера восточного колори-
та см. примеч. 2 к письму 218.
740	.— 1 Поскольку Санд холодно относилась к официальной религи-
озности, она, по мнению Флобера, не желала бы быть похороненной по
католическому обряду.— 2 См. примеч. 2 к письму 724.— 3 См. примеч.
2 к письму 725.— 4 См. примеч. 3 к письму 241.— 5 См. письмо 737 и при-
мечания к нему. — 6 Речь идет о книге «Старые мастера. Бельгия —
Голландия» (ноябрь 1876). Подробнее см. в письме 744.— 7 «Фавн» —
«Послеполуденный отдых фавна» (опубл. 1876), эклога Малларме,
(сохранился экземпляр этой книги с дарственной надписью автора Флобе-
ру: «Мастеру»). «Ватек» — фантастическая повесть английского писате-
ля У. Бекфорда, написанная по-французски в 1782 г., издана на англ,
языке в 1784 г., на фр.— в 1786 и 1787. Издание Малларме вышло в
1876 г. Флоберу эта повесть могла быть особенно интересна потому, что он
внимательно читал волшебные сказки и сказочные повести XVIII в. в про-
цессе работы над «Замком сердец» (см. примеч. 1 к письму 429).— 8 В
ответном письме из Спасского от 4 июля 1876 г. Тургенев прислал Флобе-
ру подробное описание своего дома с собственноручным рисунком.
741	.— 1 Эти сведения нужны были Флоберу для работы над «Простой
душой».
742	.— 1 Шинон — город на востоке Франции, место рождения Рабле:
называя Рабле шейхом, Флобер тем самым подчеркивает, что видит в нем
«родственную душу»: во время путешествия на Восток (1849—1850)
Флобер и Дюкан «жили в образе» двух дряхлых шейхов.— 2 По свиде-
тельству М.-Ж. Эро де Сешеля («Путешествие в Монбар», 1785), Бюффон
восемнадцать раз переписывал свою книгу «Эпохи природы» (1779).
743	.— 1 Имеется в виду «Простая душа» (см. примеч. 8 к письму
726).
433
744	.— 1 См. примеч. 6 к письму 740.— 2 На указанных страницах
Фромантен пишет о том, что публика отдает свои симпатии не самым
достойным, великим или правдивым, но самым прекрасным произведени-
ям: «По сути дела, по природе своей мы любим только прекрасное... Народ
может исчезнуть весь, со своими законами, нравами, политикой, завоева-
ниями; от его истории останется только кусок мрамора или бронзы, и этого
свидетеля будет достаточно». Ср. собственные суждения Флобера о красо-
те в письмах 740 и 751.— 3 Имеется в виду глава IV той части книги, что
касается Голландии. Фромантен отмечает здесь контраст между полной
кровавых событий социальной действительностью Нидерландов и безмя-
тежностью голландской живописи, где вечно царит «золотой век». Он
противопоставляет голландских художников, для которых ценность кар-
тины не в ее содержании (сюжете или вызываемых ею чувствах), а в том,
что она хорошо написана, французским художникам, которым непре-
менно требуется сюжет, требуется, чтобы даже пейзаж был окрашен
человеческими чувствами. Ср. письма 733 и 159.
746	.— 1 Имеется в виду «Простая душа».
747	.— 1 Флобер имеет в виду окончание Тургеневым «Нови» (Турге-
нев писал ему об этом 8 августа 1876 г.) и завершение «Простой души».—
2 О переводах двух других повестей см. примеч. 2 к письму 725. Перевод
«Простой души» не был осуществлен из-за возможных цензурных за-
труднений.
748	.— 1 Имеется в виду намерение Тургенева переводить «Простую
душу». См. примеч. 2 к письму 725 и примеч. 2 к письму 747.— 2 С марта
1875 г. по декабрь 1880 г. Золя опубликовал в «Вестнике Европы» 64 кор-
респонденции под общим названием «Парижские письма», большинство
из которых включил затем в сборники «Экспериментальный роман»
(1880), «Романисты-натуралисты» (1881), «Литературные документы»
(1881). Переводила их А. Энгельгардт.
749	.— 1 Тургенев был в Круассе 20—22 сентября 1876 г.; он прослу-
шал «Простую душу» и получил (для перевода) ее беловую рукопись.
750	.— 1 См. примеч. 5 к письму 739.
751	.— 1 Роман Золя «Западня» публиковался с 13 апреля 1876 г. по
6 июня 1876 г. в «Бьен пюблик», затем из-за протестов читателей, оскор-
бленных «безнравственностью» произведения, публикация прекратилась,
и окончание романа появилось в газете «Репюблик де леттр» (9 июля
1876 — 7 января 1877 г.). Отд. изд.— февраль 1877.— 2 Имеются в виду
«Легенда о святом Юлиане» и «Простая душа».
752	.— 1 Имеется в виду статья Мопассана (под псевд. Ги де Валь-
мон) «Господин Гюстав Флобер» («Репюблик де леттр», 23 октября
187В г.), где разговор о творчестве писателя велся с близких ему позиций
(в частности отмечалось, что главное достоинство его прозы — абсолют-
ное соответствие стиля содержанию, мысли).— 2 Мопассан писал, что Фло-
бер «толкует Талмуд, как настоящий раввин, Евангелие — как свя-
щенник, Библию — как протестант, Коран — как дервиш» (М о п а с-
434
сан, 11, 10).— 3 Катюль Мендес был редактором «Репюблик де леттр».—
4 Э. Рауль-Дюваль основал в 1876 г. в Париже газету «Насьон».
753	.— 1 См. примеч. 1 к письму 749.— 2 С 10 апреля 1876 г. Золя
в течение двух лет публиковал в газете «Бьен пюблик» в разделе «Те-
атральное обозрение» статьи о театре и драматургии; впоследствии он
включил их в сборники «Натурализм в театре» (1881) и «Наши драма-
турги» (1881). 23 октября в «Бьен пюблик» была напечатана статья
«Классическая, романтическая и натуралистическая формулы.— Истина
в литературе.— Поэзия реальности», в дальнейшем воспроизведенная
в сборнике «Натурализм в театре» (статья «Натурализм», раздел IV).
В ней Золя утверждал, что ни классики, ни романтики не умели хранить
верность истине в искусстве и что доступно это лишь натуралистам.—
3 См. примеч. 1 к письму 751.— 4 По-видимому, описка Флобера («Свя-
той Антоний» вместо «Святой Юлиан»). Вопрос о переводе на русский
язык «Искушения святого Антония» был решен еще два года назад
(см. примеч. 1 к письму 666). О переводе «Легенды о святом Юлиане»
см. примеч. 2 к письму 725.— 5 См. примеч. 1 к письму 752. В конце
статьи, высмеивая тех, кого больше всего волнуют интимные детали из
жизни писателей, Мопассан писал, что Флобер «ест, пьет и курит, как
другие, он высокого роста, и, когда гуляет со своим закадычным другом
Иваном Тургеневым, оба кажутся великанами» (Мопассан, 11, 11).
Флобер не мог не оценить по достоинству иронию Мопассана, поскольку
сам был принципиальным противником смакования подробностей писа-
тельских биографий (см. письмо 380).
754	.— 1 См. примеч. 7 к письму 200.— 2 См. примеч. 4 к письму 752.
757	.— 1 Речь идет о статье Мопассана «Бальзак по его письмам»
(«Насьон», 22 октября 1876 г., под псевд. Ги де Вальмон) — рецензии на
двухтомное издание «Переписки» Бальзака 1876 г.— 2 Мопассан уделил
преимущественное внимание личности Бальзака — его отношению к ро-
дне (матери и сестре), возлюбленным, жене.— 3 Имеется в виду та
«школа» стиля, которую Мопассан проходил у Флобера.
758	.— 1 Прозвище арендатора Комманвилей.
759	.— 1 Очерк «Молитва на Акрополе» («Ревю де дё монд», 1 де-
кабря 1876 г., позднее вошел в «Воспоминания детства и юности», 1883)
передает впечатления Ренана от первого знакомства с Грецией и древне-
греческим искусством.— 2 Великие Панафинеи— праздник в честь боги-
ни Афины, устраивавшийся в древних Афинах раз в четыре года; в ходе
его торжественная процессия афинских граждан поднималась на Акро-
поль.
760	.— 1 Тургенев писал Флоберу 8 декабря 1876 г.: «Сунул нос
в «Западню» и не пришел в восторг... Очень талантливо, но тяжеловесно
и уж слишком там много копаются в ночных горшках» (Турге-
нев. Письма, XII, кн. 1, 422).— 2 Като и Мадлон — героини комедии
Мольера «Смешные жеманницы» (1659), пародирующей прециозную
литературу.— 3 См. примеч. 2 к письму 753.— 4 См. примеч. 1 к письму
435
759.— 5 Речь идет о статье Э. Монтегю «Новые романисты» («Ревю де дё
монд», 1 декабря 1876 г.). Реакция Флобера вызвана прежде всего тем, что
Монтегю хвалил его как автора «Госпожи Бовари» — романа, который
сам Флобер считал пройденным этапом.— 6 Министерство Дюфора ушло
в отставку 2 декабря 1876 г.; вместо него был образован новый кабинет во
главе с Ж. Симоном. Флобер узнал об этом в воскресенье 12 декабря.—
1 Флобер имеет в виду русско-турецкую войну, которая началась в апреле
1877 г.— 8 Имеется в виду подготовка к Парижской всемирной выставке
1878 г. Из тридцати шести приглашенных государств отказалась принять
участие лишь Пруссия. — 9 См. примеч. 2 к письму 725.
761	.— 1 Монастырь святой Варвары находился недалеко от Кру-
ассе.— 2 В письме от 19 декабря 1876 г. Тургенев сообщал, что передал
рукопись «Простой души» «одной русской барышне-писательнице»
(Е. И. Бларамберг), предполагая ей же поручить перевод «Иродиады»,
которую просил Флобера закончить к 1 февраля 1877 г. (впоследствии за
этот перевод он взялся сам).— 3 Тургенев выехал из Парижа в Петер-
бург только 29 мая, а рукописи переводов выслал Стасюлевичу по
почте.
762	.— 1 См. примеч. 1 к письму 145.— 2 См. примеч. 1 к письму 317.
764	.— 1 См. примеч. 1 к письму 757.— 2 Флобер относился к творче-
ству В. Скотта с симпатией, но достойными «бурных литературных
восторгов» считал только таких писателей, как Рабле, Монтень, Шек-
спир.— 3 См. подробнее в письме 784. Ср. также письмо 250.
765	.— 1 Речь идет об «Иродиаде».— 2 Речь идет о «Молитве на
Акрополе» Ренана (см. примеч. 1 к письму 759). Минерва — латинское
название богини мудрости Афины, которой были посвящены храмы афин-
ского Акрополя.
766	.— 1 Лаврион — местность в Древней Греции, где добывали се-
ребро.— 2 Речь идет о драме К. Мендеса «Справедливость» (премьера
3 марта 1877 г.).— 3 Имеется в виду отдельное издание «Западни»
(см. примеч. 1 к письму 751).
767	.— 1 Имеется в виду статья «Французские поэты XVI века»
(«Насьон», 17 января 1877 г.) — рецензия на «Исторический и критиче-
ский обзор французской поэзии и французского театра в XVI веке» (1828)
Сент-Бева, переизданный у Лемера.
768	.— 1 См. примеч. 3 к письму 761.— 2 «Иродиада» была закончена
3 февраля 1877 г. О причинах спешки в работе над ней см. примеч. 2 к
письму 725.
769	.— 1 Речь идет о «Нови» (фр. перевод в «Тан», 24 января —
25 марта 1877 г., отд. изд.— 1877). Флобер перефразирует письмо Турге-
нева от 2 и 9 декабря 1876 г., где тот характеризовал свой новый роман как
«плоский, незначительный» (Тургенев. Письма, XII, кн. 1, 421).—
2 Имеется в виду обсуждение «Нови», первая часть которой была опубли-
кована в январской книжке «Вестника Европы», в русской печати.
Враждебными были отзывы и демократических, и реакционных критиков:
436
первые ругали Тургенева за непонимание истинных целей и характеров
революционеров, вторые — за сочувственное отношение к ним.
770	.— 1 Имеются в виду воскресные обеды у Флобера (см. примеч.
1 к письму 693).
771	.— 1 См. примеч. 2 к письму 725. Речь идет об «Иродиаде».—
2 «Три повести», изданные Шарпантье, появились в продаже 24 апреля
1877 г.— 3 Имеются в виду публикации «Простой души» и. «Иродиады»
в «Монитёре» (12 — 19 апреля; 21 — 27 апреля 1877 г.) и «Легенды о свя-
том Юлиане» в «Бьен пюблик» (19—22 апреля 1877 г.) — 4 Флобер
отдает здесь дань памяти Ж. Санд — «трубадуром» он именовался в пе-
реписке с ней (см. также примеч. 2 к письму 739 и письмо 786). Гризетка
упомянута здесь как персонаж «массовой» романтической литературы,
существо, которое легко растрогать (ср. письмо 323). Ср. иное отношение
Флобера к этому	типу в	письме 177	(примеч. 12).
772	.— 1	См.	примеч.	2	к письму	515 и примеч.	7	к	письму	677.
773,— 1	См.	примеч.	1	к письму	751.
774	.— 1	См.	примеч.	2	к письму	753.— 2 Отношения	Тэна	и	Сент-
Бева были вообще дружескими; в печати Сент-Бев отзывался о произведе-
ниях Тэна только положительно; очевидно, Флобер имеет в виду устные
высказывания критика в беседах с Тэном, частично отразившиеся в их
эпистолярном наследии (см., например, критические суждения о «Жизни
и мнениях Фредерика Грендоржа» в письме от 16 июня 1867 г.— Hyp-
polite Taine. Sa vie et sa correspondance, t. 2, P., 1908, p. 341 — 343).—
3 Имеется в виду вторая серия сборника «Легенда веков» (1877). О пер-
вой серии см. в письмах 382, 383, 385.
775	.— 1 «Девка Элиза» (март 1877) — роман Э. де Гонкура.—
2 Флобер читал «Новь» в газете «Тан» (см. примеч. 1 к письму 769).—
3 См. примеч. 1 к письму 677 и письмо 287.
777	.— 1 Речь идет о рукописи романа из деревенской жизни «Чело-
век из Круа-о-Беф».
778	.— 1 См. примеч. 1 к письму 769.— 2 Имеются в виду Фимушка
и Фомушка («Новь», гл. XIX).
782	.— 1 Тургенев приехал из России в Буживаль 9 июля 1877 г.—
2 Речь идет о подарке, который Тургенев привез Флоберу из России.—
3 Флобер имеет в виду предстоящие выборы в парламент (октябрь
1877 г.), на которых мак-магонисты (реакционная монархическая партия
«общественного порядка», поддерживавшая президента III республики
в 1873—1879 гг. маршала Мак-Магона), какой и предсказывал, уступили
большинство республиканцам.
783	.— 1 Речь идет о романе А. Доде («Тан», 12 июля — 21 октября
1877 г.; отд. изд.— ноябрь 1877 г.).
784	.— 1 Флобер намекает на непристойные стихи, которые, как
выяснилось, сочинял его бывший обвинитель на процессе «Госпожи Бова-
ри».— 2 См. примеч. 1 к письму 757.
785	.— 1 См. примеч. 3 к письму 782.— 2 Политический кризис 16 мая
437
1877 г. был вызван конфликтом между президентом Мак-Магоном и пра-
вительством, возглавляемым Ж. Симоном. Мак-Магон вынудил Симона
подать в отставку, а его место занял председатель партии «общественного
порядка» герцог де Брой.
787	.— 1 Речь идет о «великосветском» романе Фейе (1877).—
2 Тьер, вынужденный 24 мая 1873 г. подать в отставку и уступить прези-
дентский пост Мак-Магону, был тем не менее избран депутатом и до самой
смерти (3 сентября 1877 г.) возглавлял вместе с Гамбеттой республикан-
скую оппозицию в парламенте. Болваном-маршалом Флобер называет
Мак-Магона.— 3 Речь идет о «Посмертном реванше» — романе г-жи
Ренье, который Шарпантье издал по рекомендации Флобера в 1878 г.—
4 Ср. письмо 685.
788	.— 1 См. примеч. 1 к письму 783.— 2 См. примеч. 1 к письму
787.— 3 Имеется в виду русско-турецкая война 1877 — 1878 гг.
790	.— 1 Имеются в виду III и IV главы «Бувара и Пекюше».
791	.— 1 Французский институт, основанный в 1795 г., состоял из
пяти Академий; Ф. Бодри был членом Академии надписей.— 2 По-види-
мому, имеется в виду работа Гонкура над расширенным переизданием
(1878) книги «Интимные портреты XVIII века» (1-е изд.— 1857—1858)
или над циклом «Актрисы XVIII века» («Сент-Юберти», 1882, «Мадемуа-
зель Клерон», 1890).— 3 Имеется в виду роман «Братья Земгано»
(1879).— 4 См. примеч. 1 к письму 693.
792	.— 1 Речь идет о письме Мопассана от 3 ноября 1877 г., в котором
он по просьбе Флобера подробно описал местность, где должна была про-
исходить «геологическая» экскурсия Бувара и Пекюше (гл. III).
793	.— 1 См. письмо 792 и примеч. 1 к нему.— 2 См. примеч. 1 к пись-
му 790.
794	.— 1 Речь идет о книге Гюго «История одного преступления»
(1852, опубл.— 1877—1878, т. 1 — 2). «Комизм» заключался бы в том, что
памфлет против Наполеона III запретили за излишнее свободомыслие уже
после свержения императора.— 2 См. примеч. 1 к письму 783.— 3 См.
примеч. 2 к письму 515 и примеч. 7 к письму 677.— 4 Вольтер. Кандид,
гл. XXV.
795	.— 1 Речь идет об отдельном издании романа «Набоб» (см. при-
меч. 1 к письму 783).— 2 «Набоб», гл. XVII. Очевидно, Флобера покоро-
бил чрезмерно личностный тон этого «лирического отступления», где
автор делится с читателями собственными эмоциями.
796	.— 1 Премьера «Эрнани» В. Гюго в «Комеди Франсез» состоялась
19 ноября 1877 г. Сценическая судьба драмы была сложной: первая поста-
новка 1830 г. вызвала бурное возмущение в стане «классиков»; при II
империи пьеса была запрещена и впервые возобновлена (с купюрами)
только в 1867 г.
799	.— 1 См. примеч. 1 к письму 783.— 2 См. примеч. 2 к письму 753.
800	.— 1 Речь идет о занятиях Каролины живописью.
801	.— 1 В статье о спектаклях итальянской труппы с участием
438
Т. Сальвини («Бьен пюблик», 13 января 1878 г.) Золя утверждал, что
пьесы Шекспира лишены злободневности и должны поэтому уступить
место новейшей драматургии, посвященной современной жизни.
802	.— 1 Речь идет о книге Ш.-Ф. Робена «Образование и воспитание»
(1877).— 2 Исходя из аналогии между строением общества и живого тела,
Г. Спенсер считал, что общество состоит из индивидов-«клеток», из кото-
рых выживают наиболее приспособленные. Флобер настороженно отно-
сился к желанию позитивистов объяснить все факты психической жизни
с помощью биологии, физиологии.— 3 Речь идет о французском издании
сочинения капитана Б. Диаса дель Кастильо «Подлинная история завое-
вания Новой Испании» (декабрь 1877; перевод, предисловие и примеча-
ния Х.-М. де Эредиа).
803	.— 1 Возможно, речь идет о чтении философской драмы Ренана
«Калибан» (1878).— 2 Бувар и Пекюше (гл. IV) пытались написать
биографию герцога Ангулемского.
804	.— 1 Речь идет о сборнике «Варварские стихотворения» (1862).
переизданном в 1878 г. у Лемера.— 2 Сведений цб этой пьесе не обнаруже-
но.
805	.— 1 Папа Пий IX скончался 8 февраля, Клод Бернар — 10 фев-
раля 1878 г. По предложению Гамбетты, Палата депутатов проголосовала
за устройство Бернару национальных похорон.— 2 Речь идет о празднова-
нии столетия со дня смерти Вольтера.— 3 Имеется в виду русско-ту-
рецкая война 1877—1878 гг. и позиция Англии, обеспокоенной усилением
влияния России на Балканах.— 4 Источник цитаты не обнаружен. Близ-
кие мысли содержатся в «Апологии Раймунда Сабундского» («Опыты»,
II, XII).— 5 Перечисляются главные мусульманские святыни.
806	.— 1 См. примеч. 3 к письму 802.— 2 Судя по сохранившимся
наброскам и свидетельствам Флобера, второй том «Бувара и Пекюше»
должен был состоять из цитат — «коллекции глупостей», которые перепи-
сывают герои, вернувшись к своей прежней работе (оба служили писца-
ми). Ср. в набросках 1863 г.: «Они переписывают все, что попадается им
под руку... подлинные отрывки и отрывки типические, образцы идиотской
критики всех сортов» (цит. по: Д ю р р и, 221 — 222). Сюда же Флобер
собирался, возможно, включить «Лексикон прописных истин».— 3 «Бу-
вар и Пекюше», гл. V.
808	.— 1 Речь идет о романе «Страница любви» (1878).— 2 См.
примеч. 4 к письму 19.
809	.— 1 Флобер просил Барду, ставшего в декабре 1877 г. министром
просвещения, содействовать переводу Мопассана в это министерство
с утомительной службы в морском министерстве. Барду дал обещание
помочь Мопассану, но выполнил его лишь в декабре 1878 г.
810	.— 1 Имеется в виду Парижская всемирная выставка 1878 г. (ра-
ботала с 1 мая по 10 ноября). Один из дворцов-павильонов был возведен
у подножья Трокадеро, другой — на его вершине.— 2 Ср. письмо 805.—
3 Имеется в виду речь Сарду при вступлении в Академию 23 мая 1878 г.,
439
однако аттический гений был приписан в ней не Тьеру, а драматургу
Ж. Отрану.— 4 «Бутон розы» — пьеса Золя (премьера 6 мая 1878 г. в те-
атре «Пале-Рояль»; успеха не имела).— 5 См. примеч. 2 к письму 515; по
сохранившемуся плану, герои этого романа, муж и жена, обманывают друг
друга, причем жена предпочитает молодому возлюбленному старика,
поскольку это выгоднее, а муж использует измены жены в корыстных
целях (см.: Д ю р р и, 351—352).
811	.— 1 Речь идет о книге «Гюстав Курбе и его творчество» (1877).
Флоберу не мог не понравиться тон, в котором Лемонье написал о Курбе
(с симпатией, но без восторгов), явное предпочтение, отдаваемое Делак-
руа, художнику-гиганту, который изображал мир в таком же гигантском
масштабе, сдержанное отношение к понятию «реализм» («реализм»
Курбе, по Лемонье, — это здравый смысл человека из народа, гурмана
и жизнелюба, но отнюдь не эстетическое и философское кредо).
812	.— 1 Имеется в виду речь И. С. Тургенева на заседании Междуна-
родного литературного конгресса в Париже («Тан», 19 июня 1878 г.), где
Тургенев подчеркнул то влияние, которое оказала французская литерату-
ра на становление русской литературы XVIII —XIX вв.
813	.— 1 Имеется в виду неудача Тэна на выборах во Французскую
академию 13 июня 1878 г. Избрали его в Академию 14 ноября того же года.
814,— 1 Речь идет о книге стихов «Рассказы и элегии» (1878);
Флоберу посвящена поэма «Голова султанши» (чтобы разжечь воинский
пыл подданных, султан жертвует жизнью красавицы-наложницы и пока-
зывает толпе ее отрубленную голову). Ниже в письме упоминаются
вошедшие в сборник произведения: поэтический цикл «Изгнанница»
и стихотворения «Амазонка» и «Пригородный поезд».
815	.— 1 В примечаниях 1873 г. к поэтическому сборнику «Акробати-
ческие оды» (1857), переизданному в 1878 г. у ШарпанГье, Банвиль
поясняет многие реалии из. быта литературно-артистической парижской
«богемы» 1840-х гг. и высказывает свое «кредо»: «(...) по своим вкусам
и пристрастиям я полностью принадлежу к поколению 1830 года. Я был
и остаюсь до сих пор одним из тех, для кого Искусство — нетерпимый
и ревнивый бог (...) Я разделяю с людьми 1830 года непримиримую и глу-
бокую ненависть к тем, кого тогда принято было называть буржуа, словом,
которое (...) на языке романтиков обозначало человека, поклоняющегося
лишь одному божеству — монете в сто су, имеющему лишь один идеал —
невредимость собственной шкуры и любящему в поэзии одни сенти-
ментальные романсы» (цит. по изд.: Т. de В a n v i 1 1 е. Odes funambu-
lesques. P., 1883, p. 179 — 180) — 2 В своей речи, произнесенной 30 мая
1878 г., Гюго говорил о Вольтере как о соратнике современных сил добра
в борьбе с силами реакции и заслужил бурные овации.— 3 Флобер цити-
рует девиз Роганов, одного из стариннейших аристократических родов
Франции (полностью: «Roi ne puis, due ne daigne, Rohan suis» — «Коро-
лем быть не могу, герцогом — не желаю; я есмь Роган»).— 4 Речь идет
о первом томе второй серии труда Тэна «Происхождение современной
440
Франции» (март 1878), посвященном Великой французской революции
и враждебном по отношению к ней. Хотя в предисловии к книге Тэн насто-
ятельно просил читателей не искать в ней аллюзий, демократическая
критика не замедлила отметить, что историк, «несмотря на свою кажущу-
юся холодность аналитика, проявляет страсть консерватора, которого
Коммуна привела в негодование и устрашила» (Золя. Парижские пись-
ма.— «Вестник Европы», 1878, май; Золя, 26, 313). Флобер, тоже весьма
скептически относившийся к Парижской Коммуне (см. примеч. 5 к пись-
му 581, а также письмо 596 и примеч. 1 к нему), счел тем не менее пози-
цию Тэна, утратившего историческую беспристрастность, неприемле-
мой для себя. — 5 Б.-Л.-А. Мартену принадлежала беллетризирован-
ная история Фронды «Старая Фронда. 1648» (1832). 13 июня 1878 г.
он опередил Тэна на выборах в Академию (см. примеч. 1 к
письму 813).
817	.— 1 См. «Бувар и Пекюше» (гл. VI).
818,— 1 Флобер отвечает на письмо Мопассана от 3 августа 1878 г.—
2 См. примеч. 1 к письму 809.— 3 См. примеч. 1 к письму 11.— 4 «Сель-
ская Венера» — поэма Мопассана; напечатана в «Нувель ревю» в апреле
1880 г. по ходатайству Флобера. Упоминаемый роман — «Жизнь»
(1883).— 5 «Капризы Диомеда» (1878) — роман Г. Клодена. «Политика,
извлеченная из Священного писания» (начато в 1678, опубл, в 1709) —
сочинение Боссюэ, епископа в Мо (в высоком перифрастическом стиле —
«орла из Мо»). — 6 См. примеч. 1 к письму 742.
819	.— 1 О «деревьях Свободы» 1848 г. см. начало VI главы «Бувара
и Пекюше».
820	.— 1 Это издание в свет не вышло (см. письма 826 и 842).—
2 «Сочинения» Буйе, в которые вошли поэма «Меленида» и сборники
«Фестоны и астрагалы» и «Последние песни», вышли у Лемера в начале
1880 г.; «Саламбо» — в конце октября 1879 г. — 3 Имеется в виду книга
Дюкана «Бедствия Коммуны» (т. 1—4, 1878 — 1879). По-видимому, речь
идет о роли, которую сыграла эта книга в репрессиях против коммунаров.
Флобер здесь, как и в других случаях*, ставит личную порядочность и
честность выше политических разногласий.
821	.— 1 Речь идет о статье «Гюстав Флобер» («Реформ», 15 сентяб-
ря 1878 г.).— 2 Золя был в России чрезвычайно популярен: в ноябре
1877 г. одиннадцать его корреспонденций в «Вестнике Европы» под назва-
нием «Парижские письма» вышли отдельным изданием; ему предлагали
сотрудничество крупнейшие русские журналы и газеты: «Слово», «Оте-
чественные записки», «Новое время».
822	.— 1 «Дневник женщины» (1877) — роман О. Фейе.— 2 См. при-
меч. 1 к письму 751.— 3«Преданная» (1878) — роман Энника; герой его,
маньяк-изобретатель, ради денег отравляет одну из своих дочерей с тем,
чтобы подозрение пало на другую, и ее казнят за убийство.— 4 Речь идет
о поэме «Справедливость» (1878), где Сюлли-Прюдом пытался создать
«научную» поэзию, представлявшуюся Флоберу возвращением к «описа-
15 Г. Флобер, т. 2-
441
тельным поэмам» XVI11 в., какие писал Ж. Делиль (см. примеч. 7 к пись-
му 218).
823	.— 1 Тургенев летом 1878 г. побывал в Петербурге, Москве,
Спасском, Туле, а затем возвратился в Буживаль (городок под Пари-
жем).— 2 Речь идет о финансовом положении Комманвиля, снова на-
чавшем ухудшаться (подробнее см. в письме 826).— 3 Реминисценция из
«Буколик» Вергилия (111,64 — 65).
