№ 32-33.	20 к.

УНИВСРс/ИЫі/ІЯ

БИБ/ІІоТЕКИ

Изъ одного руеда

Сборникъ съ предисловіемъ

Э. Ожешко.

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.

Переводъ съ польскаго

Е. і И. Леонтьевыхъ^34

•ч

ТРЕТЬЕ ИЗДкйІЕ.
вх

Книгоиздательство
„ПОЛЬЗА"
В. АНТИКЪ и №.
МОСКВА.
Го л стой,
озяинъ и
Голсѵой.
Галетой,
Галетой.

Русскій

Смерть Инала Ильича.,
работникъ.

Крейдерова Соната.

Сласть тьмы.

Плоды просвѣщенія,

Галетой. Корней Васильевъ и др.
07, Къ волѣ» Крѣпостное право
ъ народной поэзіи. Сборникъ,
оставилъ Н. Л. Бродсшй.

1)9, Рабство и воля. Крѣпостное
раво и крестьянскій бытъ въ рус-
іой литера?. Сборникъ, Сосласйи
Розановъ и Н. Сидоровъ.

Толстой. .Легенды и разсказы.
Толстой. Первый винокуръ и до.
‘оголь. Вечера на хуторѣ блнз/ь
иканьки. Ч, I,
'оголь. Печора на хѵторѣ близъ
иканьки, Ч. И.

Карамзинъ. Бѣдная Лиза. На-
ілья боярская дочь, Маоѳа Посад-
ила.

16, Аксаковъ. Семейная хроника.
Толстой, Чѣмъ люди жиаы и др.
Пушкинъ. Капитанская дочма.
,',тор(я села Горюхина.

Іушкинъ. Повѣсти Бѣлкина. Дуб-
)ВСКІЙ,

Іушкинъ. Пиковая дама. Арапъ
етра В. Египетскія ночи. Отрывки.
!4. Толстой. Воскресеніе.

16, Бѣлинскій. Статьи о Пушки-
.. І -ІѴ,

І'.Э. Бѣлинскій. Статьи о Пушки-

>. Ѵ-ХѢ

П. Лермонтовъ. Ки. Литовская,
іірой нашего времени,
Іермснтовъ. Вадимъ.

Голстон. Три смерти, Яолвкушка.

Отдѣлъ для юношества.

г»4. Мало. Въ семьѣ.

іб. Умда. Деревянные башмачки.

І8. Кипливгъ. Книга Джунглей,

•1. Амичисъ. Дневникъ школь-
на.

4. Додз. Малышъ.

ндсрсеяъ. Калоши счастья и др.

отдѣлъ

534-536. Аксаковъ. Дѣтскіе годы Б:
гров:.-анука,

537. Воейковъ. Домъ сумасшедшихъ

53& Фонвизинъ, Бригадиръ. Нвдѵ
росль.

539.	Гоголь, Миргородъ. Ч 1. Тарас
Бульба, Старосвѣтскіе, помѣщихіі

540.	Гоголь. Миргородъ. Ч. И. Віі|
Повѣсть о томъ, никъ пассор»' с|
Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Н«|
нифоровнчамъ.

541-543. Іквитка-Оснойъгійіеяко. Паг
Халявсній.

544-545 Аксаковъ. Воспоминанія.

545. Толстой. Для дѣтей. Кн, I, Кай;

ИЗЪ ОДНОГО РУСЛА
г.

СБОРНИКЪ СЪ ПРЕДИСЛОВІЕМЪ



Томъ 1

?

I

казскій плѣнникъ и др.

547,	Толстой. Для дѣтей, Кн. И.
ни, былины и др.



Бас>

54В,	Сологубъ. Отрокъ Линъ и др.

549,	Толстой. Живой трупъ и др.

550,	Сологубъ. Маленькій человѣкъ

551.	Никитинъ,Дневникъ семинариста

552.	Никитинъ. Кулакъ.

553.	Никитинъ. Избранныя стихотво-

Ожешко. Дай цвѣтокъ.

Свѣнтоховскій. Хава Рубинъ.

Бродовскій. Дитя Симхи.

Здѣховсній. Перла.

Г. Даниловскій. Надъ обрывомъ.

Ц. Юноша. Бродячій, портной, іѵіо
Далецкая. Новый Авраамъ.

3.

А.

Ф.

К.

на

кладбищѣ.

ренія.

554.	Гоголь, Портретъ. Носъ» Шинель.
Коляска.

555.	Гоголь. Невскій проспектъ. За-
писки сумасшедшаго. Римъ. Жизнь,
Отрывки.

556-557. Добролюбовъ. Темное царі
ство.	|

553. Добролюбовъ. Что такое Обломов-»
щина? Когда жа придетъ настоящі г
день?

559. „Думы и пѣсняЩ Сборникъ сти-
хотв. новыхъ поэтовъ. Составила
Аыс. Чеботаревская.

560-561. Никитинъ. Стихотворенія.

в.

Переводъ съ польскаго
и И. ЛЕОНТЬЕВЫХЪ.

466-468. Твэнъ. Приключенія Тож
Сойера,

469-470. Хернъ. Японскія сказки.

471.	Жоржъ Саадъ, Замокъ Пинтордю.

472.	Жоржъ Саидъ. Крылья муже-
ства.

473.	Додэ. Прекрасная Нввѳриеза.

’Д

Москва.

К н Т1 г О И 3 Д А т т: Л ь с т в о і
В. Антикъ и К°.
2014243702

Тиио.лпіогілфія Т-ва Влздніірь Чачер.иъ ,ъ
Марьинскій уч., со», д.

Москвѣ,
ПРЕДИСЛОВІЕ.

Изъ одною русла. Это одно изъ тѣхъ руслъ, ко-
торыми течетъ жизнь человѣческая. Весьма раз-
личны эти русла и различны потоки, наполняющіе
ихъ. Особыя элементы, вносимые въ потоки чело-
вѣческой жизни душою и судьбами народными,
климатомъ и почвою, такъ же многообразны, какъ
и самыя явленія природы.

Я слышу возгласы: „потокъ этотъ мутенъ".

Не спорю. Опъ мутенъ потому, что онъ потокъ
человѣческій. Ничто человѣческое не бываетъ бе-
зусловно чистымъ. Всѣ мы явились на свѣтъ съ
этимъ проклятіемъ: и народы, и отдѣльныя лично-
сти—всѣ безъ исключенія. Если бы мы стали отво-
рачиваться отъ всего мутнаго, то каждому изъ
насъ, и отдѣльной личности, и народу, пришлось
і бы прежде всего отвернуться оіъ самихъ себя. Всѣ
потоки человѣческой жизни, и большіе, и малые,
и шумные, и тихіе, и горные, и протекающіе въ
долинахъ,—-всѣ несутъ съ собою муть.

Быть-можетъ,это единственная истина,могущая
служить ключомъ къ неразгаданной загадкѣ
человѣческаго несчастья. Но наряду съ нею
существуетъ другая истина, вносящая свѣтъ въ
темноту, несущая въ несчастій надежду.

Если ни одинъ изъ потоковъ человѣческой жиз-
ни не отличается кристальной чистотою, то ни
одинъ также не несетъ въ своихъ волнахъ одну
только муть. Въ каждомъ есть кристальныя вол-
ны, сверкающія крупинками золота, отражающія
лазурь небесъ, несущія жемчугъ и болѣе драго-
цѣнныя, чѣмъ жемчугъ, слезы.

Не замѣчать золота, лазури небесъ, слезъ и
жемчуга потому, что они выплываютъ на тѣхъ же
1*
волнахъ,.которыя несутъ съ собою и муть—безраз-
судство, 'влекущее за собою тяжелыя утраты, но»
тоже вполнѣ человѣческое.

Толпа, вообще, часто бываетъ близорукой, осо-
бенно когда дѣло касается прекраснаго. Причиною
этого является мало замѣчаемая, скрытая въ
самыхъ глубокихъ тайникахъ человѣческой души,
замаскированная всевозможными условностями,
глухая и часто безсознательная злоба, которая съ
жадностью подхватываетъ и указываетъ пальцами
на все то, что обезображиваетъ окружающія ее
лица, и лѣниво замѣчаетъ все, что ихъ укра-
шаетъ, а замѣтивъ, старается скрыть, умалить.

Вѣчно истинной является въ своемъ лаконизмѣ
пословица древнихъ римлянъ: „Благо Помпонію,
что у Панія темное лицо, ибо рядомъ съ Паніемъ
самъ онъ кажется бѣлѣе*.

А что, если Паній какимъ-нибудь образомъ ста-
нетъ на пути Помпонія? Что если въ жилахъ Па-
нія течетъ не такая же чистая латинская кровь,
какъ въ жилахъ Помпонія? Что, если врожденная
Помпонію злая склонность встрѣтится на волнахъ
жизни съ соперничествомъ, корыстолюбіемъ,пред-
разсудкомъ, которые усилятъ, разовьютъ, раз-
дуютъ ее въ огонь страсти?

Тогда, естественно, толпа, обыкновенно близо-
рукая, становится совершенно слѣпой. Ибо что
такое страсть?

Страсть бываетъ подчасъ крыломъ, уносящимъ
человѣка на ту высоту, съ которой все видно;
однако часто она является также скорлупой, такъ
основательно закрывающей глаза людей, что они
перестаютъ видѣть что-либо, кромѣ образовъ, на-
рисованныхъ на самой скорлупѣ.

Въ пламени злобы, которая съ ядовитымъ смѣ-
хомъ ползаетъ на днѣ человѣческаго сердца и,
закрывая одною рукою прекрасное, другой указы-
ваетъ на пятна, обезображивающія міръ, — въ
пламени этой злобы закаляется скорлупа, черезъ
которую разные Помпоніп впдятъ различныхъ
Паніѳвъ въ однѣхъ только отвратительныхъ крас-
кахъ, покрытыхъ осклизлою мутью.

Но и здѣсь, наряду съ этою злою истиною,
существуетъ другая, благая.

Ибо что такое понятія, чувства, стремленія,
мечты и судьбы человѣка, если не арена, на.
которой встрѣчаются и борются всевозможные
контрасты, противорѣчія, расходящіяся линіи,
противоположные цвѣта, враждующія силы?

Свѣтъ и тьма, мечты о раѣ и боязнь передъ
адомъ, рука друга и мечъ врага, свѣжесть широ-
кихъ полей и духота тюремной кельи, вершины
горъ и пропасти, розы и раны, океаны и лужи.,
солнце и сальныя свѣчи—все это существуетъ
въ сознаніи человѣка и для человѣка одно ря-
домъ съ другимъ.

И вотъ вторая, благая истина заключается въ
томъ, что изъ близорукой или слѣпой толпы вы-
ходитъ горсточка людей, которые склоняются надъ
потоками человѣческой жизни и устремляютъ въ
нихъ взоры проницательные, просвѣтленные внут-
реннимъ свѣтомъ, стремящіеся и способные ви-
дѣть все.

Эгими людьми двигаютъ двѣ силы: разумная
любознательность, разбивающая всякую скорлупу,,
могущую затемнять взоръ, и благожелательное
отношеніе къ людямъ, къ жизни, ко всему міру,
благожелательное отношеніе, которое, благодаря
сочувствію къ горестямъ и радостямъ, къ убоже-
ству и величію, къ безконечнымъ мукамъ и му-
чительной конечности людей, жизни и свѣта,
возвышается до чувства любви.

Наряду съ двумя этими силами, изъ которыхъ
одна зарождается въ головѣ, другая въ сердцѣ,—
въ головахъ и сердцахъ, а быть-можетъ и въ
чуткой недремлющей совѣсти такихъ людей жи-
ветъ жажда великаго подвига, служенія.

Люди эти: изслѣдователи или поэты, точнѣе —
л’О и другое вмѣстѣ, потому что это одно п то же,
потому что любознательность, влекущая къ изу-
ченію потоковъ жизни, дѣлаетъ поэта изслѣдо-
вателемъ, а полетъ мысли, переходящей отъ ве-
щей извѣстныхъ къ неизвѣстнымъ, превращаетъ
изслѣдователя въ поэта.

