ТАМБОВСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

1962
Издание второе,
исправленное л
КОТ-ТЕРМОМЕТР

Отряд нашей экспедиции стоял в небольшой дерё<
вушке Восточно-Сибирской тайги. Сюда прибыли и мы а
товарищем. На квартиру нас поставили к одинокой ста*
рушке Игнатьевне — так в деревне звали нашу хозяйку.
Ее избушка, точно вдавленная в глубокий снег, стояла
у подножья пологой сопки и перед этой громадиной, по*
росшей по склонам корявым кустарником, казалась со*
всем крохотной.

Игнатьевна встретила нас по-сибирски радушно.

— Суды, суды проходите, где посветлей, — засуети*
лась она, когда мы вошли в избенку. — Нет, ништо, отря*
хайтесь тут... Снег — не грязь, растаял и был таков. Поди,
не в гости пришли-то, а на квартиру. Мие-то, старой, толь*
ко делов... Все приберется своим чередом... — тараторила
Игнатьевна, успевая и взять у нас рукавицы, чтобы поло*
жить их в печурку, и отряхнуть снег с шапок, и подпра*
вить под платок пряди реденьких серебристых волос.
Ее маленькая сгорбленная фигура двигалась как-то
рывками, точно оставшаяся в ней былая резвость стре-
милась выпорхнуть, показать себя, но мало послушные
усталые ноги не успевали за ней.

— А ты, Мурзик, поль прочь! Не топчись подле ног.—-
Это замечание Игнатьевны относилось к коту, который
так же любезно встретил нас у порога. Он обошел вокруг
нас. ласково касаясь холодных унтов сначала головой и
кончиком уха, а потом и пушистым хвостом, передавая
нам какое-то неощутимое домашнее тепло.

Потоптавшись около нас, Мурзик степенно зашагал
от двери к столу, выписывая в воздухе поднятым хвостом
незримые узоры.

Сделав несколько шагов вперед, Мурзик поворачивал
голову то вправо, то влево, поглядывал на нас, и каза-
лось, что он, раскланиваясь, приглашал: «Прошу к столу.
Проходите.»

Через некоторое время мы сидели за столом, отогре-
ваясь чаем. Мурзик увивался около нас, но ничего не вы-
прашивал. за что получил кусочек сала.

Игнатьевна хлопотала около печки и то и дело повто-
ряла:

— А вы коржики, коржики берите, а коли чан про-
стыл, скажите, подогреть можно.

С этого дня у нас началась трудовая жизнь. Утром -
Игнатьевна поднималась раньше нас и затапливала печь.
Старенькая избенка быстро нагревалась от большой рус-
ской печи, в которой, потрескивая, дружно горели смоля-
нистые дрова.

После завтрака мы на весь день ухолили в тайгу, а
вечером, с шумяшим самоваром на столе, нас встречала
хлопотливая хозяйка.	: -
Через несколько дней я стал замечать, что мой това-
рищ что-то записывает в свой черновой журнал. Утром
он делал несколько записей, лежа в постели, а вечером
первую запись делал, как только мы приходили с работы,
и две-три записи—после ужина. Причем каждый раз
сначала посмотрит на термометр, который висел около его
постели, запишет что-то в журнал и убирает его в поле-*
вую сумку.

По специальности он был гидролог. В его обязанность
входило замерять глубину рек, определять скорость тече*
вия воды в них, и термометр, как и другие приборы, был
необходим ему только на работе. Вести наблюдения за
температурой воздуха в доме в его обязанности не вхо-*
дило, и это наводило меня на размышления.

Однажды я спросил его:

•— Послушай, Андрей, скажи, что ты все записываешь?

Он улыбнулся, посмотрел на меня через очки, попра*
вил рукой спадающие на лоб волосы и ответил:

— Придет время, скажу.

Больше прежнего стал думать я про эти таинственные
записи.

Но вот гидролог получил радиограмму: переехать в
другой отряд — и стал собираться в дорогу. За день до
отъезда, когда мы пришли с работы, Андрей передал
мне тот самый журнал с загадочными записями и
сказал:

-— Термометр перевесь к своей койке.

Я охотно выполнил его просьбу, догадываясь, что дело
идет к развязке.

— Теперь я скажу тебе, какая сейчас в комнате тем-*
пература,— добавил он.

«Вон в чем дело», — подумал я<
—- Плюс 14 градусов. Смотри, что показывает термо»

Петр.

— 15, — ответил я удивленно.

— Ошибаться могу на 1—2 градуса, — заметил он.—
Сегодня вечером и завтра утром я еще несколько раз буду

узнавать температуру,
журнал.

не глядя ни на термометр, ни в

Эти слова еще больше озадачили меня. После ужина

мы сели играть в шашки, а Игнатьевна затопила печку.
Через час или полтора гидролог неожиданно сказал:

— Иди к термометру, плюс 16 градусов.

— Восемнадцать, — ответил я, посмотрев на термо*

метр.

— Садись. Мой ход.

Спустя некоторое время Андрей снова предложил по*
смотреть на термометр.

— 20 градусов! — сказал он.

— Нет, 19,— выпучил я на него удивленные глаза.

— Нормально. Садись, твой ход...

В этот вечер гидролог был в хорошем настроении п
шутя обыгрывал меня.

Когда мы легли спать, Андрей, точно поддразнивая,
крикнул:

— Вот теперь 22 градуса!

•— Э-э, да, да, — запнулся я, не узнавая своего голо*
са, и услышал, как гидролог фыркнул в подушку.

Долго мне пришлось в эту ноыь ворочаться в постели
и слушать его раздражающий храп.

.Утром, как только Игнатьевна начала щипать лучину,
готовясь затопить печку, я уже не спал. Гидролог тоже
зашевелился в постели. Потом он высунул голову из-под
одеяла и, тихо окликнув меня, спросил:
— Сколько там, не четырнадцать?./

— Правильно, — не сразу ответил я, проверяя себя,
не ошибся ли, и подумал: «Неужели он раньше меня по-
смотрел на термометр?»

Я снял со стены термометр и положил его рядом с
карманным фонарем на табуретку около своей койки,
достал из сумки журнал и убрал его под подушку.

Андрей молча закурил.

Через верх тесовой перегородки, из комнаты Игнать-
евны, проникал к нам неровный свет от лампы. В печке
глухо потрескивали дрова, запахло дымком.

Не без волнения ждал я, что еше скажет гидролог,, а
он, точно угадывая мои мысли, хвастливо сказал:

— Ага, потеплело, сейчас, пожалуй, 16, посмотри.

Я осветил фонарем термометр: он показывал 17 гра*
дусов.

— Ты что молчишь, уснул, что ли?.. — грубовато сиро’
сил Андрей.

— Какой тут ус-с... — н, посмотрев в его сторону, уви-
дел, как Андрей, укутываясь в одеяло, затрясся от
смеха.

Не знаю, сколько прошло времени, но я неподвижно
лежал с открытыми глазами и думал: «Да что же это за
фокусы?..»

— Подъем! Стыдно валяться до сих пор. Уже 19 гра-
дусов, а мы все тянемся...

— Послушай, — с досадой обратился я к нему, а он,
улыбаясь, выставил передо мной свою широкую ладонь
с растопыренными пальцами и попросил журнал.

Я подал ему журнал, не зная, что в нем было записа-
но. Он быстро нашел те страницы, где была запись, н
аккуратно вырвал два листа.
•— Возьми их. Из них ты узнаешь все, что тебя пнте*
ресовало. Только для этого нужен будет термометр. Свой
я сегодня заберу, а тебе на один вечер и утро придется
взять термометр у начальника отряда. Потом он не по-
треб уется: ты и без пего будешь свободно узнавать, какая
в доме температура.

После завтрака я попрощался с товарищем и ушел
на работу. Этот день был для меня особенно длинным. С
работы я шел очень быстро и в избу не вошел, а почти
что вбежал, всполошив Игнатьевну.

— Эко ты, паря, как прозяб ныне! Скорей, скорей, вот
те пимы, и чай готов...

Не обращая внимания на Игнатьевну, я разделся, по-
весил термометр, который взял у начальника отряда, и
достал листы с записями друга.

Запись начиналась так: «Вечером, когда мы приходим
с работы, температура в доме 14—15 градусов тепла. Кот
в это время лежит на печке».

Я посмотрел и, действительно, увидел на печке пушис-
тую шубку кота. Термометр показывал около 14 градусов.

Читаю дальше: «Кот лежит на приступке, у печурок,
в доме 16—18 градусов. Когда кот на скамейке, темпера-
тура в доме 20—22 градуса. При температуре 24—25 гра-
дусов кот уже на полу».

Дальше запись относилась к утренним наблюдениям.

В течение вечера и утра я сверял записи с путешест-
вием кота с печки на пол и с пола на печку. Потом, сличив
цифры в журнале с показаниями термометра, подумал:
«Как эту простую затею трудно было отгадать».

Когда мне пришлось разъяснять этот «фокус» Игнать-
евне, она очень внимательно слушала меня, покачивала
головой и, бросая взгляд на кота, приговаривала:
Ну и мошенник, ну и мошенник!..

В свою очередь я следил за Игнатьевной и замечал,
как на ее лице все гуще и гуше собирались морщинки,
подступая к бесцветным глазам и делая их веселыми. И
вот она засмеялась...

До конца зимы я жил у Игнатьевны. Не имея термо*
метра, мы с ней безошибочно узнавали, какая в избушке
температура. Я часто слышал, как она разговаривала с
КО ГОМ.

’— Мурзик, где ты, умник? А, на печи, стало быть,
14 градусов, пора затоплять. Мы-то с тобой привычные,
а жпльпу-то нашему холодновато приходится.

Кот лениво поворачивал голову, приоткрывая сонные
глаза, и равнодушно смотрел на хозяйку. Убедившись,
что нет необходимости уходить с теплого места, он покуч-
ней подбирал под себя лапки и, закрыв глаза, оставался,
неподвижным.

А иногда она спрашивала меня из своей комнаты!.
«Где он, термуметр наш?»

— И а скамейке сидит, — ответишь ей.

— На скамейке? Поди, 18 градусов уже. Пора кон-
чать топить, а то жарко будет.

А Мурзик, ощущая благодатное тепло, услышав наш
разговор, ласково отзывался: «Мяу-у!» Мурлыча, и иотя*
гиваясь, он начинал разминаться, мягко прохаживаясь по
скамейке, играя гибким хвостом.

Когда я уезжал от Игнатьевны, она подошла ко мне
и, комкая в руках передник, наказывала:

*— Передай поклон гудрологу и скажи, мол, Игнатьев-
на премного благодарна ему, что он сумел отгадать ко-
тову мудрость.

Вместе с Игнатьевной от стола до двери меня прово*
жал Мурзик. Волнисто изгибая спину, он обошел вокруг
меня, касаясь хвостом моих пог. Я погладил его, а он по-
терся ухом об руку и, как бы уступая мне дорогу, отошел
в сторону, резко напевая: «Мры, мры, мры-ы».