825	.— 1 Речь идет о «Замке сердец» (см. примеч. 1 к письму 429),
который Флобер надеялся опубликовать в «Монитёре».
826	.— 1 См. примеч. 1 к письму 825.— 2 В декабре 1878 г. Шарпантье
выпустил иллюстрированную книгу С. Бернар «В небесах» — рас-
сказ актрисы о ее полете на воздушном шаре летом 1878 г.— 3 См.
письмо 713.— 4 Кавалером ордена Почетного легиона Флобер был
с 1866 г.
827	.— 1 См. письмо 826.— 2 См. примеч. 2 к письму 826.— 3 См.
примеч. 1 к письму 694.
828	.— 1 Шарантон — лечебница для душевнобольных в предместье
Парижа.
829	.— 1 После публикации в сентябре 1878 г. в «Вестнике Европы»
статьи Золя «Современные романисты» газета «Фигаро» обвинила писате-
ля в том, что он порочит в зарубежной прессе авторов, не принадлежащих
к натуралистам. В ответ Золя потребовал опубликования своей статьи,
и газета вынуждена была ее напечатать 22 декабря 1878 г.
830	.— 1 Упомянуты книги: «Философия» А. Лефевра (1878), «Крат-
кий катехизис постоянства» (1852) Ж.-Ж. Гома, «Новый учебник физиче-
ского, гимнастического и нравственного воспитания» (1839) Ф. Амороса.
831	.— 1 Тэн вместе с некоторыми другими друзьями Флобера (прин-
цессой Матильдой, Тургеневым, г-жой Адан) уговаривали писателя стать
хранителем в парижской публичной библиотеке Мазарини (подробнее
см. в письме 844), поскольку занимавший это место С.-У. Сильвестр де
Саси был смертельно болен.
832	.— 1 См. примеч. 1 к письму 829.— 2 См. примеч. 4 к письму 826.
833	.— 1 Вероятно, Флобер собирался посоветоваться с Тургеневым
о том, принимать ли ему предложение Тэна (см. примеч. 1 к письму
831).— 2 «Бувар и Пекюше», гл. VIII, IX и X.— 3 Речь идет о книге
Л. Виардо «Свобода совести. Апология неверующего» (1871), где теологи-
ческие проблемы рассмотрены с точки зрения позитивистской науки.—
4 См. примеч. 1 к письму 829.— 5 Флобер имеет в виду выборы в сенат
в январе 1879 г., принесшие победу республиканской партии и вынудив-
шие президента Мак-Магона подать в отставку. О «партии порядка»
см. примеч. 3 к письму 782.
835	.— 1 Речь идет о стихотворной комедии хМопассана «В старые
годы» (премьера состоялась 19 февраля 1879 г. в Третьем Французском
театре).— 2 Имеется в виду драма В. Бузнаха и О. Гастино по роману
Золя «Западня» (премьера 18 января 1879 г. в театре «Амбигю»).—
442
3 Премьера пьесы по роману «Джек» состоялась 11 января 1881 г. (изд.—
1882 г.).
837	.— 1 Имеется в виду продажа лесопильни Э. Комманвиля
(см. письмо 826). Она совершилась в марте 1879 г., но материальных дел
Флобера и Комманвилей не поправила.
838	.— 1 25 января 1879 г. Флобер поскользнулся в саду, повредил
берцовую кость и около двух месяцев был прикован к постели.— 2 По
просьбе Флобера его врачи и руанские друзья скрывали происшедший
с ним несчастный случай, но 28 января в «Фигаро» все же появилось
известие о болезни писателя.
839	.— 1 Речь идет о службе в библиотеке Мазарини (см. примеч.
1 к письму 831).— 2 «Конкурентом» Флобера был Ф. Бодри. Ж. Ферри
в феврале 1879 г. сменил А. Барду на посту министра просвещения.—
3 Тургенев еще в январе начал собираться в Россию в связи с делом
о наследстве недавно умершего брата.
840	.— 1 Сильвестр де Саси скончался 14 февраля 1879 г. — 2 Гамбет-
та, с которым Флобер познакомился в начале 1878 г. (см. письмо 802),
в начале 1879 г. стал председателем Палаты депутатов. Несмотря на хода-
тайства г-жи Адан и Тургенева, он выступил за назначение в библиотеку
Мазарини Фредерика Бодри (ставшего преемником Сильвестра де Саси
17 февраля 1879 г.).— 3 См. примеч. 2 к письму 839.
841	.— 1 См. примеч. 1 к письму 831, примеч. 2 к письму 840 и пись-
мо 844.
842	.— 1 Речь идет об иллюстрированном издании «Легенды о святом
Юлиане» (см. письма 820 и 826).— 2 См. примеч. 2 к письму 714.— 3 См.
письмо 428.— 4 Изречение, приписываемое кардиналу Иакову Порту-
гальскому.— 5 Переиздание «Госпожи Бовари» было осуществлено Шар-
пантье в 1879 г.
844	.— 1 См. примечания к письмам 831, 839, 840 и 841.— 2 15 февра-
ля 1879 г. в «Фигаро» появилось направленное против Гамбетты сатириче-
ское описание неудачного ходатайства Тургенева за Флобера (см. письмо
Тургенева Флоберу от 13 февраля). Флобера это использование его имени
для сведения политических счетов привело в ярость. — 3 Ф. Бодри был
женат на дочери Сенара.— 4 Речь идет о месте хранителя библиотеки
в Компьене.— 5 Речь идет об издании «Госпожи Бовари» отдельной кни-
гой после журнальной публикации (см. письмо 328 и примеч. 1
к нему).
845	.— 1 «Леди Темпест» (1879) — стихотворная трагедия М. Монте-
гю.
846	.— 1 Флобер имеет в виду свой перелом ноги (см. примеч. 1 к
письму 838).
847	.— 1 26 февраля 1879 г., после премьеры его пьесы «В старые
годы» (см. примеч. 1 к письму 835), Мопассан писал Флоберу о Золя и его
последователях: «Его «банда» третирует меня, находя, что я недостаточно
натуралистичен; никто из них не подошел пожать мне руку после успеха»
15 *	443
(Мопасса н, 12, 107).— 2 Г о p а ц и й. Сатиры, 1, 4, 33.— 3 «Сестры
Ватар» (1879) — роман Ж.-К. Гюисманса.
848	.— 1 Цитата из стихотворения В. Гюго «Две стороны горизонта»
(1840, вошло в посмертный сборник «Все струны лиры», 1888—1893).
У Гюго эти слова обращены к богу.— 2 Речь идет о романе «Сестры Ва-
тар».— 3 Имеется в виду теория натурализма.— 4 Флобер был нетерпим
к любой догматической поэтике, будь то классицизм (см. письмо 236 и
примеч. 3 к нему), романтизм (см. письмо 138 и примеч. 1 к нему) или
натурализм (см. письмо 760 и примеч. 2 к нему).— 5 28 марта 1879 г. Фло-
бер жаловался Мопассану, что Гюисманс не ответил на это письмо, так
как, видимо, обиделся.
849	.— 1 Речь идет о сборнике, куда вошли повести «Иокаста»
и «Тощий кот» (1879).
850	.— 1 Речь идет о назначении Флоберу государственной литера-
турной пенсии (см. также примеч. 1 к письму 867).
852	.— 1 Портрет Жюля Клоке работы Каролины Комманвиль был
принят на ежегодную выставку в Салоне.
853	.— 1 См. примеч. 1 к письму 830.— 2 Спиноза считал, что в обще-
нии с богом (которого он отождествлял с природой) человек не нуждается
в посредниках (Священном писании и духовенстве). Флоберу была близка
эта широта взглядов Спинозы, и он не мог принять точку зрения В. Кузе-
на, толковавшего нидерландского философа через призму немецкого
идеализма. См. также об отношении Флобера к Спинозе примеч. 4 к пись-
му 355.
854	.— 1 Речь идет о сборнике Ж. Доде «Впечатления от природы
и произведений искусства» (1879), куда вошел среди прочих очерк о
«Трех повестях», впервые опубликованный под псевдонимом Карл Штеен
в «Журналь оффисьель» 12 июня 1877 г.
855	.— 1 В письме от 7 апреля 1879 г. Тургенев известил Флобера
о своем возвращении из России; в тот же день Флобер, узнав о возвраще-
нии друга из газет, послал ему письмо с приглашением в Круассе.—
2 Имеются в виду главы V, VI, VII из «Бувара и Пекюше».
856	.— 1 О «Рюи Блазе» см. примеч. 4 к письму 16 и письмо 219. При
II империи драма была запрещена, возобновлена в «Комеди Франсез»
4 апреля 1879 г. — 2 Имеется в виду речь Ренана при вступлении в Акаде-
мию 3 апреля 1879 г.— 3 Вильмессан скончался 11 апреля 1879 г.
857	.— 1 «Переписка» Берлиоза вышла в свет в 1878 г.— 2 О перепи-
ске Бальзака см. примеч. 1 к письму 757 и письмо 764.— 3 Берлиоз
советовался с Флобером по поводу своей оперы «Троянцы в Карфагене»
(см. его письмо от 6 июля 1863 г.) и посвятил восторженному отзыву
о «Саламбо» часть музыкального обозрения в «Журналь де деба» 23 де-
кабря 1862 г.
858	.— 1 «Ви модерн» — иллюстрированный журнал, который в мар-
те 1879 г. начал выпускать Шарпантье; «Ви паризьен» — развлекатель-
ный иллюстрированный еженедельник, основанный в 1862 г. — 2 В статье
444
«Республика и литература» («Вестник Европы», апрель 1879; «Фигаро»,
20 апреля 1879, отд. изд. — апрель 1879 г.) Золя утверждал, что подлинны-
ми республиканцами могут быть только люди, обладающие научным, или
натуралистическим, мышлением.— 3 Имеется в виду роман «Братья Зем-
гано», вышедший 30 апреля 1879 г. у Шарпантье, издателя «Ви модерн»
(см. примеч. 1). — 4 Флобер иронически обыгрывает предание о римском
юноше Курции, который пожертвовал собою ради спасения родного горо-
да и прыгнул в разверзшуюся посреди Рима пропасть, которая после этого
исчезла.
859	.— 1 Флобер имеет в виду службу Мопассана в министерстве
просвещения.— 2 См. примеч. 2 к письму 858.
860	.— 1 Аланзье уже упоминался в письмах Флобера к госпоже
Бренн в январе 1875 г.; негодуя по поводу шумихи, поднятой газетой
в связи с открытием нового здания Оперы, директором которой был
Аланзье, Флобер писал 20 января 1875 г.: «Две недели Аланзье был вели-
чайшим человеком в Европе. Он мне покою не дает, и я много бы дал за то,
чтобы его гильотинировали. Я вовсе не шучу, ведь этот господин для меня
олицетворяет современную чуму, иначе говоря, толпу...» (Сочине-
ния, 15, 370).— 2 Ирония Флобера объясняется тем, что Осман, с
1853 г. префект департамента Сены и инициатор капитальной рекон-
струкции Парижа, в 1869 г. был отстранен от должности за финансовые
злоупотребления. — 3 См. письмо 857.
861	.— 1 Из-за назначенного на 27 апреля 1879 г. концерта сына
П. Виардо. юного скрипача, Тургенев (уже не в первый раз) перенес свой
визит в Круассе на следующее воскресенье (см. его письмо Флоберу от
26 апреля 1879 г.).— 2 В том же письме Тургенев сообщал Флоберу, что
на «достойном Сарданапала обеде» у Золя присутствовавшие (Доде,
Гонкур, Тургенев и хозяин дома) решили в следующее воскресенье прие-
хать к Флоберу все вместе. Тургенев выполнил просьбу Флобера: 4 мая
1879 г. он приехал в Круассе один и пробыл два дня.
862	.— 1 Речь идет о романе «Братья Земгано» (см. примеч. 3 к пись-
му 858).— 2 На Флобера должен был неприятно подействовать и тон
«литературного манифеста» гонкуровского предисловия, и, в особенности,
его откровенно личностный финал: «я (...) стареющий, недомогающий,
бессильный перед захватывающим и тревожным трудом моих прежних
книг...» (перевод Е. Гунста).— 3 См. примеч. 1 к письму 29.
863	.— 1 Имеется в виду министр просвещения 7К. Ферри, предло-
живший похлопотать о правительственной пенсии для Флобера.—
2 «Журналь оффисьель де .га репюблик» — правительственная газета.
865	.— 1 Речь идет о «Братьях Земгано». — 2 Имеются в виду репрес-
сии, которыми царское правительство отвечало на террористические акты
народников.
866	.— 1 «Бувар и Пекюше», гл. VIII.
867	.— 1 В течение мая планы доброжелателей Флобера изменились,
п вместо пенсии (см. примеч. 1 к письму 850) ему предложили место
445
помощника хранителя в библиотеке Мазарини (место хранителя с февра-
ля 1879 г. занимал Ф. Бодри). Флобер сознавал, что эта должность —
синекура, а оклад — замаскированная форма пенсии. В июне 1879 г. он
говорил Э. де Гонкуру, что «неохотно согласился получать эти деньги, но
что им уже приняты меры и впоследствии деньги будут возвращены госу-
дарству» (Гонкуры, II, 270 — 271).
868	.— 1 Имеются в виду «Философия магии» (фр. перевод в «Ревю
франсез», декабрь 1856 г.) и «Опыт о свободной воле» (фр. перевод —
1877 г.). Скорее всего, Флобера привлекали в учении Шопенгауэра
моменты, созвучные восточной религиозной философии: утверждение, что
истинное познание — это созерцание, свободное от всякого прагматиче-
ского интереса; уверенность в том, что страдания неискоренимы, и един-
ственный способ избавиться от мирового зла — уничтожить индивидуаль-
ную волю и перейти к совершенному аскетизму.— 2 Речь идет о первой
части автобиографической трилогии Ж. Валлеса — романе «Ребенок»
(1879). После поражения Парижской Коммуны Валлес был заочно приго-
ворен к смертной казни и до 1883 г. жил в эмиграции в Англии.— 3 См.
письмо 857.
869	.— 1 «Бувар и Пекюше», гл. VIII.
870	.— 1 Речь идет о книге Л. Кладеля «Простаки» (1879). В
нее вошли повесть «Тити Фоиссак IV, по прозвищу «Республика и Хри-
стианство», новелла «Dux», посвященная Бодлеру (в тексте он
именуется «Пьер-Шарль»; о том, что речь идет именно о Бодлере, чи-
татель узнает из примечания «От издателя»), и новелла «Седая ма-
тушка».
871	.— 1 «Что я ненавижу» (1866) — сборник литературно-критиче-
ских статей Золя, переизданный в 1879 г. с добавлением статей о художни-
ках-импрессионистах из сборника «Мой Салон» (1866) и брошюры
♦Эдуар Мане» (1867).— 2 Имеются в виду очерки «Аббат***» (о Ла-
менпе), «Прудон и Курбе» и «Истеричный католик» (о романе Барбе
д’Оревильи «Женатый священник»; об отношении Флобера к Барбе
см. примеч. 2 к письму 694).— 3 Имеется в виду статья «Эркман-Шатри-
ан».— 4 Кроме упомянутой в примеч. 1 брошюры, в книгу вошла статья
«Господин Мане» (впервые — «Эвенман», 7 мая 1866 г.).— 5 Здесь Фло-
бер подразумевает под романтизмом поклонение красоте, истинному
искусству (ср. примеч. 3 к письму 915).
872	.— 1 См. «Бувар и Пекюше», гл. VIII. Врожденные идеи —
понятие идеалистической гносеологии (Платон, Декарт, Лейбниц), утвер-
ждающее независимость некоторых принципов человеческого познания от
опыта.— 2 См.: Фонт е в е л ь. Отступление но поводу древних и новых
(1688).
873	.— 1 Флобер отвечает на письмо от 7 июля 1879 г., где Тургенев
жалуется на свое тяжелое душевное состояние. — 2 В июне 1879 г. Турм-
нез был в Англии, и в Оксфордском университете ему присвоили степень
доктора обычного права.
44 6
874	.— 1 Намерение провести часть зимы в Петербурге Тургенев
осуществил в феврале 1880 г.— 2 Речь идет о рассказе Тургенева «Чело-
век в серых очках» (фр. перевод под назв. «Господин Франсуа»). Коррек-
туру его Флобер получил в декабре 1879 г.
876	.— 1 Речь идет о переиздании «Воспитания чувств» у Шарпантье
(ноябрь 1879 г.). Флобер произвел большую стилистическую правку,
вычеркивая наречия и пояснительные фразы, выдающие вторжение пове-
ствователя в описываемый мир.— 2 См. примеч. 2 к письму 820.— 3 Идея
оперы «Саламбо» зародилась у Флобера и Т. Готье сразу после выхода
романа в свет. Музыку друзья собирались предложить написать Верди.
Готье, однако, ничего не предпринимал, и в 1866 г. Флобер сам набросал
сценарий либретто. В начале 70-х годов над музыкой к опере стал работать
Э. Рейе; за сценарий после смерти Готье взялся его зять К. Мендес: в июне
1879 г. Флобер отстранил его, и в сентябре 1879 г. либреттистом стал
Камиль Дюлокль. Впервые опера «Саламбо» была сыграна 10 февраля
1890 г. брюссельским «Театр де Ла Монне».
877	.— 1 См. примеч. 1 к письму 657.
879	.— 1 Возможно, речь идет о повести «Серебряный колокол, или
Тайны старого Беренея», опубликованной в 1880 г. Флобер читал руко-
пись Гашо по просьбе Э. Рауля-Дюваля.
880	.— 1 В работе над «Буваром и Пекюше» Флобер использовал
следующие книги из многочисленных работ названных автор : «Вера
перед судом современной науки» (1867) Л.-Г.-А. де Сегюра: «Католи-
цизм, представленный со всеми своими доказательствами> (т. 1—2,
1859) Ф. Багено де Пюшеса; «Знаменитые случаи обращения в христиан-
скую веру в наши дни» (1872) отца Юге.— 2 Жена Мишле, активно
помогавшая ему в работе при жизни, опубликовала после смерти историка
несколько его автобиографических сочинений, в том числе «Пир. Интим-
ные записки» (отд. изд.— 1879).
881	.— 1 Речь идет о романе «Короли в изгнании» (1879).
882	.— 1 Намек на теории Золя (ср. статью «Экспериментальный
роман» — «Вестник Европы», сентябрь 1879; газета «Вольтер», 16 —
20 октября 1879).
883	.— 1 Роман Золя «Нана» публиковался в газете «Вольтер» с
16 октября 1879 г. по 5 февраля 1880 г.; отд. изд. — февраль 1880 г.
884	.— 1 См. письмо 881.
885	.— 1 См. примеч. 2 к письму 874.— 2 См. «Бувар и Пекюше»,
гл. IX.— 3 Имеется в виду «Христианская церковь» (октябрь 1879) —
пятый том «Истории происхождения христианства» Ренана.
887	.— 1 Речь идет о сцене пения г-жи Арну («Воспитание чувств»,
ч. I, гл. IV). Тургенев, очевидно, перечитывавший роман в новом издании
(см. примеч. 1 к письму 876), в письме от 13 ноября 1879 г. заметил, что
контральто не достигает таких высоких нот, как сказано у Флобера.—
2 См. письма 566 — 568, примеч. 6 к письму 571 и примеч. 7 к письму
566.— 3 Речь идет об очерке И. Павловского «В одиночном заключении»
447
(фр. перевод под назв. «В камере. Впечатления нигилиста» с предислови-
ем Тургенева — «Тан», 12 ноября 1879 г.).
888	.— 1 Речь идет о новелле Мопассана «Пышка» (опубл, в сб. «Ме-
данские вечера», апрель 1880 г.).— 2 Возможно, имеется в виду поэма
«Сельская Венера» (см. примеч. 4 к письму 818).
889	.— 1 Речь идет о сказке «Принцесса Медуза», опубликованной
у Шарпантье в 1879 г. с иллюстрациями Феликса и Фредерика Регамей.—
Музей Гревен — парижский музей восковых фигур.
890	.— 1 Речь идет о поэме Мопассана «Сельская Венера» (см. при-
меч. 4 к письму 818).— 2 Имеется в виду Альфред Лепуатвен.— 3 См.
примеч. 1 к письму 835.
892	.— 1 Речь идет о пьесе «На таких не женятся» (премьера в театре
«Жимназ» 8 сентября 1879 г., изд.— 1879).— 2 Отточия Флобера.—
3 Имеется в виду роман «Нана» (см. примеч. 1 к письму 883).
894	.— 1 Тургенев уехал в Россию 3 февраля 1880 г. и возвратился во
Францию в июле того же года, уже после смерти Флобера.
895	.— 1 9/21 декабря 1879 г. «Московские ведомости» обвини-
ли Тургенева в связях с революционной эмиграцией из-за появления в пе-
чати его предисловия к очерку Павловского (см. примеч. 3 к письму
887).
899	.— 1 Речь идет о «Войне и мире» Л. Н. Толстого (фр. перевод
И. И. Паскевич, 1879, т. 1 — 3).
900	.— 1 «Бувар и Пекюше», гл. IX.
901	.— 1 См. примеч. 1 к письму 899.
902	.— 1 Флобер имеет в виду занятия Каролины живописью.
904	.— 1 В декабре 1879 г. г-жа Теннан просила у Флобера рекоменда-
тельного письма к Доде, с которым хотела познакомиться.
905	.— 1 «Стихотворения» Мопассана вышли у Шарпантье в конце
апреля 1880 г.— 2 Мопассан хлопотал о вторичной постановке пьесы
«В старые годы», на этот раз в «Комеди Франсез» (на сцене этого театра
пьеса была сыграна уже после смерти автора, 5 марта 1899 г.).
906	.— 1 См. письмо 905.— 2«Стена» — стихотворение Мопассана,
опубликованное впервые в «Ревю модерн э натюралист» в январе
1880 г. под псевдонимом Ги де Вальмон (затем вошло в сборник «Сти-
хотворения» ). Поскольку в это время против «Ревю модерн э натюралист»
уже было возбуждено следствие (см. подробнее примеч. 1 к письму 921),
редакция сопроводила публикацию набранным курсивом примечанием:
«...оказывается, мы делаемся все более и более безнравственными. Нам
грозит процесс. (...) Вот почему из осторожности и предусмотрительности
мы с огромным сожалением вынуждены сделать купюры в прекрасных
стихах Ги де Мопассана» (цит. по: R. D а m е s n i 1. Guy de Maupassant.
P., 1974, p. 153—154). Затем редактор журнала Г. Эллис упоминал про-
цесс «Госпожи Бовари», окончившийся триумфом Флобера, и желал
Мопассану той же чести. Об этом редакционном примечании см. также
в письме 923.
448
907	.— 1 См. примеч. 1 к письму 894.— 2 См. примеч. 1 к письму 899.
Третий том французского издания «Войны и мира» имел подзаголовок:
«Бородино. Французы в Москве. Эпилог».
909	.— 1 В X главу «Бувара и Пекюше» в самом деле вошли реми-
нисценции из «Трактата о воспитании девиц» (1687) Фенелона и романа
Ж.-Ж. Руссо «Эмиль, или О воспитании» (1762).
910	.— 1 См. примеч. 1 к письму 899.
911	.— 1 См.: Руссо. Эмиль, кн. II.— 2 Ср. в главе X «Бувара
п Пекюше» рассказ о неудачах Пекюше в живописи.
912	.— 1 См. письмо 888 и примеч. 1 к нему.
914	.— 1 Речь идет о сборнике повестей «Конец Люси Пелегрен»
(1880).— 2 Флобер счел банальной сцену, где чиновник, застав свою же-
ну с молоденьким клерком, выводит того из комнаты за ухо со слова-
ми: «Вы еще так молоды...» — 3 Флобер имеет в виду посвящение сбор-
ника Эмилю Золя, где автор утверждает свою преданность натура-
лизму.
915	.— 1 Речь идет о книге «Героические деяния г-на де Понто»
(1880) — истории фанатика-гугенота XVI в.— 2 Флобер полемизирует
с предисловием к роману, где Энник писал: «Я хотел пофантазировать,
вызвать на бой и высмеять одну литературную школу, воспользовавшись
ее же заржавевшим оружием, показать, что возвышенное в ее понимании
не имеет ничего общего с душой как она есть, что ее гротеск непригоден
для животного, именуемого человеком. Я воспользовался рассчитанной на
простофиль диковинной философией этой школы и ее фразеологией,
чтобы посмеяться над ней же самой. Все персонажи этой книги утрирова-
ны, говорят условным языком. Единственной моей целью было доставить
себе удовольствие, доказав, что и мы не хуже многих писателей, уверен-
ных в своей непогрешимости, могли бы быть романтиками».— 3 Флобер
перечисляет типичные образцы романтического «личного» романа и «не-
истовой словесности»: о П. Бореле см. примеч. 6 к письму 274 и письмо
421; «Проделки Триальфа» (1833) — роман Ш. Лассайи; «Саламандра»
(1832) — роман Э. Сю; «Молодая Франция» (1833) — первая прозаическая
книга Т. Готье, сборник новелл, пародирующих модные мотивы романти-
ческой литературы; «Жерфо» (1838) — роман Ш. де Бернара, история
трагической любви светского писателя, сумевшего затем претворить свое
горе в модную драму; «Мемуары дьявола» (1837 — 1838) — роман
Ф. Сулье. В сознании Флобера, как отмечал Б. Г. Реиэов, сосуществовали
два взгляда на романтизм. Согласно первому, романтизм — это «преобла-
дание страсти над формой и вдохновения над правилами» (см. письмо
593), «все то, что ложно, фальшиво, сентиментально и попросту глупо»
(Р е и з о в, 453). На такого рода романтизм, введший в моду чувствитель-
ность в ущерб справедливости, позу в ущерб истине, Флобер возлагал
ответственность за многие неприемлемые для него стороны культуры XIX в.
(см. письмо 605). Однако Флобер никогда не забывал и о романтизме
другого рода — о том, который дал произведения, не уступающие в стили-
449
стическом отношении шедеврам XVII в. (поэтическое творчество Гюго
и проза Шатобриана, к которым он относился с неизменным восхищени-
ем). До конца жизни Флобер остался верен тому «поколению 1830 года»»
представители которого были кумирами его юности. О том, какую боль-
шую роль сыграл романтизм в духовном становлении Флобера, свидетель-
ствуют ранняя проза и юношеские статьи: оппозиция духа и плоти,
возвышенного искусства и низменного утилитаризма выдержаны здесь во
вполне романтическом ключе. — 4 Противники романтизма в 1830—1840-е гг.
возражали в основном против слишком откровенного показа в романти-
ческой литературе «темных» сторон жизни (кровавые страсти, быт
городских низов и т. д.). В том же упрекали критики 1870-х гг. натурали-
стов (называя их также иногда и реалистами).— 5 Вероятно, Флобер
имеет в виду события 1843 г., когда спустя несколько месяцев после прова-
ла романтической драмы В. Гюго «Бургграфы» состоялась премьера
трагедии Понсара «Лукреция», возрождавшей традиции классицизма.
А. Каррель посвятил «Эрнани» три статьи, опубликованные в газете
«Насьональ» в марте 1830 г. Он порицал художников, которые, «боясь
впасть в академизм Давида, рисуют человека любой эпохи больным,
костлявым, бессильным, с тоскливым лицом и блуждающими глазами»,
и противопоставлял языку «Эрнани» язык драматургов XVII в., «разго-
ворный, живой, непринужденный, откровенный, как в жизни, но не более
низкий, чем в жизни» (цит. по кн.: R. G. N о Ь ё с о и г t. La vie d’Armand
Carrel. P., 1930, p. 97 — 100).— 6 Сбригани и Нерина — персонажи коме-
дии Мольера «Господин де Пурсоньяк», посредники в любовных делах
(см. д. 1, явл. 2, где эти герои восхваляют друг друга за совершенные
каждым из них проделки и преступления). Называя Мольера романтиком,
Флобер, возможно, подразумевает восхищение, с которым относились
к нему романтики, противопоставлявшие его другим французским драма-
тургам XVII в. (см., например, «Предисловие к «Кромвелю» В. Гюго).