Изслѣдователи и поэты открываютъ въ пото-
кахъ жизни муть, но также и кристаллы, лазурь,
жемчугъ, капли красной крови, капли тяжкихъ
слезъ. Они добываютъ ихъ изъ мутной глубины
и, свершая свое служеніе, несутъ къ стопамъ
добра, истины, искусства, къ стопамъ идеи и
идеала.

Вотъ силы, которымъ служатъ изслѣдователи и
поэты, и которыя они защищаютъ отъ нападеній
безчисленныхъ враговъ оружіемъ проницательной
мысли и художественной красоты.

} Собранныя въ этой книгѣ картины изъ жизни
еврейскаго народа, образы характеровъ, душъ,
судебъ, открытыхъ въ потокѣ жизни его—тоже
плоды такого служенія;

Онѣ не являются новостью въ польской лите-
ратурѣ, не открываютъ никакихъ новыхъ гори-
зонтовъ .

Шествуя по своему историческому пути, поль-
ское общество вобрало въ себя такую большую
въ количественномъ отношеніи примѣсь еврейской
національности, что іюльскихъ изслѣдователей и
поэтовъ больше, чѣмъ кого бы то ни было дру-
гого, должна была привлекать жизнь еврейскаго
народа, какъ матеріалъ для познанія и для ху-
дожественнаго творчества и въ то же время, какъ
объектъ служенія, подвига.

Къ этимъ двумъ благороднымъ побужденіямъ съ
теченіемъ времени присоединилось еще и третье.

Наступило время, создавшее и вдохнувшее въ
грудь человѣческую сочувствіе къ людямъ, зани-
мающимъ низшія ступени общественной жизни.
А такѣ какъ еврейскій народъ, за немногими
исключеніями, живетъ именно на низшихъ сту-
пеняхъ, въ долинѣ жизни, густо заросшей тернія-
ми обездоленности и нужды, то и на него упалъ
взоръ тѣхъ, кто является окомъ, сердцемъ, вдох-
новеніемъ своего народа, и онъ возбудилъ въ
нихъ сердечное сочувствіе, и онъ вдохновилъ
ихъ художественное творчество.

Началось это давно, такъ давно, что вошло,,
пожалуй, уже въ традицію.

Польская литература по справедливости можетъ
гордиться древностью и богатствомъ той своей
традиціи, которая заставляла ее преклоняться
передъ справедливостью и сочувствовать страда-
ніямъ.

Возникновеніе ея,—у насъ оно, пожалуй, прои-
зошло раньше, чЬмъ въ литературѣ другихъ на-
родовъ,—относится къ печальнымъ „Жнецамъ^
ПІлмоновича, къ глубокомысленной „Роргахѵа*
Моджевскаго, къ проповѣдническимъ громамъ,,
которыми пламенная душа Скарги обрушивалась,
на гордыню богатыхъ и на несправедливости,,
оказываемыя малымъ. На страницахъ ихъ про-
изведеній традиція эта блещетъ, какъ бы вырѣ-
занная на алмазныхъ скрижаляхъ.

Неважно, что печальныя пѣсни и ораторскіе
громы не приводили пи къ какимъ непосредствен-
нымъ результатамл> и не вносили тотчасъ же
измѣненій въ правовыя учрежденія. Это—обычное
явленіе. 'Гакова вообще природа человѣческая.
Матеріальная сторона ея съ трудомъ и очень мед-
ленно раскрываетъ желѣзныя объятія-тиски, въ
которыхъ она держитъ матеріальныя свои завое-
ванія и пріобрѣтенія. Но не было такого момента
въ исторіи, когда бы руки и голоса тѣхъ, чьими
устами народъ высказываетъ свои требованія^
просьбы и угрозы, не усиливались ослабить или
взве.е разрушить эти объятія-тиски.

Двѣсти лѣтъ спустя послѣ Шимоновича, Мод-
жевскаго и Скарги, чрезъ сто лѣтъ послѣ поя-
влекія сатиръ Опалинскаго и глубокомысленныхъ
изреченій Андрея Максимиліана Фредры, гори-
зонтъ польскаго гуманитарнаго образа мышленія
окончательно проясняется и на немъ въ ясныхъ,
значительныхъ, привлекающихъ къ себѣ острое
вниманіе чертахъ .начинаютъ вырисовываться тѣ
его пункты, съ которыхъ прежнее время не въ
силахъ было снять завѣсы забвенія, невѣжества
и предразсудковъ, а также возникшихъ благодаря
предразсудкамъ ложныхъ представленій. Происхо-
дитъ это отчасти, благодаря вліяніямъ далекаго
Запада, отчасти въ силу опасностей, угрожаю-
щихъ общественному благу, и благодаря спѣша-
щимъ на помощь ему общественнымъ мысли и
чувствамъ, отчасти благодаря раздававшимся въ
прошломъ угрозъ и обѣтовъ, которые, правда, не
смогли освѣтить все небо, но зажгли на немъ его
первую прекрасную зарю. Къ тому, чего не замѣ-
тили и не выяснили предшественники, подняли
свои взоры и свои свѣтильники послѣдующія
поколѣнія.

Тотъ пунктъ горизонта, на которомъ находи-
лись оставшіяся долго въ пренебреженіи нужды
и права еврейскаго народа въ ясныхъ, значитель-
ныхъ, привлекающихъ къ себѣ острое вниманіе
чертахъ представился коллективному взору Чѳ-
*• тырѳхлѣтняго сейма. Предпринятыя на этомъ
сеймѣ юридическія реформы охватывали еврейскій
вопросъ наравнѣ съ вопросами о другихъ народ-
ностяхъ, паселящихъ Польшу, слѣды и доказа-
тельства этого имѣются въ современной польской
политической литературѣ, между прочимъ въ
объемистомъ и содержательномъ трудѣ Тадеуша
\ Чацкаго „О Евреяхъ и Караимахъ".

Уже въ цервой четверти минувшаго столѣтія
образы и картины еврейской жизни, самая эта
жизнь, присущая ей понятія, стремленія, борьба
вошли въ литературу, въ область поэзіи подъ ви-
домъ повѣсти Юліана Нѣмцевича, носившей за-
главіе: „Лейба и Сура".

Неудивительно, что евреи вошли въ польскую
литературу только въ этотъ моментъ, ибо это былъ
моментъ возникновенія той формы повѣствова-
тельной литературы, которую выработало XIX сто-
лѣтіе. Они вошли въ польскую повѣсть при са-
момъ ея зарожденіи и по почину одного изъ
наиболѣе извѣстныхъ и наиболѣе чистыхъ писа-
телей и людей того времени.

Произошло это очень замѣтно. Правда, повѣсть
„Лейба и Сура" по формѣ очень далека отъ того
изящества и совершенства, какія съ теченіемъ
времени сумѣли придать этой отрасли творчества
многочисленные литературные таланты и геніи.
Правда, чтеніе этой повѣсти не вызываетъ тѣхъ
чувствъ и ощущеній, которыя мы теперь требуемъ
огъ произведенія литературы. Но все же для из-
слѣдователя путей литературнаго генія народа,,
для изслѣдователя развитія общественныхъ отно-
шеній это сочиненіе автора „Историческихъ пѣ-
сенъ“ — представляетъ важное знаменательное
явленіе; авторъ этого сочиненія отнесся къ своей
темѣ очень серьезно, добросовѣстно и любовно,
съ полнымъ знаніемъ дѣла.

Если надо привести выраженіе высшаго изяще-
ства, самый могучій художественный аккордъ,
равную гомеровской пластичность, силу чувства.,
съ которой быть-можетъ кто-нибудь во всемірной
литературѣ и могъ бы равняться, но которую
никто не прѳвзошолъ, то мы напомнимъ только-
какъ

........ одной рукой
Подноситъ Зося молоточки
Такъ граціозно,—а другой
Жида по бородѣ сѣдой
Ласкаетъ и умильно проситъ....
Затѣмъ многочисленные и чрезвычайно разно-
образные плоды поэтическаго п беллетристи-
ческаго творчества:

гЕврѳи“ Корженевскаго, долго служившіе пред-
метомъ увлеченія для посѣтителей польскаго теа-
тра: „Еврей44 Крашевскаго, „Еврейка41 Балуцкаго,
„Старый книготорговецъ44 Сырокомли; небольшое
размѣрами, не великое по мысли и формѣ, по
ритму и риѳмамъ, „Е1-Мо]е-Кас1ітііп“ Гомулиц-
каго,

Наконецъ, множество эпизодическихъ лично-
стей, второстепенныхъ и главныхъ героевъ, вгь
.различныхъ произведеніяхъ, у различныхъ, болѣе
или менѣе извѣстныхъ авторовъ.

Это не спорадическое явленіе, а постоянное,
массовое; явленіе, вытекающее изъ постоянной п
жгучей психической и соціальной потребности,
г Итакъ, авторы этой книги вовсе не новаторы
и не фениксы въ своей родной литературѣ. У
нихъ только одна заслуга—та, что они поддер-
живаютъ традицію, повелѣвающую чтить спра-
ведливость и сочувствіе страданіямъ, и еще та,
что на глазахъ ихъ нѣтъ скорлупы, закаленной
въ пламени какой бы то ни было злобы, что они
склоняются надъ всѣми потоками жизни своей
родной страны съ горячимъ стремленіемъ увидѣть
все, что въ этихъ потокахъ кроется.

Въ каждомъ изъ нихъ они замѣчаютъ муть, ибо
муть есть во всѣхъ, но они ье пренебрегаютъ изъ-
за этого лазурью и жемчугомъ, встрѣчающимися,,
вмѣстѣ съ мутью, потому что ни лазурь, ни жем-
чугъ отъ этого не измѣняются, потому что лазурь
и жемчугъ—цвѣтъ красоты и радость міра, пото-
му, наконецъ, что лазурь и жемчугъ даютъ ра-
дость, надежду, успокоеніе и утѣшеніе ихъ соб-
ственнымъ душамъ, до сокровеннѣйшихъ глубинъ
своихъ опечаленнымъ сочувствованіѳмъ мути,
разлитой по всему океану человѣчества.

Если бы мы захотѣли снабдить эту книгу эпи-
графомъ, характеризующимъ художественные мо-
тивы, которые заставили всматриваться именно
въ этотъ потокъ, то мы помѣстили бы на ея об-
ложкѣ слова Клеменса Юноши изъ „Чуда на
кладбищѣ®.

Та часть человѣчества, къ которой принадле-
житъ Берка, тоже имѣетъ свои преданія и леген-
ды—имѣетъ ихъ безчисленное количество... Задача
собирателя этихъ легендъ чрезвычайно трудна...
Духовная отчизна такихъ именно Берокъ, въ
высшей степени интересная и любопытная, тща-
тельно укрывается отъ посторонняго наблюда-
теля... А міръ—это, дѣйствительно, интересный,
полный совершенно невѣдомой намъ оригиналь-
ности. Въ этотъ тѣсный міръ слетаются на крыль-
яхъ фантазіи разные духи, тысячи ангеловъ и
тысячи демоновъ...

Вступить въ „духовную отчизну® множества,
людей, открывать въ этомъ „тщательно укрытомъ
мірѣ® „совершенно невѣдомую намъ оригиналь-
ность, тысячи ангеловъ и тысячи демоновъ®,—
развѣ это не есть задача, цѣль, дѣло, соотвѣт-
ствующее натурѣ, стремленіямъ и цѣлямъ худож-
ника?

Если бы мы захотѣли дать этой книгѣ эпиграфъ
глубокій, какъ дума мыслителя, сладкій какт. не-
сбыточныя мечты, заправленный ироніей сердца,
печальнымъ сознаніемъ неосуществимости мечта-
ній, то мы написали бы въ началѣ ея перомъ-
Свѣнтоховскаго:

„Бѣдная Хава, я прощаю тебѣ то, что ты хо-
тѣла трудиться въ моей отчизнѣ и хлѣбомъ ея
выкормить своихъ дѣтей".

Если бы эпиграфъ нашъ долженъ былъ заклю-
чать въ себѣ очень важное предостереженіе, то
мы пошли бы вмѣстѣ съ Конопницкой въ альковъ,
гдѣ лежитъ съ окровавленнымъ лбомъ внукъ
Менделя Гданскаго, раненый камнемъ, который
брошенъ рукой обезумѣвшей толпы, и взяли бы
--ЪЗ “

эпиграфъ изъ устъ старика, жалующагося ни на
рану внука, ибо она не смертельна, а на рану,
нанесенную его собственной дупіЬ.