И теперь, когда вспоминаю об Игнатьевне, мне кажет-
ся — я слышу, как она щепает лучину и вот-вот спросит:
«Где он, термуметр наш?»
СУДЬБА МЕДВЕЖОНКА

Стояла погожая ягодная пора конца августа. Здесь,
на Байкале, было где отдохнуть и побродить — живо-
писны его окрестности.

Мои товарищи отправились собирать голубику, кед-
ровые орехи, чем особенно богата здешняя тайга, а я с
одним из местных жителей, Кузьмичом, ушел на рыбалку.

Невысокого роста, плотного сложения, с короткой
бородой табачного цвета, с обвисшими усами — таким я
припоминаю Кузьмича. Его доверчивые серые глаза вы-
ражали спокойствие и добродушие.

По привычке, а может быть, и по другим причинам, он
то и дело подергивал левым плечом, а при ходьбе выстав-
лял его вперед, как бы пробираясь через толпу.

Около двух часов мы просидели на берегу. Поплавки
за это время ни разу не дрогнули, Кузьмич начал дре-
мать.
•— Не клюет... Ну, что ж, дело ее... Ей там видней... —*
заключил старик и вынул из кармана засаленный
кисет.

— Обидно только, что вот этих дармоедов напрасно
кормим, — ворчал он, отмахиваясь от комаров.—Ладно,
я их сейчас самосадным угошу, будь они неладны...— И
Кузьмич выпустил из волосатых ноздрей облачко едкого
дыма.

•— Закури моего, — предложил он.

Я отмахнулся и продолжал следить за поплавком, а'
Кузьмич, убедившись, что клёва не будет, начал рассказ.

Спокойно, не спрашивая на то моего согласия, как бы
сам для себя, заговорил:

— Лет пять тому назад, а может быть, и больше, си*
дел я с удочкой вот на этом самом месте. Клев тоже был
плохой. На нашей реке только тут можно заняться люби*
мым делом, а больше нигде—сам знаешь, какая она,
река-то...

Он умолк так же неожиданно, как и начал говорить.
Его внимание было привлечено к развернувшейся пани*
роске.

Я окинул взглядом плёс, где мы сидели. Горная река
образовала тут заводь, и это было единственное место с
тихим течением, куда тянулись рыбаки-любители. Даль*
ше, и вверх и вниз по течению, река имела узкую протоку,
й ее стремительные воды шумели и пенились вокруг от*
шлифованных валунов, торчащих на всем ее протяжении
до самого Байкала.

Старик заново свернул папироску, прикурил, убрал С
коленей кисет и так же спокойно стал продолжать пре*
рванный рассказ:

— Ну, вот, стало быть, клев был плохой. Только хотел
я собираться домой, как, слышу, стали меня, в куста к,
хрустнуло что-то... Я обернулся, посмотрел в ту сторону,
прислушался и подумал, что мне послышалось. Через
две-три минуты снова там же хрустнули сучья. Я насто-
рожился, снял с дерева ружье и положил его около себя,
а сам стал сматывать леску. Без ружья в наших местах
в такое время ходить опасно. Ягода еше не сошла, орех
кедровый в самой зрелости — и косолапый, тут как тут,
шныряет везде.

Сижу я, стало быть, и леску сматываю, а сам слежу
за тем местом, откуда шорох доносился. Слышу, пуше
прежнего затрещало, и я вспомнил, что вон около тех вы-
соких сосен была землянка лесорубов.

«Эге-е, — думаю, — не иначе медведь там, в кухонных
отбросах копается».

Не успел я собрать снасти, гляжу: из-за кустов мед-
вежонок появился. Вышел он на эту полянку, поморщил-
ся от яркого света, пошмыгал носом, встал на дыбы и
прямо на меня направился. А сам, ну не поверишь, с
самовар, вот такой, не больше. И, главное, пасть раскрыл,
для важности, что ли, а не ревет. Стою я с ружьем и жду,
когда ко мне «самоварчик» подойдет. Подпустил я его
к себе ближе и прижал стволом к земле. Он, понятно,
заурчал, а я быстро перехватил его ремнем под лопатки и
туго-натуго около себя к березке привязал. Завертелся,
заскулил мой звереныш, зубами норовит ремень достать,
а я стою как на часах и жду матку. По правде сказать,
маленько оробел... Собаки со мной не было, нож тоже не
взял, а на одно ружье надеяться опасно. Мало ли чего....
Осечку даст или ранит зверя, тогда худо будет... Мед-
ведь, или особенно медведица с детенышами, коль на
дыбы встанет и пойдет на тебя, то будь уверен — в сто-
року не свернет, а полезет напролом, пока ты ев брюхо
не распорешь или она с тебя череп не снимет.

Так вот, кусты в том месте, где была землянка, заше*
Белились. сучья затрещали — смотрю: матка.

Выскочила из кустов, увидела детеныша своего око->
ОТО моих ног, поднялась на дыбы да как рявкнет! Пасть
открыла и пошла на меня врукопашную. «Ну,—ду*
маю, — иди, не первая будешь на моем счету», — а сам
мелюсь ей под лопатку. Подпустил я ее шагов на две*
надцать, нажал на спусковой крючок, и не помню, слы*
шал я выстрел или нет, но только видел, как она пластом
Повалилась на землю., а кровь из нее так и хлынула. «На*
14
повал», — решил я и не успел перезарядить ружье, как тут»
тебе из тех же кустов второй медвежонок выскочил и та-
кой же маленький, как и первый — «самоварчик». Увидел
он мать свою — и к ней. Только он коснулся соска, как она
шарахнет его лапой. Он так и завертелся, бедняга, и
наутек.

«Жива еще», — думаю и не решу, что мне делатьт
стрелять — патронов мало, два всего с картечью осталось.

«А вдруг выйдет самец или пестун?» — но решил, что
рана смертельная, не уйдет...

Полежала она еще несколько минут, поднялась и еле-
еле побрела в чашу, не обращая внимания, как плачет и
рвется к ней дитя ее, а след кровавый так и потянулся за
ней. Преследовать ее без собаки я не решался.

Отвязал я медвежонка, обернул его тужуркой, чтобы
он не царапался, и почти бегом домой. Дома я сунул свой
трофей в погреб, договорился с начальником станции,
чтобы подежурили за меня, пригласил с собой соседа,
взял собаку и в обратный путь. А пока мы собирались,
время шло, и пришли мы на место происшествия, когда
уже темнеть начало. А дальше-больше и дожднк заморо-
сил. Собака стала путаться, сбиваться и потеряла след.
Измокли мы, изорвали одежду в потемках и решили по-
дождать до утра. Развели костер, укрылись от дождя как
смогли, а рано утром пошли искать след, да так и не
нашли.

Через неделю после этого охотники соседнего колхоза
нашли медведицу мертвой далеко в тайге. Забрела опа в
бурелом, забилась в корни вывороченного кедра и похар-
чилась от потери крови. Так и упустил я добрую добы-
чу, — с горечью закончил Кузьмич.

Некоторое время мы сидели молча, Кузьмич достал
кисет, а я, пол впечатлением рассказа, задумчиво смотрел
на синюю гладь воды, на отраженное в пси нню. Рыхлые
белоснежные облака лениво проплывали пол вершинами
опрокинутых остроконечных елей и уходили в пышную
береговую зелень. В воздухе стоял запах можжевельника.
Слышался пересвист бурундуков, изредка цокали белки,
С отчаянным криком проносились кедровки.

«Где-нибудь сторонкой напролом пробирается и кос-*
матый», — подумал я, зная, как все они спешат туда, где
урожай кедрача.

— Ле пора ли домой? — предложил Кузьмич.

Вместо ответа я спросил у пего о судьбе медвежонка,
- Эх, паря’ — вздохнул старик. — Лучше бы о нем
нс вспоминать. Мороки много было с ним. Прозвали мы
его Лизуном. Уж больно до сладкого был охотник. Нача-
лось с сахара. Дали ему кусочек, он его—мигом в пасть
и еше просит. Тогда решили положить сахар в бутылку
и замкнуть ее. Он и начал с ней маяться. То горлом, то
дном трясет над пастью, то положит па землю и лапой
давит, а сахар все гремит в бутылке. Смеху-то что было.
Но стоило при нем ототкнуть бутылку и вновь заткнуть
ее, как он уже, бес, понял секрет. После этого, как бы ни
затыкали бутылку, сахар был его. Но кто-то придумал
стукнуть при нем бутылкой об угол дома. Бутылка, по-»
пятно, разбилась, сладость выпала, а Лизуну того и нуж-
но было. Так после этого, не поверишь, весь двор стеклом
засорил, а в поселке с трудом можно было найти пустую
бутылку. Ребятишки все их перетаскали Лизуну, а он
перебил их, добывая сахар. Я не успевал заметать двор,
столько стекла набиралось.

А тут как-то старуха моя заявила, что цыплята стали
пропадать. «Не Лизун ли давит их?»— намекнула она, а
16
сама не раз уж задавала ему трепку. JH вот за это он, мо-
шенник, и невзлюбил женский пол.

Кто бы из женщин ни проходил мимо него, он так и
норовил лапой за подол цапнуть.

Старуху я разубедил и всю вину за цыплят свалил на
хорька, а сам смекал, что это дело лап Лизуна, и решил
проследить за ним.

Сижу однажды и наблюдаю, чем занимается мой Ли-
зун. И что бы ты думал, я увидел?.. Он сгребает в кучу
песок, потом берет его в пригоршни передними лапами,
становится на задние и трусит этот мусор, как хозяйка
зерно курам.

Цыплята по глупости — к нему, а ему того и нужно.
Сгреб он одного — и под саран.

Старухе я ничего не сказал, а взял и отгородил его от
кур досками. Но беды не миновал.

Я-то был на дежурстве, а парень мой, Санька, отвязал
медвежонка — и на станцию. Забыл я предупредить его*
чтобы он не ходил с ним туда, но, видно, тому быть.

Только Санька пришел с ним на платформу, а тут
из-за какого-то повреждения на нашей станции остано-
вился курьерский поезд. Всегда он проходил без останов-
ки, а тут, на вот те, остановился. Пассажиры, известное
дело, сразу па платформу и окружили Саньку с Лизуном.
Кто печеньем, кто конфеткой угощает Лизуна. Одни уго-
щают, другие торгуют его у Саньки, а некоторые прогу-
ливаются, не обращая внимания.

Кузьмич зачмокал губами, покатал в пальцах потух-
шую папироску и достал спички.

— Жиляют окаянные... — пожаловался он на кома-
ров. — И вот нужно же греху такому быть, — продолжал
он, окуривая себя дымом. — Мимо Лизуна проходила'
одна важная дама. Только она поравнялась с ним, а он,
идол, и цапни ее лапой за платье. Да так ловко рванул,

что весь подол спустил одним махом.