С другой стороны, он, возможно, хотел сказать, что, хотя с точки
зрения натуралистов комедии Мольера устарели так же, как и произведе-
ния романтиков, этот драматург изображает жизнь не менее — а иногда
и более — правдиво, чем натуралисты.— 7 «История нормандского парла-
мента» (т. 1 — 7, 1840—1843) — историческое сочинение П.-А. Флоке.—
8 Флобер имеет в виду сцену, когда суровый Понто поддается искушению
и проводит ночь со знатной дамой, а затем терзается раскаянием.— 9 Пон-
то, а вслед за ним и его верный слуга истязают себя в наказание за «паде-
ние» Понто (см. примеч. 8).— 10 См. примеч. 1 к письму 515.— 11 Флобер
упоминает антиклерикальные книги П. Парфе «Арсенал благочестия,
заметки к истории суеверий» (1876) и «Ярмарка реликвий» (1879). Во
второй из них (гл. VIII) рассказана история г-на Дюпона, фанатичного
католика из Тура.— 12 Статьи Сарсе служат Флоберу примером буржу-
азного здравого смысла, переходящего в филистерство.— 13 Имеется
в виду речь Понто на суде, которая начинается самооправданием (обвиня-
емый утверждает, что все свои жестокости совершил по воле господней),
450
а кончается полным раскаянием. Упоминание д’Обинье и Корнеля связа-
но, по-видимому, с тем, что именно этим авторам удалось наиболее
выразительно показать в литературе образцы фанатичной веры (см.,
например, трагедию Корнеля «Полиевкт», 1641, и «Трагические поэмы»
гугенота д’Обинье, опубл, в 1616, полные нападок на католицизм).—
14 «Тит Андроник» (1594) — ранняя трагедия Шекспира; «Клитандр»
(1630) — ранняя трагикомедия Корнеля.— 15 См. примеч. 3 к письму
469.— 16 Называя Гете «натуралистом», Флобер обыгрывает его есте-
ственнонаучные интересы.— 17 Гете. Годы учения Вильгельма Мей-
стера, конец книги 8. Ср. также «Разговоры с Гете» И.-П. Эккермана,
запись от 18 января 1825 г.— 18 Красный, или фригийский колпак —
атрибут санкюлотов во время Великой французской революции, в пере-
носном смысле знак республиканских, оппозиционных убеждений.—
19 См. письма 219, 224 и 464.— 20 Очевидно, поводом для «оскорбления»
послужила измена К. Делавиня принципам романтической поэтики;
ср. запись в «Дневнике» Гонкуров: «Флобер рассказывает нам о роман-
тизме. В коллеже он на ночь клал под подушку кинжал и, остановив
экипаж перед загородным домом Казимира Делавиня, выкрикивал (...)
„базарную брань“» (Е. el J. de Goncourt. Journal, t. Ill.
Monaco, 1956, p. 214).
919	.— 1 Золя и его друзья по инициативе Гюисманса собирались
издавать газету «Человеческая комедия» — еженедельник, посвященный
изложению и защите принципов натурализма. План этот не был осуще-
ствлен.
920	.— 1 Флобер читал отдельное издание «Нана» (см. примеч.
1 к письму 883).
921	.— 1 Мопассан был привлечен к ответственности уголовным су-
дом Этампа (городок в окрестностях Парижа) за стихотворение «На
берегу реки», опубликованное 20 марта 1876 г. под псевдонимом Ги де
Вальмон в «Репюблик де леттр», а затем под названием «Девка» воспро-
изведенное в этампеком журнале «Ревю модерн э натюралист» (1 ноября
1879 г.).— 2 См. примеч. 1 к письму 905.
922	.— 1 «Бувар и Пекюше», гл. X.
923	.— 1 После беседы со следователем 14 февраля 1880 г. Мопассан
попросил Флобера написать опровержение на обвинения поэмы «На бере-
гу реки» в безнравственности в форме письма к нему, Мопассану, с тем
чтобы опубликовать его в газете «Голуа» (см. письмо 924).— 2 См. при
меч. 2 к письму 906.
924	.— 1 См. примеч. 1 к письму 921 и 923. Комментируемое письмо
было опубликовано в «Голуа» 21 февраля 1880 г. Воспроизводится с купю-
рами, возможно, фиктивными, по тексту газетной публикации, поскольку
автограф не сохранился.— 2 Лабрюйер. Характеры, 1,	14.—
3 III а т о б р и а н. Опыт об английской литературе, ч. 2, глава «Шекспир
в числе пяти-шести величайших гениев».—4 Имеется в виду повесть
«Репе» (1802).— ° Имеется в виду письмо Боссюэ от 9 мая 1694 г. к отцу
451
Франсуа Каффа ро, автору «Письма знаменитого теолога... о том, должно
ли запрещать представления комедий» (1694). Опровергая Каффаро, не
увидевшего в представлении комедий ничего предосудительного, Боссюэ
обвинил комедийное искусство в безнравственности, причем большинство
примеров почерпнул из Мольера,— 6 В основу трагедии Корнеля «Теодо-
ра» (1646) положено житие мученицы Теодоры, отданной на поругание
в публичный дом.— 7 В основу стихотворной сказки Ш. Перро «Ослиная
шкура» (1693) положен сюжет о кровосмесительной любви отца-короля
к дочери. — 8 Четвертое действие драмы Гюго «Король забавляется»
(1832) происходит в харчевне, куда король приводит очередную «возлюб-
ленную».— 9 Мопассан писал Флоберу 15 февраля 1880 г.: «Достойно
примечания, что прокуратура Этампа преследует меня в данный момент за
те самые стихи, которые вы передали господину Барду, чтобы побудить
его зачислить меня к себе в министерство; возможно, что именно из-за
этих стихов он и принял такое решение, ибо наговорил мне о них кучу
комплиментов» (М о п а с с а н, 12, 125). После скандала в Этампе Барду,
видимо, считал себя скомпрометированным. О Барду и Мопассане см. при-
меч. 1 к письму 809.— 10 По-видимому, имеется в виду статья Г. Гетши
«История одного медведя» («Вольтер», 30 января 1880 г.), посвященная
феерии Флобера «Замок сердец», печатавшейся в «Ви модерн».— ххПер-
мес (г р е ч. ми ф.) — река, стекающая с Геликона, горы, где обитают
музы.— 12 Флобер имеет в виду скандальную историю, происшедшую
в декабре 1876 г., в ней были замешаны секретарь генерального совета
департамента Сены граф де Жермини и некто Шуар. — 13 Старания Фло-
бера увенчались успехом, и дело решилось благоприятно для Мопасса-
на.— 14 По инициативе премьер-министра Виллеля, противника индиви-
дуальной свободы и свободы печати, в 1824 г. во Франции была восста-
новлена цензура.
925	.— 1 Дюкан был избран во Французскую академию 26 февраля
1880 г. — 2 Источник не установлен.
926	.— 1 23 февраля 1880 г. Тургенев писал Флоберу о «Нана»: «Это
скучно и — что особенно не понравилось бы Золя — трудно предста-
вить себе что-нибудь менее объективное — это чертовски тенден-
циозно» (Тургенев. Письма, XII, кн. 2, 374).— 2 См. пцсьмо
924.
927	.— 1 Имеются в виду занятия Каролины живописью.
931	.— 1 Флобер обратился к Ф. Бодри с вопросом из области ботани-
ки, поскольку тот в 1849 — 1859 гг. служил библиотекарем Агрономическо-
го института, а в 1853 г. выпустил совместно с М. Журдье «Катехизис
сельского хозяйства».— 2 Имеется в виду книга «Письма о ботанике»
(изд. на англ. яз. 1775, на фр. — 1800).
932	.— 1 См. примеч. 1 к письму 894.— 2 В 1840 г. прах Наполеона I
был перенесен в Париж, в Дом инвалидов; Прадье изготовлял для гроб-
ницы статуи «Побед».— 3 См. письмо 931.
933	.— 1 См. письмо 931.— 2 См. примеч. 2 к письму 847.
452
935	.— 1 См. примеч. 1 к письму 883.— 2 Имеется в виду публицисти-
ческая брошюра А. Дюма-сына «Вопрос о разводе» (1880).— 3 См.
примеч. 1 к письму 828.
936	.— 1 «Меданские вечера» (апрель 1880) — сборник повестей писа-
телей-натуралистов (см. подробнее в письме 939 и примеч. к нему).—
2 См. письмо 888.
937	.— 1 Гарри Эллис был редактором журнала «Ревю модерн э натю-
ралист». Очевидно, его обида была вызвана открытым письмом Флобера
Мопассану в газете «Голуа» (см. примеч. 1 к письму 923).— 2 Речь идет
о резко отрицательной рецензии А. Вольфа на «Меданские вечера» в «Фи-
гаро» (19 апреля 1880 г.) — 3 См. примеч. 2 к письму 694.
938	.— 1 Речь идет о «Стихотворениях» Мопассана (апрель 1880).—
2 «Знаменитому Гюставу Флоберу, отечески расположенному другу,
которого я нежно люблю, безупречному мастеру, которым я не устаю
восхищаться».— 3 Имеются в виду некрологи Дюранти, сменившие в пе-
риодической печати некрологи филантропа и мецената Тэйлора. — 4 См.
примеч. 1 к письму 331.
939	.— 1 Флобер благодарит за присланные Мопассаном сведения по
ботанике.— 2 См. примеч. 2 к письму 931.— 3 Имеются в виду участники
сборника «Меданские вечера»: Э. Золя, А. Сеар, Л. Энник, П. Алексис.—
4 Рассказ Л. Энника «Случай в доме номер семь» — история о том, как
озверевшие солдаты, мстя за убитого в публичном доме товарища, расстре-
ляли всех проституток. — 5 Рассказ А. Сеара «Кровопускание» посвящен
жизни Парижа во время осады (в период франко-прусской войны). Гюго
посвятил этой войне стихотворный сборник «Грозный год» (1872).—
6 Ср. письмо Мопассана Флоберу от конца апреля 1880 г.: «Вся беда
в заглавии «Меданские вечера», которое я нахожу неудачным и опас-
ным» (Мопассан, 12, 134). По-видимому, Флобера и Мопассана
смущало чрезмерно «интимное» звучание заглавия (в Медане нахо-
дился загородный дом Золя, где часто гостили его друзья-литера-
торы).
940	.— 1 Речь идет о праздновании Дня святого Поликарпа 27 апреля
1880 г.
941	.— 1 Сведения, полученные от доктора Пепнетье, Флобер исполь-
зовал в X главе «Бувара и Пекюше» (см.: Флобер, IV, 371).
943,— 1 Флобер скончался 8 мая 1880 г. Это последнее достоверно
датируемое его письмо.— 2 Флобер просил Банвиля написать рецензию
на «Стихотворения» Мопассана. — 3 См. примеч. 2 к письму 847.— 4 По-
видимому, имеется в виду подготовка ко Всемирной выставке в Мельбурне
(1 октября 1880 — 30апреля 1881).— 5 Здесь — инвективы и наставления
о том, как следует себя держать. Речь идет о публикации в «Ви модерн»
феерии «Замок сердец». — 6 «Бувар и Пекюше» были посмертно опубли-
кованы в «Нувель ревю» (см. примеч. 2 к письму 621).— 7 В течение
1877 г. Шарпантье выпустил 5 изданий «Трех повестей».
453
СТАТЬИ
Портрет лорда Байрона
Написано в 1835—1836 гг., впервые опубликовано в 1910 г.
(К о н а р, т. 13).
1 См. примеч. 3 к письму 10.— 2 Байрон умер в Греции от болезни;
простудившись, он два дня не позволял врачам цустить себе кровь. Эти
сведения Флобер мог почерпнуть из биографии Байрона, написанной
Вильменом, которая была напечатана в 6-м томе «Всемирной биографии»
Мишо (см. примеч. 7 к письму 238).
Этюд о Рабле
Написано в конце 1838 г., впервые опубликовано частично в
1885 г. (К а н т е н, т. VI), полностью в 1910 г. (Кона р, т. 14). Статья
Флобера — одно из проявлений общей реабилитации Рабле романтиками.
Представление о Рабле как о великом бунтаре, чей роман спустя два с
лишним столетия после написания способствовал крушению монархии во
Франции, восходит к книге историка и критика П.-Л. Женгене «О влиянии
Рабле на нынешнюю Революцию» (1791). О еще одном источнике оценки
Рабле Флобером см. примеч. 4 к письму 13.
Цитаты из Рабле в этой статье даются в переводе Н. М. Любимова.
1 Маскарилъ — персонаж комедий Мольера «Ветреник» (1655),
«Досада влюбленного» (1656), «Смешные жеманницы» (1659), ловкий
слуга. Филинт, Алъцест — персонажи комедии Мольера «Мизантроп»
(1666).— 2 См.: Лабрюйер. Характеры, I, 43.— 3 Флобер имеет в ви-
ду конец царствования Людовика XIV (1683—1715), когда под влиянием
госпожи де Ментенон король, а вслед за ним и двор стали весьма набожны
и благочестивы, во всяком случае, внешне. Версальский сад — образец так
называемого «французского», или регулярного сада, отличавшегося гео-
метрической правильностью форм.— 4 Вольтер. Философские письма
(1734), письмо XXII, неточная цитата. У Вольтера: «Досадно, что столь
умный человек сделал из своего ума столь жалкое употребление; это
пьяный философ, который берется за перо только тогда, когда бывает
пьян».— 5 «Искусство преуспеть» (1610) — изданный анонимно памфлет
Бероальда де Вервиля.—6 Реминисценция из стихотворения В. Гюго
«Прелюдия» (сб. «Песни сумерек», 1835): «Все отразил поэт. В творени-
ях поэта, ||Как в эхо горестном, нашли себе исходН Все чаянья земли, все то,
о чем планета || Кричит, поет, твердит, пока во мраке ждет» (перев. В. Да-
виденковой).— 7 По новейшим данным, Рабле родился около 1494 г.—
8 Людовик XI подавлял феодальные мятежи и способствовал централиза-
ции Франции. — 9 «Роман о Розе» — дидактическая поэма Гильома де
Лориса (1236; первая часть) и Жана де Мена (1275—1280, вторая
часть).— 10 Рассмотрение писателя как порождения его эпохи — одно из
454
завоеваний романтического историзма; так, в частности, описывал Шек-
спира Шатобриан в «Опыте об английской литературе» (1836), чтение
которого, очевидно, повлияло на Флобера (ср. примеч. 4 к письму 13).—
11 Флобер имеет в виду девятитомное издание «Сочинений» Рабле
1823 г. с крайне вольными аллегорическими толкованиями комментаторов
Эсмангара и Жоанно.— 12 Триада «Фальстаф — Санчо — Гаргантюа»
восходит, вероятно, к статье Ф. Шаля «Панург, Фальстаф и Санчо» («Ре-
вю де Пари», 1829, май), где все три героя представлены как выражение
насмешки тела над душой, но одновременно — как проявление огромной
творческой силы духа, благодаря которой персонажи, рожденные опреде-
ленной эпохой, получают вечную жизнь.— хзГассан — персонаж трагедии
Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе» (1783).— 14 Имеется в виду изрече-
ние Петрония: «Весь мир играет комедию», которое было написано на
фронтоне театра «Глобус», где играл Шекспир.
Искусства и торговля
Написано в январе 1839 г., скорее всего, как школьное сочинение по
риторике. Впервые опубликовано в 1910 г. ( К о н а р, т. 14).
1 Ср.: «Тысячу раз смеялись над тем геометром, который сказал
о «Федре»: «Что это доказывает?» (Л а г а р п. Лицей, ч. III, гл. VIII,
отд. 1). Флобер называет имя Мальбранша, поскольку тот в самом деле
скептически относился к фантазии и художественному творчеству. «Гофо-
лия» упомянута ошибочно.— 2 См.: Плутарх. Сравнительные жизнео-
писания. Марк Катон, XXIII и II.— 3 Ср. апологию торговли в «Философ-
ских письмах» Вольтера (письмо X).— 4 Имеются в виду крестовые
походы XI — XIII вв.— 5 Тридцатилетняя война (1618—1648) — война
между габсбургским католическим (Австрия, Испания и др.) и антигабс-
бургским протестантским (германские князья, Дания, Швеция) блоками.
Мадемуазель Рашель
Написано в конце июня 1840 г., после гастролей Рашели в Руане, на
родине Корнеля. Возможно, статья предназначалась для какого-то местно-
го издания, но в руанской прессе не появлялась. Впервые опубликована
в 1910 г. (К о п а р, т. 14).
1 «Баялет» (1672) — трагедия Расина, где Рашель играла Рокса-
ну.— 2 Намек на журнальную полемику вокруг первых выступлений
Рашели на сцепе «Комеди Франсез» (она дебютировала 12 июня 1838 г.):
недоброжелатели отмечали ее невыигрышную внешность, маленький рост,
писали, что опа «осовременила» расиновскую Роксану (которую Ж. Жа-
ш'н назвал в исполнении Рашели демоном в юбке).— 3 Вовенарг. Раз-
мышления и максимы, 730.— ^Эмилия, Гермиона, Аменаида — героини
трагедий Корнеля «Цинна» (1641), Расина «Андромаха» (1667) и Воль-
тера «Танкред» (1760).
455
Предисловие к «Последним песням» Луи Буйе
Замысел статьи о творчестве Буйе возник у Флобера еще в 50-е годы
(см. письмо 218 и примеч. 5 к нему). Над данной статьей Флобер работал
летом 1870 г. Она была опубликована частично в газете «Тан» 23 января
1872 г., полностью в подготовленном Флобером сборнике Буйе «Послед-
ние песни», который вышел в свет в конце января 1872 г. у М. Леви.
1 Флобер имеет в виду принципы изучения литературного произведе-
ния, лежавшие в основе работ Сент-Бева и Тэна. См. подробнее в письме
605.— 2 Имеется в виду переход через Березину 27 — 29 ноября 1812 г. при
отступлении армии Наполеона из России.— 3 Об Антони см. примеч.
1 к письму 38.— 4 «Реформ» — крайне левая политическая газета, выхо-
дившая в 1843—1851 гг. — 5 О «Мелениде» см. примеч. 1 к письму 128.—
6 См. примеч. 1 к письму 226.— 7 См. письмо 318.— 8 См. письмо 137.—
9 Премьера состоялась 29 октября 1866 г. в театре «Одеон».— 10 См.
примеч. 4 к письму 559.— 11 Имеются в виду Леони Лепарфе и ее сын
Филипп Лепарфе.— 12 О конфликте Буйе с матерью и сестрами см. при-
меч. 8 к письму 159.— 13 Имеется в виду Барбе д’Оревильи (см. примеч.
2 к письму 694).— 14 Одна из этих комедий — «Слабый пол» (см. примеч.
1 к письму 621).— 15 Действие эпической поэмы Шатобриана «Мучени-
ки» (1809) происходит в начале IV в., когда при императоре Диоклетиане
начались жестокие гонения на христиан. В отличие от Шатобриана, Буйе
собирался изобразить в качестве гонимых не христиан, а язычников.
«О природе вещей» — дидактическая поэма Лукреция, в которой дан свод
представлений о мире, восходящий к атомистическому учению Эпикура.—
16 См. примеч. 1 к письму 42.— 17 О Сент-Амане см. письмо 465, о Дели-
ле — примеч. 4 к письму 70.— 18 О «Жиль Блазе» см. примеч. 2 к письму
211, о «Манон Леско» — примеч. 2 к письму 255; «Кузина Бетта»
(1846) — роман Бальзака. Об отношении Флобера к «Хижине дяди Тома»
см. письмо 200. «Великим национальным поэтом» Флобер, по всей веро-
ятности, называет Беранже.— 19 См. примеч. 1 к письму 164.— 20 Флобер
употребляет термин «натурализм» в значении, близком к «натурфилосо-
фии», имея в виду ренессансный натуралистический пантеизм. Ср. также
примеч. 16 к письму 915.— 21 «Ода на взятие Намюра» (1693) — сти-
хотворение Буало. Адресатом пародии Буйе, по-видимому, был М. Дюкай
(ср. в его воспоминаниях о Буйе: «Он любил пародии и сочинил подража-
ние «Оде на взятие Намюра», до такой степени скучное, что слушать его
было невозможно» — Д ю к а н, I, 236).— 22 «Современный погребок» —
песенный кружок, в котором Беранже исполнял застольные импровиза-
ции, вошедшие в его первый печатный сборник «Песни нравственные
и другие» (1815).— 23 Цитата из некролога Буйе в «Журналь оффись-
ель» от 26 июля 1869 г. Об «Ископаемых» см. примеч. 1 к письму 214.—
24 «Голубка» — второе стихотворение из сборника «Последние песни».—
25 «Дядюшка Миллион» — стихотворная комедия Буйе (премьера 6 де-
кабря 1860 г. в театре «Одеон»).— 26«Элен Пейрон» — стихотворная
456
драма Буйе (премьера 16 декабря 1858 г. в «Комеди Франсез»).—
27 «Долорес» — стихотворная драма Буйе (премьера 22 сентября 1862 г. в
«Комеди Франсез»).— 28 «Фаустина» — стихотворная драма Буйе
(премьера 20 февраля 1864 г. в театре «Порт-Сен-Мартен»).— 29 К о р-
н е л ь. Рассуждение о полезности и частях драматического произведения
(1660), неточная цитата. — 30 Эккерман. Разговоры с Гете, запись от
20 мая 1824 г.— 31 Б ю ф ф о н. Речь при вступлении в Академию 25 авгу-
ста 1753 г.— 32 Б ю ф ф о н. Речь при вступлении в Академию, неточная
цитата.— 33 См. примеч. 1 к письму 180.— 34 Ср. полемику Флобера
с злоупотреблением разговорной речью в письме 724. — 35 Б ю ф-
ф о н. Речь при вступлении в Академию: «Тот пишет возвышенным
стилем, кто может представить каждую идею в живом и законченном
образе».— 36 См. примеч. 1 к письму 145.— 37 Об отношении Флобера
к Ж. де Местру см. примеч. 1 к письму 397 и примеч. 4 к письму 643. Местр
и Прудон упомянуты здесь как духовные вожди соответственно неокато-
лицизма и социализма XIX в.— 38 Цитата из статьи в «Журналь оффись-
ель» от 26 июля 1869 г. Доблестный отряд «Эрнани» — романтики
поколения 1830 г. (см. примеч. 2 к письму 13).
Письмо Руанскому муниципалитету
Опубликовано в газете «Тан» 26 января 1872 г.; отд. изд. — 3 февраля
1872 г. у М. Леви. Бюст Буйе был установлен в Руане 29 августа 1882 г.
1 Недостаток средств заставлял Ланглуа всю жизнь заниматься
рисунком и гравюрой, хотя истинным его призванием была живопись,—
2 Ср. сходное гневное противопоставление никчемных генералов, увекове-
ченных в камне, и великих национальных писателей, этой чести не удосто-
енных, в финале книги В. Гюго «Вильям Шекспир» (1864).— 3 О «Маде-
муазель Айссе» см. примеч. 4 к письму 559. Первое представление пьесы про-
шло с большим успехом, но уже на второй день зал был полупустым. — 4 Во
время первых представлений комедии «Скупой» в декабре 1668 г. Моль-
еру приходилось для привлечения публики играть в тот же вечер ано-
нимный фарс «Ловкий увалень, или Обманутый прокурор». «Гофолия»
Расина была впервые сыграна 5 января 1691 г. в Сен-Сире для двора Лю-
довика XIV и издана в том же году, но имела мало читателей. На сцене
«Комеди Франсез» она была сыграна только в 1716 г. Опера Дж. Россини
«Севильский цирюльник» (1816) была вначале освистана поклонниками
соперничавшего с Россини композитора Паизиелло.— 5 Имеется в виду
Руанская академия.— 6 См. примеч. 1 к письму 164.— 7 Цитата из статьи
Жанена «Мадемуазель Айссе» («Журналь де деба», 5 января 1872 г.).—
8 См. письмо 606 и примеч. 1 к нему,— 9 Флобер противопоставляет
XVIII столетие, когда представители третьего сословия принимали самое
активное участие в создании высокой культуры, современности, когда
буржуазия чуждается искусства.— 10 Имеется в виду контрибуция, кото-
рую Фргчнция выплатила Германии после поражения во франко-прусской
457
войне.— 11 В Йенском сражении (14 октября 1806 г.) Наполеон разбил
прусскую армию и тем обеспечил Франции победу над Пруссией. Фихте
в 1808 г. прочитал в Берлине публичный курс лекций «Речи к немецкой
нации» (1808), где призывал страну к возрождению и к реформам в обра-
зовании, а в 1813 г., во время новой освободительной войны с Наполеоном,
вступил в ряды добровольцев. Кернер также пошел на войну и был убит
при Гадебуше.— 12 Для понимания социальной концепции, положенной
в основу «Письма», существенны представления Флобера о «просвещен-
ном мандаринате» (см. примеч. 5 к письму 581) и о черни-толпе, при-
надлежность к которой определяется не социальной природой того или
иного человека, а его интеллектуально-духовным уровнем.
ФРАГМЕНТЫ ИЗ РАННЕЙ ПРОЗЫ
Агонии
Окончено 20 апреля 1838 г. Впервые опубликовано в 1910 г.
(К о и а р, т. 13).
Записки безумца
Окончены в январе 1839 г. Впервые опубликованы в журнале «Ревю
бланш», декабрь 1900 г., январь и февраль 1901 г.
1 Подобное обращение к читателю восходит к творчеству Л. Стерна,
воспринятому через призму французской «неистовой словесности»; отсю-
да — сатирические и «вызывающие» интонации в разговоре с читателя-
ми — толпой, противопоставленной безумцу Поэту.— 2 Возможно, име-
ется в виду смерть Сенеки (см.: Тацит. Анналы, XV, 62 — 64).—
3 Возможно, реминисценция из элегии Ш.-Ю. Мильвуа «Падение листьев»
(1811), где умирающий юноша сравнивается с опавшей листвой.— 4 Опи-
сание, восходящее’к «Гению христианства» Шатобриана (ч. 2, кн. 3,
гл. 9 — «О смутности страстей», приложением к которой являлась перво-
начально повесть «Рене»): «Мы живем с полным сердцем в пустом мире
и, ничем не насытившись, уже всем пресыщены».— 5 Подобный пессими-
стический взгляд на человека во вселенной был характерен для француз-
ских моралистов XVII в., прежде всего для Паскаля (ср. упоминание его
в «Тайных мыслях», наст, изд., т. 2, с. 352).— 6 Для Флобера, как и для
других людей его поколения, Байрон — романтик, а поскольку романтизм
считался во Франции в начале XIX в. плодом английского и немецкого
(«северного») влияния (эта точка зрения восходила к делению на «се-
верные» и «южные» литературы, выдвинутому госпожой де Сталь,—
см. примем. 1 к письму 70), то, несмотря на восточный колорит произведе-
ний Байрона, естественным было причисление эгш о поэта к «север-
ным».— 1 «Гяур» (1813) — поэма Байрона. Перевод С. Ильина,—
8 Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда, I, 2; IV, 175. Перевод
458
В. Левина. — 9 По-видимому, имеется в виду прозаический перевод А. Пи-
то. («Oeuvres completes de Byron». P., 1822 — 1825, v. 1—8).— 10 Карли-
сты — сторонники свергнутого в 1830 г. короля Карла X.
Смар
О генезисе «Смара» см. письмо 19. Впервые опубликовано в
1910 г. (К о н а р, т. 14).
1 Об отношении Флобера к Делилю см. примеч. 4 к письму 70;
о К. Делавине — примеч. 8 к письму 177; о Поль де Коке — примеч.
2 к письму 154. Ж. Жанен упомянут как романист — представитель шко-
лы «неистовой словесности» (см. примеч. 1 к письму 294).— 2 Он —
Смар, — 3 О религиозных взглядах Флобера см. примеч. 2 к письму 16.
Путешествие по Пиренеям и Корсике
Об этом путешествии см. примеч. 1 к письму 26. Написано по воз-
вращении. Впервые опубликовано в 1910 г. (Кона р, т. 7).
1 Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль, кн. I, гл. XI (неточная цита-
та).— 2 Генеральные штаты собирались в Блуа в 1576 и 1588 гг.— 3 Име-
ется в виду Муниципальная библиотека г. Бордо, где хранился экземпляр
издания «Опытов» 1588 г. (четвертого прижизненного), куда Монтень до
самой смерти вносил многочисленные поправки.— 4 «Журнал полезных
сведений» издавался Э. де Жирарденом в 1831 — 1835 гг.— 5 См. примеч.
7 к письму 33.— 6 Флобер описывает собор Богоматери городка Сен-
Бертран-де-Комменж в Пиренеях (XII —XVI вв.).— 7 «Франсион» —
«Комическая история Франсиона» (1633), бурлескный роман Ш. Со-
реля. П. Скаррон продолжил традицию Сореля в «Комическом романе»
(1651 — 1657) — сатирическо-авантюрном повествовании о странствую-
щих комедиантах. — 8 «Мениппова сатира» (1594) — анонимный пам-
флет против Католической лиги, написанный представителями умеренной
партии «политиков», выступавшими против крайностей католической
реакции.— 9 Ниневия — древний ассирийский город (III тысячелетие до
н. э.) ; Персеполис — древняя столица Персии при династии Ахеменидов
(основана в VI в. до н. э.); Пальмира — город в Сирии, разрушен-
ный римлянами в III в.: руины Пальмиры были открыты в конце
XVII в.
Тайные мысли
Тетрадь, в которой Флобер заносил заметки, озаглавленные впослед-
ствии его племянницей Каролиной «Воспоминания, заметки, тайные
мысли», датируется ориентировочно 1838—1841 гг. Впервые опубликова-
но частично в «Фигаро» 7 ноября 1931 г., частично в каталоге наследства
Франклин-Гру (1931), полностью — отд. изд. 1965 г.