„Вы говорите, что у меня ничего не умерло.
Ну, у меня умерло то, съ чѣмъ я жилъ и съ чѣмъ
думалъ умереть. У меня умерла любовь къ этому
городу*.

Правда, удивительно часто случается и удиви-
тельно печаленъ тотъ фактъ, что человѣческія '
сердца умираютъ отъ ударовъ камнемъ, нанесен-
ныхъ человѣческими же руками.

II еще съ волненіемъ, какое можетъ возбудить
только глубокая истина, облеченная въ художе-
ственную форму, мы позаимствовали бы эпиграфъ
изъ „Надъ обрывомъ", гдѣ Помпоній и Паній,
оба тяжело страдающіе, оба жестоко обиженные
судьбою, въ безразсудной борьбѣ низвергаютъ въ
пропасть то, что могло бы сдѣлаться единствен-
ной, послѣдней ихъ надеждой и опорой, символъ
любви, крестъ.

Разсказы, собранные въ этой книгѣ, самп со-
бою распались на три, довольно рѣзко отличаю-
щихся другъ отъ друга отдѣла.

Въ первомъ встали рядомъ три типа, еврейскихъ
женщинъ, не схожіе между собою, но такіе вѣр-
ные, что на каждой улицѣ, въ'каждомъ домѣ на-
шихъ городовъ ихъ можетъ увидѣть всякій, спо-
собный вообще что-либо видѣть.	'

Хава Рубинъ и прекрасная дочь Симхи, моло-
дость которой, словно цвѣтокъ въ тѣни, увядаетъ
подъ тяжелыми нищенскими лохмотьями, живутъ
і среди насъ давно.

„Перла*—созданіе новѣйшаго времени, но кто
। ся не знаетъ? Кто не вздыхаетъ сучувственно,
слыша подобный завыванію крикъ боли, вырвав-
шійся изъ груди дѣда ея, Абрама? Перла—это
душа, упоенная мечтою о раѣ, засмотрѣвшаяся
на звѣзды и падающая въ пропасть.

Во второй части — измученные духовнымъ и
’іѣлѳснымъ голодомъ несчастные, падающіе на
дао обрывовъ, сваливающіеся отъ смертельной
усталости на краю проѣзжихъ дорогъ, несчаст-
ные, утоляющіе голодъ души, которая въ гряз-
номъ увядшемъ тѣлѣ, подъ тяжелыми отрепьями
тоскуетъ обо всемъ, что сильно, свѣжо, чисто и
красиво, сказкою, блуждающею на страдальче-
скихъ устахъ, цвѣткомъ, брошеннымъ сострада-
тельною рукою.

Третью часть начинаетъ и кончаетъ Марія Ко-
нопницкая.

Надо очень внимательно присмотрѣться, чтобы
открыть близкое родство между „Менделемъ Гдан-
скимъ “ и „Срулемъ изъ Любартова44. Мы охотно
помѣстили бы въ началѣ этой части рисунокъ,
изображающій „столицу морозовъ44 Якутскъ, а въ
ней комнатку, наполненную тоскливыми, похо-
жими на вой звуками, и въ этой комнатѣ двухъ
людей, которые вмѣстѣ тоскуютъ, вспоминаютъ
и плачутъ.

Мы охотно украсили бы эту часть книги изо-
браженіемъ того ямщика Іоськи, который зябну-
щаго на его возу ребенка укрываетъ своимъ соб-
ственнымъ „халатомъ*, а самъ для того, чтобы
не замерзнуть, изо всѣхъ силъ бѣжитъ за катя-
щимся возомъ.

Съ художественнымъ наслажденіемъ мы нари-
совали бы въ качествѣ вступленія къ этой части
„оторванный листъ44 стараго Не геля, когда онъ
въ лунную ночь вмѣстѣ съ внукомъ стоитъ на
мостикѣ и, опираясь объ его утлыя перила, сме-
тритъ на сверкающій алмазами ледъ рѣки, на се-
ребристое отъ луннаго свѣта небо, землю и воз-
духъ, „ибо такъ ему повелѣваетъ какое-то безко-
нечно доброе и прекрасное, хотя и невидимое
существо44...

О, вы оторванные листья! которыхъ одно дуно-
веніе вѣтра постоянно поднимаетъ съ грязной
земли къ серебристому небу, а другое непрестан-
но бросаетъ на грязную землю,—сколько васъ въ
каждомъ уголкѣ нашего міра, въ каждомъ потокѣ
жизни, какъ жадно всматривается въ васъ глязъ
художника, съ какимъ состраданіемъ обнимаетъ
васъ сердце человѣка!

Въ этой третьей части заключаются крупинки
золота и полосы лазури, открытыя въ волнахъ
потока и въ актѣ служенія, положенныя къ сто-
памъ правды, братства людей и искусства.

Но почему книга кончается и заключается
I „Звеньями"?

Ибо въ этомъ очеркѣ скрыта мысль, опредѣ-
ляющая всѣ человѣческія отношенія, являющаяся
камертономъ всѣхъ звуковъ, связывающихъ чело-
вѣчество.

Какими бы ни были наши имена, одежды, об-
лики, черты лицъ, судьбы — для всѣхъ насъ
часы идутъ одинаково, одинаково отбиваютъ
минуты и передвигаютъ стрѣлки на циферблатѣ
времени...

Кто бы мы ни были, для всѣхъ насъ насту-
паютъ часы, когда мы прощаемся съ молодостью,
радостью, восторгами, мечтами, когда мы съ блѣд-
нымъ лицомъ встрѣчаемъ хмурый обликъ единаго,
непреходящаго владыки этого міра—печали.

Кто бы мы ни были, для каждаго изъ насъ билъ
также часъ заблужденія, а затѣмъ неутолимые
часы выбивали годины стыда, раскаянія, стра-
данья.. .

Для всѣхъ насъ наступитъ часъ встрѣчи съ
слѣпымъ лицомъ смерти. Кто бы мы ни были, всѣ
мы неизбѣжно сдѣлаемся листьями, оторванными
отъ дерева жизни, и тогда единое, общее небо, не
знающее различій между нами, скуетъ однимъ
звеномъ всѣ кладбища земли.

Всѣ мы стоимъ на краю обрыва, всѣ мы въ
одномъ смыслѣ уже есьмы, а въ другомъ — бу-
демъ оторванными листьями.

Всѣмъ намъ суждено тоскливо поднимать взоры
къ золотымъ звѣздамъ въ то время, какъ ноги
наши стоятъ надъ пропастью.

Всѣмъ намъ суждено стремиться къ осуще-
ствленію идеала, который, быть-можетъ, никогда
осуществленъ не будетъ, и въ этомъ стремленіи—
общая наша честь и достоинство.

Въ томъ, что стремленіе это безконечно, въ
томъ, что оно терзаетъ наши души и разрываетъ
сердца, въ томъ, что стремленіе это, быть-можетъ,
никогда не достигнетъ цѣли,—трагизмъ нашей
судьбы.

Вотъ звенья, соединяющія пѣнью ненаруши-
мыхъ обѣтовъ всѣхъ людей на землѣ.

Казалось бы, ясно, что они утратятъ свой тра-
гизмъ лишь тогда, когда явятся новыя звенья
совмѣстнаго труда, взаимнаго сочувствія и вза-
имной помощи.

Казалось бы, это простая и очевидная истина.
Но люди менѣе всего способны понимать именно
такія простыя и ясныя истины. Люди мало спо-
собны усваивать истины, противорѣчащія ихъ
матеріальнымъ грубымъ интересамъ, ихъ слѣ-
пымъ предразсудкамъ и безсознательной злобѣ.

Провидѣніе, какъ всемогущій кузнецъ, неуто-
мимо куетъ свои страшныя, неразрывныя звенья.

Лѣниво, медленно выходятъ изъ рукъ человѣ-
ческихъ, неловкихъ и въ то же время безумныхъ,
единственныя спасительныя звенья.

Что же дѣлать? Сложить руки сь презрѣніемъ
или съ отчаяніемъ? Нѣтъ! Пусть зерно наше па-
даетъ на твердую землю! Пусть въ отравленномъ
воздухѣ звучитъ спасительный призывъ: вста-
вайте!

.9. Ожеги ко.

Часть первая.

ХАВА РУБИНЪ.

Считаю нужнымъ обратить вниманіе почтен-
ныхъ читателей на то, что люди и событія, опи-
саніемъ которыхъ я намѣренъ здѣсь заняться,
относятся кь общественнымъ слоямъ, не обѣщаю-
щимъ никакой награды пѣвцамъ своимъ, и потому
я дѣлаю это совершенно безкорыстно. Считаю не-
обходимымъ сдѣлать эту оговорку для того, чтобы
судъ общественнаго мнѣнія, разбираясь въ моихъ
побужденіяхъ, не заподозрилъ въ числѣ ихъ же-
ланія выслужиться передъ собратіямп моихъ ге-
роевъ. Я долженъ, потому заявить прежде всего,
что прозвище Рубинъ могло означать лишь то,
чѣмъ желали бы быть Хава и мужъ ея Симха, но
никакъ не то, чѣмъ они были въ дѣйствительно-
сти. Ибо они были такъ бѣдны, что безъ всякаго
для себя убытка могли бы называться простѣй-
шими Песчаниками. Рубиномъ назвался еще пра-
дѣдъ Симхи, желая обладать хоть именемъ драго-
цѣннаго камня и передать это чудодѣйственное
имя потомству. Однако, это ничуть не помогло ни
ему, ни его потомкамъ. Симха являлся рубиномъ
въ оправѣ изъ самой безысходной нужды. Дѣй-
ствительно, у него не было, кажется, недостатка
ни въ чемъ, что способно давить бѣдняка. Будучи
„хасидомъ" онъ вѣчно торчалъ въ синагогѣ;счи-

Изъ одного русла.
тая, что происходитъ „изъ хорошей семьи", онъ
мнилъ себя знаменитостью, ко гору ю долженъ охра-
нять цѣлый міръ, ве давая ей погибнуть. Ни къ
какому физическому труду онъ не былъ способенъ,
такъ какъ уже ньсколько лѣтъ у него болѣла
грудь. Смерть отца окончательно погубила его,
ибо онъ получилъ послѣ него въ наслѣдство чет-
верть дома въ Казимѣржѣ надъ Вислой, четверть
полуразвалившейся лачуги, нижній край оконъ
которой осѣлъ уже ниже уровня грязной улички,
и которую даже городской кассиръ освободилъ
отъ уплаты налога, какъ предназначенную къ
сносу. Тѣмъ не менѣе Симха гордился своею соб-
ственностью, которая доставляла ему титулъ „хо-
зяина“. Принявъ въ свою единственную комнату,
составлявшую все его владѣніе, двухъ жильцовъ,
онъ съ тѣхъ поръ либо ссорился съ ними, либо
обѣщалъ имъ ремонтъ „весною", либо, наконецъ,
сидѣлъ передъ домомъ на скамеечкѣ и, грЬясь
на солнцѣ, бросалъ своимъ тремъ курамъ шелуху
отъ варенаго картофеля. Онъ даже синагогу за-
бросилъ. Болѣзнь, голодъ, фамильная гордость,
•наконецъ, чувство собственнаго достоинства—
все это лишало бѣднаго еврея всякаго разсудка.
Когда праздность, наконецъ, ему надоѣдала, онъ
выходилъ на рынокъ и бесѣдовалъ съ прохожими
о многочисленныхъ покупателяхъ на его имуще-
ство, которое въ дѣйствительности рѣшительно
никого не интересовало. Такъ какъ квартиранты
никогда ему не платили, то читатель можетъ
спросить, чѣмъ же существовалъ Симха съ че-
тырьмя дѣтьми?

Для рѣшенія этой загадки намъ и необходимо
теперь обратиться къ Хавѣ Рубинъ.