Дама завизжала, народ смех поднял, а Санька видит

дела плохие — и

наутек с проказником.

Па даму накинули плащ, в ва-
гон ее проводили, а она — подайте
жалобную книгу.

Тут и началась суматоха: при*
шел и главный, и начальник поезда,
и дежурный по станции, и даже
сам начальник станции. Послали
за мной. Прибежал я и не пойму,
в чем дело, а они все на меня..»
Начальник станции раскраснелся,
глаза вытаращил. А когда ему вер*
нули жалобную книгу и он посмот-
рел, что там написано, так я думал,
он лопнет от злости. Я стоял ни
жив ни мертв. К счастью, главный
дал отправление, и поезд ушел.

— Ну, и чем все это кончилось?

— Эка, нашел о чем спрашивать!
Кроме повторной проборки, тут же
строгий выговор прописали. А за

что — посуди сам...

— А Саньке что вы прописали?

— Я им обоим прописал. Саньку за уши оттрепал, а
'Лизуна выпорол и в погреб сунул на два дня, без про-

визии.

— А дальше что с ним было? — продолжал я допы-
тываться.
А дальше вот что было. Вскоре после этого Лизун
один удрал со двора и попал опять на станцию. Первым
делом он перевернул урны на платформе, сладость, видн»\
искал. Потом залез на крышу дома и опрокинул ведро с
краской, пока маляр ходил куда-то. Потом оказался на
столбе и оборвал два провода. Вот

что натворил, плут.

Опять шум, гам, проборка, и
даже хотели сместить меня с долж-
ности стрелочника. Я так обозлился
на Лизуна, что решил пристрелить
его, да Санька упросил не стрелять,
и мы продали медвежонка.

После этого прошло не помню
сколько времени, только Саньку мы
уже проводили в армию.

И вот как-то получили от него
письмо. Санька писал, что их взвод
за хорошую учебу возили в город
на экскурсию, водили в звери-
нец.

И надо же быть такому случаю,
что Санька и там попал историю.

— Когда мы подошли к клетке
с медведем, — пишет он, — вижу,
что медведь своей уловкой и мане-

рой смахивает на Лизуна. Я и окликни его потихоньку?
«Лизун!» А он как морду повернул в мою сторону, да как

уши навострил, носом зашмыгал, мне даже чудно пока-
залось. Я его еше тихонько позови: «Лизун, ко мне». Он
и шарахнулся к решетке. Я и не рад был, что позвал его.
Тут такой тарарам получился, хоть беги.
Около клетки народ собрался. Веем диво, что медведь'
норовит лизнуть меня через решетку.

Пришел дежурный и спрашивает: «В чем дело, това-»
рищ, почему к вам медведь ласкается?»

А Санька не растерялся и говорит: «Секрета тут ни-
какого нет. Этого медведя отец мой поймал маленьким
кутенком в Забайкальской тайге, и он вырос на моих
руках. Потом отец продал его кому-то. Звали мы его Ли-
зун!» Только я сказал эти слова,— пишет Санька, — как
Лизун поднялся па дыбы и давай решетку выворачивать.
Публика от неожиданности врассыпную бросилась, а
командир отделения шепчет мне: «Нужно уходить отсю-
да, а то неприятность получится».

— Эх, пана! — писал Санька. — У меня слезы навер-
нулись, когда я уходил от Лизуна. А он даже застонал
от горя и заметался по клетке, как птаха.

— Вот тебе и зверь, а вспомнил свое детство и Сань*
кины ласки, — закончил Кузьмич и, вздохнув, стал соби-
рать лески.

Мне тоже нс до ловли стало, и вскоре мы были в пути.
Шли молча.

Чем дальше мы уходили от заводи, приближаясь к
руслу реки, тем сильнее нарастал ее шум; вскоре река,
теснимая зарослями тайги, превратилась в узкую изви-
листую полоску.

Тропа вилась вдоль берега и лишь местами отходила
от него, огибая нагроможденные замшелые валуны и
буреломные завалы.

Послышался грохот проходившего через мост поезда,
раскатистым шумом отозвался лес. Я понял, что мы при-*
ближаемся к полотну железной дороги, а это означало,
что скоро будем дома.
По времени, должно быть, прошел курьерский
«Москва—Негорелое», — заметил старик.

Через несколько минут мы подходили к поселку. Я
попрощался с Кузьмичом и пошел к тупику, где стоял
эшелон, в вагонах которого находился наш техбат.
сокол

В детстве я дружил со своей небольшой собачкой.
Звали ее Сокол.

Сокол не ладил с другими собаками, а поэтому и не
шатался по чужим дворам.

Лежит он, бывало, около крыльца и наблюдает, что
вокруг делается. На чужих, к о подходил к дому, пес
лаял сердито. Шерсть на его спине поднималась, а нога-*
ми он работал с такой яростью, что земля из-под них
летела в разные стороны. Но он хорошо знал наших род-
ственников и знакомых. При их появлении Сокол лаял
как-то по-иному, с подвизгиванием. Можно было пони-
мать, что он просто извещал: «Хозяин, встречай гостей».

А на деда Якова, который часто ходил к нашему де-
душке, Сокол совсем не лаял. Только, бывало, брови на-
хмурит да кончиком хвоста пошевеливает, не спуская
глаз с деда. И кажется, что в это время пес думал: «Опять
ты, дед Яков, шмыгаешь тут без дела. Сидел бы себе дома,
лапти плел».

Недолюбливал Сокол наших кур и петуха за их непо-
седливость. Он почему-то считал своим долгом не выпус-
кать их со двора. И хотя ему никто не поручал такого
дела, он все же аккуратно нес эту службу. Как только
увидит, что куры у соседского двора или по дороге ша-
таются, так сейчас же начинал собирать их к нашим воро-
там. А иногда Сокол ляжет около ворот и поглядывает
под них. Только какая-нибудь хохлатка сунет свой нос
под ворота, а он «тяв, тяв!» на нее и опять на свое место.

Петух в таких случаях шел на хитрость. Выследит,
что охрана у ворот, взлетит на плетень и начинает кукаре-
кать: «Вот, мол, попробуй достать: это тебе не курица...»
И так долго кукарекал, что у Сокола от злости шерсть
на спине дыбом поднималась. Но пес терпеливо ждал,
прищурясь, будто спит. А петух забудется или поверит,
что он уснул, да и прыг с плетня к соседским курам.

— Ко-ко-ко-ко-ко, — начинает расхаживать перед ни-
ми, крылом по земле прочеркнет, и вдруг петух-хозяин по-
явился, ну и пошла драка. Только они распрыгаются,
нахохлятся друг на друга, а Сокол тут как тут... Схватит

он своего петуха за что ни по-
пало и потащит к своим воро-
там. Петух орет, крыльями
отбивается, а он тащит его и
только.
Мы, ребятишки, услышав этот крик, бежим со всех
ног, обступаем Сокола и начинаем его хвалить: «Молодец,,
так ему и надо...»

А пес стоит себе, хвостом помахивает, поглядывая па
нас, да от перьев откашливается, что в зубах у пего за*
стряли. Потом мы начинаем угощать его: кто кусок хлеба
дает, кто пышку предлагает, кто блин сует. А он выби*
рает что повкуспее и лакомится не спеша, прислушиваясь,
как петух-злодей с перепугу все еще кудахчет под сараем.

Был и такой случай.

Однажды дедушка возвратился с сенокоса один, а
уходил на сенокос вместе с Соколом. Пришел он к вечеру
усталый, сердитый. Ни с кем не разговаривая, выпил
кружку квасу, лег на свою лежанку и захрапел.

Отсутствие собаки меня удивило. Подумав, что Соко-
ла съели волки, я заплакал.

Вдруг слышу: зовет меня к себе дедушка. Я подошел
к нему, не скрывая слез.

— Кто тебя? Поди, опять подрался с кем? — строго
спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Принеси
мне валенки.

Я обшарил все углы, где могли быть валенки, и не на-
шел их. Потом вспомнил, что дедушка пришел без вале-
нок, и смело сказал ему:

‘— Валенок нет.

— Как нет?

— Вот нет. И Сокола тоже пет, — почти рыдая, доба-
вил я.

Дедушка сидел на лежанке, спустив босые ноги, и о
чем-то думал, почесывая в бороде.

— И собаки нет, что за оказия... — рассуждал оня
сдвигая над переносицей седые брови.
Подумав о чем-то, он велел позвать старшего брата*

Пока дедушка объяснял ему, как ближе пройти до
нолевой канавы, а по ней — до кустика, я стоял, присло-
нясь к косяку двери, и размазывал по щекам горькие
слезы.

Брат выслушал дедушку, взял палку и пошел в второ*
ну поля. Я увязался за ним и был доволен, что он не вер-
нул меня.

Смеркалось. На улицах улеглась взбудораженная ста-
дом пыль, утихал вечерний гомон села. Не слышно было
ни блеяния овец, ни людских голосов, ни присвиста пас-
туха, реже хлопали скрипучие ворота.

Только во дворах тяжело дышали коровы да где-то на
гнездах, в развилинах старых осокорей, кричали встрево-
женные совой грачи.

/Мы шли по селу. У дворов, на таганах, готовили ужин,
пахло костровым дымом с картофельным пригаром, отку-
да-то тянуло парным молоком, повеяло испаряющимся
теплом земли.

Выйдя за село, мы шли по пашням, оступаясь в не-
ровные борозды, вдыхая горьковатый запах полыни.

Впереди показалась повисшая над землей легкая по-
лоса тумана. Когда мы дошли до него, я почувствовал
свежесть влажного воздуха, а под ногами мягкую росис-
тую траву.

Перекликались дергачи, пересвистывались перепелки,
в потемневшем небе замерцали звезды.

И вот мы идем по дороге, рядом с полевой канавой,
погружая босые ноги в еше не остывшую мягкую пыль.

Брат молчал. Я прислушивался, как мышь, к каждому
шороху, и мне стали припоминаться рассказы про волков.

Я прижался к брату, а он вдруг остановился и стал
всматриваться вперед. От страха у меня застучали зубы,
кожа на голове стала стягиваться, холодеть.

Впереди что-то шуршало, приближаясь к нам.

Брат поднял палку, а я не успел ухватиться за его
штаны, как что-то подкатилось мне под ноги, и я упал

— Пошел прочь! — крикнул брат.

Рядом со мной кто-то барахтался, поднимая тучу пы*
ли. Это был Сокол! Я поймал его за ухо и потянул к себе.
Он лизнул меня в щеку и исчез в темноте, откуда поя вил*
ся Потом снова вернулся, обежал вокруг нас, тяжело
дыша, и опять скрылся.

Забыв про страх, я вырвался вперед, нетерпеливо
ожидая новой встречи с Соколом.