459
1 См. о последующем пересмотре этой точки зрения в примеч. 5 к
письму 581.— 2 Фраза оборвана Флобером.— 3 Ср. план «фламандского
романа» (письмо 141), где сходные ощущения (своего рода мистическая
чувственность) приписаны героине.— 4 См. примеч. 5 к «Запискам бе-
зумца».— 5 Об отношении Флобера к Саду см. примеч. 4 к письму 25.—
6 Герой комедии Мольера «Мизантроп» (1666) отвергает законы, по
которым живет современное ему светское общество; двадцатилетнему
Флоберу была близка эта позиция. — 7 О «Мучениках» см. примеч. 5 к
письму 94, о «Жиль Блазе» — примеч. 2 к письму 211.
Путешествие в Италию
О путешествии см. примеч. 2 к письму 47. Заметки Флобера впервые
опубликованы в 1910 г. (К о н а р, т. 16).
1 «Ла Скала» — театр в Милане, построенный в 1778 г. архитектором
Дж. Пьермарани.— 2 Флобер описывает скульптуру Кановы, которую он
видел на вилле Соммарива (на берегу озера Комо).— 3 См. письмо 51 и
примеч. 1 к нему.— 4 Речь идет о замке Коппе в Швейцарии, где госпожа
де Сталь жила с 1803 г., после того, как Наполеон изгнал ее из Франции.
Госпожа де Сталь в самом деле была далека от того «неистового» роман-
тизма 1830-х гг., на котором воспитывался Флобер, и принадлежала
к «ранним» романтикам, в теоретических построениях и художественных
произведениях которых пропаганда новой литературы соседствует с защи-
той традиций французского классического искусства XVII —XVI11 вв.—
5 Ср. впечатления от этой поездки в письме 51. Об отношении Флобера
к Руссо см. примеч. 1 к письму 15.— 6 Флобер описывает картину
П.-П. Прюдона в Женевском художественном музее.
Воспитание чувств
(1845)
Написано в феврале 1843 — январе 1845 гг. В дальнейшем Флобер
к роману не возвращался, хотя такое намерение у него было (см. письмо
159). Впервые опубликовано в 1910 г. (Конар, т. 15).
1 Об «Антони» см. примеч. 1 к письму 38, об «Эрнани» — примеч.
2 к письму 13.— 2 Б у а л о. Послания, IX, 43; Поэтическое искусство, 1,
172; 1, 161. Перевод Э. Линецкой.— 3 О понятии «хороший вкус» см. при-
меч. 2 к письму 722. «Роберт-Дьявол» (1831) — опера Дж. Мейербера.
О «Нельской башне» см. примеч. 3 к письму 9, о премии Монтиона —
примеч. 3 к письму 19.— 4 О «Жослене» см. примеч. 1 к письму 225;
«Манлий» (1698) — трагедия А. де Лафосса.— 5 Сен-Пре — герой
«Юлии, или Новой Элоизы» (1761) Ж.-Ж. Руссо; Дон Жуан — здесь:
герой одноименной ^эпической сатиры» Байрона (1819—1824).— 6 Он —
Жюль, главный герой романа, начинающий писатель, фигура во многом
460
автобиографическая.— 1 Имеются в виду произведения «массовой» ро-
мантической литературы, печатавшиеся в периодической печати с про-
должением («фельетонами»).— 8 Имеются в виду предромантические
и раннеромантические попытки обновления литературы за счет обраще-
ния к фольклору, преимущественно северных народов, в частности,
древних кельтов («Поэмы Оссиана» Дж. Макферсона, 1765), начав-
шиеся во 2-й половине XVIII в. и не утратившие популярности и в XIX в.—
9 Жанр «параллелей», восходящий к «Сравнительным жизнеописаниям»
Плутарха, приобрел особенную популярность во 2-й половине XVII в.
(см., например, «Параллели древних и новых авторов» Ш. Перро,
1688—1692). Флобер устами своего героя осуждает этот жанр за его изна-
чальную нормативность; сравниваемые авторы оцениваются здесь исхо-
дя из некой абстрактной нормы совершенства.— 10 Флобер имеет в виду
деятелей Великой французской революции, строивших свое бытовое
поведение и политические выступления по античным образцам. См. также
примеч. 7 к письму 195.— 11 Флобер употребляет понятие «век Людовика
XV» (1715 — 1774) как синоним XVIII столетия в целом. Причисляя
к произведениям этой эпохи «Характеры» Лабрюйера, впервые напеча-
танные в 1688 г. и традиционно считавшиеся классическим произведением
XVII в. («века Людовика XIV»), он допускает некоторую натяжку. Нап-
ротив, «Рене» Шатобриана (1802), также формально выходящий за рамки
XVIII в., причислен к нему по праву, поскольку в этой повести нашли
завершение некоторые предромантические темы XVIII в., такие, напри-
мер, как меланхолия.— 12 Манфред — герой одноименной драмы Байро-
на (1817).— 13 Камальдулы — религиозный орден, основанный в
1010 г. святым Ромуальдом в долине Камальдоли (Тоскана).— 14 Мысль
о том, что существует «правдивая» фантастика, которая описывает неко-
торые феномены человеческой психики, не учтенные ни естественными
науками, ни обыденным сознанием, отстаивал в 1820—1830-е гг.
Ш. Нодье. С другой стороны, слова Флобера о стремлении души вы-
рваться из собственной оболочки напоминают мотивировки потребности
человека в религиозном чувстве у ранних романтиков (Шатобриан,
Б, Констан), с той разницей, что у Флобера место религии занимает искус-
ство (ср. ниже на с. 372 формулировку «отцы искусства» — парафразу
выражения «отцы церкви»).— 15 См. примеч. 3 к письму 218.— 16 Ср.
суждения о современной эпопее в письме 218 и примеч. 7 к нему.—
17 Флобер имеет в виду традиционное использование в комедии устойчи-
вых типов («масок»), приуроченных к сословному и профессиональному
делению (маркиз, врач, судья и т. д.). Ср. в «Антони» Дюма, любимой
пьесе Флобера: «Комедия изображает нравы, драма — страсти. Револю-
ция, которая пронеслась по нашей Франции, сделала людей равными,
смешала сословия, одела всех одинаково. Теперь ничто не указывает на
профессию человека, теперь нет нравов и навыков, свойственных исклю-
чительно какому-то одному кругу общества» (д. 4, сц. 6, перевод Н. Рыко-
вой).— 1Я Флобер имеет в виду нормативную классицистическую поэти-
461
ку, чьи законы давно отстали от реального состояния литературы.—
19 «Шаривари» (осн. в 1832 г.) и «Тентамар» (осн. в 1843 г.) — юмори-
стические газеты, — 20 О Тюркаресм. примеч. 3 к письму 201, о Диафуару-
сах — примеч. 1 к письму 259. Дон Гусман Бридуазон, судья — персонаж
комедии Бомарше «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (1784).—
21 Об отношении Флобера к филантропическим обществам см. также
в письме 239.— 22 По-видимому, имеется в виду Савиньен Лапуант,
башмачник, выпустивший в 1844 г. сборник стихов «Голос снизу», пропи-
танный идеями сенсимонизма. — 23 «Орлеанская девственница» (1755) —
поэма Вольтера. О «Картинах супружеской любви» см. примеч.
4 к письму 200. «Монастырский привратник» (т. 1—2, 1788) — непри
стойный роман Ж.-Ш. Жервеза де Латуша.— 24 Речь идет о втором герое
романа, Анри, который, в отличие от Жюля, к концу повествования отдает
предпочтение выгоде и становится преуспевающим буржуазным журна-
листом.— 25 Эксплуатируя успех, которым пользовались исторические
романы В. Скотта, библиофил Жакоб создал в 30-е годы серию авантюрно-
исторических романов. О двойственном отношении Флобера к романтизму
см. примеч. 3 к письму 915.
По полям м долам
О путешествии, описываемом в этой книге, см. примеч. 1 к письму
107, о процессе работы над ней — письмо 115, о дальнейшей судьбе кни-
ги — примеч. 1 к письму 113. Об отношении Флобера к жанру путевых
заметок в зрелые годы см. письмо 494.
1 Имеется в виду В. Гюго; «Марион Делорм» (1829) — его драма,
действие которой частично происходит в Блуа. — 2 См. примеч. 11 к пись-
му 138. Действие романа Бальзака частично происходит в Турени.— 3 См.
примеч. 5 к письму 228.— 4 Негодование Флобера вызвано тем, что воль-
ные ренессансные рисунки на консолях одной из башен Амбуазского
замка на Луаре были замазаны позднейшими «блюстителями нравствен-
ности».— 5 Гегель видел в природе нечто пассивное, мертвое, зависимое
от бесконечной творческой деятельности духа. Под «эмпирической шко-
лой» Флобер, по-видимому, подразумевает наследников просветительско-
го материализма XVIII в.— так называемых «идеологов».— 6 По-видимо-
му, имеются в виду либо «Избранные произведения» Рабле, изданные
в 1732 г. в Женеве аббатом Перо, либо «Современный Рабле», изданный
в 1752 г. в Амстердаме аббатом де Марси. — 7 Флобер пародирует разоча-
рованного героя повести Шатобриана «Рене» (1802).— 8 Ср. интерес
Флобера к идеям Жоффруа Сент-Илера (см. письмо 260 и примеч. 2 к не-
му).— 9 Речь идет о подъеме на одну из башен замка в городе Сен-Мало. —
10 Имеется в виду взятие весной 1590 г. жителями Сен-Мало замка, где
жил губернатор города, ставленник Генриха IV, только что ставшего
королем Франции и ненавистного горожанам, убежденным католикам,
из-за его принадлежности к протестантской церкви.— 11 Фене-
462
л о н. Приключения Телемака, песнь I, неточная цитата. В. Гюго поставил
эту фразу эпиграфом к стихотворению «Бьевра» (сб. «Осенние листья»,
1831).— 12 По проекту Микеланджело в 1546—1590 гг. велось строи-
тельство собора святого Петра в Риме.— 13 В Вервене в 1598 г. Генрих IV
подписал мирный договор, положивший конец войне Франции с Испа-
нией.— 14 Вероятно, описка Флобера. Скорее всего, имеется в виду Луи де
Ла Тремуй, руководивший осадой Сен-Мало в 1488 г., при подавлении
восстания бретонской знати против короля Карла VIII.— 15 См. примеч.
1 к письму 110. Флоберовское описание могилы Шатобриана — стилиза-
ция шатобриановской манеры письма (см. об этом: G. Genette. Ра-
limpsestes. Р. 1982, р. 107 —108).— 16 См. примеч. 4 к письму 200.—
1/ Канкалъ — небольшой портовый город на берегу залива Сен-Мало.—
18 Следующий далее эпизод происходит неподалеку от Комбура — замка,
где вырос Шатобриан.— 19 Реминисценции из начала «Рене».— 20 Ата-
ла — героиня одноименной повести Шатобриана (1801), Велледа — геро-
иня его поэмы «Мученики» (1809), жрица, дочь друида; Кимодокея —
героиня той же эпической поэмы, христианка, гибнущая на арене цирка;
Рене и Амели — брат и сестра, герои «Рене». — 21 Имеется в виду путеше-
ствие Шатобриана в Америку (1791 — 1792).— 22 Имеется в виду огром-
ный успех повести «Атала», где отразились американские впечатления
Шатобриана, и трактата «Гений христианства» (1802).— 23 Имеется
в виду путешествие Шатобриана в Грецию и на Восток (1806—1807),
описанное в книге «Путешествие из Парижа в Иерусалим» (1811). Ниже
Флобер перечисляет эпизоды из нее. — 24 В 1793—1800 гг. Шатобриан
жил в Англии в эмиграции практически без средств к существованию,
зарабатывая на жизнь уроками. Позднее он был послом в ряде европей-
ских стран и занимал пост министра иностранных дел (1823—1824);
после воцарения Луи-Филиппа (1830) был сторонником восстановления
монархии Бурбонов.— 25 Ср. финал «Замогильных записок» Шатобриана
(опубл, частично 1834, ноли.— 1848): «Я родился на стыке двух эпох,
словно при слиянии двух рек; я боролся с бурными волнами, с сожалением
удаляясь от старого берега, где я родился, и с надеждой плывя к берегам
неведомым».— 26 Несмотря на свою преданность Бурбонам как «закон-
ной» династии, Шатобриан выступал за последовательное соблюдение
законов конституционной монархии («Хартии» 1814 г.) и к середине
1820 гг. стал видным представителем либеральной оппозиции.
Путешествие на Восток
О путешествии см. примеч. 1 к письму 126; о путевых заметках
см. примеч. 2 к письму 128.
1 См. примеч. 6 к письму 141 и письмо 218. Байрон пересек вплавь
Дарданеллы весной 1810 г.— 2 Ср. письмо 493.
С. Кратова, В. Мильчина
463
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН*
Аббас-паша (1813—1854), вице-
король Египта с 1848 г.— I, 120,
297.
Аббатуччи Жак-Ньер-Шарл ь
(1792-1857), в 1852-1857 гг.
министр юстиции Франции — I,
506.
Абд	аль-Кадир	(1808—1883),
вождь восстания против фран-
цузских завоевателей в Алжире
в 1832-1847 гг.- II, 303.
Абу Эдмон-Франсуа-Валентин
(1828—1885), писатель — I, 510;
II, 24, 405, 432.
Август Октавиан (63 до н. э.—
14 н. э.), римский император с
27 г. до н. э.— II, 315.
Августин Аврелий (354 — 430),
христианский теолог — I, 102,
108, 287.
А вл Геллий (130—?), римский
писатель — I, 462.
Аврелий Марк (121 — 180), рим-
ский император с 161 г., фило-
соф-стоик — I, 64, 451: II, 38,
407.
Аврора — Аврора Санд (1866 —
1961), внучка Жорж Санд, дочь
Мориса Санда — II, 175. 176.
Агриппина Младшая (16 — 59),
жена римского императора
Клавдия, мать Нерона — II,
370.
Адан (урожд. Ламбер) Жюльетта
(1836—1936), писательница, ос-
новательница журнала «Нувель
ревю» (1879) - II, 132, 225, 226,
242, 248. 442, 443.
Адольф, парижский ресторатор —
II, 169.
Алакок Маргарита-Мария (1647 —
1690), монахиня-«ясновиди-
ца» — I, 271.
Аланзье-Дюфренуа	Оливье
(1819—?), театральный деятель,
в 1871 — 1879 гг. директор Опе-
ры - II, 235, 263, 445.
Аларих I (ок. 370—410), король
* В указатель включены имена и прозвища лиц, упоминаемых в тек-
сте Флобера и в примечаниях. Не включены имена переводчиков и лите-
ратуроведов, живших и работавших после Флобера, а также литератур-
ных персонажей (кроме Жозефа Прюдома). Общеизвестные имена и име-
на, объясненные в примечаниях, не аннотируются; для лиц французской
национальности (за исключением королей) указание национальности
опускается. Страницы текста, где данное лицо упомянуто как адресат
флоберовского письма, отмечены полужирным шрифтом (указывается
только первая страница письма), страницы примечаний — курсивом.
Указатель составлен В. Мильчиной.
464
вестготов с 395 г.— 1, 79, 249,
468; 11, 308.
Александр Македонский (356—
323 до н. э.), царь Македонии с
336 г. до н. э.— 1. 64, 248, 404,
466; II, 6, 32, 166, 339, 348, 406,
407.
Александр II (1818—1881), рос-
сийский император с 1855 г.—
II, 133.
Александр VI (наст, имя и фам.
Родриго Борджиа; 1431 — 1503),
папа римский с 1492 г.— II, 286.
Алексис Поль (1847—1901), писа-
тель-11, 249, 256, 276, 448,
449, 453.
Алле Арман, архитектор, кузен
Флобера из Пон-л’Эвека — I, 40,
404, 510.
Альбани Франческо (1578—1660),
итальянский художник — I, 186.
Альбони Мариэтта (1826—1894),
итальянская певица — II, 247.
Альфред — см. Лепуатвен А.
Амар Дезире-Каролина (1846 —
1931), дочь сестры Флобера Ка-
ролины, по первому мужу Ком-
манвиль, по второму Франклин-
Гру - I, 67, 280, 355, 458, 467,
494, 500; II, 28, 33. 34. 38, 53, 54.
65, 66, 76, 79, 92, 94, 95, 107, НО,
111, 115, 118, 123, 128-130, 143,
146, 147, 149, 150, 153-156, 157,
160, 162, 163, 177, 179, 180-182,
183, 187, 188, 190, 193, 194, 197,
202, 203, 213, 218, 219-221, 224,
227, 231, 234, 237, 239, 242, 246,
247, 250, 251, 252, 254, 255, 262,
264, 270, 271, 276, 278. 279, 420,
427, 428, 435, 438, 443, 444, 448,
452, 459.
Амар Эмиль-Огюст, муж сестры
Флобера Каролины, отец Д.-К.
Амар - I, 49, 105. 194. 465.
Аммиан Марцеллин (ок. 330-
ок. 400), римский историк — II,
18.
Аморос Франсиско, маркиз
(1769—1848), испанский пол-
ковник, пропагандист гимнасти-
ки-11, 219, 442.
Ампер Жан-Жак (1800—1864),
путешественник и литератор,
автор книги «Об истории поэ-
зии» (1830), где дан анализ не-
мецкого и скандинавского народ-
ного эпоса — I, 312.
Анакреон (ок. 570—478 до н. э.),
древнегреческий поэт — I, 186.
Ангулемский Луи-Антуан де Бур-
бон, герцог де (1775—1844), по-
следний дофин, сын графа д’Ар-
туа, впоследствии короля Фран-
ции Карла X - II, 205, 206, 439.
Анисе-Буржуа (наст, имя и фам.
Огюст Анисе; 1806—1871), дра-
матург — II, 258.
Анна Австрийская (1601 — 1666),
французская королева с 1615 г.—
I, 413, 512.
Ансело Жак-Арсен-Франсуа-Поли-
карп (1794—1854), поэт и драма-
тург — I, 368, 503; II, 320.
Антигон Кривой (384—301 до
н. э.), македонский полково-
дец — II, 14.
Антипатр (397 —319 до н. э.), маке-
донский полководец — II, 14.
Антье (наст, имя и фам. Бенжамен
Шеврийон; 1787—1870), драма-
тург — I, 465.
Анфантен Проспер-Бартелеми
(1796—1864), сенсимонист, ин-
женер - I, 182, 482; II, 415.
Апулей (ок. 105 — после 170),
римский писатель — I, 197, 202,
203, 206, 218, 398, 485, 488; II,
285, 315.
Арат (271—213 до н. э.), древне-
греческий полководец — II, 16.
465
Арди Луи-Филипп-Альфред
(1811 — 1893), врач Флобера в
последние годы жизни — II, 136.
Аретино Пьетро (наст, имя и фам.
Пьетро Баччи; 1492 — 1556),
итальянский писатель — II, 286.
Ариосто Лудовико (1474—1533),
итальянский писатель — I, 283,
494; II, 290.
Аристотель (384—322 до н. э.) —
I, 98; II, 14, 287.
Аристофан (ок. 445 — ок. 385 до
н. э.) - I, 112, 114, 118, 237, 254;
II, 134, 208, 267, 315.
Арну Артюр (1833—1895), полити-
ческий деятель и литератор —
II, 405.
Арпантиньи Казимир-Станислас д’
(1791 — 1864), военный и литера-
тор - I, 172, 310, 481.
Арриги Арриго, корсиканский ад-
вокат и литератор — II, 347.
Аспазия (ок. 470 до н. э —?), гетера
в Афинах, знаменитая умом и
образованностью — I, 207.
Асселино Шарль (1821 — 1874),
писатель — I, 403, 510.
Аттила (ок. 395—453), вождь гун-
нов с 434 г.- I, 52, 249, 463.
Афиней (II —III вв.), древнегрече-
ский ритор и грамматик, автор
энциклопедического сочинения
«Пир софистов» — I, 402; II, 12,
287.
Ахемениды, династия древнепер-
сидских царей в 558 — 330 гг. до
н. э.— II, 459.
Ашар Луи-Амедей-Эжен (1814 —
1875), писатель — I, 505.
Ашетт Жорж (1838—1892), изда-
тель — II, 254, 420.
Бабине Жак (1794—1872), физик
и литератор — I, 290, 340.
Баге но де Пюшес Габриель-Рауль-
466
Фернан (1814 — 1889), религиоз-
ный публицист и историк — II,
244, 447.
Баденге — см. Наполеон III (про-
звище, данное будущему импе-
ратору по фамилии каменщика,
в одежде которого он бежал в
1846 г. из крепости Ам).
Базен Ашиль-Франсуа (1811 —
1888), маршал — II, 149, 416,
427.
Байрон Джордж Ноэл Гордон
(1788-1824) - I, 28, 29, 35, 59,
60, 99, 100, 103, 107, 108, 116, 137,
162, 171, 186, 211, 253, 356, 407,
451, 458—460, 464, 466, 471,
473, 474, 477, 492; II, 29, 62, 67,
134, 142, 267, 282, 283, 286, 290,
296, 334, 359-362, 370, 379,
380, 399, 400, 408, 424, 454, 458.
459, 461, 463.
Баланьи (урожд. д’Эстре) Диана,
вторая жена Жана де Баланьи —
II, 393.
Балиньи — Баланьи Жан де Мон-
люк, сьёр де (ок. 1545—1603),
князь де Камбрэ, маршал — II,
393.
Балланд Жан-Огюст-Илларион
(1820—1887), актер и драма-
тург — II, 248.
Балланш Пьер-Симон (1776 —
1847), писатель и философ —
I, 491.
Бальзак Оноре де (1799—1850) —
I, 138, 153, 218, 234, 237 - 239,
286, 318, 364, 396, 431, 475, 477,
479, 488, 489, 498- 500, 502, 508;
7, 24, 30, 37, 102, 183-185, 187,
195, 234, 256, 308, 387, 388, 407,
435, 444, 456, 462.
Банвиль Теодор де (1823—1891),
поэт - II, 137, 210, 279, 425, 440,
453.
Барант Пьер-Амабль-Проспер Брю-
жьер, барон де (1782—1866),
историк — I, 24, 457.
Барбе д’Оревильи Жюль-Амедей
(1808—1889), писатель — 1, 424,
513; II, 80, 81, 130, 135, 151, 277,
307, 414, 423, 424, 427, 446, 456.
Барбес Арман (1809—1870), рево-
люционер — I, 36, 460, 461; II,
52, 62, 88, 409, 410, 415.
Барду Аже нор (1829—1891), поли-
тический деятель — II, 159, 207,
217, 224, 225, 267, 428, 439, 443,
452.
Барро Камиль-Ясент-Одилон
(1791 — 1873), политический
деятель — I, 117.
Бастиа Фредерик (1801 — 1850),
экономист — II, 324.
Бейль — см. Стендаль.
Беккер Николаус (1810—1845),
немецкий поэт — II, 416.
Бекфорд Уильям (1760—1844),
английский писатель — II, 177,
433.
Бело Адольф (1829—1890), пи-
сатель — II, 148, 426.
Бенар Шарль-Маглуар (1807 —
1898), философ — I, 472.
Бенлоу Луи (1818—1900), фило-
лог — I, 514.
Беранже Пьер-Жан (1780—
1857) - I, 54, 87, 91, 106, 118,
183, 186, 264, 267, 312, 366, 403,
407, 464, 471, 472, 492, 503, 510,
511; II, 7, 28, 90, 134, 261,
308, 310, 357, 395, 402, 405, 424,
456.
Беркен Арно (1747—1791), дет-
ский писатель — I, 23, 512.
Беркли Джордж (1685—1753),
английский философ — II,
219.
Берлиоз Гектор-Луи (1803—1869),
композитор — II, 234, 235, 239,
444.
Бернар Клод (1813—1878), физи-
олог - Н, 205, 439.
Бернар Сара (наст, имя Розина;
1844—1923), актриса — II, 217,
218, 253, 277, 442.
Бернар Дюграй де Лавиллет
Шарль де (1804—1850), писа-
тель - I, 37, 461; II, 258, 449.
Бернарден де Сен-Пьер Жак-Анри
(1737—1814), писатель — I, 316,
499; II, 148, 433.
Бероальд де Вервиль Франсуа
(1558—1612), писатель — II,
285, 454.
Бер Поль (1833—1886), физиолог
и государственный деятель — И,
225.
Вертело Марселей (1827—1907),
физиолог и государственный дея-
тель - II, 174, 432.
Бетховен Людвиг ван (1770—
1827) - II, 378, 395.
Биар Франсуа-Огюст (1799—1882),
художник — I, 282.
Библиофил Жакоб (наст, имя и
фам. Поль Лакруа; 1806—1884),
писатель — I, 460; II, 380, 462.
Билло Адольф-Огюстен-Мари
(1805—1863), политический дея-
тель, мэр Нанта — II, 320.
Бисмарк Отто фон Шёнхаузен
(1815—1898), рейхсканцлер Гер-
манской империи в 1871 —
1890 гг.- II, 427.
Бичер-Стоу Гарриет (1811 — 1896),
американская писательница —
1, 217, 233, 234, 364, 373, 487,
504; II, 308, 456.
Блан Жан-Жозеф-Луи (1811 —
1882), политический деятель и
историк, утопический социа-
лист — I, 486; II, 204.
Бланмон Мари-Пьер-Исидор, ба-
рон де (1770—1846), генерал —
II, 320.
467
Бларамберг Елена Ивановна (по
мужу Апрелева; 1846—1923),
русская писательница — II, 436.
Блейк Эмили Солмер, англичанка,
знакомая Л. Коле — I, 252, 260,
491.
Бовуар Роже де (наст, имя и фам.
Эдуар-Роже де Бюлли; 1809—
1866), литератор — I, 236.
Бодлер Шарль (1821 — 1867) — I,
177, 399, 403, 405, 424, 436, 449,
476, 481, 500, 509, 510, 513, 515;
II, 18, 240, 421, 446.
Бодри Альфред (1828—1884), ар-
хеолог, брат Ф. Бодри — I, 381.
Бодри Фредерик (1818—1885),
филолог, друг детства Флобе-
ра-1, 62, 379, 387, 398, 466; II,
198, 225. 238, 271, 272, 274, 279,
438, 443, 446, 452.
Бодуэн д’Обиньи Жан-Мари-Тео-
дор, драматург — I, 25, 457.
Боельдье (Буальдье) Франсуа-
Адриен (1755—1834), компози-
тор — II, 320.
Бозобр Исаак де (1659—1738),
протестантский пастор и тео-
лог — I, 505.
Бомарше Пьер-Огюстен Карон де
(1732-1799) - I, 25, 309, 498;
II, 375, 462.
Бомилькар (ум. 308 до н. э.), кар-
фагенский полководец — II, 14.
Бонанфан Луи, стряпчий, зять
Ф. Парена - I, 374, 382; II, 72.
Бонапарт Луи-Наполеон — см. На-
полеон III.
Бонапарт Наполеон-Жозеф-Шарль-
Поль (1822 — 1891), «принц На-
полеон», или «принц Жером»
(по имени отца), племянник
Наполеона!— II, 152, 427.
Бонапарт Эжен-Луи-Жан-Жозеф
(1856 — 1879), наследный принц,
сын Наполеона III — II, 427.
Бонивар Франсуа де (ок. 1493—
1570), швейцарский патриот,
в 1530 — 1536 гг. находившийся
в заключении в подземелье
Шильонского замка — I, 59, 466.
Бонна Леон (1833—1922), худож-
ник — II, 270.
Борель Петрюс (наст, имя и фам.
Пьер Борель д’Отрив; 1809—
1859), писатель — I, 337, 409,
449, 501, 517; II, 258, 449.
Борромео Карло (1538—1584),
итальянский религиозный дея-
тель — II, 44, 408.
Боске Амели (1820—1904), писа-
тельница-феминистка, в 1860-е гг.
собеседница и корреспондентка
Флобера; в 1869 г. опубликовала
отрицательную рецензию на
«Воспитание чувств», «узнав»
себя в персонаже романа маде-
муазель Ватназ — I, 432, 448,
485; II, 9, 24, 27, 28, 34, 39, 40, 55,
59, 63, 64, 405, 409, 410.
Боссюэ Жак-Бенинь (1627—1704),
теолог, епископ в Мо — I, 186,
260, 277, 311, 386, 484; II, 29,
213, 267, 346, 405, 441, 451,
452.
Ботта Поль-Эмиль (1802 — 1870),
консул Франции в Иерусалиме
в 1850-х гг.- I, 133, 477.
Бошар Самюэль (1599—1667),
протестантский пастор в v.i Ка-
не - II, 320.
Боше Франсуа (1796—1873), на-
ездник, теоретик верховой ез-
ды — I, 325.
Браманте Донато (1444 — 1514),
итальянский архитектор — I,
479.
Брантом Пьер де Бурдей, аббаг и
сьёр де (между 1527 и 1540—
1614), писатель — II, 366.
Браун (Брауниус) Иоганн (1628 —
468
1708), немецкий историк и фи-
лолог — I, 398, 509.
Брейгель Младший (или «Ад-
ский») Питер (ок. 1564—1638),
нидерландский художник — I,
59, 80, 465, 469; II, 108.
Бренн Анри, сын Л. Бренн — II,
151, 278.