Умѣю шій реставрировать испорченныя картины
художникъ, пожалуй, сказалъ бы, что тридцати-
лѣтняя Хава была красива когда-то. Дѣйствитель-
но, каждый ешѳ и теперь могъ видѣть правильное
очертаніе лица, красивый носъ, черные огненные


глава, маленькое изящное ухо, привлекательную»
улыбку, но на всемъ этомъ лежало столько обезо-
браживающихъ знаковъ нужды и горя, что я пред-
почитаю говорить здѣсь о трудолюбіи Хавы, а не
о ея красотѣ. А была она трудолюбива такъ, какъ-
только можетъ быть еврейка, содержащая мужав
четверыхъ дѣтей торговлей, весь оборотный ка-
питалъ которой равенъ тремъ рублямъ. Родись.
Хава христіанкой, она зарабатывала бы въ день
нѣсколько злотыхъ*) и жила бы себѣ припѣваючи»
но, т акъ еврейка, она очень многія занятія счи-
тала трефными и потому должна была доволь-
ствоваться преимущественно ролью посредницы
въ удовлетвореніи всякихъ необходимыхъ житей-
скихъ потребностей, что давало ей, въ обычное
время, 10—15 копѣекъ чистаго заработка въ день»
И то при условіи напряженія всѣхъ силъ! Утромъ
надо было сбѣгать въ колонію, въ трехъ верстахъ
отъ города, собрать заарендованное молоко и раз-
нести по заказчикамъ; потомъ приходилось обѣ-
жать нѣсколько окрестныхъ деревень и купить
два-три горшечка масла и творога для супругъ
мѣстныхъ чиновниковъ; потомъ надо было снести
керосинъ на расположенный вблизи городка фоль-
варкъ и т. д. Въ маленькомъ городишкѣ, гдѣ каж-
дый имѣетъ все у себя дома или можетъ пріобрѣ-
сти безъ труда, торговое посредничество имѣетъ
весьма ограниченное примѣненіе и можетъ суще-
ствовать лишь при условіи самаго скромнаго за-
работка. И Хавѣ изъ за 15 коп. приходилось бѣ-
гать съ утра до ночи. Роковыми для нея явля-
лись ничтожные размѣры основного капитала,
непозволявшіѳ сколько-нибудь расширить торго-
влю. Если бы въ ея распоряженіи было рублей 50,.
то нѣтъ никакого сомнѣнія, что черезъ какихъ-
нибудь три года она въ шабесъ наряжалась бьь

*) Злотый—15 коп.	 2*1"
въ атласныя платья и казимѣржская аристократія
привѣтствовала бы ее вѣжливыми поклонами. Но
у ней для оборота было всего три рубля. Рас-
ширить денежную основу своей торговли она мо-
гла лишь однимъ путемъ — путемъ смѣлыхъ и
удачныхъ операцій. У ней не было недостатка въ
двухъ необходимыхъ для этого качествахъ: често-
любія и смѣлости. Она вѣчно мечтала о рискѣ и
богатствѣ. Однажды въ какой-то деревушкѣ она
чуть было не закупила цѣлыхъ десять гарнцевъ
меда и удержалась только изъ страха потерять
весь свой капиталъ. Узнавши, однако, что зна-
комый ея, купившій этотъ медъ, заработалъ на
немъ цѣлыхъ четыре рубля, она расплакалась и
рѣшила при первомъ же случаѣ отважиться на
рискованный шагъ.

Однажды она побѣжала къ Вислѣ купить нѣ-
сколько угрей. Приблизившись къ рыбакамъ, она
замѣтила среди нихъ необычайное оживленіе.
Виновниками его оказались три толысо-что пой-
манные осетра. Въ головѣ Хавы блеснула сума-
сшедшая мысль: а что, если бы купить? Съ дро-
жью въ голосѣ она спросила о цѣнѣ.

— На кругъ по пять грошей за фунтъ,—отвѣ-
чалъ одинъ изъ рыбаковъ.—Всего будетъ фунтовъ
полтораста.

Хава принялась горячо торговаться.

— Что тутъ много разговаривать,—замѣтилъ
рыбакъ.—Съ мѣсяцъ уже не случалось намъ пой-
мать осетра. Продадите по пятнадцати копѣекъ.

Хава такъ была ослѣплена надеждой на зара-
ботокъ, что согласилась на ихъ цѣну и дала„пока“
три рубля. Остальное она надѣялась уплатить
изъ первой же продажи. Направляясь съ рыба-
ками въ городъ, вся охваченная волненіемъ, отъ
котораго лицо ея зарумянилось, Хава мысленно
перебирала всѣ дома, гдѣ могла найти сбытъ
для своего товара. Подсудокъ, писарь, помощникъ
писаря, нотаріусъ, бурмистръ, казначей, кожев-
нпкъ... пятнадцать грошей за фунтъ, двадцать,
злотый, а быть можетъ даже.. При этой мысли
глаза Хавы сверкнули давно угасшимъ блескомъ,
и по губамъ ея скользнула радостная улыбка.
Она поправила чепецъ и побѣжала такъ быстро,
что несущіе осетровъ рыбаки едва поспѣвали за
нею. А вдругъ никто не купитъ?

Сто пятьдесятъ фунтовъ рыбы на одинъ Кази-
мѣржъ, между тѣмъ какъ въ обычное время здѣсь
найдется не болѣе тридцати человѣкъ, могущихъ
позволить себѣ такой расходъ... Она даже пріоста-
новилась отъ испуга, въ груди замерло ды-
ханіе но вскорѣ прежнее оживленіе вернулось
къ ней и, снявъ съ головы платокъ, она снова
помчалась впередъ.

— Идите къ моему дому,—обратилась она къ
рыбакамъ, забирая у нихъ одного осетра,—и обо-
ждите тамъ немного; я сейчасъ вернусь, только
деньги размѣняю.

И не дожидаясь отвѣта, она понеслась по
узкой уличкѣ на другой конецъ города. Хава
была достаточно опытна въ торговомъ дѣлѣ и
сразу же сообразила, что если хочетъ продать
столько рыбы, то должна обойти всю городскую
знать по очереди, сообразуясь съ рангомъ. По-
этому, хотя по дорогѣ и попадались жилища
другихъ дамъ, она побѣжала на другой конецъ
города къ женѣ подсудка. Расчетъ оказался
правильнымъ. Жена подсудка,послѣ сравнительно
непродолжительнаго торга, купила цѣлаго осетра
за три рубля, т.-е. почти по одиннадцати грошей
за фунтъ.

Все еще опьяненная надеждой на большой за-
работокъ и въ то же время безпокоясь о даль-
нѣйшемъ ходѣ продажи, Хава, по пути домой,
предавалась то горю, то радости.

— Ну, не бѣда,—думала она, охваченная уста-
лостью,—разь дешевле, другой разъ дороже.
Взяла цѣлаго, сразу отдала всѣ деньги,—я могла
бы бросить остальныхъ осетровъ и все-таки
имѣла бы уже обратно свои три рубля.

— Мои три рубля, — громко повторила она,
сжимая бумажку въ карманѣ. Пять злотыхъ еще
имъ причитается: ну, и заплачу,—развѣ два
осетра не стоятъ пяти злотыхъ?

Издали еще она увидѣла передъ домомъ мужа,
разговаривающаго съ рыбаками и тыкающаго
палкой осетровъ, которыхъ дѣти разсматривали
съ боязливымъ любопытствомъ.

— Какія рыбы, что за рыбы,—говорилъ онъ
презрительно. Кто это ѣстъ?—голодный; а кто за-
платитъ?—глупый. Ой, ой, лакомство какое! За-
датка не дала?

. — Дала,—отвѣчалъ одинъ изъ рыбаковъ,—но
вотъ съ остальными не идетъ что-то.

— Скажите, не приходитъ, такъ развѣ у меня
нѣтъ дома, развѣ я не хозяинъ, развѣ мое иму-
щество не стоитъ пяти злотыхъ?

Замѣтивъ приближающуюся Хаву, Симха взялъ
вдругъ еще на нѣсколько тоновъ выше.

— На моемъ имуществѣ нѣть ни копѣйки ипо-
течнаго долга, такъ пару осетровъ оно, можетъ-
быть, выдержитъ. Я и не такими глупостями
торгую, я сказалъ, у меня есть домъ, Симха
хозяинъ.

Сдѣлавъ мужу знакъ успокоится, Хава обра-
тилась къ рыбакамъ:

— Я должна доплатить еще три злотыхъ...

— Пять!—воскликнули рыбаки.

— Какъ? Вѣдь по рублю пятнадцати штука.

Завяиался споръ. Хава, частью по привычкѣ,
частью въ надеждѣ возмѣстить какъ-нибудь де-
шевизну, на ея взглядъ, продажа перваго осетра,
хотѣла что-нибудь выторговать. Однако всѣ уси-
лія ея оказались напрасными.

По уходѣ рыбаковъ она усѣлась на скамейкѣ
передъ домомъ и начала вытирать фартукомъ
потное лицо, ничего не отвѣчая на слезливые
вопли дѣтей, тормошившихъ ее со всѣхъ сторонъ.
Наконецъ, онавыташила изъ кармана двѣ груши
и, раскусивъ каждую зубами пополамъ, заткну-
ла ими четыре разинутыхъ рта.

— Симха!—крикнула она мужу, который, за-
ложивъ руки за спину, внимательно разсматри-
валъ поросшую мхомъ гонтовую крышу своего
дома.—Снеси рыбу въ комнату.

— Имъ и тутъ не холодно,—полежатъ...—отвѣ-
чалъ онъ флегматично, и покашливая, поплелся
къ городу.

Хава затряслась отъ злости, и въ глазахъ ея
сверкнули двѣ крупныя слезы. Она ненавидѣла
мужа за лѣнь и болѣзненность, насколько вообще
въ состояніи ненавидѣть человѣкъ, пригнетенный
непосильнымъ трудомъ. Если бы Симха былъ здо-
ровъ, она чувствовала бы къ нему нѣкоторую
привязанность, если бы онъ бездѣльничалъ только
изъ религіозныхъ побужденій,она терпѣливо несла
бы одна все бремя, налагаемое семьею. Но Симха
уклонялся отъ самой ничтожной работы въ силу
своей хассидской гордости, а также изъ-за есте-
ственнаго при его болѣзни безсилія. Больной,
но способный къ размноженію паразитъ,—что
можетъ быть ужаснѣе для бѣдной жены, кормя-
щей цѣлую семью?

Хава продолжала молчать, занятая осетрами,
которыхъ необходимо было сбыть поскорѣе, пока
опи сшѳ не испортились отъ іюльской жары.
Глухая къ возобновившимся воплямъ дѣтей, она
быстро поднялась и побѣжала къ лежащему не-
подалеку дому одной изъ своихъ кліентокъ,
жены казначея, которую нашла какъ разъ въ
садикѣ.

— Ай, ай, дорогая пани, что у меня для васъ
есть! никому еше и не пикнула даже... Свѣжій,
прекрасный —распрекрасный осетръ.

— Осетръ,—отвѣчала казначейша,—это не рыба,
нѣтъ, это не рыба. Въ прошломъ году.я намари-
новала двадцать фунтовъ и половину выбросила,,
потому что даже дѣти ѣсть не хотѣли.

— Что вы говорите, что вы говорите!... Покой-
никъ нотаріусъ предпочиталъ осетра даже жаре-
нымъ грибамъ--. Пани подсудкова всегда напо-
минаетъ; Симхова, Симхова, а когда будетъ для
меня осетръ?

— Пожалуй, если недорого...

— Ну, ужъ для васъ по золотому фунтъ.

— Можете отправляться; за эту цѣну можно
купить лосося.

— Мпѣ самой онъ двадцать пять грошей обо-
шелся, а надо вѣдь кой-что и заработать.

— Даю по пятнадцати грошей и возьму трид-
цать фунтовъ.

— А что я сдѣлаю съ остаткомъ? Ахъ, дорогая
пани, такая важная рыба, что даже ѣсть жаль.
Сбѣгаю къ бурмистровой, можетъ она согла-
сится взять пополамъ.

Между тѣмъ, пани бурмистрова, узнавши, что
Хава,—которая на минуту забыла все важное
значеніе ступеней общественной лѣстницы,—сна-
чала обратилась къ казначейшѣ, вытолкала ев-
рейку за дверь.