Потом показались неясные очертания какого-то пред*
мета. Это был кустик, куда мы шли. Около него, повизги-
вая, топтался пес. Подойдя к нему, брат сел на возвы-
шенность у канавы и сказал:

— Вот и пришли. Отдохнем..,

Я тоже присел и попал на что-то мягкое. Это были
дедушкины валенки.

Только тут мне стало понятно, почему Сокол не по*
шел отсюда за хозяином после того, как они здесь отды-
хали.
ЖУРКА

За селом, у пруда, в сторожке бывшей колхозной па*
секи, жили старики Гудковы. Когда пасеку отсюда пере-
вели, старики не согласились покинуть обжитый уголок
и остались на старом месте.

Старуха Аринушка, как звал ее старик, была полная,
нерасторопная и всегда на кого-нибудь ворчала.

Дед Софрон, с узкой заостренной бородкой, был худо*
щавый и непоседливый, за что Аринушка называла его и
суетой, и канителью, и даже метелицей.

Без дела старики не сидели. Летом Аринушка рвала
в поле сорную траву, припасая ее козе на корм, а зимой,
сидя у теплой печки, тянула из кудельки пуховую нитку.

Старик все лето, от зари до зари, бродил по лесам и
лугам, собирал для аптеки лекарственные травы, цветы
и ягоды; плел и корзины для колхоза.

Кто, как не Софрон, обходил все лесные тропинки и
поляны! Полезных птиц и зверей он оберегал, а хишных
уничтожал.
Для забавы ребят, приходивших из села, дед каждое
лете держал у сарая то лисенка с зайкой в клетках, то
белку, то волчонка на цепи. А на сучьях приземистого
дуба Софрон рассаживал чучела птиц. Тут были и насто-
роженный ястреб с приподнятыми крыльями, и лупогла*
зая сова, испуганно нахохлившаяся, вот-вот готовая сор*
ваться с места и шарахнуться неведомо куда; тут же
были как бы присевшие мимолетом сорока-тараторка и
во ро н а - п о м о й и и ц а.

В пруду сновали дикие утята, которых старик осиро*
телыми подбирал у лесных болот, а по берегу с хозяйской
важностью вышагивал, как часовой, журавль Журка.

Недаром у сторожки Софрона целыми днями толпи-
лись ребята, приходившие подивиться па зверьков и птиц,
Они приносили кто рыбешку для лисенка, кто морковку
для зайки, кто для волчонка кость, а для Журки —лягу*
ша г или овса.

Многие из ребят помнили, как год тому назад дед Соф-

рон нринес из леса слабенького журавленка. Бабка Арина
не раз ворчала за это на деда.

— И зачем ты, старая суета, притащил эту дичину?.

И без него хлопот хватает.
•— Помолчи, старая, помолчи. Сирота ведь он. Я не
день и нс два следил за ним, думал, мать к нему придет,
а вижу, он все один и один бродит у болота, вот и подо-
брал его, чтобы плутовка лиса не слопала.

— И пусть бы слопала, беда невелика. Эко несураз-
ную птицу ты притащил.

— Не смен, Аринушка, роптать. Журавль — птица
умная. Пусть поживет до осени, а там—куда знает...

И Журка прижился у стариков.

К осени он подрос и окреп. Зиму пережил с козой в
хлеву и стал совсем большим журавлем. Весной, встре-
тившись во дворе со своими пернатыми собратьями, Жур-
ка почувствовал над ними свое превосходство в росте и
скоро стал повелителем двора. Он не терпел беспорядков,
вроде петушиных драк или беспричинного куриного пере-
полоха. Заметив что-нибудь подобное, Журка настора-
живался, высоко поднимал красивую головку на длинной
шее и с резким криком торопился туда, где поднимался
шум. А если замечал, что куры или утки нс слушают его,
то пускал в ход свой увесистый клюв. Восстановив по-
рядок, Журка важно прохаживался мимо копошившихся
уток и кур и, вероятно, думал: «Я вас приучу, как вести
себя в присутствии порядочных особ».

Больше всего дед Софроп любил наблюдать, как Жур-
ка, гуляя один за прудом, пускался в танцы. Он и присе-
дал, и подпрыгивал, выбрасывая длинные ноги, и красиво
распускал оперение хвоста и крыльев. Потом, потоптав-
шись на месте, разбегался и, оттолкнувшись от земли,
взмахнув крыльями, поднимался в воздух, вытянув шею
и ноги, игриво кружился над прудом.

С затаенным дыханием следил старик за Журкиными
играми. Разминаясь легкой рысью, журавль, бывало.
подхватывал клювом с земли какую цибуль шгпку, под*
брасывал ее, приседал, потом легко полпрьиивал, ловил
ее в воздухе и снова подбрасывал. Пробежав несколько
шагов по кругу, распустив веером крылья, и пнбая шею,
Журка повторял
ло| номер. Софрон
прижимался к дере-
ву, боясь спугнуть
птипу и, покачивая
головой, шептал:
«Aii да Жура, ай да
умник!»

Совсем другое
говорила Аринуш*
ка, увидев, как
Журка играет.

— Ему, несклад*
ному дуралею, де-*
лать-то нечего, вот
он и скачет, как
ошалелый.

Любил Журка
бродить по полю, к

Дальнему болоту прогуляться, заходил к козе на луг, а к
вечеру вместе с ней являлся домой.

Дел Софрон радовался, что Журка дружит с козойв
Только Аринушка не переставала ворчать на Журку. Да
и не только на Журку ворчала она. Увидит, как дед раз-*
дает корм своим питомцам, подойдет к нему и загара-»
торит:

•— И зачем ты, старая канитель, пичкаешь эту погань?
Этого вот идола пора бы на сук вздернуть, — показывала
она на волчонка, — ас этой шельмы шкуру надо спять
чулком. Ты ей корм суешь, а она не глядит на тебя, плу*
товка. У нее одно на уме: как бы твоим курам головы
поотгрызть. А ушастого прожору вытряхнул бы на воль-
ные корма. Зимой он сам, дуралей, свою башку в твою
же петлю всунет. Долговязого Журку отнес бы подальше
в лес, авось найдет своих.

i	— Слыхал, Аринушка, слыхал. Не для себя, для ре*

бятишек вожусь с ними. Уж больно любо им. Смотри-ка,
ч вон опять идут..*

#3: $

На вторую осень, когда над усадьбой стариков стали
кружиться журавли, готовясь покинуть родные места.
Журка запечалился. Он то откликался им, взмахивая
крыльями, нервно перебирая ногами, то поднимался и
летел за ними, но снова возвращался и настороженно
прислушивался к удаляющимся волнующим крикамг
«Курлы-у-у, курлььу-у...»

— Лети, Жура, лети, роптать не буду, там твои сест-
ры и братья, — советовал Журке старик.

Однажды низко большим треугольником пролетали
) с печальным криком журавли. Журка ответил на их при-
зыв, пробежал мимо деда Софрона, взмахнул крыльями,
I облетел вокруг пруда и повернул вдогонку улетающему
каравану.

Софрон снял картуз, помахал им, потом приложил
руку к нахмуренным седым бровям и, напрягая зрение,
долго смотрел в синеву неба, пока в нем не исчезло тем-
ное пятнышко.

— Часу доброго, Журал не поминай лихом! —- крикнул
старик, проведя ладонью по увлажненным подслеповатым
глазам.

— Туда ему и дорога, давно бы пора, — равнодушно
сказала старуха.

А когда завечерело, Софроп, выйдя на крыльцо,
вздрогнул от знакомого крика. Это вернулся Журка.

— Эко нелегкая тебя принесла, — забурчала старуха,
подошла к Журке и пнула его ногой.

*	— Ну и злобна ты, Аринушка,— заметил старик, ра-
достно насыпая в Журкино корыто овса.

* * *

На другой день дед Софроп перебирал с мальчишками
пол навесом сушеные ягоды.

В это время Аринушка сидела на пороге и чистила
картошку. Тут же был и Журка. Вдруг Аринушка вскрик-
нула, заголосила, обхватив руками голову:

-	— Ах ты, долговязый дичина, волки б тебя слопали!
За что ж ты меня так долбанул? Ойой-ой, и-и-и!

А Журка, шагнув в сторону и подобрав под себя ногу,
настороженно прислушивался к голосу хозяйки. Припод-
няв голову, он удивленна поглядывал на нее, не понимая,
за что его бранят.

Софроп с ребятами бросился к Аринушке.

•	— Через тебя все муки терплю, метелица ты февраль*
екая,— вновь запричитала она, увидев перед собой ста-*
рика.

Он посмотрел на кровяное пятно на ее лбу и сказал!

•	— Журка зря не клюнет. Поделом тебе, Аринушка,
поделом. За твое зло к нему.

Старик позвал под навес Журку и занялся своим де*
дом. Журавль спокойно стоял около старика. Поочередно
32
поджимая сухие ноги и медленно поворачивая голову, он
следил за его работой.

Не прошло и часу, как неожиданно для ребят охнул
дед Софрон в заерзал ладонью по лысине.

— За что же ты меня-то клюнул? Журка ты Журка, —
удивлялся старик, покачивая головой и прижимая ладонь
к больному месту.

Ребята тоже удивлялись, за что же это Журка клюнул
его в лысину. Так и разошлись они по домам, теряясь в
догадках.

Только на следующий день старик разгадал эту за*
гадку, но Журки уже не было в живых. Он погиб на гла-
зах у деда Софрона. Его пропорола рогом коза, прижав
к стене, когда он ударил ее клювом так же, как и стари-
ков, пытаясь склевать на ее голове муху.
ПЕТЬКИНЫ

ОБИДЫ

Петька, сероглазый, вихрастый мальчик, проснулся
раньше обычного и стал тормошить сестру: «Одевайся,
.Танька, к бабушке пойдем».

Танька вскочила и стала протирать сонные глазенки.
Ей четыре года, а Петька двумя годами старше, и по*
этому в его обязанность входило утром помогать сестрен*
ке одеваться, пока мама готовит завтрак. Потом мама с
папой уходят па птицеферму, а Петька с Танькой само-
стоятельно шагают в детский сад. Сегодня в детском саду
санитарный день, и малышам нужно идти к бабушке Вар*
варе.

«Хорошо у бабушки, — вспомнил Петька, — она горя-
чими пирогами покормит или сдобными пышками с моло-
ком. Погладит по головке и скажет: «Накушались, гостеч-
ки дорогие», — а то и в макушку поцелует. Она не кричит,
если мы с Танькой тарарам поднимаем, а только покосит-
ся через очки, улыбнется и пригрозит: «Опять вы за свое!.,
Уж я доберусь до вас!,» Где тут фартук-то?..» А вот у
34
дедушки Игната по-иному получается: «Перестаньте го-
монить!» — прикрикнет он, а то и щелчок в лоб. Нынче
он на работе будет и только среди дня придет на обед, а
к вечеру мы будем дома».