Бренн (урожд. Ривуар) Леони,
приятельница Флобера в
1870-х гг.- II, 108, 156, 157,
160, 163, 166, 169, 179, 189, 196,
212, 216, 218, 224, 235, 245, 247,
255, 262, 276, 277, 445.
Брессан Жан-Батист-Проспер
(1815-1886), актер - II, 318.
Брийа-Саварен Антельм (1755 —
1826), писатель-гастроном — I,
36, 460.
Броан Жозефина-Фелисите-Огюс-
тина (1824—1893), актриса и пи-
сательница — II, 98.
Броан Мадлена (1833—1900), акт-
риса — II, 318.
Брой Альбер, герцог де (1821 —
1901), политический деятель —
II, 438.
Бросс Эрнест де (1801 — 1869),
политический деятель — I, 367.
Броссет Клод (1671 — 1743), фило-
лог, биограф Буало — I, 499; II,
412.
Брут Марк Юний (85—42 до н. э.),
римский политический деятель,
республиканец, убийца Цеза-
ря - I, 487; II, 305.
Брюнетьер Фердинанд (1849—
1906), критик — I, 500.
Буало-Депрео Никола (1636—
1711) - I, 51, 88, 98, 208, 237,
244, 260, 284, 311, 313, 320, 322,
352, 400, 463, 468, 471, 488-490,
498, 499, 502, 503, 509, 511; II, 68,
151, 284, 310, 315, 350, 361, 391,
412, 431, 456, 460.
Буагильбер Пьер (1646—1714),
экономист — II, 320.
Бузнах Бертран-Вильям (1832 —
1907), драматург — II, 221, 442.
Буйе Луи-Ясент (1822 —1869) — I,
80, 121, 123, 124, 126-131, 135,
143, 145, 148, 150, 153, 157, 158,
162, 164, 167, 173, 176, 179, 192,
201-204, 215, 218, 222, 231, 232,
238, 240, 243-246, 249, 250, 252,
255, 262, 264, 267, 269, 273, 276-
280, 283, 286, 289, 290, 295, 301,
306, 307, 314, 316, 317, 322, 324,
325, 328, 332, 335-337, 339, 342,
349, 351, 352, 357, 363-379, 381,
404, 412, 427, 435, 436, 464, 466,
467, 469, 474—476, 478-482, 484,
485, 487, 489—493, 495-497, 499,
500, 502—505, 511, 515; II, 4, 5,
28, 53, 54, 66, 78, 83, 84, 86-88,
104, 105, 108, 109, ИЗ, 118, 119,
123, 126, 127, 129, 147, 214, 226,
242, 269, 300-324, 402, 413, 415,
420, 426, 427, 441, 456, 457.
Буйи Жан-Никола (1763—1842),
писатель — I, 168, 481.
Буленвилье Анри де, граф де Сен-
Сер (1658—1722), литератор —
I, 407, 511.
Бурбоны, королевская династия во
Франции в 1589—1792, 1814 —
1830 гг.- II, 463.
Бурдийа Ашиль-Этьен (1818—
1882), издатель — I, 502.
Бэкон Френсис (1561 — 1626), анг-
лийский философ — II, 415.
Бюлоз Франсуа (1803—1877), жур-
налист, в 1831 — 1877 гг. редак-
тор журнала «Ревю де дё
монд» — II, 30, 135, 148, 185,
233, 263.
Бюрнуф Эжен (1801 —1852), восто-
ковед — I, 87, 467, 470.
Бюффон Жорж-Луи Леклерк
(1707—1788), естествоиспыта-
469
тель - I, 80, 104, 169, 370, 469,
504; II, 167, 170, 177, 314, 315,
430, 433, 457.
Бюхнер Людвиг (1824—1899),
немецкий естествоиспытатель и
философ — II, 66, 411.
Бюше Филипп-Жозеф-Бенжамен
(1796—1865), философ — II, 71,
412.
Вазари Джорджо (1511 — 1574),
итальянский художник и архи-
тектор, автор «Жизнеописания
наиболее знаменитых живопис-
цев, ваятелей и зодчих» (1550)—
I, 302.
Вайсс Клод-Мариус (1799—1864),
в 1854—1864 гг. префект депар-
тамента Роны, много сделавший
для благоустройства Лиона —
II, 320.
Вакери Огюст (1819—1895), лите-
ратор - I, 127, 131, 192, 475; II,
22, 404, 414.
Валентинуа Чезаре Борджиа, гер-
цог де (1476—1507), итальян-
ский политический деятель, вы-
веденный Н. Макиавелли в трак-
тате «Государь» (1513) — II,
393.
Валес Жюль (1832—1885), писа-
тель-коммунар — II, 239, 446.
Вальмон де Бомар Жак-Кристоф
(1731 — 1807), естествоиспыта-
тель — I, 399, 509.
Валюбер Жан-Мари-Мелон-Роже
(1764-1805), генерал - II, 320.
Вандербюрх Эмиль (1794—1863),
драматург — I, 25, 457.
Васс де Сент-Уан Эмманюэль, ру-
анский знакомый Флобера — I,
55, 66, 71, 77, 87, 126, 467, 468.
Вашеро Этьен (1809—1897), фило-
соф — II, 432.
Вашингтон Джордж (1732 — 1799),
470
первый президент США (1789—
1797) - I, 237.
Вейншенк Эмиль, директор театра
«Клюни» — II, 148.
Вейо Луи (1813—1883), литератор-
католик — I, 435, 515; II, 29.
Венет Никола (1633—1698), врач
и литератор — I, 217, 488; II,
378, 395, 462.
Венсан де Поль (1576—1660),
религиозный деятель, основа-
тель многих благотворительных
заведений — I, 79, 285.
Вергилий Марон Публий (70—19
до н. э.) - I, 77, 88, 90, 103, 167,
210, 443, 468, 486; II, 143, 267,
285, 289, 293, 295, 315, 347, 412,
442.
Верди Джузеппе (1813—1901),
итальянский композитор — II,
447.
Верне Орас (1789—1863), худож-
ник-баталист — II, 29, 395.
Верон Луи-Дезире (1789—1867),
журналист — I, 24.
Веронезе Паоло (наст. фам. Калья-
ри; 1528—1588), итальянский
художник — I, 149, 319, 347,
478.
Веспасиан Тит Флавий (9—79),
римский император с 69 г.— I,
36, 460.
Вефур, парижский ресторатор —
II, 376.
Виардо Луи (1800—1883), юрист,
историк, журналист, муж П.
Виардо — II, 220, 442.
Виардо Луиза-Полина-Мария
(1841 — 1918), дочь Л. и П. Виар-
до, пианистка — II, 197.
Виардо (урожд. Гарсиа) Мишель-
Фернанда-Полина (1821 — 1910),
певица — I, 60; II, 41, 136, 138,
205, 215, 269, 360, 445.
Виардо Поль (1857 — 1941), сын Л.
и П. Виардо, скрипач — II, 235,
445.
Вийон Франсуа (1431 или 1432—?),
поэт — I, 462.
Виллель Жан-Батист-Гийом-Жо-
зеф, граф де (1773—1854),
государственный деятель эпохи
Реставрации — II, 268, 452.
Вильмен Абель-Франсуа (1790—
1870), историк литературы —
1, 54, 289, 310, 488, 496; II, 390,
454.
Вильмессан Огюст де (1812—1879),
основатель и редактор газеты
«Фигаро» — II, 100, 135, 222,
233-235, 444.
Вильнав Матье-Гийом-Терез де
(1762—1846), литератор — 1,
496.
Виньи Альфред де (1797—1863),
писатель — I, 102—103, 354, 472,
502.
Вите Луи (1802 —1873), литератор,
автор исторических драм — II,
211.
Вителлий Авл (15—69), римский
император в 69 г.— I, 369.
Вовенарг Люк де Клапье, маркиз
де (1715—1747), писатель — II,
298, 320, 455.
Вокье де Траверсен, юрист, руан-
ский знакомый Флобера — II,
323.
Вольтер (наст, имя и фам. Франсуа-
Мари Аруэ; 1694-1778) - I, 25,
54, 64, 98, 106, 176, 179, 180, 182,
186, 187, 193, 201, 209, 237, 261,
265, 273, 277, 279, 287, 297, 309,
313, 315, 332, 397, 414, 435, 445,
448, 459, 461, 466, 468, 471, 481-
485, 493, 496, 497, 500, 503, 511,
512, 514, 515; II, 12, 29, 30, 64, 71,
82, 110, 114, 130, 147, 149, 187,
195, 201, 205, 208, 210, 244, 267,
285, 290, 295, 299, 302, 315, 346,
348, 353, 354, 356, 361, 366, 378,
381, 391, 403, 410, 421, 424, 426,
427, 438—440, 454, 455, 462.
Вольф Альбер (1835—1891), кри-
тик, сотрудник «Фигаро» — II,
277, 453.
Вревская (урожд. Варпаховская)
Юлия Петровна (1841 — 1878),
знакомая И. С. Тургенева — II,
431.
Вуазен (урожд. Десей) Катрин
(ум. 1680), гадалка и колдунья —
I, 271, 493.
Вуазен д’Амбр (урожд. Юссон)
Анна - Каролина - Жозефина
(1827 — ?), писательница (псев-
доним Пьер Кёр) — II, 77, 413.
Гаварни Поль (наст, имя и фам.
Сюльпис-Гийом Шевалье; 1804 —
1866), художник — II, 125, 166,
422, 429.
Гайарде Теодор-Фредерик (1808—
1882), драматург — I, 457.
Гален Клавдий (ок. 130 — ок. 200),
древнегреческий врач — II, 287.
Галилей Галилео (1564—1642) —
II, 388.
Галль Франц Йозеф (1758—1828),
австрийский врач, создатель
френологии — I, 481.
Гамбетта Леон (1838—1882), поли-
тический и государственный
деятель - II, 197, 204, 223-225,
227, 438, 439, 443.
Гамилькар Барка (ум. 229 до н. э.),
карфагенский полководец — II,
14.
Ганнибал (247 или 246—183 до
н. э.), карфагенский полководец,
сын Гамилькара — II, 6, 14, 15,
18.
Ганнон Великий (III в. до. н. э.),
карфагенский полководец — II,
14, 18.
471
Гарнье Адольф (1801 — 1864), фи-
лософ — II, 126, 423.
Гаррис Генри (1829—1910), аме-
риканский адвокат и журналист,
француз по национальности,
приятель Флобера и Ж. Санд —
II, 318.
Гаспарен Адриан-Этьен-Пьер
(1783—1862), агроном — II, 121,
422.
Гассенди (наст, имя и фам. Пьер
Гассан, 1592 — 1655), философ —
II, 369.
Гастино Октав (1824 — 1878), дра-
матург — II, 221, 442.
Гауф Вильгельм (1801 — 1827), не-
мецкий писатель — I, 505.
Гашо Эдуард (1862 — ?), историк и
писатель, автор книг о I импе-
рии — II, 243, 447.
Гватимозин (Куаутемок; ок. 1495—
1525), последний ацтекский им-
ператор Мексики — I, 402, 509.
Гегель Георг Вильгельм Фридрих
(1770 — 1831), немецкий фило-
соф - I, 98, 470, 472; II, 92, 106,
388, 462.
Гейне Генрих (1797 — 1856) — I,
45, 370, 373, 462, 489, 490, 505,
513; II, 235.
Геккель Эрнст (1834 — 1919), не-
мецкий биолог-дарвинист — II,
145, 426.
Гелиогабал (204—222), римский
император с 218 г.— I, 54, 464.
Гендрайх Кристоф (1630? — 1702),
немецкий историк и фи-
лолог — II, 15, 403.
Генрих II (1519—1559), француз-
ский король с 1547 г.— II, 345.
Генрих III (1551 — 1589), фран-
цузский король с 1574 г., в
1573 — 1574 гг. был польским ко-
ролем — II, 369.
Генрих IV (1553—1610), француз-
472
ский король с 1589 г. (факти-
чески с 1594 г.) — I, 214, 487; II,
260, 462, 463.
Гераклит Эфесский (кон. VI — нач.
V вв. до н. э.), древнегреческий
философ — I, 268.
Геродиан (ок. 170 — ок. 240), рим-
ский историк — I, 464.
Геродот (между 490 и 480 — ок.
425 до н. э.), древнегреческий
историк — I, 64, 355, 466, 502.
Герцен Александр Иванович
(1812-1870) - II, 24, 405.
Гете Иоганн Вольфганг (1749 —
1832) - I, 149, 152, 156, 166, 167,
179, 208, 212, 239, 272, 273, 309,
316, 318, 370, 391, 394, 398, 405,
407, 433, 441, 460, 479, 480, 482,
486, 489, 493, 494, 499, 507, 510,
511, 516; II, 24, 26, 89, 130, 137,
152, 153, 173, 261, 267, 290, 313,
334, 362, 369, 370, 380, 415, 423,
425, 428, 432, 451, 457.
Гиббон Эдуард (1737 — 1794),
английский историк — I, 93,
151, 471, 478.
Гизо Франсуа-Пьер-Гийом (1787 —
1874), политический деятель и
историк — I, 31, 166, 460, 493;
II, 305.
Гильом де Лоррис (нач. XIII в.-^
ок. 1238), поэт — II, 286, 454.
Гино Эжен (1812 — 1861), пи-
сатель — I, 282, 494.
Гиппократ (ок. 460 — ок. 370 ди
н. э.), древнегреческий врач —
I, 513.
Глюк Кристоф Виллибальд (1714—
1787), немецкий композитор —
II, 136, 424.
Гоббс Томас (1588—1679), англий-
ский философ — II, 89, 415.
Гозлан Леон (1803—1866), пи-
сатель — I, 381.
Гольбах Поль-Анри (1723 — 1789),
философ-просветитель — I, 458;
II, 41, 204.
Гом Жан-Жозеф (1802-1879),
священник и религиозный пи-
сатель — II, 219, 442.
Гомер - I, 41, 42, 54, 90, 134, 152,
171, 186, 193, 196, 198, 237, 251,
260, 263, 287, 296, 309, 354, 355,
374, 394, 398, 438, 477, 484, 492,
496, 497; II, 15, 26, 285, 293, 296,
300, 315, 347, 372, 381, 400, 403,
406, 412.
Гондине Эдмон (1828—1888), дра-
матург — II, 135, 424.
Гонкур Жюль Юо де (1830—
1870) - I, 436, 437, 446, 447, 450,
458, 462, 474, 476, 491, 500, 505,
511, 512, 515—517; II, 24, 28, 33,
34, 37, 50, 58, 63, 74, 76, 87, 125,
405—407, 410, 412, 413, 422, 426,
451.
Гонкур Эдмон Юо де (1822—
1896) - I, 436, 437,446, 447, 458,
462, 474, 476, 491, 500, 505, 511,
512, 515—517; II, 24, 28, 33, 34,
37, 50, 58, 63, 74, 76, 88, 108, 125,
147, 164, 165, 183, 185, 188, 191,
198, 225, 234, 236, 238, 273, 405-
407, 410, 412, 426, 427, 429, 437,
438, 445, 446, 451.
Гораций (полн. имя Квинт Гора-
ций Флакк; 65—8 до н. э.) —
I, 35, 40, 44, 48, 65, 77, 90, 121,
Ц1, 363, 462, 467, 478, 483, 489,
~ $2; II, 84, 267, 280, 380, 395, 405,
Ш 444.
Готье Леон (1832 — 1897), историк,
литератор — II, 403.
Готье Теофиль (1811 — 1872) — I,
45, 46,155, 176, 195, 196, 203, 210,
211, 244, 371, 381, 436, 462, 476,
480, 481, 485, 486, 490, 491, 506,
511; II, 27, 30, 34, 47, 81, 106,
111-114, 116, 172, 182, 184, 258,
310, 316, 405, 421, 447, 449.
Гофман Эрнст Теодор Амадей
(1776—1822) - I, 390, 467; II,
379.
Гранье де Кассаньяк — см. Кас-
саньяк П.-Г. де.
Грессан Венсан-Альфред (1818—
?), агроном - II, 121, 126, 422,
423.
Гро Антуан, барон (1771 — 1835),
художник — I, 48.
Гумбольдт Александр (1769—1859),
немецкий естествоиспытатель и
путешественник — I, 159, 479.
Гурго-Дюгазон (1801 — ?), препо-
даватель литературы в Руанском
королевском коллеже — I, 25,
42, 465.
Гюго (урожд. Леэн) Алиса, вдова
Шарля Гюго (1826—1871), сына
писателя, во втором браке г-жа
Локруа — II, 192.
Гюго Виктор (1802—1885) — I, 24,
25, 27, 28, 30, 35, 44, 45, 52, 60, 70,
82, 121, 183, 185, 201, 211, 217,
234, 241, 243, 256, 257, 260, 263,
265, 270, 275, 284, 294, 297, 299,
313, 318, 319, 321, 323, 324, 337,
368, 405, 427, 428, 438, 457-464,
467, 469, 474, 483, 485- 487,
489, 490, 492, 494, 496, 497,
499—501,503, 505— 507, 510, 514;
II, 6, 7, 32, 56, 66, 98, 106, 129,
134, 137, 138, 143, 151, 163, 164,
166, 191, 192, 201, 202, 208, 210,
225, 233, 258, 261, 267, 278, 303,
308, 316, 344, 360, 361, 386, 395,
402, 405, 410, 411, 416, 418-420,
423 —425, 429, 437, 438, 440, 444,
450, 452— 454, 457, 460, 462, 463.
Гюисманс Жорис-Карл (1848—
1907), писатель — II, 227, 228,
231, 276, 444, 451.
Гюттингер Ульрик (1785 — 1866),
писатель и журналист — I, 367,
371, 503.
16 Г. Флобер, т. 2
473
Давид Жак-Луи (1748—1825), ху-
дожник — II, 450.
Д’Аламбер Жан Лерон (1717 —
1783) - I, 488, 515.
Даллоз Поль (1829—1887), журна-
лист, редактор «Монитёра» —
II, 114, 116, 216, 217.
Дама-Инар Жан-Жозеф-Ста-
нислас-Альбер (1805—1891),
литератор — I, 117, 474.
Данте Алигьери (1265—1321) —
I, 149, 179, 260, 479; II, 235, 285,
295.
Дантю Анри-Жюстен-Эдуард
(1830—1884), издатель — II, 192.
Дарвин Чарлз Роберт (1809 —
1882) - II, 145, 432.
Дарий III (Кодоман), царь Персии
в 336—330 до н. э.— I, 64.
Дарсель Альфред (1818—1893),
историк, археолог — II, 82.
Декан Александр-Габриель (1803—
1860), художник-ориенталист —
II, 67.
Декарт Рене (1596—1650) — 1, 83,
207, 469; II, 446.
Де Куинси Томас (1785—1859),
английский писатель — I, 437,
515.
Декурсель Адриен (1824 — 1892),
драматург — I, 96, 471.
Делавинь Казимир (1793—1843),
поэт и драматург — I, 186, 466,
483; II, 261, 308, 337, 451, 459.
Делакруа Эжен (1798—1863), ху-
дожник — II, 190, 440.
Делакур (наст, имя и фам. Аль-
фред-Шарлемань Лартиг; 1815—
1885), драматург — I, 511.
Делаттр Эжен-Поль (1830—?), по-
литический деятель и юрист — I,
421, 513.
Делессер (урожд. Делаборд) Ва-
лентина (1806—1894), хозяйка
литературного салона, возлюб-
ленная П. Мериме и М. Дюкана —
I, 188.
Делессер Эдуар (1828—1898), ли-
тератор, сын В. Делессер — I,
244, 245, 490; II, 30.
Делиль Жак, аббат (1738—1813),
поэт - 1, 80, 132, 359, 401, 409,
419, 468, 476, 494, 509, 512; II,
215, 308, 337, 442, 456, 459.
Делор Таксиль (1815—1877), лите-
ратор — I, 190; II, 403.
Делорм Марион (ок. 1611 — 1650),
куртизанка — II, 386.
Демокрит (ок. 470 или 460 — ок.
370 до н. э.), древнегреческий
философ — I, 268.
Деннери (наст, имя и фам. Адольф
Филипп; 1811 — 1899), драма-
тург — I, 411.
Денуэт, руанский знакомый Фло-
бера — I, 62.
Депре Адриен (1814—1888), кри-
тик — II, 414.
Дешан Фредерик (1806—1875),
руанский адвокат и полити-
ческий деятель — II, 323.
Джотто ди Бон доне (1266 или
1267 — 1337), итальянский ху-
дожник — I, 301, 302.
Диас дель Кастильо Берналь
(1496—1584), испанский море-
плаватель и путешественник —
II, 204, 206, 439.
Дидон Анри (1840—1900), Про-
поведник, теолог — II, 137, 204.
Дидро Дени (1713—1784) II,
195, 320, 423.
Дидье Аглая, хозяйка литератур-
ного салона — I, 205, 213.
Диккенс Чарлз (1812—1870) — I,
424; II, 7, 22, 109, 420.
Диоген-киник (413—327 до н. э.),
древнегреческий философ — I,
483.
Диоклетиан (243 — между 313 и
474
316), римский император в 284 —
305 гг.- II, 456.
Диоскорид (I в.), древнегреческий
. врач и ботаник — II, 287.
Доде Альфонс (1840—1897) — II,
104, 151, 164, 168, 169-172, 195,
197, 201, 202, 203, 219, 221, 244,
245, 252, 273, 419, 427, 430, 437,
438, 443, 445, 447, 448.
Доде (урожд. Аллар) Жюли
(1847—1940), писательница, же-
на А. Доде — II, 232, 444.
Допиас — Опиас барон д‘, гене-
ральный консул Португалии в
Париже в 1840-е гг.— I, 48.
Дорваль Мари (наст. фам. Делоне;
1798-1849), актриса - I, 220,
488.
Дрюмон Эдуард-Адольф (1844—
1917), публицист — II, 137, 144,
425.
Дусе Шарль-Камиль (1812 — 1895),
при Наполеоне III глава теат-
ральной цензуры — II, 59, 211.
Дю Бартас Гийом де Салюст
(1544—1590), поэт, гугенот, ав-
тор произведений с библейской
тематикой — II, 307.
Дюдеффан Мари, маркиза (1697—
1780), хозяйка литературного
салона — II, 285.
Дюкан Максим (1822 — 1894) — I,
53, 66, 69, 96, 97, 108, 109, ИЗ,
Д19, 127, 130, 142, 151, 153, 158,
163, 167, 188, 189, 190, 193, 195,
196, 232, 235, 239, 241, 247, 258,
262, 299, 301, 351, 360, 361, 373,
375 -377, 380, 464, 466, 469, 471-
475, 479—481, 484, 485, 488-490,
492, 496, 499, 504-506; II, 48, 78,
79, 91, 93, 214, 246, 269, 409, 419,
428, 433, 441, 452, 456.
Дюкенель Анри-Феликс (1832 —
1915), в 1866—1880 гг. директор
театра «Одеон» — II, 138.
1G*
Дюкудре, юрист — I, 26, 47.
Дюлокль Камиль (1832—1902),
литератор — II, 447.
Дюма Александр Дави де ла Пай-
етри (Дюма-отец; 1802—1870) —
I, 24, 25, 49, 87, 91, 282, 312, 371,
457, 463, 470, 471; II, 32, 118, 149,
182, 258, 303, 320, 361, 363, 426,
456, 460, 461.
Дюма Александр (Дюма-сын;
1824-1895) - I, 183, 396, 483,
508; II, 39, 53, 77, 102, 110-112,
130, 148, 190, 197, 275, 318, 407,
409, 413, 419, 420, 423, 426, 453.
Дюпати Луи-Эмманюэль-Фелиси-
те-Шарль Мерсье (1775 — 1851),
писатель — I, 184—187,	483,
484.
Дюпати Шарль-Маргерит-Жан-Ба-
тист Мерсье (1746—1788), госу-
дарственный деятель, отец Э. Дю-
пати - I, 185, 483.
Дюплан Анн-Мари-Жюль (1822—
1870), финансист и торговец —
1,392,395,400,404,405, 413,428,
429, 448, 449, 508, 517; II, 5, 10,
22,23,33,51,56,65,68,69, 74,78,
86.
Дюплан Эрнест, юрист, брат
Ж. Дюплана, поверенный Фло-
бера — II, 5.
Дюпон (ум. 1876), религиозный
фанатик из г. Тура — II, 260,
450.
Дюпоншель Эдмон (1795—1868),
актер, в 1835—1840 гг. директор
Оперы — I, 25.
Дюранти Луи-Эмиль-Эдмон
(1833—1880), писатель — I, 507,
II, 80, 277, 414, 453.
Дюрантон Александр (1783—1866),
юрист — I, 47.
Дюфор Жюль-Арман-Станислас
(1798—1881), политический де-
ятель — II, 436.
475
Евгения Мария де Монтихо де Гус-
ман (1826—1920), жена Напо-
леона III, императрица Франции
в 1853-1870 гг,- II, 86, 415.
Еврипид (485/484 или 480—406 до
н. э.) - I, 216, 487; И, 171, 298.
Жаккар Жозеф-Мари (1752—
1834), изобретатель ткацкого
станка — П, 69, 293,
Жакотте, издатель — I, 404, 502,
505, 510.
Жан де Мён (1250 — ок. 1305),
поэт — П, 286, 454.
Жан-Жак — см. Руссо Ж.-Ж.
Жанен Жюль-Габриель (1804 —
1874), писатель и критик — I,
36, 365, 371, 381, 460, 503; II, 182,
323, 337, 455, 457, 459.
Жасмен (наст, имя и фам. Жак
Боэ; 1798—1864), поэт-парик-
махер — I, 380, 505.
Женгене Пьер-Луи (1748—1816),
литератор — II, 454.
Жерар Франсуа, барон (1770—
1837), художник — П, 400.
Жервез де Латуш Жан-Шарль
(1715—1782), литератор — II,
378, 462.
Жерико Теодор (1791 — 1824), ху-
дожник — I, 52, 463; II, 320, 413.
Жермини Эжен Лебег, граф де
(1841 — ?), секретарь генераль-
ного совета департамента Сена —
II, 268, 452.
Жером, принц — см. Бонапарт Н.-
Ж.-Ш.-П.
Жирарден (урожд. Гей) Дельфина
де (1804—1855), писательница,
жена Э. де Жирардена — I, 116,
167, 474.
Жирарден Эмиль де (1806—1881),
журналист, издатель многих га-
зет - I, 318; II, 81, 110, 114, 116,
233, 263, 414, 421, 459.
Жироде-Триозон (наст, имя и фам.
Анн-Луи Жироде де Руси;
1767 — 1824), художник — I, 401;
II, 360.
Жозеф — Жозеф Брикетти, генуэ-
зец, переводчик Флобера и Дю-
кана в путешествии по Восто-
ку - I, 125.
Жоффрен Мария-Тереза (1699—
1777), хозяйка литературного
салона — П, 285.
Жоффруа Сент-Илер Этьен (1772—
1844), естествоиспытатель — I,
292, 323, 499 — 500; II, 462.
Жувен, парижский перчаточник —
I, 348.
Жувене Жан (1644—1717), худож-
ник — I, 52.
Золя Эмиль - I, 458, 478, 490, 500;
II, 65, 103, 139, 140, 144, 146, 148,
150, 154, 163, 164, 170, 172, 180,
181, 185, 190, 191, 198, 199, 203,
204, 206, 208, 214, 219-221, 231,
233-236, 240, 245, 246, 249, 258,
263, 264, 269, 273, 275, 276, 411,
412, 414, 419, 425—431, 434-
436, 439—443, 445—449, 451-
453.
Иаков Ворагинский (ок. 1228—
1298), итальянский агиограф —
II, 160, 428.
Иероним (ок. 340—420), христи-
анский писатель и религиозный
деятель — II, 13.
Изабелла Баварская (1371 — 1435) —
французская королева в 1385—
1422 гг.- I, 24, 457.
Иосиф Флавий (37 — после 100),
иудейский историк — П, 180.
Ириней Лионский (II в.), ранне-
христианский писатель — I, 497.
Исидор — см. Наполеон III (про-
звище императора в кругу близ-
ких друзей Флобера).
476
Исидор Севильский (ок. 570—636),
религиозный деятель и пи-
сатель — I, 398, 509.
Кавелье де ла Саль Рене-Робер
(1643—1687), путешественник,
исследователь Канады и Мекси-
ки — II, 320.
Казобон Исаак (1559—1614), фи-
лолог, издатель античных авто-
ров, в том числе «Сатир» Персия
(1605) - I, 203.
Кайто Эмиль, реймский нота-
риус - I, 396, 508; II, 85.
Калас Жан (1698—1762), купец-
протестант — I, 185, 483.
Калигула (12 — 41), римский импе-
ратор с 37 г.— I, 79.
Калидаса (IV —V вв.), древне-
индийский поэт и драматург —
I, 77, 86, 468.
Калло Жак (1592—1635), худож-
ник — I, 469.
Кальвин (наст, имя и фам. Жак
Ковен; 1509—1564), деятель Ре-
формации — II, 315.
Кальдерон де ла Барка Педро
(1600—1681), испанский драма-
тург — I, 28, 472.
Кальканьини Челио (1479—1541),
итальянский поэт и философ —
I, 516.