—Шельма,—кричала она, захлопывая двери,—
она будетъ угощать меня тѣмъ, что вывалится
изо рта у какой-то казначейши. Я тѳбѣ это по-
помню!

— У Хавы не было даже времени огорчиться
такимъ пріемомъ, такъ какъ она устремилась
дальше. Однако, богъ торговли, повидимому, рѣ-
шилъ тяжко покарать ее за дерзкую попытку.,
такъ какъ ни цѣлаго, ни половины осетра ей не
удалось продать. Въ одномъ мѣстѣ хозяевъ не
было дома, въ другомъ—не было денегъ, такъ
что Хава обѣгавъ понапрасну весь городокъ, сов-
сѣмъ подавленная, вернулась домой.
— Что дѣлать? Вопросъ этотъ встаетъ одина-
ково страшнымъ призракомъ какъ предъ глазами
купца, нагруженный товарами корабль котораго
получилъ течь, такъ и предъ глазами жалкой
торговки, у которой никто не хочетъ купить двухъ
осетровъ. Въ минуты такой опасности первая
мысль всегда бываетъ о спасеніи своего капи-
тала. Послѣ расчета съ рыбаками у Хавы не
хватало до вложенной въ предпріятіе суммы цѣ-
лыхъ семи десяти пяти копѣекъ. Поэтому она
быстро перерубила топоромъ одного осетра и
снесла половину казначейшѣ. Если она получитъ
все, что ей причиталось, то у ней будетъ чистаго
заработка, два рубля, хотя бы остатокъ рыбы и
сгнилъ. О сладкая надежда, о рѣдкій день счастья!
Два рубля заработку за нѣсколько часовъ бѣ-
готни! Люди п побогаче Хавы, при такой при-
были, стали бы торговать рыбой.

Однако, въ этотъ день земля чуть было не
провалилась подъ ея ногами.

Казначейша заявила, что по пятнадцати гро-
шей за фунтъ не дастъ, а лишь по десять, и за-
платитъ только на другой день. А такъ какъ у
Хавы въ карманѣ не было ея трехъ рублей, то
значитъ наличными она не заработала ни гроша
въ теченіе большей части дня! Подавленная этой
мыслью, съ выраженіемъ какой-то необычайной
рѣшимости на лицѣ, направлялась она, задумав-
шись, къ дому. Былъ уже часъ. Симха щипалъ
листья свеклы и кидалъ курамъ, напрасно ста-
раясь обмануть ихъ. Дѣти, сидя кучкой у стѣны,
жевали стручки недозрѣлаго гороха, горсть ко-
торыхъ отецъ принесъ имъ изъ города. Замѣтивъ
мать, они стали отчаянно вопить. Хава подхва-
тила самаго малѳнькаго,щоцѣловала и вошла въ
комнату.

— Купи имъ фунтъ хлѣба,—обратилась она къ
жилицѣ, вынимая двѣ копѣйки, — а мнѣ надо
бѣжать.
И не обращая вниманія на ревъ ребенка, она
выбѣжала изъ дома, схватила лежащаго подъ
окномъ осетра и, закинувъ его на плечо, поне-
слась но дорогѣ, ведущей за городъ.

— А куда это, Симхова? — спросила какая-то
старушка, сидѣвшая на крылечкѣ съ чулкомъ
въ рукахъ.

— Въ Пулавы, дорогая пани,—отвѣчала Хава7
подойдя къ старушкѣ и поцѣловавъ ей руку.

— Осестра несешь, кому?

— Развѣ я знаю, кому. Не могу продать здѣсь.
Дома лежитъ еще половина.

— Я ее возьму. Ко мнѣ на ваканціи пріѣхалъ
внучекл> съ отличнымъ аппетитомъ. Но развѣ ты
донесешь такую тяжесть до Пулавъ?

— Ахъ, моя пани, я на ногахъ едва стою. Се-
годня я еще ничего не ѣла и не знаю даже
поспѣю ли приготовить что-нибудь дѣтямъ. Но
что жъ дѣлать? Рыбу нельзя долго держать.
Я купила трехъ осетровъ, одного взяла пани под-
судкота по одиннадцати грошей, половину дру-
гого—пани казначейша по десять грошей, а съ
остальнымъ, вотъ, бѣгу въ Пулавы. До сихъ поръ
ничего еще не сдѣлала, даже своихъ трехъ ру-
блей полностью не вернула. А ужъ если эти ваши
деньги истрачу, то развѣ только землю грызть
останется вмѣстѣ съ дѣтьми.

Старушка, предъ которой Хава такъ откровенно
исповѣдывалась, была вдова саловника князей
Чарторыйскихъ изъ Пулавъ. Потерявъ любимыхъ
господъ, а потомъ мужа, и не будучи въ состоя-
ніи жить въ мѣстѣ, съ которымъ у ней связы-
валось столько печальныхъ воспоминаній, она
переселилась въ Казимѣржъ, гдѣ и проживала,
съ болѣзненной незамужней дочерью на скром-
ныя сбереженья и помощь многочисленной родни.
Она-то и дала взаймы Хавѣ два года назадъ тѣ
три рубля, съ помощью которыхъ послѣдняя вела
всѣ свои операціи и о цѣлости которыхъ такъ
заботилась. Самые фантастическіе барыши въ
близкомъ будущемъ не въ состояніи были успо-
коить ея тревогу, которую она испытывала вся-
кій разъ, когда эти волшебные три рубля хоть
на минуту, хоть частью уходили изъ ея рукъ.
Она чувствовала тогда неописуемый страхъ и
видѣла уже пропасть, которая должна была по-
глотить ее вмьстѣ со всею семьею. Изъ этого же
страха вытекло и ея страстное желаніе продать
осетровъ какъ можно скорѣе. До трехъ рублей не
хватало пяти злотыхъ.

Характернѣйшимъ признакомъ отношенія Хавы
къ старушкѣ Влостовицкой была искренность
еврейки. Послѣдняя, обманывавшая нри своихъ
торговыхъ операціяхъ всѣхъ городскихъ дамъ,
одной ей говорила только правду.

— Почемъ покупала осетровъ?—спросила ста-
рушка.

— По пять грошей фунтъ,—отвѣчала Хава.

— Такъ, значитъ, ты заработала.

— У пани подсудковой, потому что казначейша
не отдала еще денегъ.

— Ну, иди, голубушка, не знаю я, кто тамъ
теперь живетъ вьПулавахъ, но, кажется, много
народу съѣхалось.

Хава поцѣловала руку старушки и побѣжала.
Отъ Казимѣржа до Пулавъ верстъ десять, по-
этому такой путь съ тяжестью въ пятьдесятъ
фунтовъ на плечахъ былъ не изъ легкихъ. Пе-
ревѣсившійся черезъ плечо еврейки осетръ, ка-
залось, скепіически покачивалъ головой по по-
воду ея смѣлаго предпріятія. А она, несмотря на
голодъ и усталость, продолжала итти быстрымъ
шагомъ. На третьей верстѣ она присѣла отдох-
нуть. Какой-то проѣзжающій, замѣтивъ у ногъ
ея рыбу, велѣлъ остановиться.

— А что у васъ?—спросилъ онъ.

— Осетръ,—отвѣчала Хава съ бьющимся серд-
цемъ.
— А, осетръ—пробормоталъ тотъ презрительно
и поѣхалъ дальше.

Можетъ, въ Пулавахъ и каждый такъ скажетъ?
Хава вскочила и троаулась въ дальнѣйшій путь.
Черезъ двѣ версты она опять отдохнула. Разду-
мывая о своей бѣдѣ, она увидѣла вдругъ подъ-
ѣзжающую со стороны Казимѣржа одноколку, въ
которой рядомъ съ кучеромъ сидѣлъ подсѣвшій
въ пути еврей, всѣмъ извѣстный въ Казимѣржѣ
разносчикъ писемъ, отставной солдатъ, не разъ
оглашаемый въ церкви и избиваемый въ полиціи
пьяница, ѣхалъ съ почтой и прихваченнымъ по
пути евреемъ.

— Франекъ, Франекъ! — крикнула она, — по-
стой.

— Чего? — отвѣчалъ кучеръ, придерживая ло-
шадь.

— Возьми меня въ Пулавы.

— Развѣ рыбу свою припряжете, а моя кляча
насъ не довезетъ.

— Развѣ здѣсь далеко, всего два шага.

— Ну и шагайте.

— Не ломайся, не ломайся.

— А гдѣ же вы сядете, развѣ Мошкѣ на ко-
лѣни?

— Найдется и для меня мѣсто.

И, не ожидая позволенія, она начала караб-
каться.

— Только заплатите напередъ злотый! — кри-
чалъ Франекъ.

— Дурень, я тебя не надую.

Поѣхали.

— Почему это ты сегодня ѣдешь съ почтой?—
спросила она.

— У Андрея дитя померло, — отвѣчалъ Фра-
некъ,—вотъ хозяинъ и послалъ меня. Чортъ—не
работа.

— Лучше развѣ съ письмами городъ обходить,
да пѣшкомъ по деревяннымъ шататься?
— Развѣ я обхожу?! Стану я сапоги рвать. На-
до снести письмо къ какому-нибудь помѣщику,
я ищу подводу попутную. Найдется — хорошо,
нѣтъ—жду. Бумага не цвѣтокъ, не засохнетъ.

— А если спѣшно?

— Для меня не спѣшно, развѣ если карманъ,
пустой.

— И много бываетъ писемъ въ деревни?

— Чортъ ихъ тамъ считалъ. Да я не всѣ отно-
шу, а только тѣ, на которыхъ написано, чтобъ
съ нарочнымъ доставить, и еще которыя господа
приказываютъ доставить съ почты на домъ подъ
расписку, заказныя, страховыя.

— И хорошо тебѣ платятъ за это?

— Пустяки. Иногда нѣсколько копѣекъ дадутъ,
иногда крупы. Тому, изъУсцёнжа, я сказалъ въ
прошлое воскресенье, что я не воробей, чтобъ,
онъ мнѣ крупу сыпалъ. Бъ Поляновкѣ хорошій
шляхтичъ: вчера рубль мнѣ далъ за письмо.

— Рубль!—воскликнула Хава взволнованно.—
Вѣдь до Поляновки нѣтъ и десяти верстъ.

— Шесть верстъ. Пропустилъ я нѣсколько ста-
канчиковъ, нагрубилъ почтосодержателю, бухгал-
теръ меня въ шею, я его выругалъ. Говорилъ,,
собака, что прогонитъ меня. Ну, близко ужъ
почта, вылѣзайте, жиды.

Хава соскочила на землю.

— Богъ тебѣ заплатитъ,—проговорила она.

— Что, собачья вѣра, мнѣ еще къ твоему богу
за платой итти? Давай злотъ.

— Франекъ, съ ума ты сошелъ. За такой ку-
сочекъ дороги злотый!

— Если не дашь сейчасъ же десять копѣекъ,,
отрѣжу себѣ кусокъ рыбы.

И съ этими словами онъ вынулъ ножъ, приго-
товляясь исполнить угрозу.

— Шельма, что ты дѣлаешь!—крикнула еврейка
отчаянно,—вотъ, получай, разбойникъ.
Выбросивъ осетра и стребовавъ плату съ Мотп-
ки, Франекъ, посвистывая, тронулся дальше. Хава
<зо своей ношей на плечахъ поспѣшила слѣдомъ
за нимъ и затѣмъ повернула въ аллею, веду-
щую къ Маріинскому институту. Тамъ опа на-
дѣялась продать скорѣе всего. Одпако въ самомъ
же началѣ ее постигло разочарованіе. Экономка
объяснила ей, что всякую живность она заку-
паетъ лишь крупными партіями и нѣсколько
штукъ осетровъ или нѣсколько даже десятковъ
охотно бы купила, а одинъ не представляетъ для
нея никакого интереса.

Покидая институтъ, Хава даже расплакалась.
А что, если вездѣ будетъ отказъ? — подумала
она. Рыба долго ждать ье можетъ. И она попле-
лась по улицѣ съ осетромъ на плечахъ въ на-
деждѣ, что кто-нибудь изъ прохожихъ остано-
витъ ее. Любопытныхъ собралось множество, но
никто не пытался купить. Наконецъ, какой-то
не молодой уже господинъ остановился и спро-
силъ:

— Для кого это?