С такими мыслями Петька шел к бабушке. Он часто
останавливался и, дождавшись сестру, торопил ее: «Иди
быстрее. Что по сторонам смотришь, кур не видала?»

В чем же дело, почему внук стал избегать встречи с
дедом? Разлад между ними произошел не так давно и
совсем, казалось бы, из-за пустяков. Петькин дедушка,
Игнат Фомич, по характеру человек ворчливый и горячий.
Особенно он горячится, если собеседник не соглашается
с ним, доказывая свою правоту или, хуже того, переводит
разговор на другую тему.

В таких случаях Игнат Фомич возражал: «Здорово жи-
вешь, кто про Фому, а ты опять про Ерему!.. Я старый
солдат кавалерии и порядки знаю! Не забегай наперед
старшим, ишь ты!..»

Еще совсем недавно Петька охотно слушал деда: и о
рысаках, и о кавалерии, как он в молодости, в годы граж-
данской войны, рубал белых. Но теперь Петька ходит в
детский сад, и его стали интересовать другие рассказы.

Однажды Игнат Фомич починял сбрую и завел с вну-
ком разговор — опять про лошадей. Петька стоял рядом
и водил пальцем по звездочке на шлее, которая лежала
на скамейке.

— Нынче, Петя, я покатаю тебя на Стрижке. Эх, как
он ходит, посмотреть любо! На районных бегах первен-
ство взял, а меня в старшие конюхи произвели, благодар*
вость объявили, и все за то, что вырастил такого коня.
Во какой у тебя дед! А завтра, Петя, мы...

— Не буду кататься! — заявил внук.
Постон, постой. Как это «не
буду кататься»? С дедом да на
Стрижке! Ты в уме?

— Да еще, —- Петька недоволь-
но нахмурился. — Я с Гришкой на
тракторе поеду.

Игнат Фомич нс ожидал такого
ответа и так налег на шило, что.
проколов ремень, достал до колен-
ки; подпрыгнут? на сиденье, серди-
то уставился на внука. Очки его
оказались на вспотевшем лбу, а
черные густые брови, которые
Танька называет «верхние усы»,
повисли над глазами.

Петька растерянно посмотрел на деда и удивился: «С
чего бы так ему взбудоражиться?»

— По-твоему не будет! — внушительно заявил Игнат
Фомич и отдернул от шлеи Петькину руку.

— Не хочу па лошадях кататься. Про них и в книжках
не пишут. Трактор вот и пашет, и косит, а на лошадях

только корм к свинарнику подвозят.

' <— Молод деду перечить!

Петька стоял на своем:

•— Скажешь, неправда, что лошади
зазря корм едят? Их скоро в зоопарк,

напоказ...

— Какой это «запарк», кто тебе наболтал?!

— Зоопарк, иль не знаешь, где звери в клетках жи-
вут. Нам воспитательница сказала, что придет время...

— Ах ты, сорванец! — вскипел Игнат Фомич, отбро-
сив ушивалъник с шилом.
Петька попятился, не спуская с деда удивленного
взгляда, не понимая, почему он не верит ему. Ведь про
это сама воспитательница сказала.

— Вон чему научают вас! Может, ваша воспитатель-
ница собирается лошадей волкам на съедение отдать?! Л!
Что молчишь? Какие шустрые!..

Петька настороженно следил за дедом, а Игнат Фо-
мич, взволнованный, собирал с пола сбрую, тыкаясь го-
ловой в скамейку.

— Дедушка, ты читать умеешь?

— Пе учить ли собираешься меня, грамотей!

— Вот если б ты, дедушка, ходил в наш детский сад*
ты увидел бы, сколько у нас разных книжек с картинками
про всякие машины.

— Ты мне не морочь голову. Машины машинами, а бед
лошадей тоже нельзя...

— Так и нельзя?

— Не тебе в таком деле разбираться! Мы па лошадях
Советскую власть отвоевали. Я старый солдат кавалерии
и цену лошадям знаю! А ты еще мне... — горячился ста-
рик. Петька знал, что, коль дед дошел до слов: «я старый
солдат кавалерии», нужно ждать щелчка. Игнат Фомич*
раскрасневшись, стоял перед внуком, раздраженный его
упрямым взглядом.

— Смотри у меня-,- малый, — погрозил кривым паль-
цем дед.—А воспитательница ваша тоже... Поди, путем
хвоста от гривы отличить не может, а про какой-то «за-
парк» толкует.

Не дожидаясь, когда Танька с бабушкой вернутся о
гостинцами из сельпо, Петька, обиженный криком деда,
поплелся домой.

Вот что не так давно произошло между внуком и дедом.
♦ ♦ *

Когда Петька с Танькой пришли к бабушке Варваре,
она усадила их за стол, подала тарелку дымящихся бли-
нов и налила по кружке квашеного молока.

Пока гости подкреплялись, Варвара Ниловна управи-
лась с печкой, вымыла руки и, обмахнув фартуком ска*
мейку, грузно подсела к внучатам.

— Петя, ты стал мальчик большой, послушай, что я
тебе скажу, — спокойно заговорила бабушка. — Мы с де-
душкой квартиранта пустили в свою спальню. Человек
он образованный, животноводом в наш колхоз прислали
его. Сам председатель дал ему наш адрес: «Хозяин, мол,
там Игнат Фомич, справедливый, детей у них нет, лучшей
квартиры в селе не сыскать». А квартира пт-то хоть чело-
век и одинокий, но немолодой, ему нужен спокой. Арка*
днем Наумычем его величают. Дедушка уж больно им
Доволен и наказывал мне, чтобы я следила за вами*
Слышь, Петя, сам не ходи в комнату Аркадь Наумыча и
за Танюшкой посматривай.

Варвара Ниловна мягко провела ладонью по Таньки-
ным щекам, удаляя с них размазанное блинами молоко*
Петька заметил это, иа всякий случай провел рукавом
по своим губам, не коснувшись кончика носа, подбелен-
ного молоком, взял с тарелки блин и ткнул его в
кружку.

*	— Слышь, про што я тебе толковала? — переспросила
бабушка.

— А-а-а-га, — ответил внук, а сам уже прикидывала
«У животновода, наверное, много разных книжек...»

Танька, успевшая вновь выпачкаться молоком, из-
влекая пятерней из кружки кусок блина, спросила:
— Маленькие девочки с моргучими куклами бывают
у дяди?..

— Слушать надо! — ответил за бабушку Петька и
ткнул Таньку в кружку носом.

Танька, не придав этому значения, размазала по ще*
кам молоко, протянула бабушке кружку и попро*
сила:

— Еше налей...

— Не драться у меня, — строго оговорила бабушка. —•
Я сейчас пойду в сельпо за маслом, куплю вам пряников,
а вы сидите смирно и в комнату к жильцу ни ногой...

— Ладно, — ответил Петька, облизывая пальцы.

Спустя несколько минут после ухода бабушки Петька
сидел за столом квартиранта и перебирал книжки. Тань-
ка ходила около койки, поглаживая мягкое байтовое оде*
яло, рассматривая на нем разноцветные полоски. Потом
она взяла с тумбочки зеркало и, увидев в нем себя, весе-
ло засмеялась.

•	— Посмотри, Петька, какая я...

•	— Иди, умойся и не ходи сюда. Бабушка не велела
пускать тебя. Вспомнив бабушкин наказ, Петька помор*
щился, почесал затылок, схватил сестру за руку и выбе*
жал с ней из спальни.

После этого они играли с кошкой. Петька привязывал
к ее хвосту красные тряпки и гонялся за ней под веселый
Танькин хохот, пока кошка не исчезла в подполье.

Вскоре вернулась бабушка с покупками. Пришли на
обед дед и квартирант. Не снимая ватника, сутулясь и
мигая подслеповатыми глазами, квартирант прошел мимо
ребят, покосился на них и сказал: «Резвитесь, дети».

Игнат Фомич, улыбаясь ему вслед, ответил:

*	— Все мы были ребятенками. Наши не баловные...
Петька, увидев продолговатое лицо жильца с большим
горбатым носом, нахмурился и шмыгнул за печку.

Аркадий Наумович, заметив на свосм столе беспоря-
док, поморщился. Перебирая книги, он увидел, что на
стене нет его второго галстука и позвал к себе Игната
Фомича.

Петька притаился. Варвара Ниловна, ничего не подо*
зревая, усадила за стол Таньку и стала собирать
обед.

— Это, конечно, мелочь жизни, но, тем не менее, стоит
упомянуть, — сдерживая волнение, начал уважаемый
квартирант.

— Та-а-а-к, — протянул Игнат Фомич, сердито закру-
чивая ус.

— На этом гвозде висел выходной, так сказать, гал«
стук, в красную полоску, а, как видите, гвоздь одинок.*.
На столе тоже все кувырком... — И Аркадий Наумович не
без досады пошевелил пальцами.

— Шаловливые детские руки. Но дело не в этом, —
волнуясь, зачастил он, не обращая внимания на обеску-
раженный вид хозяина. — Мне нужно взять одну бумагу
и спешить в правление. Сегодня сумасшедший день. Из
райцентра гость нагрянул, я должен быть с ним. Обедать
буду в столовой, вечером увидимся, спешу...

Игнат Фомич, досадуя на внука, не успел извиниться за
'беспорядок, а уж Аркадий Наумович скрылся за дверью,

— Ну, Варвара, — вскипел старик, — натворили вы
тут долов!..

— Иль не так што? — удивилась старуха, разливая
во тарелкам щи.

— А ты оглохла? Не слыхала, што Аркадь Наумч
говорил? А!
— Откуда я знаю, про какие дела вы там говорили?

У меня свое: обед собираю.

— Можешь не собирать, мне тоже не до обеда...

— Дело твое, хозяин—барин... Кланяться не стану,—
И Варвара Ниловна вылила из его тарелки щи в горшок.

— Я перво-наперво спрошу с Петьки за галстук в
красную полоску. Где он тут, тракторист?!

Дед бросился к печке, но Варвара Ниловна не допу*
слила его. Старик сдернул с вешалки картуз и, подбежав
к двери, пригрозил:

— Если не найдете галстук в красную полоску, смог*
рите у меня, всем попадет!—хлопнув дверью и загремев
чем-то в сенях, он выбежал на крыльцо. — Опозорить себя
не позволю. Я старый солдат кавалерии, не потерплю
беспорядков в доме? — продолжал выкрикивать Игнат
Фомич.

* * *

После ухода деда по дому заметалась обеспокоенная
Варвара Ниловна, допытываясь у внучат, какой галстук
нужно искать. На этот раз она пригрозила им не фартук
ком, а обрывком веревки, и гостям пришлось всплакнуть,
Танька рассказала, что они были в комнате у жильца,
и после этого Петька признался, что он рассматривал
книжки.