Камбиз II, царь Персии в 530—
522 гг. до. н. э., завоевал Египет
И "''мечтал о покорении Карфаге-
на - I, 448; II, 6.
Кампанелла Томмазо (1568—1639),
итальянский философ — I, 83,
469.
Канова Антонио (1757 — 1822),
итальянский скульптор — II,
359, 460.
Кант Иммануил (1724—1804), не-
мецкий философ — I, 470; II,
106, 219.
Капитан — см. Арпантиньи.
Карвало (наст, имя и фам. Леон
Карвай; 1825-1897), в 1872-
1877 гг. директор театра «Воде-
виль» - II, 126, 130-132, 134,
138, 423.
Карл VIII (1470—1498), француз-
ский король с 1483 г.— II, 463.
Карл X (1757 — 1836), француз-
ский король в 1824—1830 гг.—
II, 459.
Карл XII (1682 — 1718), шведский
король с 1697 г.— I, 201, 485.
Кармонтель (наст, имя и фам. Луи
Каррожи; 1716—1806), драма-
тург — I, 23.
Каро Эльм-Мари (1826—1887),
философ, член Французской ака-
демии — II, 211.
Каролина, племянница — см.
Амар К.
Каролина, сестра — см. Флобер К.
Карр Альфонс (1808—1890), пи-
сатель и журналист — I, 501.
Каррель Арман (1800—1836),
журналист, республиканец — II,
258, 302, 450.
Карфалон (VI в до н. э.), карфа-
генский полководец — II, 14.
Кассаньяк Поль Гранье де (1843—
1904), политический деятель и
журналист — II, 263.
Кассий Гай Лонгин (ум. 42 до н.
э.), римский политический дея-
тель, республиканец, убийца Це-
заря — I, 487.
Катон Марк Старший (234—149 до
н. э.), римский писатель — I,
184, 483; II, 294, 455.
Каффаро Франсуа (ум. 1720), ре-
лигиозный деятель — II, 452.
Казн Самюэль (1796 — 1862), фило-
лог-гебраист — I, 398, 400, 509.
Квинт Курций (I в.), римский
историк — I, 64.
477
Кератри Эмиль (1832—1905), по-
литический деятель и журна-
лист — II, 90, 416.
Кёрнер Карл Теодор (1791 — 1813),
немецкий поэт — II, 324, 458.
Кетлогон Луи-Шарль-Эмманюэль,
граф де (1814 — 1886), государ-
ственный деятель и драматург —
II, 129.
Кине Эдгар (1803—1875), историк
и писатель — I, 460, 491.
Кладель Леон (1835—1892), писа-
тель - II, 192, 240, 437, 446.
Клей Жюль (1806—1886), типо-
граф — II, 420.
Клеопатра (69—30 до н. э.), цари-
ца Египта с 51 г. до н. э.— I, 58,
67; II, 175.
Клервиль (наст, имя и фам. Луи-
Франсуа Николе; 1811 — 1879),
драматург — I, 511; II, 100.
Клоден Гюстав (1823—1896), пи-
сатель — II, 213, 441.
Клоке Жюль-Жермен (1790—
1882), врач, друг семьи Флобе-
ров - I, 123, 199, 475; II, 354,
444.
Клоке Френсис М., жена Ж.-
Ж. Клоке — I, 199.
Кодрон, друг и душеприказчик
Л. Буйе, казначей комитета по
установлению памятника поэ-
ту — 11, 111.
Кок Поль-Шарль де (1793—1871),
писатель — I, 153, 208, 324, 479,
486; II, НО, 337, 421, 459.
Коле Анриетта, дочь Л. Коле — 1,
188, 484.
Коле Ипполит (ум. 1851), флей-
тист, муж Л. Коле — I, 96, 471.
Коле (урожд. Ривуаль) Луиза
(1810-1876) - I, 72-76, 78—
86, 88, 91-108, 110-118, 152,
153, 156, 157, 160, 163-189, 192,
193, 195-293, 295-303, 307-
349, 351-362, 430, 431, 467-
474, 479, 481, 482, 484-487,
489—492, 494—502, 513, 514.
Колумб Христофор (ок. 1451 —
1506) - I, 83.
Кольбер Жан-Батист (1619—
1683), министр финансов при
Людовике XIV —II, 296.
Колье Анриетта (1823—?), пред-
мет юношеской влюбленности
Флобера — I, 159.
Комин Филипп де (1447—1511),
историк — II, 286.
Комманвиль Эрнест (1834—1890),
лесоторговец, муж К. Амар — II,
107, НО, 156, 157, 159, 160, 162,
169, 182, 200, 216 218, 230, 231,
237, 241, 250, 251, 428, 435, 442,
443.
Коммод (161 — 192), римский им-
ператор со 180 г.— I, 128, 129,
475.
Комон Арсис де (1802—1872),
историк, археолог — I, 37, 461.
Кондорсе Мари-Жан-Антуан-Ни-
кола де Карита, маркиз де
(1743—1794), философ — II,
302, 417.
Констан де Ребек Бенжамен
(1767 —1830), писатель — I, 470,
494—496; II, 461.
Конт Огюст (1798—1857), фило-
соф - I, 133, 477; II, 122, 422.
Конте Никола-Жак (1755—1805),
химик и изобретатель — II; 320.
Коньяр Ипполит (1807 — 1382),
драматург — I, 511.
Коньяр Теодор (1806—1872), дра-
матург — I, 511.
Коппе Франсуа (1842—1908), по-
эт - II, 205, 210, 419, 440.
Кордье Станислав-Альфонс (1820—
1897), государственный дея-
тель - I, 305, 497; II, 225.
Корин Флавий Кресконий (VI в.),
478
африканский поэт, живший в
Византии, автор поэмы «Иоанни-
да» (549—550) о войнах Иоанна
Троглита против мавров — II,
18.
Корменен Луи де (1821 — 1866),
журналист, друг юности Флобе-
ра-1, 53,195, 480, 485, 504, 508.
Корнель Пьер (1606—1684) — I,
23, 52, 98, 115, 180, 311, 345, 413,
456, 463, 482, 498; II, 113, 260,
267, 293, 295, 296, 299, 313, 315,
320, 322, 345, 357, 361, 381, 391,
407, 421, 451, 452, 455, 457.
Корню (урожд. Лакруа) Ортанс
(1812—1875), приближенная
императрицы Евгении — II, 85,
86, 415.
Косидьер Марк (1808—1861), ре-
волюционер, участник лионского
восстания 1834 г.— I, 25.
Кремье Адольф (наст, имя Исаак-
Моиз; 1796—1880), юрист — I,
117.
Крепе, руанский судья, отец Э. Кре-
пе-1, 52, 243, 463.
Крепе Эжен (1827 — 1892), литера-
тор - I, 52, 243-247, 279, 401,
440, 490, 492, 509, 516; II, 54,
409.
Ксенофонт (ок. 430—355 или 354
до н. э.), древнегреческий писа-
тель и историк — I, 402, 415, 512.
Куанье (урожд. Готье) Кларисса-
Жрзефина (1823—?), писатель-
ница — I, 407.
Кузен Виктор (1792—1867), фило-
соф - I, 36, 86, 116, 176, 193,
197, 460, 470, 474, 481, 484, 501;
II, 29, 66, 232, 347, 376, 411, 444.
Кур Жозеф-Дезире (1798—1865),
11,320.
Курбе Гюстав (1819—1877),
художник — II, 208—209, 414,
440, 446.
Кювилье-Флери Альфред-Огюст
(1802—1887), литератор — I,
396, 508; II, 118.
Кювье Жорж (1769 — 1832), есте-
ствоиспытатель — I, 292, 496,
499; II, 199.
Кюдо Батист-Жак-Жюль, актер —
I, 413.
Лабиш Эжен-Мари (1815—1888),
драматург — II, 168, 430.
Лабрюйер Жан де (1645—1696) —
I, 54, 96, 114, 193, 211, 241, 256,
277, 311, 474, 491; II, 184, 266,
284, 320, 369, 451, 454, 461.
Лаволе Поль-Эме (1795—1886), в
1848—1850 гг. ученый секретарь
Французского восточного обще-
ства — I, 123.
Лагарп Жан-Франсуа	(1739 —
1803), писатель, критик, автор
«Лицея, или Курса древней и
новой литературы» (1799—
1805) - I, 311, 498; II, 31, 75,
301, 406, 412, 455.
Лагранж Шарль (1804—1871),
революционер, один из руково-
дителей лионского восстания
1834 г.- I, 25.
Лажар Феликс (1783—1858), исто-
рик — I, 508.
Лажье Сюзанна (1833—1893),
актриса — II, 273.
Лакордер Анри (1802 —1861), один
из вождей либерального католи-
цизма — II, 102.
Лакоссад Огюст (1817 — 1897), по-
эт-1, 278, 279, 494.
Ламартин Альфонс де (1790—
1869) - I, 27, 54, 173, 175-177,
183, 193, 213, 263, 267, 268, 288,
300, 312, 315, 321, 341, 363, 384,
386, 405, 444, 458, 470, 481, 483,
484, 487, 492, 493, 498, 506, 510;
П, 65, 361, 403, 460.
Ламартин (урожд. Берч) Мариан-
479
на Элиза, жена А. де Ламарти-
на - I, 183, 483.
Ламбаль Мари-Тереза-Луиза де
Савуа-Кариньян, принцесса де
(1749—1792), приближенная
Марии-Антуанетты — II, 15,405.
Ламбер-Бей Шарль (1804—1864),
инженер, сенсимонист — 1, 131,
476.
Ламенне Фелисите-Робер де (1782—
1854), философ - I, 472, 486;
II, 240, 320, 407, 446.
Ламуш — Ламуссе Амори де Той-
он, маркиз де (1601 — 1650),
губернатор Ренна в 1637 —
1638 гг.- II, 393.
Ланглуа Эсташ-Ясент (1777 —
1837), художник — I, 138; II,
160, 223, 319, 428, 457.
Ланфре Пьер (1828—1877), исто-
рик — I, 423, 513.
Лапорт Эдмон (1832—1906), друг
Флобера в 1870-е гг.— II, 150,
163, 213, 224, 225, 238, 242.
Лапуант Савиньен (1812—1893),
поэт - II, 377, 462.
Лапьер Шарль (1828—1893), жур-
налист - II, 98, 130, 182, 278,
418, 421.
Лапьер (урожд. Ривуар) Валери,
жена Ш. Лапьера, сестра
Л. Бренн - II, 111, 130, 277, 278.
Ларошфуко Франсуа, герцог де
(1613-1680) - I, 57, 341, 465.
Ла Руна (Рувена де Ла Руна)
Шарль (1818—1884), государ-
ственный и театральный дея-
тель — II, 135, 424.
Ласенер Пьер-Франсуа (1800—
1836), «убийца-поэт» — I, 36,
460.
Лассайи Шарль (1812—1843), пи-
сатель — II, 258, 449.
Лассуш Букен де (1828—1915),
актер — II, 87.
Ла Тремуй Луи де, виконт де Туар,
принц де Тальмон (1460—1525),
полководец — II, 393, 463.
Лафайет Мари-Жозеф маркиз де
(1757—1834), политический
деятель и полководец — I, 22,
456.
Лафарг Гюстав, литератор, сотруд-
ник «Фигаро» — II, 100.
Лафарж (урожд. Капель) Мари
(1816—1852), автор «Ме-
муаров» — I, 168, 481.
Лафенетр Жорж	(1837 — ?),
художественный	критик —
II, 276.
Лафонтен Жан де (1621 —
1695) - I, 62, 97, 241, 260, 263,
268, 278, 363, 466, 471, 492,
493, 502; II, 7, 267, 284, 315, 346.
Лафонтенель Ги-Эдер де (ум.
1602), военный деятель, участ-
ник Бретонской лиги, боров-
шейся за независимость Брета-
ни-11, 393.
Лафосс Антуан де (1653—1708),
драматург — II, 361, 460.
Лашо Шарль-Александр (1818—
1882), юрист и издатель — II,
235.
Лев X (наст, имя и фам. Джованни
Медичи; 1475—1521), папа рим-
ский с 1513 г.— II, 286.
Леваллуа Жюль (1829—1903),
критик — II, 16, 403, 414.
Леви Мишель (1821 — 1875), изда-
тель - 1,384,386, 387, 450, 50*-
506, 512; II, 5, 8, 9, 22, 78-80, 84,
105, 118, 119, 137, 402—404, 413,
420, 456, 457.
Леде Эмиль (ум. 1875), врач — I,
368, 503.
Лейбниц Готфрид Вильгельм
(1646—1716), немецкий фило-
соф-1, 461; II, 446.
Леклерк Шарль-Виктор-Эмманю-
480
эль (1772—1802), генерал — II,
320.
Леконт Жюль (1810—1864), кри-
тик — II, 102.
Леконт де Лиль Шарль (1818—
1894), поэт- 1, 256, 259, 262,
263, 269, 273, 274, 278, 279, 290,
291, 296, 300-302, 309, 317,
321, 322, 334, 335, 340, 349, 355,
491—494, 497— 499, 501; II, 18,
205, 422.
Лемер Альфонс (1838—1912), из-
датель — II, 214, 223, 436, 439,
441.
Леметр Фредерик (наст, имя Анту-
ан-Луи-Проспер; 1800—1876),
актер — I, 57, 465; II, 253, 259.
Лемонье Анисе-Шарль-Габриель
(1743—1824), художник — II,
320.
Лемонье Камиль (1844—1913),
бельгийский франкоязычный пи-
сатель — II, 208, 440.
Лео Андре (наст, имя и фам. Леони
Шансе; урожд. Бера; 1829—
1900), писательница-феминист-
ка — II, 56.
Леони Поль де, литературный кри-
тик — II, 414.
Леонид I (508/507—480 до н. э.),
царь Спарты с 488 г., возглавлял
греческое войско при Фермопи-
лах — II, 398.
Лепарфе Леони, гражданская жена
Л. Буйе - II, 307, 456.
Л^Парфе Филипп, сын Л. Лепарфе,
' наследник Л. Буйе — II, 307,
420, 456.
Лепуатвен Поль-Альфред (1816—
1848) - I, 26, 29, 31, 33, 34, 55-
59, 62-65, 70, 141, 164, 232,
238, 239, 267, 407-408, 458, 459,
461, 465—468, 479; II, 19, 122,
131, 248, 277, 326, 328, 424,
448.
Леру Пьер (1797—1871), фило-
соф-1, 36, 460, 486; II, 376.
Леруа Эрнест, префект департа-
мента Нижняя Сена — I, 506; II,
318.
Леруайе де Шантепи Мари-Софи
(1800-1888) - I, 388, 390, 392,
396, 399, 406, 410, 411, 414, 423,
424, 428, 432, 441, 446, 507, 508,
511; II, 4, 25, 31, 34, 36, 38, 65, 67,
89, 108, 174.
Лесаж Ален-Рене (1668—1747),
писатель — I, 54, 221, 243, 286,
311, 488, 490, 495, 498; II, 308,
320, 357, 369, 375, 388, 456, 460.
Лефевр Андре-Поль-Эмиль (1834—
1904), литератор — II, 219, 232,
442.
Лизо Пьер-Гюстав (1831 — ?), пре-
фект департамента Нижняя Се-
на - II, 196-198.
Лимерак Полей (1817—1868), кри-
тик - I, 366, 404, 503, 510.
Линдау Пауль (1839—1919), не-
мецкий литератор — II, 149, 425,
426.
Липпи Фра Филиппо (ок. 1406—
1469), итальянский художник —
I, 301, 303.
Литтре Максимильен-Поль-Эмиль
(1801 — 1881), филолог, фило-
соф — II, 166.
Ложье, архивист театра «Комеди
Франсез» — I, 372.
Локруа Эдуард-Симон (1840—
1913), литератор и политический
деятель — II, 192.
Лонгевиль Анна-Женевьева де
Бурбон-Конде, герцогиня де
(1619—1679), участница Фрон-
ды, янсенистка — I, 193, 484.
Лопе де Вега (поли, имя и фам. Ло-
пе Феликс де Вега Карпьо;
1562-1635) - I, 28.
Лор Франсис (1844—1934), инже-
481
нер и журналист — II, 42, 47,
407.
Лоран-Пиша Леон (1823—1886),
журналист — I, 351, 377, 378,
382, 480, 504, 506.
Лоренцетти Амброльо (ок. 1290—
1348), итальянский художник —
1, 497.
Лоренцетти Пьетро (ок. 1280/1285—
1348), итальянский художник —
I, 497.
Лормье Нарцисс, торговец, брат
жены А. Флобера — I, 126.
Луве де Кувре Жан-Батист
(1760—1797), писатель — I, 217,
488; II, 395.
Луи-Филипп (1773—1850), фран-
цузский король в 1830—
1848 гг.- I, 23, 36, 48, 138, 186,
233, 242, 294, 456, 462, 474, 493,
496, 513; II, 400, 402, 423,
463.
Лукан Марк Анней (39—65),
римский писатель — II, 15, 403.
Лукиан (ок. 120 — ок. 190), древ-
негреческий писатель — I, 191.
Лукреций (полн. имя Тит Лукре-
ций Кар; ок. 98—55 до н. э.),
римский поэт — I, 107, 108, 451,
485, 517; II, 142, 308, 456.
Людовик IX Святой (1214—1270),
французский король с 1226 г.—
I, 214, 487.
Людовик XI (1423—1483), фран-
цузский король с 1461 г.— I, 476;
II, 286, 454.
Людовик XIII (1601 —1643), фран-
цузский король с 1610 г.— I,
305, 311, 502; II, 345.
Людовик XIV (1638—1715), фран-
цузский король с 1643 г.— I, 48,
179, 207, 214, 248, 260, 311, 413,
440, 462, 501, 514; II, 90, 296, 312,
346. 366, 369, 417, 454, 457, 461.
Людовик XV (1710—1774), фран-
цузский король с 1715 г.— I, 438,
515; II, 199, 369, 461.
Людовик XVI (1754—1793), фран-
цузский король в 1774—1792 гг.—
I, 23.
Людовик XVIII (1755-1824),
французский король с 1814 г.—
I, 144.
Люин Оно ре-Тео дорик-Поль-Жо-
зеф (1802—1867), археолог и
нумизмат — II, 13.
Люка Ипполит (1807—1878), писа-
тель — I, 190.
Люс де Лансиваль Жан-Шарль-
Жюльен (1764—1810), писа-
тель — II, 130.
Лютер Мартин (1483—1546), дея-
тель Реформации — I, 441, 516;
II, 283, 284, 286, 290, 346.
Мавр Теренциан (кон. I — нач.
II в.), римский поэт и грам-
матик — II, 414.
Магомет (Мухаммед; ок. 570—
632), основатель ислама — I, 93;
II, 13, 206.
Магон — имя нескольких кар-
фагенских полководцев — II,
14.
Мазад-Персен Шарль де (1820—
1893), критик — I, 508.
Мазаччо (наст, имя и фам. Томмазо
ди Джованни ди Симоне Кассаи;
1401 — 1428), итальянский ху-
дожник — I, 497.
Макиавелли Никколо (1469—
1527), итальянский политичес-
кий мыслитель и писатель — II,
174, 286, 393, 432.
Мак-Магон Эдм-Патрис-Морис,
граф де (1808—1893), маршал,
в 1873—1879 гг. президент
III республики — II, 196—198,
202, 416, 437, 438, 442.
Максим — см. Дюкан М.
482
Макферсон Джеймс (1736—1796),
шотландский писатель — II, 461.
Малерб Франсуа де (1555—1628),
поэт - I, 51, 322, 463, 479, 499.
Малларме Стефан (1842—1898),
поэт - II, 177, 433.
Мальбранш Никола (1638—1715),
философ — II, 292, 455.
Мальфиль Жан-Пьер-Фелисьен
(1813—1868), писатель — I, 286,
495.
Мане Эдуар (1832—1883), худож-
ник-11, 240, 446.
Манжен, в 1850-е гг. продавец
карандашей, разъезжавший по
Парижу на колеснице, в мантии
и позолоченном шлеме — I, 448.
Манфреди, корсиканский врач —
II, 347.
Манье, преподаватель риторики в
Руанском королевском колле-
же - I, 30, 32, 131.
Маньи, парижский ресторатор —
II, 404.
Маньяр Франсис (1837—1894),
журналист, с 1876 г. редактор
«Фигаро» — II, 100.
Марат Жан-Поль (1743—1793),
деятель Великой французской
революции — I, 515; II, 109, 166,
429.
Марикур Рене дю Мениль, граф де
(1829—1893), писатель — II, 34,
,49, 52, 53, 406.
Марий Гай (ок. 157—86 до н. э.),
римский полководец — I, 56, 465.
Марино Джамбатиста (1569—
1625), итальянский поэт-манье-
рист, в 1612—1623 гг. посещав-
ший Отель Рамбуйе — I, 311; II,
29.
Мария-Антуанетта (1755—1793),
жена Людовика XVI, фран-
цузская королева в 1774—
1792 гг.- I, 131; II, 400.
Мария-Терезия Австрийская (1638—
1683), жена Людовика XIV,
французская королева с 1660 г.—
1, 413, 512.
Марк-Фурнье (наст, имя и фам.
Марк-Жан-Луи Фурнье; 1818—
1879), драматург, в 1851 — 1868 гг.
директор театра «Порт-Сен-Мар-
тен» — II, 233, 263.
Мармонтель Жан-Франсуа (1723—
1799), писатель, автор статей о
литературе в «Энциклопедии»
Дидро и Д’Аламбера — I, 132,
180, 311, 466, 476; II, 19.
Мармье Ксавье (1809—1892), ли-
тератор, переводчик Гете и Шил-
лера, автор статей о европей-
ских литературах — I, 312, 480,
507.
Маро Клеман (1496—1544), поэт —
II, 346, 391.
Марс, мадемуазель (наст, имя и
фам. Анна Буте; 1779—1847),
актриса, исполнительница роли
Доньи Соль в первой постанов-
ке «Эрнани» В. Гюго — II, 258,
361.
Марси Франсуа-Мари де (1714—
1763), литератор — II, 462.
Мартен Бон-Луи-Анри (1810—
1883), историк и писатель — II,
211, 441.
Маршанжи Луи де (1782 — 1826),
литератор и юрист — II, 134, 424.
Масийон Жак-Батист (1663 —
1743), религиозный деятель и
проповедник — I, 386.
Матильда, принцесса (1820—1904),
кузина Наполеона III, сестра
принца Жерома — II, 40, 58, 72,
77,97,101, 108, 112,124,126,149,
180, 183, 209, 224, 233, 238, 423,
442.
Мезьер Альфред-Жан-Франсуа
(1826—1915), литератор, член
483
Французской академии — II,
211.
Мейербер Джакомо (наст, имя и
фам. Якоб Либман Бер; 1791 —
1864), немецкий композитор —
II, 361, 460.
Мелесвиль (наст, имя и фам. Анн-
Оноре-Жозеф Дюверье; 1787 —
1865), драматург — I, 25, 457.
Мендес Катюль (1841 — 1909), пи-
сатель, зять Т. Готье — II, 114,
181, 188, 435, 436, 447.
Ментенон Франсуаза д’Обинье,
маркиза де (1635 — 1719), фаво-
ритка, а затем морганатическая
супруга Людовика XIV — II,
175, 284, 454.
Мери Жозеф (1798—1865), писа-
тель — I, 319, 499.
Мериме Проспер (1803—1870) —
I, 457, 507; II, 30.
Мерсенн Марен (1588—1648), ре-
лигиозный деятель и ученый —
I, 469.
Местр Жозеф-Мари де (1753—
1821), философ — I, 37, 182, 435,
482, 514; II, 122, 315, 422,
457.
Микеланджело Буонарроти (1475—
1564) - I, 147, 149, 152, 171, 272,
281, 296, 302, 303, 309, 320, 478;
II, 263, 264, 293, 393, 463.
Мильвуа Шарль-Юбер (1782—
1816), поэт - II, 458.
Мильсан Жозеф-Антуан (1817—
1886), литератор, автор книги
«Английская эстетика» (1864) —
II, 67.
Мильтон Джон (1608—1674) — I,
497; II, 170, 431.
Миньо Амедей (1801 — 1862), дядя
Э. Шевалье — I, 23, 456.
Миньо «папаша», дедушка Э. Ше-
валье, сборщик налогов — I, 138,
456.
484
Миньо Эдмон, дядя Э. Шевалье —
I, 23, 456.
Миньо Этьен (1698—1771), эрудит,
член Академии надписей — II,
13.
Мирабо Оноре-Габриель Рикети
(1749—1791), деятель Великой
французской революции — I, 73;
II, 284.
Мирес Жюль (1809—1871), финан-
сист — I, 443, 516.
Митридат VI Евпатор (ок. 132—63
до н. э.), царь Понта с 111 г. до
н. э,— I, 393, 508.
Мишле (урожд. Мьяларе) Атанаис
(1826 или 1828—1899), жена
Ж. Мишле — II, 244, 447.
Мишле Жюль (1798—1874), исто-
рик и писатель — I, 27, 35, 70,
241, 314, 431, 441, 444, 458, 483,
489, 490, 498, 512, 514, 516; II, 25,
26, 32, 244, 258, 405, 406,
410, 447.
Мишо Луи-Габриель (1773—1858),
литератор — I, 496; II, 454.
Моверс Франц Карл (1806—1856),
немецкий востоковед, автор книг
о Финикии — II, 18.
Мокруа Франсуа (1619—1708), ли-
тератор — I, 499.
Молен Гашон де (наст, имя Поль;
1821 — 1862), литератор — I, 98.
Мольер (наст, имя и фам. Жан-Ба-
тист Поклен; 1622—1673) — I,
23, 96, 134, 178, 186, 188, 191, 216,
244, 256, 281, 296, 311, 319, 36£,
375, 448, 456, 471, 477, 482, 484,
488, 494, 499, 504; II, 150, 185,
218, 259, 267, 284, 290, 296, 321,
345, 354, 358, 375, 388, 427, 435,
450, 452, 454, 457, 460, 462.
Монлюк Блез де (1502—1577),
полководец — II, 393.
Монселе Шарль (1825—1888), ли-
тератор — I, 190.
Монсеньор — см. Буйе.
Монталамбер Шарль Форб, граф
де (1810—1870), один из вождей
либерального католицизма — I,
166, 480; II, 407.
Монтегю Морис (1855—1911), пи-
сатель — II, 226, 443.
Монтегю Эмиль (1825—1895), кри-
тик — II, 185, 436.
Монтень Мишель де (1533—
1592) - I, 28, 44, 54, 100, 105,
181, 193, 268, 277, 326, 349, 398,
409, 459, 462, 463, 469, 482,
492, 501, 511; II, 23, 38, 93, 121,
184, 206, 320, 342, 345, 346, 352,
353, 358, 366, 393, 405, 407, 417,
422, 436, 439, 459.
Монтескье Шарль-Луи де Секонда,
барон де Ла Бред (1689—
1755) -I, 35, 215-216, 273, 279,
386, 487, 494; II, 166, 366, 429.
Монтион Антуан-Жан-Батист-Ро-
бер Оже, барон де (1733—1820),
экономист и филантроп — I, 34,
188, 381, 383, 460, 475; II, 361,
460.
Монье Анри (1799—1877), писа-
тель и художник, создатель об-
раза Жозефа Прюдома, напы-
щенного и самоуверенного бур-
жуа-демагога, изрекающего до-
веденные до абсурда прописные
истины — I, 403, 419, 463, 488,
512, 513; II, 7, 30, 57, 73, 81, 84,
>0, 108, 171, 186, 266, 414, 415.
Мопассан Аглая-Жюли-Луиза де,
тетка Г. де Мопассана, жена
А. Лепуатвена — I, 467.
Мопассан (урожд. Лепуатвен)
Лаура де (1821—1903), сестра
А. Лепуатвена, мать Г. Де Мо-
пассана — II, 19, 122, 131, 262,
277, 427.
Мопассан Ги де (1850—1893) —
I, 470, 477, 500; II, 122, 131, 152,
177, 181-183, 186, 188, 199, 200,
207, 212, 215, 220, 221, 227, 230,
235, 237, 245, 246-248, 249, 251,
253, 255, 262, 263, 264, 265, 270,
273, 274, 276, 277-279, 404, 422,
426, 427, 434, 435, 438, 439, 441-
445, 448, 451—453.
Морелле Андре де, аббат (1727—
1819), писатель и философ — I,
497.
Мори Альфред (1817—1892), исто-
рик, лингвист — 1, 423, 513', II,
39, 85.
Морис — см. Санд Морис.
Морни Шарль-Огюст-Луи-Жозеф,
граф, затем герцог де (1811 —
1865), государственный деятель,
основатель морского курорта в
Довиле — II, 320.
Моро Гюстав (1826—1898), ху-
дожник — II, 432.
Москвитянин — см. Тургенев И. С.
Моцарт Вольфганг Амадей (1756—
1791) - I, 93, 199; II, 293.
Мурильо Бартоломео Эстебан
(1618—1682), испанский худож-
ник — I, 149, 152.
Мюллер Фридрих фон (1779—
1849), канцлер Саксен-Веймар-
ского княжества — I, 510.