— На продажу, —отвѣчала Хава.

— Свѣжій?

— Только что пойманъ.

— Онъ осмотрѣлъ рыбу.

— Сколько хотите за всю?

— Пять рублей.

— Четыре возьмете?

Хаву охватило радостное волненіе.

— Ахъ, баринъ, —стала она просить,—это очень
зіало. Мнѣ самой онъ столько стоитъ.

— Берете или нѣтъ?

— Нуда нести?

— Вонъ въ тотъ домъ, къ доктору Прыскому.
Ч?амъ уплатятъ.

Написавъ нѣсколько словъ на визитной кар-
точкѣ, онъ отдалъ ее еврейкѣ и ушелъ.
Если бы Хава была жен» й Лота и Пулавамъ
угрожалъ сѣрный дождь, то и тогда она не могла
бы покончить скорѣе съ продажей и устремиться?
назадъ. Есть существа, у которыхъ отъ нѣсколь-
кихъ рублей заработка крылья вырастаютъ за
плечами. Стремительно мчась домой, Хава смѣя-
лась, хлопала въ ладоши, разсказывала себѣ
что-то пріятное и вообще проявляла такую ра-
дость, словно съ ума сошла отъ этихъ нѣсколь-
кихъ рублей прибыли. Физическая усталость,,
однако, хотя и побѣжденная на время возбужде-
ніемъ, въ концѣ-концовъ вступаетъ въ свои права..
Кромѣ нѣсколькихъ сухихъ вчерашнихъ карто-
фелей, еврейка ничего еще не брала сегодня въ
ротъ, а день уже склонялся къ вечеру. Голодная,,
измученная бѣготней въ теченіе цѣлаго дня, она
почувствовала страшную усталость, когда мино-
валъ приливъ радости. Доплетясь до ближайшей
деревни, она зашла въ корчму, у стола сидѣлъ
Франекъ, ря.томъ съ какимъ-то незнакомымъ мо-
лодымъ человѣкомъ, вмѣстѣ съ которымъ онъ
пересматривалъ содержимое почтовой сумки и
тянулъ водку. Стоявшій неподалеку еврей—
корчмарь—съ любопытствомъ присматривался къ
этой веселой компаніи.

— Нѣкоторые почтовые служащіе, — говорилъ,
слегка уже захмелѣвшій Франекъ, своему со-
сѣду, — имѣютъ въ пальцахъ такое чутье, что
сразу же узнаютъ, есть ли въ письмѣ деньги.

— Въ этомъ должно быть, — проговорилъ его
товарищъ, — толстое претолстое. Выпотрошить
развѣ?

- Ну!

Занятая своими мыслями Хава не обратила
вниманія на эту сцену, и, купивши двѣ лепешки,
вышла изъ корчмы, усѣлась на колоду и приня-
лась за ѣду. Чрезъ открытое окно до ушей ея
доносился громкій смѣхъ, а разъ даже громкая,,
непонятная для нее угроза Франека:
— Я. бы ей показалъ!

Черезъ минуту изъ корчмы вышелъ пьяный
Франекъ и съ большимъ трудомъ вскарабкался
въ свою одноколку.

— Эй, жидовка, ѣдешь со мной? — крикнулъ
опъ Хавѣ.

— Нѣтъ,—отвѣчала та.

Франекъ разсмѣялся, хлеспулъ ее по спинѣ
кнутомъ, потомъ стегнулъ лошадь и, уѣзжая,
крикнулъ:

— Ты, вѣдьма, думаешь, что я за тобой уха-
живать стану?!

Хава вскрикнула отъ боли, послала нѣсколько
проклятій въ догонку, всплакнула немножко и,
такъ какъ аппетитъ отъ огорченія пропалъ, она
спрятала остатокъ лепешки въ карманъ и пусти-
лась въ путь. Трудно сказать, о чемъ она не
передумала дорогой. О половинѣ осетра дома, о
двухъ проданныхъ, о путевыхъ расходахъ, о го-
лодныхъ дѣтяхъ, о роскошномъ ужинѣ для нихъ,
о разноскѣ писемъ, о Франекѣ, о его кнутѣ...
Одинъ только мужъ, пожалуй, вовсе не интере-
совалъ ее. По лицу Хавы было видно, что мозгъ
ея работаетъ, не переставая, а съ губъ ея сры-
вались отдѣльныя цифры грошовыхъ расчетовъ.
Мы, зная тайну ея торговли осетрами, не будемъ
этому удивляться. Вѣдь, не считая долга за каз-
начейшей, Хава въ одинъ этотъ день заработала
слишкомъ три рубля. Три рубля чистой прибыли!
Надо быть волчицей, чтобы понять радость по
случаю добычи для дѣтей куска бычачьей туши.

Уже совсѣмъ смеркалось, когда Хава достигла
расположенной по сосѣдству съ Казимѣржѳмъ
деревушки. Проходя вдоль канавы, она услышала
чей-то громкій храпъ, а неподалеку замѣтила
лошадь, волокущую по выгону опрокинутую одно-
колку. Сообразивъ, что эго, очевидно, пьяный
Франекъ такъ заботливо содѣйствуетъ письмен-
ному обмѣну мыслей, и вспомнивъ дѣйствіе его
кнута, она пустилась поскорѣе на утекъ.

Читатель жестоко бы ошибся, если бы предпо-
ложилъ, что Хава подъ вліяніемъ этой встрѣчи
за.тумалась о томъ, отъ какихъ капризовъ судьбы
зависитъ у насъ корреспонденція. Наоборотъ,—
она просто думала, какъ счастливъ Франекъ,
разносящій письма и получающій за это въ По-
ляновкѣ каждый разъ по рублю...

Когда она увидѣла огонекъ въ окнѣ своего
дома, пріятная дрожь пробѣжала по ея тѣлу.
Давно ужъ не возвращалась она съ такимъ круп-
нымъ заработкомъ и давно ужъ не могла позво-
лять себѣ токого роскошнаго ужина, какъ се-
годня. Больше всего ее радовало то, что десяти-
мѣсячный Ицѳкъ, котораго цѣлый день успокаи-
вали одной картошкой, получитъ, наконецъ,какое-
нибупь лакомство, подходящее для его возраста.
Чтобъ не терять времени, она сначала побѣжала
на рынокъ, купила тамъ муки, на три гроша
масла, полбутылки молока и одну винную ягоду.
Уже издали услышала опа отчаянный вой дѣтей
въ комнатѣ. Мать изъ другой среды несомнѣнно
перепугалась бы, подумавъ, что въ семьѣ ея
произошло какое-нибудь неучастье. Но Хава зна-
ла, что это всего лишь хоръ четверыхъ голод-
ныхъ желудковъ.

— Ну, тише, тише, маленькіе,—крикнула она,
вбѣгая въ комнату, гдѣ двое мальчиковъ ре-
вѣли по угламъ, а дѣвочка старалась успокоить
вопившаго громче всѣхъ Ицка.

Хава, поцѣловавши его, сунула ему въ ротъ
винную ягоду, межъ тремя остальными раздѣ-
лила недоѣденную въ дорогѣ лепешку и такимъ
боразомъ успокоила вскорѣ все гнѣздо.

— Гдѣ отецъ? — спросила она старшую дѣ-
вочку.

— Пошелъ вѣнчать и будетъ на свадьбѣ.

ІГзъ одного русла.	3
--	I

— Онъ ничего не варилъ?

— Нѣтъ.

Не прошло еще и часу, какъ проворная Хава
сидѣла уже съ дѣтьми за рѣдкимъ въ ихъ домѣ
ужиномъ—клуцками съ картофелемъ, подкрашен-
ными масломъ, а для Ицка заправленными еще
и молокомъ. Кпуцкп были величайшимъ лаком-
ствомъ, такъ какъ обычный бюджетъ, ограничен-
ный пятнадцатью грошами въ день, не допускалъ
такой роскоши. Обычною пищей семьѣ Рубиновъ
служили картофель, да ячменная каша.

Напрасно пытался бы я описать, съ какимъ
наслажденіемъ спала Хава въ ту ночь. Это былъ
сонъ счастливца, выигравшаго въ лотерею, бѣд-
няка, нашедшаго мѣшокъ золота, или, какъ я
говорилъ уже, волчицы, припрятавшей возлѣ
своего логова едва початый окорокъ. говядины.

— Гдѣ ты шатаешься, — брюзжалъ на другой
день Симха,—для тебя не существуетъ мужъ, не
существуютъ дѣти, знай себѣ прогуливаешься.
Заработала что-нибудь?

Хава молчала, не желая обнаруживать своихъ
капиталовъ, изъ боязни,что мужъ, три года уже
мечтавшій о пріобрѣтеніи новаго кафтана и ре-
монтѣ дома, не вздумалъ завладѣть ими.

— Ты пани,—продолжалъ онъ,—для себя по-
купаешь осетровъ. Что будетъ съ тою половиной,
кто ее возьметъ?

— Продамъ,—коротко отвѣтила Хава п вышла,
взявши остальную половину'рыбы. Куда? Почти
всѣ дома она уже обошла; однако, перебирая въ
памяти событія вчерашняго дня, благодаря про-
исшествію съ Франекомъ, опа вспомнила вдругъ
почту. Правда, панъ Хжонсткевичъ отдавалъ все
жалованье женѣ и долговъ не платилъ, но если
случались у него деньги, — напр., когда какая-
нибудь крестьянка посылала ихъ мужу, служа-
щему въ солдатахъ, — то почтосодержатель не
скупился на домашніе расходы и платилъ на-
личными. Хаву сначала пугалъ случай съ Фра-
некомъ, но потомъ опа рѣшила, что Франекъ
при панѣ Хжонсткевпчѣ не таковъ, какъ по до-
рогѣ отъ Пулавъ, и пошла.

Казимѣржская почтовая станція помѣщалась на
высокой горѣ, вѣроятно для того, чтобы пара
клячъ папа Хжонсткевича, запряженная въ поч-
товую брпчку, могла тронуть съ мѣста галопомъ
и хоть на минуту убѣдить пассажира, что онѣ
вовсе не такъ флегматичны, какъ показалось съ
перваго взгляда. Хава была еще у подножья при-
горка, когда услышала грозный, мечущій громы
проклятій голосъ почто-содержателя. Являться въ
такую минуту съ осетромъ было пе безопасно, но
опять-таки не разузнать въ чемъ дѣло,—тоже не-
пріятно. И вотъ Хава, подумавъ немного, вошла
въ кусты и стала подъ пхъ прикрытіемъ осто-
рожно подниматься вверхъ. Съ каждымъ шагомъ
ей все яснѣе становилась причина шума.

— Я тебя въ кандалы велю заковать,—кричалъ
кому-то Хжопсткевичъ,—куда ты дѣвалъ два пись-
ма, разбойникъ? А это почему разорвано? Гдѣ ша-
тался до утра? Ты думаешь, подлый гуляка, что
я за тебя отвѣчать буду? Сгпіеіпь въ тюрьмѣ, свѣ-
та, не увидишь, да, сгніешь, собака...

Вслѣдъ за этимъ словами послышались удары,
ужасный крикъ, возпя, а потомъ шумъ отъ какого-
то тѣла, ломающаго кусты и валяющагося прямо
на укрытую въ нихъ Хаву. Это былъ Франекъ,
удирающій отъ почто-содержателя. Еврейка
вскрикнула и бросилась навстрѣчу послѣднему.

— А, воръ, мошенникъ,—кричалъ Хжонстке-
вичъ, тяжело дыша и, замѣтивъ Хаву, остановился
на мѣстѣ,—я ему еще прибавлю!

— Что онъ укралъ?—спросила Хава боязливо.

— Почту, письма повскрывалъ, растерялъ пли
уничтожилъ. О, я не прощу, не прощу ему этого,—
кричалъ Хжонсткевичъ, стуча палкой о землю.—
3*
Андрей! Ступай въ городъ и принеси десть бума-
ги, сейчасъ напишу рапортъ.