Судьба галстука оставалась в неизвестности. Внук
твердил бабушке, что про галстук он ничего не знает, и
Варвара Ниловна хотя и поверила ему, ио все же решила
начать поиски. В движение пришли все, даже и недвижи*
мые предметы в доме. С места на место передвигались
сундучки и ящички, табуретки и баулы. Это занятие так
увлекло ребят, что они носились из угла в угол, загля-
дывая по нескольку раз в одно и то же место. Туда, где
Петька не пролезал сам, он совал Таньку. Непосильным
прёйятствиём оказался большой сундук, зато под ним
ерзала кочерга, а Танька с братом ползали вокруг него
на животах, высматривая пропажу. Кошка сидела в под*
Пблье; прислушивалась к шуму в доме и не решалась по-
кинуть убежища. Варвара Ниловна, спотыкаясь о раз-
бросанные вещи, грузно сновала из комнаты в комнату *
ругала и деда, и жильца за поднятую суматоху.

— Ох, провались вы пропадом со своим галстуком.
Сил моих больше нет,— вытирая с лица пот, ворчала
она, тяжело присев на скамейку. — Отдышусь и пойду в
сельпо, куплю новый... — успокаивала себя старуха. —<
Петя, какой он, галстук-то был?

— В красную полоску, — ответил внук, вылезая из-под
печки, придерживая спадающие штаны, от которых ото*
рвалась лямка.

— В красную? Ну и вихор с ним! Какой куплю, такой
и сойдет.

В это время Танька открыла баул и, набрав в подол
разноцветных лоскутков, закричала:

•— Бабушка, вот они, галстуки.

Петька засмеялся. Варвара Ниловна махнула рукой,
устйло поднялась и позвала ребят обедать. Они, доволь-
ныё, бросились к столу. Но тут с озабоченным видом вер-
нулся дед, и снова все пришло в движение. На этот раз
был сдвинут и большой сундук, и даже посудный шкаф.
Игнат Фомич, убедившись, что пропажи в доме нет, при*
гсфюнился. Варвара Ниловна, воспользовавшись этим
случаем, решила пробрать старика:

— Вечно ты кутерьму поднимаешь, не разобравшись
толком... Ребят перепугал, меня от дела оторвал, бестол-
ковая твоя голова.

Старик хмурился, молчал.

Танька уселась к нему на колени и стала рассказы-
вать, как они играли с кошкой и как кошка с тряпками на
хвосте убежала под пол.

— С какими тряпками? Ну-ка, расскажи, умница, npg-
ников куплю.

Танька разинула рот и не знала, о чем говорить. Дед
оживился, допытываясь:

— Ну, скажи, скажи, умница, не бойся. Может, гал-
стук Петька кошке на хвост привязал?

— Что ты от ребенка узнать хочешь? Иль уж из ума
выжил? — вмешалась Варвара Ниловна.

— Не тронь, сам разберусь!

Танька растерянно посмотрела на бабушку, потом на
брата и утвердительно кивнула головой.

— Врет! — крикнул с печки Петька.

— А, испугался! Врет? Нет, Танька не соврет? — за-
кричал дед. — Теперь понятно, где красные полоски, то
бишь галстук. Я вам докажу, чья голова бестолковая...

Дед выбежал в сени, вернулся с топором и стал от<
рывать половицу.

— Что ты делаешь, Игнат, аль спятил?..

— Не удалось опозорить старого Фомича?.. Дай я
маху, и пошла бы по всему колхозу слава: «Вот, мол,
Игнат Фомич какие штуки выделывает, квартирантовы
галстуки кошкам на хвосты привязывает!» Позор! Кому
смотреть председателю в глаза, вам аль мне? Что? Мол-
чите? А что мог подумать Аркадь Наумч?.. Ну, с тобой,
Петька, я поговорю особо...

Оторвав две доски, Игнат Фомич спустился под пол«
На него пахнуло плесенью. В темноте засветились глаза
притаившемся кошки. Старик, ласково подзывая ее, но*
полз к ней. По поймать ее не удалось. Она с шипеньем
пронеслась мимо него и выскочила наверх.

—Ловите ес! — поперхнувшись, глухо крикнул из-под
пола старик.

Варвара Ниловна бросилась за кошкой. Игнат Фомич
высунул голову, и Танька зазвенела веселым смехом.

— Посмотри, Петька, сколько у дедушки паутины на
верхних усах! У-у-у-у...

— А на голове-то сколько! — забыв про страх, крик-
нул Петька, но увидев, как дед блеснул на него сердиты-
ми глазами, он фыркнул и спрятался за трубу.

— Поймала? Что на хвосте-то? — нетерпеливо спро-
сил Игнат Фомич.

— На, гляди, какой там галстук, тряпка и больше
ничего, — сердито ответила Варвара Ниловна и сунула
ему кошку.

Старик отшвырнул перепуганную кошку и опять
скрылся под досками.

— Не быть по-вашему, •—гудел он под полом,— ял
старый солдат кавалерии, добьюсь!..
И вот опять его голова в клочьях паутины показалась
над полом.

— Эта ли? — торопясь, спросил он, протягивая крас*
воватую лепту от своей старой рубахи, и, смахнув с боро-
ды паутину, досадливо чихнул.

— Эта, дедушка, эта, — подтвердила Танька, и дед
посоловел, обмяк.

— А ты что молчишь? — посмотрел он на внука.

•— Танька умница... — ответил Петька с печки.

•— Ну, доказал правоту? А? — торжествуя спросила
Варвара Ниловна, подступая к старику. — Невидаль ка-
кая, галстук пропал! Да я тебе из сельпо десяток принесу,
выбирай любой?..

— Варвара!..

— Что тебе Варвара? Не горлань! Тут тебе не кавале-
рия... Ишь ты, повадился кричать.

II в эту тяжелую для Игната Фомича минуту вошел
Аркадий Наумович. Расстегивая на ходу ватник, он оста*
повился, увидев торчащую из подполья взъерошенную
голову хозяина.

— Что такое?! — удивился жилец.

— Галстучек ваш изволил искать, — с легким раз-
драженисм ответила хозяйка.

— Что вы, зачем он туда? Тут где-нибудь затерялся.
Вылезайте, пожалуйста, я вас очень прошу, Игнат Фо-
мич, к чему это... — растерялся Аркадий Наумович и
виновато взглянул на хозяйку.

•— Он не разобрался толком, готов весь дом перевер*
путь, а пропажа-то у хозяина на шее оказалась! — выпа-
лила Варвара Ниловна и прошла на кухню.

— Неужели?.. — удивился Аркадий Наумович, робко
протянул руку к подбородку. Лицо его еще больше вы-
тянулось, губы отвисли. Нащупав два узелка и перебирая
перед носом концы двух разноцветных галстуков, он
окончательно растерялся.

— Гм... ээ... Вот она рассеянность. Теперь понятно,
почему сегодня я вызвал у многих улыбки. Извините ме-
ня, уважаемый Игнат Фомич, и вы, Варвара Ниловна, и
вы, малыши.

— Не расстраивайтесь, Аркадь Наумч, дело житей-
ское... Конь о четырех ногах, и тот спотыкается, — успо-
каивал его Игнат Фомич.

Варвара Ниловна шумно вздохнула, а Петька, под-
держивая штаны, слез с печки и стал собираться домой.

— Куда ты, Петя? Обедать будем, гостинцев дам,—»
мягко заговорил дед, выбираясь из подполья.

— Таньке дай, она умница, — насупившись, ответил
Петька и захлопнул за собою дверь.
ТАРАС И МИША

Про эту историю мне рассказал отец. Дело было
еще до революции, на одном паточном заводе. При бон-
дарной мастерской, где изготовлялись бочки для патоки,
находилась кухня бондарей. Обязанности повара выпол*
вял высокий худощавый мужик с узким вытянутым ли-
цом, похожим на рыбью голову, за что получил прозвище
Вобла. Дровоколом при кухне держали Тараса. Он был
хилого телосложения, не имел родства и крова. Зиму и
лето Тарас ходил в засаленном кафтане, на котором раз-
ными руками было пришито с десяток пестрых заплат. Он
коротко подстригал рыжую бороду, а волосы на голове
никогда не расчесывались, были спутаны и напоминали
парик из войлока.

С Тарасом был прирученный медведь Миша. Когда-то
Тарас с Мишей ходили по городам, селам, и Миша под
бубен Тараса развлекал народ плясками и разными пред-
ставлениями.

Но вот пришла к Тарасу старость, ему тяжело стало
ходить из края в край, чтобы зарабатывать себе на про-
питание.

После одного выступления в бондарной мастерской
Тарасу предложили остаться при кухне, в помощь повару
Вобле. Тарас согласился.

Другая жизнь началась у Тараса с Митей. В их обя-
занность входило колоть дрова, приносить их на кухню
И выносить ушат с помоями.

Крикнет повар Вобла Тарасу:

— Дров неси!

Тарас подходил к Мише, который любил кувыркаться
в стружках, и говорил ему, махнув рукой:

— Миша, пошли!.. — Миша
нехотя поднимался и шел за
Тарасом.

Подойдут они к поленнице*
Миша встанет па задние лапы,
передние вытянет и ждет, ко-
гда Тарас дров наложит. По-
том Тарас брал одно полено се-
бе под мышку и направлялся
к кухне, а Миша за ним с охап-
кой дров. Куда Тарас положит
свое полено, туда и Миша ша-
рахнет дрова.

А чтобы к Мишиной шубе не
приставала грязь и смола от
дров, на него надевали старый
короткий фартук. Миша так

привык к нему, что без фартука не брался ни за какую
работу. Он видел, что в фартуках ходят все бондари, по-
вар Вобла и сам Тарас. А иногда ради шутки на Мишу
надевал» поварской колпак. Все хохотали, особенно повар
Вобла, а Мише нравилось. Он давно привык к веселому
шуму и хохоту и считал, что, когда над ним смеются, —-
значит, хорошо, и ему с Тарасом за это что-нибудь пере-
падет.

Ушат с помоями они выносили так: Тарас брал длин-
ный шест, показывал его Мише и опять, махнув рукой»
говорил:

— Пошли, Миша!..

'Гарас просунет шест в ушки деревянного ушата, сам
возьмется за длинный конец шеста, а Мише предложит
взять короткий конец, где потяжелее, и идут они поти-
хоньку, чтобы нс расплескать номой.

На обед и на ужин звали ударами в кусок рельса,
который висел у дверей кухни, и Миша знал, что после
этого ему всегда приносят в угол еду.

А иногда кто-нибудь в шутку задолго до обеда под-
следит, когда Тарас с Мишей или несут дрова, или с ушатом
через порог переходят, возьмет да и стукнет в рельс. Ми-
ша тут же бросал свою ношу и катил сломя голову в свой
угол. А Тарасу беда: уговоров /Миша в это время никаких
не признает, а ждет, когда ему принесут еду.

Больших хлопот доставляли Тарасу шутники-рабочие.
Разбросают они около кухни стружки, облитые паточным
сиропом. Миша как учует патоку — то уж не считай его
работником до тех пор, пока не вылижет все стружки.