Мюльтедо, капитан в отставке, у
которого Флобер останавливался
в 1840 г. в городе Вико (Корси-
ка) — II, 347.
Мюрат Иоахим (1767 — 1815), на-
полеоновский маршал, неаполи-
танский король с 1808 г.— I, 48.
Мюрже Анри (1822—1861), лите-
ратор — I, 190.
Мюссе Альфред де (1810—1857) —
I, 117, 167, 184-187, 192, 196-
198, 210, 211, 267, 286, 339-341,
430, 458, 468, 474, 480, 483-486,
495, 500, 501, 514; II, 90, 113, 309,
314, 321, 416.
485
Мюссе Поль де (1804—1880), лите-
ратор, брат А. де Мюссе — И,
148, 426.
Надар (наст, имя и фам. Феликс
Турнашон; 1820—1910), фото-
граф, аэронавт, художник — II,
148.
Наполеон I (Наполеон Бонапарт;
1769—1821), французский им-
ператор в 1804—1815 гг.— I, 25,
144, 179, 184, 213, 229, 248, 261,
312, 319, 325, 462, 487, 490, 498;
II, 90, 295, 322, 339, 411, 452, 456,
458, 460.
Наполеон III (Шарль-Луи-Напо-
леон Бонапарт; 1808—1873),
французский император в 1852—
1870 гг.- I, 213, 287, 295, 318,
334, 349, 362, 404, 476, 477, 486,
487, 494, 496, 499, 501, 506, 510;
II, 121, 145, 208, 407, 409, 411,
438.
Наполеон, принц — см. Бонапарт
Н.-Ж.-Ш.-П.
Нерон (37—68), римский импера-
тор с 54 г., убийца своей матери
Агриппины — I, 36, 54, 70, 148,
207, 460, 464; II, 130, 333, 337,
369.
Нерваль Жерар де (наст. фам. Лаб-
рюни; 1808—1855), писатель —
I, 506.
Нильсон Кристина (1843—1921),
певица — II, 318.
Николаи Кристоф Фридрих (1733—
1811), немецкий литератор —
II, 46, 408.
Нион Альфред (1820—1885), адво-
кат, соученик Флобера в колле-
же — II, 321.
Нион Эмиль, заместитель мэра
Руана, брат А. Пиона — II, 321.
Нодье Шарль (1780—1844), писа-
тель - I, 37, 461; II, 461.
Нортумберлендский Хью, герцог
(1785-1847) - II, 296.
Обер Альбер, литератор — I, 98.
Обинье Теодор Агриппа д’ (1552 —
1630), поэт, гугенот — II, 260,
366, 451.
Оверне Арман (1798—?), драма-
тург — I, 465.
Ог Жермен дез (ум. 1843), поэт,
друг детства Флобера — I,
57.
Ожье Жозеф-Виктор (1792—1858),
юрист, литератор — I, 383.
Ожье Эмиль (1820—1889), драма-
тург, сын Ж.-В. Ожье — I, 127,
131, 171, 184, 192, 226, 232, 233,
255, 333, 334, 383, 475, 476,
488, 491, 500; II, 168, 197,
430.
Омуа Шарль-Франсуа Ромен Ле
Беф, граф д’ (1827—1894), госу-
дарственный деятель и литера-
тор, друг Флобера — II, 78, 91,
402, 420.
Онуа Мари-Катрин Ле Жюмель де
Барневиль, баронесса д’ (ок.
1650—1705), писательница — I,
283, 494.
Ориген (ок. 185 — ок. 253/254),
христианский философ — II,
307.
Орканья (наст, имя и фам. Андреа
ди Чоне; ум. 1368), итальянский
художник и скульптор — I, 302,
497.
Орнано Сампьеро (1498 или 1501 —
1567), корсиканский кондоть-
ер - I, 465.
Осман Жорж-Эжен, барон (1809—
1891), государственный дея-
тель — II, 235, 445.
Отран Жозеф (1813—1877), драма-
тург — II, 440.
486
Павловский Исаак Яковлевич
(1853—1924), русский револю-
ционер — II, 247, 447у 448.
Паизиелло Джованни (1740—1816),
итальянский композитор — II,
457.
Панофка Генрих (1808—1887), не-
мецкий композитор, знакомый
Флобера — I, 55.
Парен Франсуа, дядя Флобера из
Ножана-на-Сене, ювелир — I,
134, 140, 290.
Парис Франсуа де, дьякон (1690—
1727), религиозный деятель,
предмет экзальтированного по-
клонения янсенистов — I, 271.
Парфе Поль (1841 — 1881), литера-
тор-11, 260, 450.
Паскаль Блез (1623-1662) - II,
320, 345, 346, 352, 405, 458.
Паскье Этьен (1767—1862), канц-
лер Франции в годы Июльской
монархии — II, 392.
Пастер Луи (1822—1895), био-
лог — II, 405.
Пеллетан Камиль (1846—1915),
политический деятель и журна-
лист, сын Э. Пеллета на — II,
144, 425.
Пеллетан Эжен (1813—1884), жур-
налист - I, 287, 288, 293, 495;
II, 7, 402.
Пеннетье Жорж (ум. 1924), есте-
л ствоиспытатель — II, 177, 272,
т 279, 453.
Перикл (ок. 490—429 до н. э.),
древнегреческий государст-
венный деятель — I, 207, 362;
II, 92.
Перо Габриель Калабр (1700—
1767), литератор — II, 462.
Перрен Эмиль (1814 — 1885), в
1871 — 1885 гг. главный админи-
стратор «Комеди Франсез» — II,
138, 139.
Перро Шарль (1628—1703) — I,
237, 489; II, 267, 452, 461.
Персий Флакк Авл (34 — 62),
римский поэт-сатирик — I, 218,
272, 493.
Персиньи Жан-Жильбер-Виктор
Фьялен, герцог де (1808—1872),
политический деятель — II, 93.
Петроний Гай (ум. 66), римский
писатель — I, 206, 398, 485; II,
142, 285, 291, 455.
Пиго-Лебрен (наст, имя и фам.
Гийом-Шарль-Антуан Пиго де
л’Эспинуа; 1753—1835), писа-
тель - II, 110, 421.
Пий IX (наст, имя и фам. Джован-
ни Мариа Мастаи Феррети;
1792—1878), папа римский с
1846 г.- II, 205, 439.
Пийе Огюст, типограф — I, 506.
Пиллор Леон, литератор — II, 82,
414.
Пинар Эрнест (1822—1909), юрист,
обвинитель на процессе по делу
о романе «Госпожа Бовари» —
I, 386, 507; II, 195, 268, 437.
Пиндар (ок. 518—442 или 438 до
н. э.), древнегреческий поэт —
II, 170, 431.
Пирон Алексис (1698—1773),
писатель — I, 209,	460,
486.
Питр-Шевалье (наст, имя и фам.
Пьер Шевалье; 1812—1863),
журналист — I, 311.
Питт Уильям Младший (1759—
1806), английский государствен-
ный деятель — II, 293.
Пиша — см. Лоран-Пиша.
Пишо Амедей (1796—1877), лите-
ратор — II, 459.
Плавт Тит Макций (сер. III в.—
ок. 184 до н. э.), римский коме-
диограф - I, 98, 207, 398; II, 415.
Планш Гюстав (1808—1857), кри-
487
тик, противник романтизма — I,
317-318, 499; II, 182, 258.
Платон (428 или 427—348 или 347
до н. э.) - I, 255, 479, 485, 507,
514; II, 38, 66, 411, 418, 431,
446.
Племянник — см. Комманвиль Э.
Племянник (I, 408, 511) — см.
Фейдо Э.
Плесси — Арну-Плесси Сильвани
(1819—1897), актриса «Комеди
Франсез», в 1868 г. стала рев-
ностной католичкой — II, 318.
Плиний Старший (23 или 24—79),
римский писатель и ученый —
I, 402; II, 12, 287.
Плошю Эдмон (1824—1909), жур-
налист, друг дома Ж. Санд — II,
190.
Плутарх Херонейский (ок. 46-
ок. 127), древнегреческий писа-
тель и историк — I, 54, 90, 216,
243, 415, 459, 464, 490; II, 62, 107,
455, 461.
По Эдгар Аллан (1809—1849) — I,
177, 390, 481.
Подеста Венсан, преподаватель
итальянского языка — I, 62.
Полиант (наст, имя и фам. Алек-
сандр Шапонье), драматург — I,
465.
Полибий (ок. 202 — ок. 120 до н. э.),
древнегреческий историк — II,
403.
Полиен Македонский (II в.), древ-
негреческий писатель, автор
компендиума «Военные хит-
рости» (ок. 163) — II, 12,
14.
Поликарп (ум. ок. 155 или 167),
раннехристианский мученик, ми-
зантроп — I, 306, 497; II, 278,
453.
Помпадур Жанна-Антуанетта Пу-
ассон, маркиза де (1721 — 1764),
фаворитка Людовика XV — I,
312, 346.
Помье Виктор-Луи-Амедей (1804—
1877), поэт - I, 439.
Понжервиль Эме-Сансон (1792 —
1870), поэт, переводчик Лукре-
ция и Овидия — I, 179.
Понмартен Арман-Огюст-Жозеф-
Мари Феррар, граф де (1811 —
1890), писатель — I, 404, 510.
Понсар Франсуа (1814—1867),
драматург — I, 192, 439, 476,
516; II, 38, 118, 258, 320, 407, 450.
Поплен Клодиюс (1825—1902), ху-
дожник по эмали, писатель — II,
94.
Потера Луи, основатель руанской
фабрики фарфора (1673) — II,
320.
Потье Андре-Ариодан (1799—1867),
историк Руана — II, 319.
Прадье Джеймс (наст, имя Жан-
Жак; 1792 — 1852), скульптор —
1, 60, 84, 275, 463, 465; II, 273,
360, 388, 452.
Прадье (урожд. Да рее) Луиза
(1814—1885), жена Д. Прадье,
с 1845 г. разведена, подруга
детства Флобера — I, 55, 388,
465.
Прален Шарль-Лор-Юг-Теобальд,
герцог де Шуазель (1805—1847),
политический деятель — II, 50,
409.
Прево д’Экзиль Антуан-Франсуа/
аббат (1697—1763), писатель <—
I, 315, 498— 499; II, 148, 308, 426,
456.
Принцесса — см. Матильда.
Прудон Пьер-Жозеф (1809—1865),
философ, мелкобуржуазный со-
циалист — I, 213, 435, 476, 486;
II, 41, 98, 125, 240, 315, 418, 419,
422, 423, 446, 457.
Прюдом Жозеф — см. Монье А.
488
Прюдон Пьер-Поль (1758—1823),
художник — II, 360, 460.
Пуше Феликс-Аршимед (1800—
1872), врач и естествоиспыта-
тель - I, 276, 281; II, 27, 272,
405.
Пуше Шарль-Анри-Жорж (1833—
1894), сын Ф.-А. Пуше, естество-
испытатель — 11,8,154, 160, 161,
219, 272.
Пьермарани Джузеппе (1734—
1808), итальянский архитек-
тор — II, 460.
Пюви де Шаванн Пьер-Сесиль
(1824—1898), художник — II,
432.
Рабле Франсуа (ок. 1494—1553) —
I, 28, 29, 44, 48, 53, 54, 171, 196,
198, 211, 216, 218, 241-243, 256,
260, 281, 306, 309, 311, 347, 349,
354, 374, 381, 448, 458, 459, 464,
498, 501, 516; II, 29, 177, 198, 260,
267, 283-292, 315, 320, 341, 342,
345, 366, 389, 393, 433, 436, 454-
455, 459, 462.
Равиньян Гюстав-Франсуа-Ксавье
де Лакруа де (1795—1858), про-
поведник — II, 102.
Ракан Онора де Бюэй, маркиз де
(1589-1670), поэт - I, 479.
Рамбуйе Катрин, маркиза де
(1588—1655), хозяйка литера-
турного салона — I, 311, 498.
Рамбюто Клод-Филибер Бартело,
граф де '(1781 — 1869), государ-
ственный деятель, способство-
вал введению газового освеще-
ния — I, 110.
Рандюэль Эжен (1798—1874), из-
датель — I, 461.
Расин Жан (1639-1699) - I, 28,
146, 179, 187, 196, 254, 294, 345,
462, 478, 482, 491, 496, 502; 11,7,
13, 37, 186, 258, 284, 292, 293,
295-297, 299, 321, 350, 361, 380,
407, 455, 457.
Распай Франсуа-Венсан (1794—
1878), политический - деятель,
химик, врач — II, 121, 122, 422.
Рауль-Дюваль Эдгар (1832 — 1887),
политический деятель, друг
Флобера - II, 181, 182, 278, 323,
435, 447.
Рафаэль Санти (1483—1520) — I,
186, 309, 497; II, 43, 293, 401, 408,
411.
Рашель (наст, имя и фам. Элиза-
Рашель Феликс; 1821 — 1858),
актриса — II, 297—300, 455.
Регамей Феликс-Эли (1844 —
1907), художник — II, 448.
Регамей Фредерик (1849—1925),
художник — II, 448.
Режи Жан-Франсуа (1597—1640),
иезуит — I, 285.
Рейе Эрнест (наст. фам. Рей;
1823—1909), композитор — I,
372; II, 242, 447.
Рейналь Гийом-Тома-Франсуа, аб-
бат (1713 — 1796), философ-про-
светитель — I, 311.
Рейно Жан (1806—1863), фило-
соф - I, 397, 508; II, 407.
Рембрандт Харменс ван Рейн
(1606—1669), голландский ху-
дожник — II, 178.
Ренан Эрнест-Жозеф (1823—1892),
философ и писатель — I, 423,
430, 483, 513, 514; II, 26, 34, 76,
129, 130, 135, 137, 152, 173, 175,
176, 184, 185, 188, 192, 205, 233,
244, 246, 405, 409, 410, 413, 414,
423, 424, 427, 432, 435, 436, 439,
444, 447.
Рене-Сен-Тайандье — см. Сен-Ре-
не Тайандье.
Ренье (урожд. Серрюр) Мари
(1840—1887), писательница,
псевд. Даниель Дарк, знакомая
489
Флобера и Буйе — II, 30, 54, 96,
99, 120, 128, 197, 248, 278, 406,
409, 438, 448.
Ренье Матюрен (1573—1613), по-
эт - I, 54, 96, 471; II, 345.
Ренье Филоклес (1807—1885),
актер «Комеди Франсез» — I,
372.
Рец Жан-Франсуа-Поль де Гонди
де, кардинал (1613—1697), по-
литический деятель, автор «Ме-
муаров» (опубл. 1717) — 11,345.
Риголе де Жювиньи Жан-Антуан
(ум. 1788), литератор — I, 486.
Ришелье Арман-Жан Дюплесси,
герцог де, кардинал (1585—
1642) - I, 493,
Робен Шарль-Филипп (1821 —
1885), физиолог и анатом — II,
204, 243, 439.
Робертсон Уильям (1721 — 1793),
английский историк — I, 35.
Робеспьер Максимильен-Мари-
Исидор де (1758—1794), дея-
тель Великой французской ре-
волюции — I, 395, 457; II, 284,
302.
Робинсон Солон (1803—1880),
американский экономист и лите-
ратор — I, 364, 503.
Роганы, старинный род — II, 211,
440.
Роже де Женетт (урожд. Летеллье
де Валазе) Эдма-Эме (1818—
1891) -I, 170, 270, 332, 339, 380,
385, 434, 435, 440, 450, 500, 501;
II, 6, 28, 31, 32, 41, 48, 101, 106,
110, 111, 128, 129, 132, 136, 142,
145, 148, 153, 171, 172, 174, 180,
190, 191, 194, 195, 201, 204—207,
210, 214, 231, 232, 239, 241, 243,
249, 254, 275.
Роже де Женетт Шарль-Мари-Жо-
зеф, муж Э. Роже де Женетт —
I, 333, 500.
Рожье Камиль (1-я пол. XIX в.)г
художник — И, 125.
Ройе-Коллар Пьер-Поль (1763—
1845), государственный деятель,
философ — I, 493.
Ролан де Ла Платьер Жан-Мари
(1734—1793), жирондист, во
время якобинского террора был
приговорен к смертной казни и
покончил с собой — I, 314.
Ромуальд (952—1027), итальян-
ский монах, основатель ордена
камальдулов — II, 461.
Ронсар Пьер де (1524 — 1585) — I,
48, 51, 52, 167, 187, 207, 237, 255,
290, 354, 462, 463, 496, 502; II,
107, 188, 308, 320, 345, 391, 420.
Росси Эрнесто (1827—1896), ита-
льянский трагический актер,
прославленный исполнитель
Шекспира — II, 163.
Россини Джоакино (1792—1868) —
I, 348, 501; II, 321, 457.
Ротшильды, семья банкиров — II,
263.
Рошфор Анри (наст. фам. Рошфор-
Люсей, маркиз де; 1830 или
1831 — 1913), республиканец —
II, 96, 97, 417, 418.
Ру-Лавернь Пьер-Селестен (1802—
1874), литератор — II, 71, 412.
Рубенс Питер Пауэл (1577-
1640) - I, 297; II, 71, 178.
Русе Камиль-Феликс-Мишель
(1821 —1892), историк, литера-
тор, член Французской акаде-
мии — II, 211.
Руссо Жан-Жак (1712 — 1778) — I,
29, 30, 60, 214, 234, 318, 339, 341,
366, 374, 381, 421, 435, 459, 466,
472, 487, 488, 499, 501, 503, 504,
506, 515; II, 64,125, 254, 255, 267,
272, 274, 278, 290, 346, 358, 360,
361, 366, 369, 410, 411, 415, 449,
460.
490
Рушук-Ханем, египетская тан-
цовщица, с которой Флобер
познакомился в 1850 г., путе-
шествуя по Востоку — I, 150—
151, 253-254, 478.
Сабатье Аполлония (наст, имя
Аглая-Жозефина; 1822—1890),
знакомая Флобера и Бодлера —
II, 224.
Сад Донасьен-Альфонс-Фраясуа,
маркиз де (1740—1814), писа-
тель - I, 36, 39, 291, 449, 460,
461, 464, 510, 511, 517; II, 16, 81,
353, 354, 356, 460.
Саксонский Мориц, граф, затем
маршал (1696 — 1750), полково-
дец — II, 370.
Сальванди Нарцисс-Ашиль, граф
де (1795—1856), государствен-
ный деятель — I, 136, 422, 513.
Сальвини Томмазо (1829—1915),
итальянский актер — II, 439.
Санд Жорж (наст, имя и фам.
Аврора Дюпен, по мужу Дюде-
ван; 1804-1876) - I, 29, 33, 60,
196, 366, 421, 427, 459, 460, 477,
501, 503, 514; II, 21, 26, 30, 35,
40-42, 47 -51, 55, 56, 59, 62, 63,
67, 68-71, 73, 74, 76, 77, 80, 81,
85, 86-89, 91, 92, 95, 96, 97,
100-106, 108, 109, 112, ИЗ, 114,
116, 118, 119, 121, 123, 128, 129,
133-135, 138, 139, 145, 148, 150,
152-154, 157, 158, 162, 164, 167,
169-171,174-176, 182, 190, 196,
253, 318, 360, 361, 404—410, 412,
414— 423, 425, 427-433, 437.
Санд Морис (наст. фам. Дю де ван;
1823—1889), сын Ж. Санд, ху-
дожник, актер, литератор — II,
121, 196.
Сандо Леонар-Сильвен-Жюль
(1811 — 1883), писатель — I, 333,
500.
Сандо Паула, жена Л.-С.-Ж. Сан-
до - I, 426, 428; II, 6.
Сарду Викторьен (1831 — 1908),
драматург — II, 131, 134, 208,
424, 439.
Сарсе Франсиск (1827 — 1899), те-
атральный критик — II, 80, 81,
260, 414, 450.
Саси — Сильвестр де Саси Самю-
эль-Устазад (1801 — 1879), ли-
тератор — II, 32, 142, 164, 210,
219, 223- 225, 261, 406, 442, 443.
Сведенборг Эмануэль (1688—1772),
шведский философ-мистик — I,
111.
Светоний Гай Транквилл (ок. 70-
ок. 140), римский историк — I,
54, 464, 486.
Свифт Джонатан (1667 — 1745) —
II, 426.
Сеар Анри (1851 — 1924), писа-
тель - II, 276, 278, 453.
Севинье Мари де Рабютен-Шан-
таль, маркиза де (1626—1696),
писательница — I, 48, 462.
Сегон Альберик (1817—1887), ли-
тератор — I, 457.
Сегюр Луи-Гастон-Адриен де
(1820—1881), религиозный дея-
тель — II, 244, 447.
Мишель-Жан (1719—1797),
драматург — II, 170, 171, 431.
Сезена Амедей-Бартелеми Гейе де
(1810—1889), критик — II, 80,
414.
Сезострис, имя нескольких еги-
петских фараонов XX—XIX вв.
до н. э.— II, 260.
Селден Джон (Иоанн; 1548—1654),
английский политический дея-
тель и историк — I, 398, 509; II,
13, 403.
Сенанкур Этьеи Пивер де (1770—
1846), писатель — I, 416, 512.
Сенар Антуан-Мари-Жюль (1800—
491
1885), юрист, защитник Флобе-
ра на процессе «Госпожи Бова-
ри» - I, 379, 386, 466, 506, 507;
II, 225, 443.
Сенар Люсиль, дочь А.-М.-Ж. Се-
нара, жена Ф. Бодри — I, 62.
Сен-Виктор Поль Бен, граф де
(1827—1881), литератор — I,
367, 381, 503; II, 81, 137, 414.
Сенглен Антуан (1607—1664), свя-
щенник-янсенист —II, 17.
Сенека Младший Луций Анней
(ок. 4 до н. э,— 65 н. э.), римский
философ-стоик и писатель — I,
38, 458, 461.
Сен-Марк Жирарден (наст, имя и
фам. Франсуа-Огюст-Марк Жи-
рарден; ,1801 — 1873), критик,
противник романтизма — II, 390.
Сен-Поль Жюль, граф де (1810—
1855), генерал — II, 320.
Сен-Рене Тайандье (наст, имя и
фам. Рене-Гаспар-Эрнест Тайан-
дье; 1817—1879), литератор —
II, 136, 424.
Сен-Симон Клод-Анри де Рувруа
(1760—1825), философ, утопи-
ческий социалист — I, 477; II,
376.
Сент-Аман (наст, имя и фам. Жан-
Аман Лакост; 1797—1885), дра-
матург — I, 465.
Сент-Аман Марк-Антуан Жирар де
(1594-1661), поэт - II, 29, 308,
320, 369, 456.
Сент-Арно Арман-Жак Леруа де
(1801 — 1854), маршал — I, 298,
497.
Сент-Бев Шарль-Огюстен (1804—
1869) - I, 54, 167, 218, 312, 391,
448, 463, 464, 480, 488, 502, 507,
508, 510, 517; II, 10,20,29, 39, 54,
58, 59, 66, 72, 75, 79, 87, 102, 116,
125, 191, 308, 403—405,409-414,
421—423, 436, 437, 456.
Сент-Фуа, граф де, помощник
французского консула в Тунисе
в 1858 г.- I, 415.
Сервантес Сааведра Мигель де
(1547-1616) - I, 22, 117, 138,
211, 218, 256, 296, 309, 456, 474;
II, 21, 185, 267, 290, 291, 308,
455.
Сессе Эмиль-Эдмон (1814—1863),
философ — I, 407, 511.
Сикст V (наст, имя и фам. Феличе
Перетти; 1520—1590), папа рим-
ский с 1585 г.— I, 148.
Сильвестр Жозеф-Ноэль (1847—
1926), художник — II, 432.
Сильвестр Теофиль (1823—1876),
критик — II, 404.
Сильфида — см. Роже де Же-
нетт Э.-Э.
Симон Жюль (1814—1896), фило-
соф, политический деятель — II,
115, 421, 436, 438.
Сирано де Бержерак Савиньен де
(1619—1655), писатель — I, 193,
203, 484.
Скаррон Поль (1610—1660), писа-
тель - II, 345, 459.
Скотт Вальтер (1771 — 1832) — I,
25, 364, 457, 471, 502, 503; II, 51,
109, 187, 380, 409, 436, 462.
Скриб Огюстен-Эжен (1791 — 1861),
драматург — I, 23, 131, 241, 476;
II, 148, 395, 426.
Скюдери Жорж де (1601 — 1667),
писатель, брат М. де Скюдери —
I, 311, 400, 509.
Скюдери Мадлен де (1607—1701),4
писательница — I, 311, 400, 509.
Сократ (470 или 469—399 до н.
э.) - I, 233, 237, 431, 432, 488.
Сорель Шарль (ок. 1602—1674),
писатель — II, 345, 459.
Соси Луи-Фелисьен-Жозеф Кэнь-
яр де (1807 — 1880), инженер и
востоковед, один из основателей
492
еженедельника «Французский
Атенеум» (1852) — I, 321.
Софокл (ок. 496—406 до н. э.) —
I, 64, 216, 254, 262, 289, 321, 491,
492, 496; II, 381.
Спенсер Герберт (1820—1903),
английский философ — II, 204,
439.
Спиноза Бенедикт (1632 — 1677),
нидерландский философ — I,
196, 407-408, 459, 467, 511; II,
106, 232, 420, 444.
Стагирит — см. Аристотель.
Сталь (урожд. Неккер) Анна-Луи-
за-Жермена де (1766 —1817), пи-
сательница — I, 468, 470, 495,
496; II 360, 458, 460.
Стасюлевич Михаил Матвеевич
(1826 — 1911), русский историк
и журналист, редактор журнала
«Вестник Европы» в 1866 —
1908 гг.- II, 424, 429, 430, 436.
Стендаль (наст, имя и фам. Анри-
Мари Бейль; 1783—1842),— I,
64, 217, 218, 435, 466, 488, 514.
Стерн Лоренс (1713—1768), анг-
лийский писатель — II, 285, 458.
Сувестр Эмиль (1806—1854), писа-
тель, автор романов о Бретани —
I, 311.
Суворин Алексей Сергеевич (1834—
1912), русский журналист и из-
датель — II, 414.
Сулье Мельхиор-Фредерик (1800—
1847), писатель — II, 256, 258,
449.
Суме Александр (1788—1845),
писатель — I, 503.
Сю Эжен (наст, имя Мари-Жозеф;
1804 — 1857), писатель — I, 49,
137, 183, 312, 321, 380, 463, 477,
483, 498, 505; II, 258, 395, 449.
Сюлли-Прюдом (наст, имя и фам.
Рене-Франсуа-Арман Прюдом;
1839-1907), поэт - II, 215, 441.
Табарен (первая пол. XVI в.),
актер и сочинитель фарсов —
I, 415, 512.
Талейран-Перигор Шарль-Морис
де (1754 — 1838), политический
деятель — I, 294, 496.
Тальма Франсуа-Жозеф (1763—
1826), актер — I, 73; II,
361.
Тардифы, финансисты, семья,
дружная с семьей Флоберов —
I, 48.
Тассо Торквато (1544 — 1595) — I,
44, 468, 485.
Тацит Публий Корнелий (57 или
58 — ок. 117), римский исто-
рик - I, 42, 54, 213, 217; II, 151,
261, 315, 395, 458.
Тексье Эдмон-Огюст (1816—1887),
литератор — I, 508.
Теннан (урожд. Колье) Гертруда
(1819 — ?), сестра А. Колье — II,
187, 250, 252, 448.
Тео — см. Готье Т.
Теофраст (372—287 до н. э.),
древнегреческий естествоиспы-
татель и философ, автор «Трак-
тата о драгоценных камнях» —
II, 12, 14.
Тереза Авильская (1515—1582),
испанская монахиня-кармелит-
ка, религиозная писательница —
I, 111, 390, 397.
Тест Жан-Батист (1780—1852),
политический деятель — II, 50,
409.
Тибу Ламбер (1826—1867), драма-
тург — I, 511.
Тирон, актер театра «Одеон» — I,
381.
Тиссеран (ок. 1809—1878), актер
театра «Одеон» — I, 381.
Токвиль Шарль-Алексис Клерель
де (1805—1859), историк — I,
482; II, 9, 403.
493
Толстой Лев Николаевич (1828—
1910) II, 251-254, 448, 449.
Торе Теофиль (1807 — 1869), худо-
жественный критик, псевд.
В. Бюрже - I, 112, 473.
Тортони (наст. фам. Веллони),
продавец мороженого, уроженец
Неаполя, владелец модного кафе
в Париже — I, 274, 494; II, 387.
Траини Франческо, итальянский
художник, работал в Пизе в
1321-1369 гг.- I, 497.
Траян (53—117), римский импера-
тор с 98 г.— I, 64.
Трейяр, следователь на процессе
«Госпожи Бовари» — II, 195.
Трела Улисс (1795—1859), психи-
атр, автор книги «Помешатель-
ство с проблесками рассудка»
(1861) - II, 210.
Тропман (ум. 1870), преступник,
убивший 20 сентября 1869 г.
семью из семи человек — II, 96,
417.
Труба Жюль (1836—1914), лите-
ратор — II, 225.
Тудуз Гюстав (1847—1904), писа-
тель — II, 216.