Пока Андрей бѣгалъ за бумагой, а хозяинъ его
заперся въ комнатѣ для обдумыванія рапорта,
Хава пробралась въ кухню. Огорченная происше-
ствіемъ, жена почто-содержателя не могла ни о
чѳмл> другомъ и говорить сначала, но потомъ, ма-
ло-по-малу, дала себя навести на разговоръ объ
осетрѣ.

— Я бы купила,—сказала опа,—если бы Ферця
далъ мнѣ денегъ, но я не надѣюсь на это... тотъ
мошенникъ ограбилъ почту, можетъ тамъ, и для
пасъ что было, столько убытковъ.

— Онъ ограбилъ,—утѣшала Хава,—онъ и въ
тюрьму пойдетъ. Непріятно, конечно, но чѣмъ же
вы-то виноваты?..

— Сколько фунтовъ въ этомъ кускѣ?

— Двадцать пять или немного больше. Дешево
продамъ.

Вдругъ дверь отворилась и въ комнату вбѣ-
жалъ Хжонсткѳвичъ.

— Есть у тебя время, Симхсва,-—спросилъ онъ.
— Зачѣмъ?

— Панъ Копфъ изъ Усцёнжа писалъ мнѣ вчера,
чтобъ ему сейчасъ же прислать письмо, если по-
лучится. Тотъ мошенникъ только сегодня съ поч-
той вернулся, я его уже выгналъ, такъ не могла
ли бы ты отнести Копфу письмо? Онъ заплатитъ
тебѣ.

— Ну, если вы говорите, я сейчасъ пойду,—
отвѣчала Хава и, бросивъ осетра въ кухнѣ, вы-
бѣжала на дворъ.

Очевидно, въ книгѣ ея судебъ рокъ перевернулъ
новую страницу. Вчера лишь Хава мечтала о
счастьи Франека, а сегодня уже шла съ письмомъ
въ Усцёнжъ. Положимъ, въ тотъ самый Усцёнжъ,
которымъ Франекъ пренебрегалъ, и въ которомъ
за доставку платили только крупою, но, во-пер-
выхъ, для Хавы крупа не была вознагражденіемъ,
достойнымъ презрѣнія, а во-вторыхъ, кто могъ, по-
ручиться, что почто-содѳржагель не пошлетъ ее
завтра въ Поляновку, гдѣ даюіъ цѣлый рубль/
Вѣдь, Франекъ больше не разносчикъ,» надо лишь
заслужить расположеніе пана Хжонсткевича.

Въ этомъ мѣстѣ своихъ размышленій Хава, ра-
достно усмѣхнулась, словно ей блеснула ослѣпи-
тельная, геніальная мысль. Что это была за мысль,
—узнаемъ позже, а теперь мы должны отдатьсира-
ведливость Копфу, который щедро наградилъ ев-
рейку за принесенное письмо. Онъ распорядился
дать ей полъ-гарнца гороха, кварту муки, нѣ-
сколько штукъ моркови и даже, какъ истинный
цѣнитель прекраснаго, ласково потрепалъ ее по
подбородку и проговорилъ:

— Скажи пану Хжонсткевичу, чтобы всегда
присылалъ мнѣ письма съ тобою.

Хава низко поклонилась и ушла обратно. И въ
этотъ день суждено ей было съѣсть съ дѣтьми
обильный ужинъ.

Она успѣла уже вернуться на почту съ распис-
кой, а Хжонсткевичъ все еще не кончилъ ра-
порта. Съ донесеніемъ начальству, что два за
казяыхъ письма утеряны дорогою почтальономъ,
онъ справился легко. Но съ заявленіемъ бурми-
стру своему смертельному врагу, въ которомъ
требовалъ ареста Франека, онъ напрасно возился
цѣлый часъ. Мѣнялъ выраженія, черкалъ, пере-
писывалъ, и, наконецъ, послѣ долгихъ трудовъ,на-
строчилъ-такп бумагу, повидимому, вполнѣ отвѣ-
чающую какъ его достоинству, такъ и важности
происшествія.

— Франека я прогналъ,—заявилъ онъ Хавѣ, съ
гордостью отряхивая чернила съ пера,—если бы
ты хорошо служила, я бы далъ тебѣ мѣсто раз-
носчицы.

Еврейка поклонилась, благодаря нѣмымъ двп-
жѳніемь губъ. Въ эту минуту вошла служанка.
— Вы будете кушать осетра холоднымъ? —
спросила она.

— Ахъ да,—воскликнулъХжонсткевичъ,—сколь-
ко жъ тебѣ слѣдуетъ за этого осетра?

— Э, пустяки,—отвѣчала Хава.

— Ну, приходи вечеромъ за письмами.

II съ этими словами онъ вышелъ. Итакъ, 13 іюля
18** года Хава Рубинъ была офиціально утвер-
ждена въ должности разносчицы простыхъ и за-
казныхъ писемъ по городу и сосѣднимъ деревнямъ
за плату, какую кто положитъ. Вѣсть объ этомъ
событіи быстро разнеслась по Казимѣржу и почти
одновременно съ рапортомъ дошла до магистрата.

— Слышалъ, слышалъ?—кричала пани бурми-
строва, врываясь въ канцелярію мужа,—Франека
Хжонсткевичъ прогналъ, а на его мѣсто принялъ
эту селедочницу, Симхову...

— Онъ сейчасъ прислалъ мнѣ донесеніе объ
учиненной Франекомъ кражѣ, и желаетъ, чтобы
я засадилъ его въ тюрьму.

I — Я бы тебя вороной назвала, если бы ты со-
I гласился на это. Развѣ ты забылъ, какъ тебя
I Хжонсткевичъ у нотаріуса обидѣлъ? II ты ему вѣ-
ришь, что Франекъ обокралъ почту? А тутъ еще
эта подлая жидовка, которая вчера осмѣлилась
I принести мнѣ половину осетра, остатки послѣ
I казначейши. Дѣлай, впрочемъ, какъ знаешь, а
I только я Франека наняла уже въ сторожа.

— А если онъ и въ самомъ дѣлѣ воръ?—воз-
I разилъ бурмистръ.

— У насъ не будетъ воровать, а потомъ, мы
должны поставить на своемъ.

И бурмистръ, дѣйствительно, поставплъ на сво-
емъ, такъ какъ арестовать Франека отказался и
I принялъ его на службу при магистратѣ.

I Франекъ никогда не принадлежалъ къ числу лю-

I дей,легко уступающихъ дорогу другимъ;тѣмъ ме-
мѣе онъ расположенъ былъ уступать тогда, когда
I его поддерживала такая сильная рука, какъ бур-
мистра, или вѣрнѣе бурмистровой. Зная при томъ
же не мало непріятныхъ тайнъ почтоваго дѣла,
онъ былъ увѣренъ, что Хжонсткевичъ не станетъ
слишкомъ раздувать его вину и не подведетъ подъ
отвѣтственность. Поэтому, онъ рѣшилъ не только
смѣло противостоять бурѣ, но и отомстить еврейкѣ,
которая заняла его мѣсто и которую онъ подозрѣ-
валъ въ доносѣ о пересмотрѣ писемъ въ корчмѣ.

Справедливость требуетъ признать,что побужде-
нія, которыми Франекъ мотивировалъ свой гнѣвъ,
были очень общераспространенъ! и какъ-будто
почерпнуты изъ ученыхъ произведеній, издавае-
мыхъ въ цѣляхъ уничтоженія евреевъ. Истинный
свѣтъ нерѣдко проникалъ лучами своими до са-
мыхъ низшихъ общественныхъ слоевъ. Живой
примѣръ тому Франекъ, который никогда не чи-
талъ ни одного разсужденія, направленнаго про-
ливъ евреевъ, и тѣмъ не менѣе чувствовалъ въ
себѣ склонность къ этому.

— Чортъ съ ней, со службой,—говорилъ онъ
своему коллегѣ другому сторожу при магистратѣ,—
я не изъ послѣднихъ людей, найду себѣ работу
и нашелъ уже. Но чтобы такая подлая жидовка
хлѣбъ отнимала—это же людямъ стыдно и Богу
обида.

— Развѣ Онъ станетъ ее держать?

— Станетъ, онъ за бабьей юбкой готовъ въ
огонь, а за жидомъ въ воду. А потомъ вы думае-
те, что ему отъ этого ничего не очистится? Я къ
себѣ въ карманъ только свою руку пускалъ и что
заработалъ, то ужъ было мое; а она должна бу-
детъ и душою съ нимъ подѣлиться. Онъ брешетъ,
что я ему почту обокралъ, а на самомъ дѣлѣ про-
сто хотѣлъ отдѣлаться отъ меня, потому что я
былъ человѣкомъ честнымъ, добросовѣстнымъ,
берегъ свое.

— Понятно.

— Ахъ эти жиды, эти жиды. Уродитъ собака,
гдѣ и не сѣяно, зубами его схватишь, такъ и то
ДО

вырвется. Эхъ, согнать бы эту погань да и уто-
пить въ Вислѣ.

—	И правда.

—	Для нашего брата хлѣбъ въ камень превра-
щается, а у нихъ и песокъ въ хлѣбъ лѣпится.
Куда ни ступишь,—вездѣ жидъ ногу подставитъ.

—	Вотъ именно!

— Я этой лохмотницѣ не прощу, я ее съ до-
роги верну!

Несмотря, однако, на эти угрозы, Хава безпре-
пятственно разносила письма, не бросая въ то же
время и торговли, что давало ей не дурной, до-
стигающій полтинника въ день, заработокъ. Хоть
она еще не дождалась письма въ Поляновку, гдѣ,
по словамъ Франека, давали рубль, однако, благо-
даря обилію въ ту пору корреспонденціи и щед-
рости адресатовъ, расположенія которыхъ Хава
умѣла добиться, крупа, горохъ, картофель, мука
и старая одежда, а порой и деньги сыпались на
нее въ достаточномъ количествѣ. Нагляднѣйшимъ
доказательствомъ этого были жирныя щеки ея дѣ-
тей,ѣвшихъ каждый день два раза горячую пищу,
а въ особенности маленькій мѣшочекъ, который
Хава носила на груди подъ одеждой. Въ мѣшечкѣ
томъ хранилось десять сбереженныхъ рублей,
основа будущаго праздничнаго гардероба шесте-
рыхъ Рубиновъ. Повторяю: шестерыхъ, такъ какъ
Хава рѣшила даже и мужу сшить новый каФтанъ,
что, очевидно, было лучшимъ доказательствомъ
ея состоятельности.

Одновременно съ успѣхомъ разносчицы, счастье
стало измѣнять Франеку. Въ одинъ прекрасный
день въ буфетѣ обнаружилась недостача двухъ се-
ребрянныхъ ложекъ. Бурмистрова, быть-можетъ,
направила бы свои подозрѣнія въ другую сторону,
по бурмистръ, все время чугствовавшій недовѣріе
къ новому сторожу, тотчасъ же прогналъ его. На-
прасно Франекъ клялся и увѣрялъ въ своей не-
виновности, суровый администраторъ не сдался.
— Всему виною эта шельма, жидовка,—жало-
вался бывшій. разносчикъ писемі, своему коллегѣ,
покидая магистратъ.—Пока она тутъ невпуталась,
всякій считалъ меня порядочнымъ человѣкомъ.

И съ этой справедливой жалобой онъ напра-
вился прямо въ шинокъ, гдѣ какимъ-то образомъ
умудрился получить, одновременно съ пропажей
ложекъ, обширный кредитъ. Выпивши для утоле-
нія печали нѣсколько косушекъ, онъ началъ съ
горькими слезами жаловаться Срулевой па свое
горе и на- его виновницу.

— Чѣмъ она виновата,—защищала Хаву шин-
карка.—Развѣ она подвела васъ?

— Зачѣмъ она съ осетромъ сѣла ко мнѣ въ од-
ноколку, а?—бормоталъ Франекъ. Я перекрестил-
ся, а она вскочила. И сейчасъ же не конь насъ
сталъ вести, а козелъ. Я ее задушу... А не заду-
шу—все равно съ голоду подохнетъ.