А стружки от патоки липкие, к Мишиной шубе при-
стают, и разукрашивается он, как шут гороховый, а рабо-
чим весело до слез. Тарас его уговаривает, ташит от стру-
жек, а он только языком работает.

Летом, в свободное время, Миша любил полежать в
холодке, иод березками, которые росли недалеко от ма-
стерской. Но когда он собирался туда, то обязательно
брал с собой полено.

Только Миша растянется на вольном воздухе, только
дремота начнет подступать или уже сон снится, будто
ему Тарас в противне патоки принес, а тут какая-нибудь
шавка увидит его и давай тявкать. Л к шавке другие со-
бачонки подбегали и тоже: тяв да тяв, тяв да тяв на него.
Мише не по себе становилось. Тогда он привставал поти-
хоньку, садился, брал в лапы полено и пускал им в забияк.
Ну, а те врассыпную.

Потом псы снова соберутся и опять за свое. Миша
выходил из терпения, вскакивал и кувырком убегал в
мастерскую.

Как бы то ни было, но Тарас был доволен своим мес-
том. Пил, ел досыта и спал в мягких стружках. Он и еще
бы послужил при кухне, если бы Миша не сотворил беды.

Однажды, после получки, бондари купили вина, вы-
пили и угостили Тараса. Да так угостили, что Тарас тут же
в стружки повалился. А пока Тарас спал, кто-то чарочку
поднес и Мише. За одной другую поднесли, и Миша тоже
к Тарасу под бок привалился. Видят бондари, что актеры
пьяны, на концерт рассчитывать нечего, и ушли в сосед-
нее село веселиться, а дверь приперли.

Миша недолго отсыпался. Он поднялся, посмотрел
вокруг себя, помотал головой, встал и пошел к двери.
Поднажал на нее, запор затрещал — и он на свободе.

Вечерело. Миша прошелся по парку, но тут было все
знакомо. Его потянуло за красивую ограду, в усадьбу
большого двухэтажного особняка, в котором жил хозяин
завода.

Там было много цветов, мелкого кустарника, а глав-
ное, оттуда вкусно пахло медом. Миша втягивал в себя
этот запах и невольно обводил кончиком языка губы,
глотая слюну. Ему вспомнилось, что, когда они с Тарасом
проходили мимо этой изгороди, он старался заглянуть за
нее, но Тарас совал ему в морду кулак и приговаривала
— Не суй нос, куда не следует...

Теперь Тараса нет, и Миша у городьбы один. Кругом
тишина. Он потянул к себе красивую ограду — она чуть
слышно затрещала, а через несколько шагов Миша был
на клумбе, понюхал цветы, лизнул их, помотал головой
п перешел па вторую клумбу.

Около второй клумбы стояла старая барыня — хозяй-»
ка сада. Увидев перед собой медведя, она только охнула
и без сознания повалилась на клумбу. Миша рявкнул и
выбежал на дорожку. Ему захотелось порезвиться.

Он опрокинул
кресло, вырвал с
несколько кустов
сирени, надломил

плетеное

корнем
молодой
рябину.

Чем дальше он продвигался
в глубь сада, ломая цветы и
кустарник, тем острее пахло
медом, и скоро перед ним
оказалась небольшая пасека.
Разгорелся аппетит у Миши,
и начал он перескакивать от
одного улья к другому, лако-
мясь медом.

Пора бы уходить, но косо-
лапый решил одну колоду
прихватить с собой. И он бы

взял ее, уже облапил, но помешала дубина, которой сто*
рож ловко хватил Мишу вдоль спины. От страха медведь
бросился не в ту сторону, откуда заходил, и ему пришлось
еше в двух местах ломать ограду и еще два раза отве*
дать сторожевой дубины.

Вбежав в мастерскую, он зарылся в стружки.

Когда хозяин завода услышал о происшествии в саду,
он велел привести к нему Тараса.

Бондари узнали про беду, нависшую над Тарасом, и
поспешили на помошь. Они растолкали его и велели
быстро собираться.

Тарас надел на Мишу намордник с цепью, перебросил
через плечо котомку с бубном, простился с друзьями, об*
нял повара Воблу.

Ему помогли окольными путями дойти до первого се*
ла, где он переночевал, а рано утром вы гнел с Мишей на
большак, и пошли они опять из края в край — потешать
народ своими представлениями.
АНДРЕЙКА

В один из холодных зимних дней, выполняя задание
штаба экспедиции, мы с товарищем прибыли в притаеж-
ный деревянный городок Зею. До него нас, как говорят,
подкинула попутная полуторка. Дальше предстояло про-
бираться на лошадях, с вьюками, по тропам и свежим
просекам тайги, но из-за усилившихся морозов мы задер-
жались в Зее. Остановиться в гостинице не удалось.
Перед нашим приездом все ее немногочисленные номера
были заняты большой группой людей, возвратившихся из
тайги.

Эта неудача нас не огорчила. Зная гостеприимство
здешних жителей, мы не сомневались, что найдем теплый
угол, и как только вошли в первый приземистый домик,
остались в нем как старые знакомые.

— Да как же не обогреть приезжих людей в такую
стужу! — ответила хозяйка дома на нашу просьбу.

В домике было тепло, пахло свежеиспеченным хлебом.

— Раздевайтесь и переобувайтесь, — радушно пред-
ложила нам хозяйка.

— Андрейка, достань-ка дядям пимы.

Шустрый черноглазый Андрейка, лет семи, в длинных
шароварах, с расстегнутым воротником новой рубахив
быстро, как котенок, юркнул на печку, и оттуда полетели
один за другим старые валенки.

— Тише ты, озорник, ушибешь!

— Не ушибу-у-у.

— Хотя они и старенькие, но в доме с морозу хорд*
ши, — заботилась хозяйка, ставя перед нами валенки.

— Мой муж тоже как вернется из тайги усталый, про-
зябший, так первым долгом подавай ему теплые пимы, а
потом уж чай.

Пока мы переодевались, Андрейка знакомился с нами
и рассказывал нам про себя, про школу, про товарищей
и какие у него есть инструменты. Но больше всего он рас*
сказывал про своего Пушка.

С Пушком мы встретились в темных сенях, когда вхо-
дили в дом. Он с визгом бросился нам под ноги, затем
выскочил на улицу и залился испуганным лаем.

— Нет, Андрейка, мне не верится, что твой Пушок
храбрый пес, •— возразил мой товарищ и рассказал Анд*
рейке про нашу встречу с Пушком.

Андрейка не соглашался, замотал головой.

— Вы, дядя, очень сильно затопали ногами, когда
вошли в сени, а Пушок спал, вот он и перепугался. Завтра
я вам покажу, как Пушок грызется с собаками. Он даже
на Васькиного Лохмача наскакивает.

— Перестань ты докучать своим Пушком. Иди лучше
учи уроки, — вмешалась в наш разговор хозяйка.

— Завтра воскресенье... — хотел было отговориться
Андрейка, но мать так посмотрела на него, покачав голо-
вой, что Андрейке ничего не оставалось, как взять бук-
варь и уйти в другую комнату.

•— Старшие росли совсем другие, а этому только бы
54
что-нибудь мастерить или с собачонкой заниматься, —•
жаловалась на сына мать. — Других забав у него нет.
Игрушек и знать не знает.

— А как к учебе относится? — поинтересовался то-

варищ.

— Уроки делает сам и пока успевает. Иногда забы-
вается, приходится напоминать — не без этого. Глуп еще.
Очень уж любит около отца мастерством заниматься. Но-
ровит сам что-нибудь сделать. А как только отец уйдет из
дома, так он к Пушку скорей. Замучил собачонку. Тут
как-то привел его, Пушка-то, изодранного в клочья. Я так
и ахнула!.. А он успокаивает меня: «Ничего, пройдет. Со-
бака все залижет». Вот ты и поди... Я ему свое, а он мне
свое. А теперь что
еще придумал? В
санки его стал за-
прягать, упряжь
сам сделал, отец

удивился, как лов-
ко уладил... На
Пушке в санках и
дров мне привезет

из сарая, и воды

от колодца.

Пока мы пили чай, Андрейка вслух читал букварь.
Изредка он умолкал, вероятно, прислушивался к нашему
разговору. Потом вошел в нашу комнату, попросил у ма-
тери пышку, взглянул на нас, хитровато улыбаясь, и ушел
к себе.
Отогревшись чаем, мы с товарищем ушли на перева*
лочную базу, чтобы радировать в штаб экспедиции о
своей задержке в Зее.

От радиста возвратились поздно вечером. Воздух был
неподвижен, а звездное небо казалось строгим и холод-
ным. Сыпучие крупинки мерзлого снега скрипели под
ногами, поднимая в тихих улицах продрогших псов.

Маленькие, заснеженные домики манили теплом, и мы,
приподняв воротники, прибавили шагу. Когда вошли в
дом, Андрейка уже спал, а за столом, около лампы, с
чулком сидела хозяйка.

Постелив нам постели, она прошла в свою комнату, а
мы, усталые, быстро расположились на отдых. Наступив-’
шую тишину нарушил сверчок, засевший где-то в пере-
городке, да изредка от мороза потрескивали стены избы.
Вскоре к этому добавились похрапывание моего товари-
ща и равномерное тикание часов-ходнков, которых я не
заметил раньше. Засыпая, я слышал, как закашлялся
Андрейка, как подошла к нему мать и что-то зашептала.

Проснулись мы рано. С улицы сквозь застывшие стек-
ла окна на стол падала серая полоса рассвета.

Из горницы через щели дощатой перегородки прони-
кали в нашу комнату узкие полоски света от лампы, хо-
зяйка разговаривала с Андрейкой:

— Зачем ты поднялся в такую рань? Теперь будешь
сновать, людей беспокоить.

— Не-е-е...

—- Лезь на печку и сиди там до утра. Дрова и вода у
меня есть, лежал бы себе.

— Пойду посмотрю, какая погода на дворе, — ответил
сын, тихо входя в нашу комнату. За ним с лампой вошла
хозяйка,
Андрейка быстро обул валенки, натянул на голову
ушанку, надел овчинный полушубок и вышел в сени.

— Вот ведь какой... — тихо сказала мать, убавляя в
лампе фитиль.

Мы поняли, что хозяйка расстроена, и поспешили ус*
покоить ее, что Андрейкина ходьба нам не помеха.
Хозяйка виновато улыбнулась и хотела рассказать что-то
про него, как вдруг дверь из сеней распахнулась и на по-
роге в клубах холодного воздуха показался Андрейка.

— Потеплело малость, — важно сообщил он, вталки-
вая неуклюжие, покрытые инеем сапки.

— Батюшки родимые, этого еще не хватало! — всплес-
нула мать руками. — Зачем тащишь? Кто тебя просил?.,

— Чинить надо, вон нолоз-то какой! — спокойно от*
ветил Андрейка, указывая па кривой полоз.