Турбе Жанна (1837 — 1908), прия-
тельница Флобера — II, 192.
Тургенев Иван Сергеевич (1818—
1883) - I, 498; II, 21, 22, 23, 24,
30, 33, 41, 66, 72, 75, 84, 86,89, 99,
100, 103, 107, 109, 111, 114, 115,
120, 121, 123, 124, 126, 127, 128,
129, 130, 131, 136, 138, 143, 144,
146, 147, 148-150, 152, 153, 154,
157, 158, 161, 162, 164, 167, 169,
172, 173, 176, 179-181, 185, 186,
188, 189, 192-195, 197, 199,
202-204, 206, 209, 211, 214, 215,
218, 220-223, 224-226, 233, 234,
235, 238, 241, 242, 246, 247, 249,
250, 251-253, 269, 273, 275, 318,
404—406, 411—415, 418, 421-
423, 425—431, 433-437, 440,
442—448, 452.
Тьер Луи-Адольф (1797 — 1877),
буржуазный политический дея-
тель и историк — I, 217; II, 29,
63, 64, 197, 208, 305, 405, 411, 418,
438, 440.
Тьерри Эдуар (1813—1894), в
1859—1871 гг. главный админи-
стратор «Комеди Франсез» — I,
436.
Тэйлор Исидор-Жюстен-Северен,
барон (1789—1879), филантроп
и меценат — II, 277, 453.
Тэн Ипполит (1828—1893), писа-
тель, философ, историк — I, 496,
500, 508; II, 31, 37, 42, 44, 45, 57,
71, 75, 86, 102, 135, 177, 191, 209,
211, 219, 224, 225, 406-408, 410,
412—414, 424, 432, 433, 437,
440- 442, 456.
Тюрган Жюльен (1824 — 1887), ре-
дактор «Монитёра» — II, 30, 116.
Тюрго Анн-Робер-Жак (1727 —
1781), экономист — II, 41, 302,
Тюренн Анри де Латур д’Овернь,
виконт де (1611 — 1675), полко-
водец — II, 370.
Удо Франсуа-Жюльен (1804 —
1864), юрист — 1, 47, 51.
Ульрик — см. Гюттингер У.
Уссе Арсен (1815—1896), пис^
тель - I, 167, 186, 190, 312, 3/3,
480, 484, 504; II, 81, 116.	<
Ученик — см. Мопассан Г. де. »
Фавар Мари (наст, имя и фам.
Пьеретта-Иньяс Пенго; 1833—
1908), актриса — II, 318.
Феваль Поль (1817—1887), писа-
тель — II, 197.
Фейдо Эрнест (1821 — 1873), писа-
тель — I, 398, 401-403, 408, 409,
494
412—414, 416, 422, 424, 425,
427 - 431, 438, 439, 443, 445,
447, 449, 509 —514, 516, 517; II,
4, 24, 50, 87, 100, ИЗ, 116, 405,
421.
Фейдо (урожд. Бланки) Октавия
(ум. 1859), первая жена Э. Фей-
до - I, 429, 514.
Фейе Октав (1821 — 1890), писа-
тель, автор великосветских ро-
манов - I, 190; II, 118, 197, 214,
215, 219, 438, 441.
Феликс Рафаэль (1825 — 1872), ак-
тер и театральный деятель,
брат Рашели — II, 81, 414.
Фенелон Франсуа де Салиньяк де
Ламот (1651 — 1715), религиоз-
ный деятель и писатель, епископ
в Камбре - I, 179, 186, 263, 322,
438, 443, 482, 484, 492, 499, 515,
516; II, 130, 254, 380, 393, 449,
463.
Феокрит (кон. IV — 1-я пол. III в.
до н. э.), древнегреческий поэт —
I, 107-109.
Ферри Жюль-Франсуа-Камиль
(1832 — 1893), политический дея-
тель - II, 222, 223, 225, 237, 443,
445.
Фидий (I, 84) — см. Прадье Д.
Фидий (ок. 500 — ок. 431 до н. э.),
древнегреческий скульптор — I,
146, 251, 255.
Филипп II (382 — 336 до н. э.), царь
Македонии с 359 г. до н. э. — I,
374, 504.
Философ — см. Кузен В.
Фихте Иоганн Готлиб (1762 —
1814), немецкий философ — II,
324, 458.
Флобер (урожд. Флерьо) Анна-
Жюстина- Карол ина (1793—1872),
мать Флобера — I, 23, 61, 101,
108, 120, 122-125, 132, 135, 138,
140, 143, 144, 147, 156, 188, 213,
239, 298, 368, 500, 507,11, 4, 34,
75, 91, 97, 226, 420.
Флобер Ашиль (1813—1882), брат
Г. Флобера, врач — I, 247, 303,
385, 386, 463, 506; II, 138, 230.
Флобер Ашиль-Клеофас (1784—
1846), хирург, отец Г. Флобера —
I, 22, 61, 66, 69, 76, 94, 97, 101,
212, 213, 247, 259, 276, 290, 386,
390, 464, 467, 477, 489, 491; II,
303, 305, 409.
Флобер Жозефина-Каролина (по
мужу Амар; 1824—1846), сестра
Г. Флобера - I, 22, 48—50, 52,
53, 63, 69, 97, 101, 105, 212, 213,
290, 456, 465, 467, 496.
Флоке Пьер-Амабль (1797 — 1881),
историк — II, 259, 450.
Флориан Жан-Пьер Клари де
(1755—1794), писатель, автор
пасторальных романов — I, 186,
456.
Фокион (397—317 до н. э.), древне-
греческий оратор и полководец —
I, 28, 459.
Фоллен Франсуа-Эжен (1823—
1867), хирург — I, 370.
Фонтенель Бернар Ле Бовье де
(1657—1757), философ и поэт —
I, 52, 463; II, 241, 320, 446.
Фор Жан-Батист (1830—1914), пе-
вец — II, 318.
Фор Жозеф-Дезире-Феликс (1780—
1859), политический деятель —
I, 45.
Форме Жан-Анри-Самюэль (1711 —
1797), философ — I, 505.
Фортен, врач из местечка Бапом
рядом с Круассе — II, 273.
Франк Феликс (1837 — 1899), по-
эт, филолог — II, 171, 431.
Франклин Бенджамин (1706—
1790), американский просвети-
тель и государственный дея-
тель - I, 515; II, 7, 402.
495
Франклин Джон (1786 — 1847), ан-
глийский полярный исследова-
тель — I, 227, 488.
Франс Анатоль (наст, имя и фам.
Анатоль-Франсуа Тибо; 1844 —
1924) - II, 173, 229, 231, 432,
444.
Франциск Ассизский (1181 или
1182 — 1226), итальянский рели-
гиозный деятель, основатель
ордена миноритов — I, 25, 67,
478; II, 175, 433.
Фреми Арну (1809 — ?), писа-
тель — II, 30.
Френер Вильгельм (1834 — 1925),
археолог — II, 20, 404.
Френцель Карл Вильгельм (1827 —
?), немецкий писатель и кри-
тик — II, 425.
Фромантен Эжен (1820—1876), ху-
дожник и писатель — II, 176,
177, 178, 433, 434.
Фуко Элали, возлюбленная Фло-
бера в начале 1840-х гг.— I, 55,
461, 465, 469, 471, 473.
Фульд Ахилл (1800—1867), бан-
кир, политический деятель —
И, 114.
Фурко Луи де Буссе де (1853—
1914), критик — II, 277.
Фурнель Франсуа-Виктор (1829—
1894), литератор — II, 424.
Фу рту Барди де (1836—1897),
юрист, политический деятель —
II, 196.
Фурье Шарль (1772—1837), фило-
соф, утопический социалист —
1, 84, 135, 236, 305, 470, 471, 477,
489.
Фьорентино Пьер-Анджело (1809—
1869), писатель, музыкальный
критик — I, 381.
Хаузер Каспар (1812 — 1833),
«нюрнбергский найденыш», по-
496
явившийся на улицах Нюрнбер-
га 26 мая 1828 г. и в 1833 г. зако-
лотый ножом при невыясненных
обстоятельствах — I, 271.
Хоттингер Иоганн Генрих (1620—
1667), швейцарский теолог — I,
77, 93, 468.
Цезарь Гай Юлий (102 или 100—
44 до. н. э.) - I, 25, 70, 116, 211,
214, 442; II, 339, 358.
Цельс (II в.), римский философ,
автор не дошедшего до нас анти-
христианского трактата «Прав-
дивая речь», подвергнутого кри-
тике Оригеном в сочинении
«Против Цельса» (248) — II,
307.
Цицерон Марк Туллий (106—43
до н. э.) - I, 296, 439, 451; II,
380.
Шаль Филарет (1798—1873), лите-
ратор — II, 455.
Шамиль (1799—1871), третий имам
Дагестана и Чечни (1834—1859),
руководитель национально-осво-
бодительной борьбы кавказских
горцев против русских колони-
заторов — I, 82, 469.
Шампаньи Франсуа-Жозеф-Мари-
Терез Номпер, граф Франц де
(1804 — 1882),	католический
публицист и историк — II, 211.
Шанфлери (наст, имя и фам.
Жюль Юссон; 1821 — 1889), пи-
сатель — I, 363, 364, 386, 492,
502, 505, 507; II, 33, 186.
Шарден Жан (1643—1713), путе-
шественник — I, 78, 468.
Шарль Жюли (1784 — 1819), воз-
любленная Ламартина — II, 403.
Шарль-Эдмон (наст, имя и фам.
Шарль-Эдмон Хоецкий; 1822 —
1899), журналист и издатель —
I, 413, 511; П, 30, 36, 54,
406.
Шарпантье Жорж (1846—1905),
издатель — I, 474, 507; II, 137,
151, 189, 190, 192, 197, 204, 213,
214, 217, 218, 223, 225, 227, 233,
234, 243, 245, 248, 253, 264, 273,
280, 412, 421, 424, 437, 438, 440,
442—445, 447, 448, 453.
Шарпантье (урожд. Лемонье)
Маргарита, жена Жоржа Шар-
пантье — II, 216, 225, 253.
Шатобриан Франсуа-Рене де
(1768-1848) -I, 98, 110, 129,
150, 153, 179, 242, 267, 305, 312,
313, 341, 416, 438, 459, 464, 469,
471—473, 478, 479, 482, 490, 492,
497, 501, 503, 512, 515; II, 11, 19,
29, 30, 172, 267, 308, 346, 357, 362,
366, 369, 390, 391, 393, 394, 397-
399, 403, 405, 450, 451, 455, 456,
458, 460—463.
Шевалье (урожд. Миньо) Люси,
мать Э. Шевалье — I, 23.
Шевалье Эрнест (1820—1887),
юрист, друг детства Флобера —
I, 22-48, 50, 51, 61, 63, 77, 108,
109, 119, 140-142, 149, 162, 207,
456, 466, 478, 486.
Шези Антуан-Леонар де (1773—
1832), востоковед — I, 468.
Шекспир Уильям (1564 — 1616) —
I, 25, 29, 35, 54, 55, 63, 64, 91 -93,
99, 149, 152, 159, 163, 166, 171,
ipi, 198, 211, 215, 216, 230, 234,
, 260, 272, 276, 281, 286, 287, 289-
292, 297, 309, 314, 330, 343-345,
354, 374, 394, 398, 407, 448, 457,
466, 472, 487, 489, 491, 495, 496,
501, 502; II, 26, 137, 163, 164, 204,
226, 253, 258, 260, 267, 290, 291,
293, 296, 315, 334, 357, 372, 378,
381, 393, 429, 436, 439, 451, 455,
457.
Шендоле Шарль-Луи де (1796 —
1833), поэт - II, 320.
Шенневьер-Пуантель Шарль-Фи-
липп, маркиз де (1820—1899),
литератор, историк искусства —
II, 133.
Шено Эрнест (1833 — 1890), исто-
рик искусства — II, 67, 411.
Шенье Андре-Мари де (1762 —
1794), поэт - I, 507; II, 173, 432.
Шербюлье Виктор (1829—1899),
писатель — II, 219,
Шерюэль Пьер-Адольф (1809 —
1891), историк, преподаватель
истории в Руанском королевском
коллеже, затем в Эколь Нор-
маль - I, 30, 62, 63, 187, 277,
458.
Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих
(1759-1805) - I, 494, 495; II,
291, 455.
Шильи Шарль-Мари де (1807 —
1872), директор театра «Одеон»
’ в 1866-1872 гг.- II, 30.
Шлегель Август Вильгельм (1767 —
1845), немецкий литератор — I,
98, 373, 471, 494.
Шлегель Фридрих (1772 — 1829),
немецкий писатель и философ,
брат А.-В. Шлегеля — I, 373.
Шлезингер Морис (1797 — 1871),
музыкальный издатель — I, 49,
327, 380, 389, 434, 463.
Шлезингер (урожд. Фуко) Каро-
лина-Огюстина-Элиза (1810—
1888), жена М. Шлезингера,
предмет юношеского поклонения
Флобера - I, 74, 384, 468, 471.
Шмидт Генрих Юлиан (1818—
1886), немецкий литератор — II,
414, 425.
Шод-Эг Жак-Жермен (1814—
1846), критик, противник роман-
тизма — II, 258.
Шолле, убийца, оставивший инте-
497
ресные в психологическом отно-
шении мемуары — I, 395.
Шолье Гийом Амфри де, аббат
(1636 или 1639—1720), поэт —
I, 369.
Шопенгауэр Артур (1788—1860),
немецкий философ — И, 142,
239, 425, 446.
Штраус Давид Фридрих (1808—
1874), немецкий философ — II,
26, 405.
Штрелин госпожа, подруга матери
Флобера, приближенная ко дво-
ру Наполеона II — I, 372.
Эбер Мишель-Пьер-Алексис (1799—
1887), с 1841 г. генеральный про-
курор парижского суда — I, 44.
Эдма — см. Роже де Женетт Э.-Э.
Эжен-Луи, принц — см. Бона-
парт Э.-Л.-Ж.-Ж.
Эккерман Иоганн Петер (1792 —
1854), немецкий писатель, лич-
ный секретарь Гете — I, 499; II,
89, 415, 451, 457.
Элиан Клавдий (II —III в.), рим-
ский софист, писавший по-гре-
чески, автор компилятивных со-
чинений «О природе животных»
и «Пестрые рассказы» — II, 14,
287.
Эллис Гарри (наст, имя и фам.
Ипполит Перше; 1857 — 1895),
литератор — II, 277, 448, 453.
Энгельгардт (урожд. Макарова)
Анна Николаевна (1838—1903),
русская переводчица — II, 434.
Энник Леон (1851 — 1935), писа-
тель - II, 214, 258, 276, 278, 441,
449, 453.
Эно Луи (1824 — 1900), литератор,
издатель — I, 188, 278, 286, 287,
494, 495.
Эпернон Жан-Луи де Ногаре де ла
Валет, герцог де (1554—1642),
фаворит Генриха III —II, 393.
Эпиктет (ок. 50 — ок. 140), рим-
ский философ-стоик — I, 41,
184, 263, 341, 462, 483; II, 132,
237.
Эпикур (341—270 до н. э.), древне-
греческий философ — I, 451,
462, 493, 517; II, 456.
Эразм Роттердамский (1469 —
1536), гуманист эпохи Возрож-
дения — I, 415, 512.
Эредиа Хосе Мариа де (1842 —
1905), поэт - II, 204, 206, 439.
Эркман-Шатриан — общий псев-
доним писателей Эмиля Эркмана
(1822—1899) и Луи-Грасьена-
Александра Шатриана (1826 —
1890) - II, 240, 446.
Эрнест — см. Шевалье Э.
Эрнеста — Гризи Эрнеста, певица,
гражданская жена Т. Готье — I,
372.
Эро де Сешель Мари-Жан (1759—
1794), политический деятель,
литератор — I, 469; II, 430, 433.
Эсхил (ок. 525—456 до н. э.) — I,
37, 147, 478, 492.
Этьен (наст, имя и фам. Этьен Кре-
тю), драматург — I, 25, 457.
Ювенал Децим Юний (ок. 60 — ок.
127), римский поэт-сатирик — 1,
321; II, 315, 395.
Юге Жан-Жозеф (1812—?), рели-
гиозный деятель — II, 244, 447.
ХРОНОЛОГИЯ
ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ФЛОБЕРА
1821.
1831.
1834—
1835.
1836.
1837.
1838.
1839.
1840.
1842.
1843.
1844.
1845.
1846.
1847.
1848.
12 декабря — рождение в семье главного хирурга Руанской
центральной больницы А.-К. Флобера второго сына Гюстава.
Гюстав поступает в Руанский королевский коллеж.
Первые литературные опыты: издание рукописного журнала
«Искусство и прогресс».
Лето — знакомство в Трувиле с г-жой Шлезингер.
12 февраля — публикация в руанской газете «Колибри» рас-
сказа «Библиомания» (дебют в печати}; 30 марта — публика-
ция в газете «Колибри» физиологического очерка «Урок
естественной истории: приказчик»; весна — начало тесной
дружбы с А. Лепуатвеном.
Работа над «Агониями» и «Записками безумца».
Весна — работа над мистерией «Смар»; июль — август —
работа над рассказом «Похороны доктора Матюрена».
77 августа — сдача экзамена на звание бакалавра; 22 августа —
1 ноября — путешествие по Пиренеям и Корсике; ноябрь —
Флобер поступает на факультет права Парижского универси-
тета.
25 октября — окончание работы над романом «Ноябрь»;
осень — начало работы над первым «Воспитанием чувств».
Март — знакомство с М. Дюканом; 21 августа — провал на
экзамене, после которого Флобер оставляет факультет права;
ноябрь или декабрь — знакомство с В. Гюго в мастерской
Д. Прадье.
Январь — начало нервного заболевания (длилось с перерывами
до 1854 г.); июнь — переезд в усадьбу Круассе.
7 января — завершение первого «Воспитания чувств»;
апрель — июнь — путешествие по Италии; начало работы над
«восточной повестью» «Семь сыновей дервиша».
15 января — смерть отца Флобера; 21 января — рождение
племянницы Флобера Каролины Амар; 22 марта — смерть
сестры Каролины; июль — знакомство с Луизой Коле в мастер-
ской Д. Прадье; август — начало весной дружбы с Л. Буйе.
Май — конец июля — путешествие с М. Дюканом по Турени
и Бретани; лето — осень — работа над «Бретанью» («По полям
и долам»).
22—24 февраля — революция в Париже, свержение монархии;
3 апреля — смерть А. Лепуатвена; 24 мая — начало работы
над «Искушением святого Антония», 23—26 июня — восстание
парижских рабочих.
499
1849.
1850.
1851.
1854.
1855.
1856.
1857.
1858.
1859.
1862.
1863.
1864.
1868.
1869.
1870.
12 сентября — завершение первой редакции «Искушения свя-
того Антония»; 29 октября — отъезд из Парижа вместе
с М. Дюканом; 4 ноября — отплытие из Марселя в Каир;
28 ноября — прибытие в Каир.
Январь — июнь — путешествие по Египту; 6 февраля — 26
июня — плавание по Нилу; июль — ноябрь — путешествие по
Палестине, Сирии, Ливану; 13 ноября — 15 декабря — пребы-
вание в Константинополе.
Январь — февраль — пребывание в Греции; 11 февраля —
июнь — путешествие по Италии; конец июня — возвращение
в Круассе; 19 сентября — начало работы над романом «Госпожа
Бовари»; 2 декабря — государственный переворот Л.-Н. Бо-
напарта.
Июнь — июль — разрыв с Луизой Коле.
Ноябрь — Флобер снимает квартиру в Париже на бульваре
Тампль, д. 42, где будет жить во время приездов в Париж
до 1869 г.
Апрель — окончание работы над «Госпожой Бовари»; Флобер
отдает рукопись в редакцию журнала «Ревю де Пари»; 1 ок-
тября — 15 декабря — публикация «Госпожи Бовари» в «Ревю
де Пари»; декабрь — против Флобера возбуждают уголовное
дело об оскорблении нравственности в романе «Госпожа Бо-
вари»; журнал «Артист» начинает публиковать фрагменты
второй редакции «Искушения святого Антония».
29 января — 7 февраля — судебный процесс по делу «Госпожи
Бовари», окончившийся оправдательным приговором; фев-
раль — окончание публикации фрагментов «Искушения свя-
того Антония»; апрель — выход отдельного издания «Госпожи
Бовари» у М. Леви; 1 сентября — начало работы над романом
«Саламбо».
12 апреля — 6 июня — поездка в Северную Африку — к месту
действия «Саламбо»; 18 апреля — публикация фрагмента из
книги «По полям и долам» в журнале «Артист».
Весна — знакомство с Гонкурами.
Апрель — завершение «Саламбо»; июнь — начало работы над
феерией «Замок сердец»; 11 сентября — договор с М. Леви
на издание «Саламбо»; 24 ноября — «Саламбо» поступает
в продажу.
Январь — начало переписки с Жорж Санд; 23 февраля — зна-
комство с Тургеневым на «литературном обеде» у ресторатора
Маньи; ноябрь — завершение «Замка сердец».
6 апреля — свадьба племянницы Флобера Каролины Амар
и Эрнеста Комманвиля; 1 сентября — начало работы над
«Воспитанием чувств».
Начало постоянной переписки с Тургеневым.
16 мая — завершение «Воспитания чувств»; 22 июля — смерт^
Л. Буйе; август — переезд в Париже с бульвара Тампль на
улицу Мюрилло, д. 4; 17 ноября — издание «Воспитания
чувств» у М. Леви; 23—28 декабря — Флобер гостит у Жорж
Санд в Ноане.
Май — июнь — работа над предисловием к «Последним пес-
ням» Л. Буйе; 20 июня — смерть Ж. де Гонкура; июль — на-
чало работы над третьей редакцией «Искушения святого
Антония»; начало работы над незаконченной комедией Л. Буйе
«Слабый пол»; 14 июля — начало франко-прусской войны;
4 сентября — падение II империи; Флобер вступает в Нацио-
500
1871.
1872.
1873.
1874.
1875.
1876.
1877.
1878.
1879.
1880.
1881.
нальную гвардию Круассе; октябрь — Флобер уходит в отстав-
ку; 5 декабря — переезд из Круассе, занятого пруссаками,
в Руан.
Февраль — март — Флобер живет в Дьеппе, Брюсселе, Лон-
доне; 18 марта — 28 мая — Парижская Коммуна; 1 апреля —
возвращение в Круассе.
26 января — публикация в газете «Тан» «Письма Руанскому
муниципалитету» по поводу памятника Л. Буйе; конец янва-
ря — у М. Леви выходят «Последние песни» Буйе с предисло-
вием Флобера; 3 февраля — отдельное издание «Письма
Руанскому муниципалитету»; 6 апреля — смерть матери Фло-
бера; 20 июня — завершение третьей редакции «Искушения
святого Антония»; .июнь — август — продолжение работы над
«Слабым полом» ; август — начало работы над романом «Бувар
и Пекюше»; 23 октября — смерть Т. Готье; осень — начало
дружбы с Г. де Мопассаном.
Июнь — окончание работы над «Слабым полом»; июль — де-
кабрь — работа над комедией «Кандидат»; 13 декабря —
подписан договор с Ж. Шарпантье на издание «Искушения
святого Антония» (третья редакция).
11 марта — премьера «Кандидата» в театре «Водевиль»;
апрель — «Искушение святого Антония» выходит у Шар-
пантье.
Апрель — май — финансовые затруднения Э. Комманвиля;
Флоберу грозит разорение, он отказывается от собственной
квартиры в Париже; сентябрь — начало работы над «Легендой
о святом Юлиане Милостивом».
Февраль — завершение «Легенды о святом Юлиане»; начало
работы над «Простой душой»; 20 марта — в газете «Репюблик
де леттр» опубликована сцена из феерии «Замок сердец»;
8 июня — смерть Жорж Санд; август — завершение «Простой
души»; начало работы над «Иродиадой».
3 февраля — завершение «Иродиады»; 12—19 апреля — публи-
кация «Простой души» в газете «Монитёр»; 19—22 апреля —
публикация «Легенды о святом Юлиане» в газете «Бьен
пюблик»; 21—27 апреля — публикация «Иродиады» в газете
«Монитёр» ; 24 апреля — выход «Трех повестей» у Шарпантье;
июнь — возобновление работы над «Буваром и Пекюше».
Осень — новая угроза разорения/
Январь — февраль — хлопоты о государственной службе.
24 января — 8 мая — публикация «Замка сердец» в журнале
«Ви модерн»; 21 февраля — публикация в газете «Голуа»
письма Флобера Г. де Мопассану; 8 мая — скоропостижная
смерть Флобера в Круассе; 15 декабря — начало публикации
«Бувара и Пекюше» в журнале «Нувель ревю».
1 марта — окончание публикации «Бувара и Пекюше» в «Ну-
вель ревю»; апрель — «Бувар и Пекюше» выходят отдельной
книгой у Лемера.
СОДЕРЖАНИЕ
ПИСЬМА 1862—1880 гг.
Перевод С. Шлапоберской (№ 426—459), Н. Кулиш, (№ 460—569),
И. Шафаренко (№ 570-639, 697-724), А. Косс (№ 640-696),
Т. Хмельницкой (№ 725—800), А. Андрес (№ 801—943)
1862 год. № 426-441 ................................. 4
1863 год. № 442-459 ................................ 19
1864 год. № 460—470 ................................ 27
1865 год. № 471-479 ................................ 33
1866 год. № 480-499 ................................ 38
1867 год. № 500-529 ................................ 49
1868 год. № 530-547 ................................ 65
1869 год. № 548-569 ................................ 73
1870 год. № 570-590 ................................ 82
1871 год. № 591-607 ................................ 96
1872 год. № 608-639 ............................... 103
1873 год. № 640-665 ............................... 120
1874 год. № 666-696 ............................... 133
1875 год. № 697-724 ............................... 152
1876 год. № 725-764 ............................... 166
1877 год. № 765-800 ............................... 187
1878 год. № 801-828 ............................... 203
1879 год. № 829-902 ............................... 219
1880 год. № 903-943 ............................... 252
СТАТЬИ
Портрет лорда Байрона. Перевод Е. Лысенко ........	282
Этюд о Рабле. Перевод Е. Лысенко ............	283
Искусства и торговля. Перевод Е. Лысенко............292
Мадемуазель Рашель. Перевод Е. Лысенко............  297
502
Предисловие к «Последним песням» Луи Буйе. Перевод Н. Фар-
фель, стихи в переводе И. Шафаренко....................300
Письмо Руанскому муниципалитету. Перевод А. Андрес ► . . .	317
ПРИЛОЖЕНИЕ
Фрагменты из ранней прозы
Агонии. Перевод А. Косс...................................326
Записки безумца. Перевод А. Косс..........................328
Смар. Перевод Т. Хмельницкой..............................337
Путешествие по Пиренеям и Корсике. Перевод Н. Фарфелъ . . .	341
Тайные мысли. Перевод А. Косс.............................348
Путешествие в Италию. Перевод Н. Фарфелъ..................359
Воспитание чувств (1845). Перевод А. Андрес...............361
По полям и долам. Перевод Т. Хмельницкой..................386
Путешествие на Восток. Перевод Н. Фарфелъ.................399
Примечания С. Кратовой, В. Мильчиной......................402
Указатель имен. Составила В. Милъчина.....................464
Хронология жизни и творчества Флобера. Составила В. Милъчина 499
Флобер Г.
Ф 73 О литературе, искусстве, писательском труде:
Письма; Статьи. В 2-х т. Т. 2/Сост. С. Лейбович; Пер.
с фр. под ред. А. Андрес; Примеч. С. Кратовой и
В. Мильчиной.— М.: Худож. лит., 1984.— 503 с.
Во второй том вошли избранные письма Флобера (1862 —
1880 гг.), а также его статьи; в приложении даны фрагменты из
ранней прозы писателя. Эти материалы раскрывают мир представ-
лений юного Флобера-романтика и его зрелую реалистическую
эстетику последних лет жизни.
4603020000-275
028(01)-84
ББК 83. 34Фр
8И(Фр)
ГЮСТАВ ФЛОБЕР
О ЛИТЕРАТУРЕ, ИСКУССТВЕ,
ПИСАТЕЛЬСКОМ ТРУДЕ
ПИСЬМА, СТАТЬИ
В ДВУХ ТОМАХ
ТОМ 2
Редакторы И. Михайлова, С. Зепкин
Художественный редактор
А. Максимов
Технический редактор
Л. Зайцева
Корректоры
Г. Киселева и О. Наренкова
ИБ № 3600
Сдано в набор 20.12.83. Подписано к печати 24.09.84. Формат 84 X
X 108 1 /з2. Бумага тип. № 1. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать
высокая. Усл. печ. л. 26,46. Уч.-изд. л. 28,99. Усл. кр-отт. 26,46. Тираж
50 000 экз. Изд. № IX-1260. Заказ № 1233. Цена 2 р.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художественная
литература». 107882, ГСП, Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19
Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени
Ленинградское производственно-техническое объединение «Печатный
Двор» имени А. М. Горького Союзполиграфпрома при Государственном
комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
197136, Ленинград, П-136, Чкаловский пр., 15