Мать растерянно смотрела на сына, а он взял веник
и стал сметать с санок пней.

— Во всем нужен хозяйский глаз. Молодец, Андрей-
ка,— заговорил мой товарищ, решив примирить их.

-— Полоз в самом деле покосился, его нужно попра-
вить,— заметил я в свою очередь, оставляя постель, а
сам подумал: «Ну и сибиряк!..».

— И вот так каждый день что-нибудь придумывает,—'
жаловалась хозяйка.

Андрейка принес коробку с инструментами, разделся,
перевернул санки, нажал коленом на кривой полоз и, не
найдя никакого дефекта в нем, все же забил в перекла*
дину два гвоздя.

Я сидел около Андрейки на корточках и наблюдал за
его умелыми движениями. Покончив с полозом, он попро-
бовал на прочность веревочки, служившие постромками.
Осмотрел ошейник, поставил санки на полозья и, приот-
№
крыв дверь, впустил в
дом Пушка, давно ску-
лившего за дверью.

Небольшая дворняж-
ка бурой масти шмыгну-
ла под стол и уставилась
на меня злыми глазами,
обнажая клыки. По
репьям и колючкам, уце-
левшим на его лохматом

хвосте и на клочьях свалявшейся шерсти, можно было
судить о летних похождениях Пушка по бурьянам.

Андрейка взял Пушка за хрип, подтащил к санкам
для примерки упряжки.

Пес злобно скосил на меня глаза, но, повинуясь окри-
ку хозяина, стоял спокойно, слегка пошевеливая хвостом.

Чувствуя неприязнь Пушка, я отошел от него.

Пока Андрейка занимался своим делом, а я наблюдал
за ним, мой товарищ разговаривал с хозяйкой о завтраке.
Я поддержал желание товарища приготовить к завтра-
ку отварную картошку, представляя, как это будет
вкусно с мороженой ветчиной и с мягким хозяйским
хлебом.

Хозяйка охотно приняла наш несложный заказ, ио
оговорилась, что картошка у нее не разваристая.

Андрейка тут же предложил свои услуги: сбегать к
тете Лизе за разваристой картошкой.

Мать согласилась.

— Айда, Андрейка, только быстрей! Попроси е ведро,
не больше, да мигом домой. Возьми фуфайку, чтобы на-
крыть картошку, а я буду затоплять печь.

Андрейка быстро оделся, вытолкнул за дверь Пушка
вместе с санками, сунул в мешок стеганую фуфайку if
скрылся.

Вскоре в русской печи заколыхалось темно-красное
пламя, обволакивая широкие своды, устремляясь в чер-
ное жерло трубы. Предвкушая приближающийся завтрак
в домашнем тепле, мы с товарищем побрились, привели в
порядок спальные мешки, рюкзаки. Словом, были готовы
к столу. За это время хозяйка несколько раз, накинув
полушубок, выбегала на улицу посмотреть: не идет ли
Андрейка.

— Пропал, паршивец, — сказала она с досадой, воз-*
вращаясь третий раз с улицы.

Мы почувствовали себя виноватыми.

•— Не нужно было бы посылать Андрейку за картош*
кой, — тихо сказал мне товарищ.

Я с ним согласился и спросил у хозяйки, где живет
тетя Лиза, чтобы пойти Андрейке на помощь.

— Да что вы? — еще больше забеспокоилась хозяй-
ка. — Тут недалеко, он придет и один. Может быть, нет
дома тети Лизы, и он ждет ее.

Но, подумав, она сказала мне адрес. Я пошел навстре-
чу Андрейке. На улице легко дышалось. Мороз ослабел.
Деревья, стекла окон — все вокруг покрылось инеем,
а над крышами домиков повисли прямые, чуть колыхаю-
щиеся столбы печного дыма.

Пройдя немного, я услышал голоса ребят и неистовую
грызню собак. Это было как раз в том направлении, куда
мне нужно было идти. Я поспешил туда. В кругу толкав-
шихся ребят перекатывалась по снегу куча разношерст-
ных собак, яростно трепавших друг друга. Неподалеку от
этого места стояли Андрейкины санки с ненакрытой кар-
тошкой.

Я подошел к ним и пнул ногой мешок. В нем загре-
мела, точно орехи, окостеневшая от мороза та самая раз-
варистая картошка, на которую нас соблазнил Андрейка,
Свора остервеневших в драке псов перекатывалась с
места на место, оставляя на снегу кровавые пятна да
клочья шерсти.

Ребятишки бегали вокруг них, махали руками, каж-
дый выкрикивал имя своего героя, приговаривая:

— Возьми его, Шарик!.. Так его, Бобик, так!.. ~-

Андрейка, разрумянившийся от мороза и волнения,
тоже бегал вокруг своры, тяжело размахивая фуфайкой.
Он старался то ударить ею по свалке, то выбирал момент
прикрыть Пушка.

Я не мог равнодушно смотреть, как обозленные псы
рвали друг друга, и попытался разнять их: стегал их рем-
нем, обсыпал снегом, но мои попытки оказались безре-
зультатными.

Пушок то выскакивал из-под своих врагов, то исчезал
под ними. Неожиданно свалка раздвоилась, и Пушок ока-
зался в поединке с поджарым пестрым псом. Пушок рва-
нул его за бок и, как мяч, отскочил в сторону. Андрейка
60
ловко набросил на него фуфайку и едва успел отскочить,
как поджарый вновь оказался на Пушке. Он яростно
мотнул головой и вырвал из фуфайки клок ваты. Крик и
смех разнеслись по улице, привлекая новых зрителей.

Не успел еше поджарый добраться до своей жертвы,
как вся свора оказалась опять в одной куче. Вместе с
клочьями собачьей шерсти в стороны летели клочья от
фуфайки. Она путалась и .мешала псам. Они еше больше
приходили в ярость и рвали ее. Вскоре от нее отделился
рукав, потом угол полы с карманом, вызывая у ребят
восторг и аплодисменты. Андрейка особенно хохотал,
когда Пушок трепал за ногу поджарого, на слипе которо-
го сидел дюжий лохматый пес и держал его за
хрип..

1 В толпе оказался полураздетый парень-верзила с вед-*
ром в руке. Я быстро подскочил к нему, попросил ведро с
водой и окатил ею свалку. Ошеломленные псы бросились
в разные стороны, под свист зрителей-мальчишек.

Шум утихал. Андрейка стоял около Пушка, смахивая
с его спины рукавом полушубка леденеющие капли воды.
Я подошел к нему.

Взглянув на меня, он с любопытством спросил:

*— Видели?..

— Как не видел! Пушок молодец! — подбодрил я
хозяина.

Нес зализывал раны.	7

Андрейка гладил его и приговаривал:

— Ничего, ничего! Все пройдет! Сейчас пойдем домой
отдыхать.

— Это верно, ему нужен отдых, да и нас тоже ждут,—*
сказал я, подходя к фуфайке.

Андрейка опередил меня и поднял ее сам, удивленно
рассматривая под общий смех своих товарищей. Потом
он взял фуфайку за уцелевший рукав, перекинул через
плечо ее потрепанные остатки и направился к санкам.
Запрягать Пушка в санки я не посоветовал.

— Пойдем так, — предложил я ему. — Я повезу санки,
а ты веди Пушка.

Он согласился и пошел рядом со мной, поправляя спа-
давшую с плеча фуфайку. Пушок, поджав ногу, скакал
за нами, временами присаживался, чтобы лизнуть
раны.

Всю дорогу Андрейка рассказывал мне, как его встре-
тил Васька и сказал, что Пушок негодная собака и что
его не стоит кормить хлебом.

— А ты что ему ответил?

— Я ему говорю: посмотрим, чья собака негодная. А’
Васька говорит: «Ну давай стравим?» — и встал передо
мной. Тут еще подбежали ребята. «Выпрягай Пушка!—*
закричали они. — Не бойся, мы за тебя...»

— Ну и что?

•— Я выпряг Пушка и крикнул: «Взять!» Васька от-*
пустил Лохмача, и они сцепились. Потом еще набежали
собаки. Ну, и началось.

Андрейка оглянулся и остановился, чтобы подождать
отставшего Пушка. О картошке он и не упоминал.

«Да и что с него спросить, когда ему всего семь лет?»,—•
подумал я.

Этими же словами мы примирили с ним и маму, когда
она высыпала на пол закостеневшую картошку и взвол*
нованно опустилась на скамейку.

Пес лежал под столом и лихорадочно вздрагивал всем
телом. Он не скалил зубы и не бросал злобного взгляда
на нас, как два-три часа тому назад.
Андрейка подошел к столу, взял кусок пирога и поло*
жил перед ним. Пушок обнюхал пирог и, не коснувшись
его, вновь принялся зализывать раны. Андрейка погладил
Пушка, посмотрел на нас и подошел к матери:

— Мама, я больше не буду стравливать Пушка и с
Васькой водиться не буду.

— А сдержишь ли ты свое слово, сынок?

Сдержу, вот посмотришь, сдержу, мама.

Через несколько месяцев нам пришлось возвращаться
пч тайги в Зею. Стояли хорошие июльские дни. Оставив
веши в гостинице, мы пошли повидаться с Андрейкой.

Пушок встретил нас враждебно, но скоро успокоился
и перестал ворчать.

Андрейку дома не застали: он ушел с отцом на ры<
балку. Мать рассказала, что сын во второй класс перешел
с хорошими отметками. Слово свое сдержал, стал забот*
ливо ухаживать за Пушком. Пес выглядел холеным.
Шерсть на нем была без репьев и колючек.

Мы попросили передать Андрейке привет, чучело бел*
ки в подарок и vnuin по своим долам.
Стр.

СОДЕРЖАНИЕ

Кот-термометр я  Судьба медвежонка	я  к	J  1	□  1	а  *	3  II
Сокол	л .	т	?	BI	к	22
Журка	,	□	£»	О	'З	т	27
Петькины обиды .	а		а		34
Тарас и Миша	а	а	я	J	47
Андрейка ,	,,	а	'1	'1	'J	53

Прасолов Николаи Иванович

ЖУРКА

РАССКАЗЫ

ДЛЯ ДЕТЕЙ МЛАДШЕГО ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА

Редактор М. П. Шевченко
Художественный редактор Г. В. Дергаченко

Художник Г. Н. Кардов
Технический редактор П. А. Рачков

Корректор А. М. Бурмистрова

Сдано в набор 18/V-1962 г. Подписано к печати 8 Д'Ы 96 2 г. Формат бумаги
60x84/16. Печ. л. 3,75. Уч.-изд. л. 2.7. Тираж 100 000 экз.

Изд. № 442. Заказ тин. 4381. Цена 10 к.

Типография «Пролетарский светоч» облполиграфиздата
Тамбов, Советская, 118.

iO к
Книжная
иллюстрация
СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ

Музей детских книг DjVu/PDF

sh eba.spb.pu/bi в