— Ничего съ ней не случится—отвѣчала Сру-
лева сурово,—теперь она можетъ и гуся кушать.
Только что была здѣсь... сегодня есть письмо въ
Поляновку.

— Въ Поляновку?! —крикнулъ, вытаращивъ гла-
за Франекъ.—Это мой рубль—я своему пану от-
несу письмо. Въ Поляновку.

Какъ сумасшедшій выбѣжалъ Франекъ изъ
корчмы и, спотыкаясь, побѣжаль за городъ.

Дѣйствительно, въ этотъ день Хавѣ предстояло
отнести въ Поляновку заказное письмо. Изъ ува-
женія къ дому, въ которомъ такъ щедро возна-
граждали посланныхъ, она рѣшила особенно при-
нарядиться. Какъ разъ въ то время, какъ Франекъ
выбѣжалъ изъ корчмы, она вернулась домой пе-
реодѣться. Старательно умытая, в ь новомъ платьѣ
и башмакахъ, въ чистомъ бѣломъ чепцѣ, прикры-
томъ голубымъ платочкомъ, она выглядѣла такъ
хорошо, что въ этотъ моментъ можно было забыть
о ея трудолюбія и вспомнить о красотѣ. Доволь-
пая собой, увѣренная въ хорошемъ заработкѣ,
она поцѣловала дѣтей и пустилась въ путь.

По одну сторону дорогу въ Поляновку обсту-
пили крутыя поросшія кустами горы, по другую
протекала Висла. По срединѣ дорога подни-
мается на возвышенность и проходитъ по дну не-
большого оврага. Войдя въ оврагъ, Хава замѣтила
лежащаго у дороги человѣка. Старая шинель,
рваная кожаная шапка и слѣды грязи на нихъ
напомнили ей Франека. Можетъ и онъ—подумала
она. Не нападетъ же среди бѣла дня. Пройдя еще
нѣсколько шаговъ, она уже не сомнѣвалась боль-
ше, что это былъ ея предшественникъ въ должно-
сти разносчика писемъ. Смущенная этой встрѣчей,
она хотѣла уже миновать спящаго, но онъ, повиди-
мому, уже замѣтилъ ее, такъ какъ поднялся и
шелъ навстрѣчу. Страхъ сжалъ Хавѣ сердце, но
она рѣшила не убѣгать.

— А куда это?—спросилъ Франекъ, хриплымъ
голосомъ.

— Въ Поляновку,—отвѣчала еврейка дрожа.
— Зачѣмъ?

— Съ письмомъ.

— Отдай его сейчасъ же!

— Ну, зачѣмъ,—закричала еврейка,—развѣ оно
тебѣ?

— Отдавай!—зарычалъ Франекъ, хватая ее
за горло.

Хава рванулась, онъ сжалъ ее сильнѣе, а по-
томъ съ такимъ бѣшенствомъ нѣсколько разъ уда-
рилъ въ високъ, что она повалилась на землю.
Тогда онъ началъ рвать у ней натруди одежду,
полъ которой нашелъ письмо и... мѣшочекъ.

Повидимому, не подлежитъ сомнѣнію, что Фра-
некъ не имѣлъ въ виду покушаться на жизнь
Хавы и на ея деньги. Вопреки первоначальному
обдуманному намѣренію, онъ сдѣлался убійцей и
воромъ, такь какъ, въ порывѣ возбужденія на-
несъ черезчуръ тяжелые побои, и взялъ мѣшочекъ.
Во всякомъ случаѣ это было лишь удовлетворе-
ніемъ чувства мести. Захвативъ письмо, онъ бѣ-
гомъ направился въ Поляновку. Лишь подъ самой
деревней онъ сообразилъ, что на этотъ разъ до-
ставка письма будетъ для него небезопасна: по-
этому, вернувшись назадъ и обойдя стороною то
мѣсто на дорогѣ, гдѣ осталась его жертва, онъ
скрылся въ заросляхъ.

Между тѣмъ полумертвая, потерявшая сознаніе
Хава долго лежала безъ помощи. Лишь черезъ
часъ проѣзжавшій въ Казимѣржъ мясникъ, замѣ-
тивъ у ней признаки жизни, уложилъ ее на те-
лѣгу и отвезъ домой. Никто не разослалъ гонцовъ,
не сбѣжатись доктора для спасенья больной,—
только четверодѣтейотчаяннымъ крикомъ своимъ
напрасно старались привести въ чувство мать, а
кашляющій мужъ—жену. Наконецъ, вѣсть о слу-
чившемся дошла и до старушки Влостовицкой,
которая тотчасъ же поспѣшила на помощь и вы-
звала цырюльника. Приставленныя къ, побитой го-
ловѣ піявки доставили, повидимому’ облегченіе,
однако, больная все время металась въ сильномъ
жару, кого-то отталкивала, хваталась за грудь и
все требовала мѣшочекъ, котораго, къ сожалѣнію,
не было. Полное отсутствіе денегъ сдѣлало лѣче-
ніе невозможнымъ. Правда, отъ казначейши были
получены деньги, причитавшіяся за половину
осетра, но ихъ едва ли хватило на картофель для
дѣтей и продленія агоніи матери.

Промучившись два дня, Хава, наконецъ, умёр-
ла> не сказавши даже и передъ смертью, что
Франекъ отнялъ у ней десять рублей, а она не
отдала трехъ рублей старушкѣ Влостовицкой.

Бѣдная Хава, я прощаю тѳбѣ за то, что ты
хотѣла трудиться въ моей отчизнѣ и хлѣбомъ
ея выкормить своихъ дѣтей.

А. Свѣнтоховскій.
дитя симхи.

Я не жалѣю—скорѣе радуюсь, что она умерла.

Не знаю, что сталось съ моимъ сердцемъ, кото-
рое прежде знало лишь радости жизни.—А теперь
его тѣшитъ смерть и можетъ радовать сковавшая
бѣлыя ноженьки каменная неподвижность. Или
причиной тому является мысль, чго чистыя ноги
не коснутся больше земли, для которой достаточ-
но нѣсколько капель дождя, чтобы сдѣлалась
грязь?

I.

Эго была маленькая, глухая станція—уголъ,
несмотря на близкое сосѣдство большого города,
словно заколоченный досками,—дыра, въ которую
въ теченіе большей части года никто не захотѣлъ
бы и заглянуть иначе, какъ по необходимости
или въ наказаніе. Добровольно, а, быть-можетъ,
даже и охотно заглядывали сюда лишь въ лѣт-
ніе мѣсяцы.

Начиная съ октября здѣсь была полная пу-
стыня. Вблизи станціи виднѣлись запертые на-
крѣпко дома съ заколоченными ставнями, но не
видно было дороги къ нимъ чрезъ широко разлив-
шіяся черныя или зеленоватыя лужи, а позже—
чрезъ сугробы снѣга. Лавки заперты, кругомъ
тишина. Если бы не корчма, возлѣ которой оста-
новится иногда телѣга, а внутри которой можно
встрѣтить нѣсколькихъ крестьянъ изч> сосѣднихъ
I деревень или желѣзнодорожнаго рабочаго — то
1 можно было бы подумать, что мѣстечко это спитъ
даже днемъ, или и вовсе вымерло. Окружено оно
I было лѣскомъ молодыхъ, тонкихъ и стройныхъ
I сосенокъ.

1	Зимой даже проносящіеся здѣсь поѣзда не были
I въ силахт3 оживить пустыню, если не принимать
I въ расчетъ появленіе на перронѣ сторожа, зво-
нящаго въ станціонный колоколъ,—и барашковой
шубы съ широкимъ воротникомъ, плотно запах-
нутой спереди, а сверху накрытой красной шап-
кой начальника станціи. Движеніямъ этой шубы не
хватало живости, и выполнять ихъ могъ простой,
помѣщающійся внутри ея механизмъ.Сторожъ же,
относительно котораго не возникало сомнѣнія,
что это живое существо, имѣлъ всегда при при-
ближеніи поѣзда недовольную физіономію человѣ-
ка, убѣжденнаго въ безполезности своихъ дѣйствій.
И въ самом ь дѣлѣ, звуки колокола никого не при-
влекали на станцію и лишь, разносясь по ваго-
намъ и достигая ушей путешественниковъ, вы-
зывали со стороны тѣхъ, у кого являлась охота
выглянуть въ окно, вопросъ:

— За какимъ чортомъ мы останавливаемся въ
мѣстѣ, гдѣ пикто не выходитъ и откуда никто не
можетъ сѣсть въ поѣздъ, потому что и людей-то
живыхъ здѣсь всего двое, да и тѣ не могутъ
оставить своихъ мѣстъ.

А насмѣшники добавляли при этомъ, что, соб-
ственно, одинъ только несомнѣнно живой, что же
касается шубы, то прежде, чѣмъ сказать что-
либо навѣрняка, надо ознакомиться съ ея содер-
жимымъ.

Да,—поѣзда не оживляли зимняго затишья. Ды-
шащіе жаромъ, кипящіе энергіей и стремитель-
ностью, они составляли слишкомъ большую про-
тивоположность съ царящими здѣсь тишиной,
сномъ и скукой.

Всякій разъ, какъ проносилась такая телѣга
жизни и смолкали глухіе, разносящіеся по поля-
намъ и ударяющіе въ стѣну лѣса отголоски стука
ого колесъ, въ пустынѣ тѣхъ мѣстъ воцарялись
тотчасъ же странные, захватывающіе, печальные
звуки и, смѣшанные съ тихимъ завываніемъ вѣт-
ра, они бились въ запертыя двери необитаемыхъ
домовъ, въ ихъ заколоченныя сгавни, взывая:
— Почему нѣтъ здѣсь людей, съ икъ печалями
и радостями?

Въ іюнѣ и іюлѣ и въ эти мѣста проникала
тѣнь жизни, вносимая нѣсколькими десятками
дачниковъ. Понятно, это была тѣнь той особой
жизни, которая возникаетъ лѣтомъ въ дачныхъ
мѣстностяхъ. Опа дышитъ чѣмъ-то скоропреходя-
щимъ. искусственнымъ, чѣмъ-то, говорящимъ о
краткосрочности связи между людьми и мѣстомъ,
о томъ, что люди не оставляютъ здѣсь частицъ
своего сердца, что ни серьезныя ихъ житейскія
дѣла, ни чувства никогда не пустятъ здѣсь сво-
ихъ корней.

Такое отношеніе между людьми и мѣстомъ
даетъ себя чувствовать даже въ молчаливыхъ не-
одушевленныхъ предметахъ. Самые здѣшніе дома,
вѣрнѣе—некрасивые деревянные бараки, такіе
негостепріимные и чуждые внутри, со своей на-
готою сгѣнъ, смѣшною мебелью, кажется, встрѣ-
чаютъ насъ равнодушно и даже недоброжела-
тельно.

— Знаемъ мы, знаемъ, какъ дѣлается па свѣтѣ.
Три четверти года торчимъ мы одни; никакая
собака не залаетъ даже вблизи. А теперь явились
какіе-то люди, невѣдомо откуда и зачѣмъ. Нѣтъ
у нихт> къ намъ ни малѣйшаго добраго чувства,
высмѣиваютъ насъ, сравниваютъ со своими удоб-
ными,тпхимп жилищами въ городахъ. Съ первымъ
же дыханіемъ осени они исчезнутъ безъ единаго
добраго слова, безъ сожалѣнія, заявляя презри-
тельно: скорѣй бы ужъ выбраться изъ этой дыры!

Нелюбимымъ вещамъ не свойственно привязы-
ваться къ людямъ, между тѣмъ какъ тѣ, кото-
рыя мы любимъ (ихъ совершенно неправильно
называютъ неодушевленными), тысячами спосо-
бовъ умѣютъ обнаруживать свою къ намъ любовь
и память о насъ. Совѣтую вамъ помнить объ
этомъ, чтобы тогда, когда люди обманутъ вашу
любовь, обратить ее на окружающіе предметы.
Вѣрьте мнѣ, что дома и мебель, не говоря уже
о цвѣтахъ и деревьяхъ вашего сада, способны
полюбить васъ нѣжной и вѣрной любовью.

Въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ Б', какъ дачнан
мѣстность, переживалъ свое лучшее время. Судь-
ба и люди ему благопріятствовали, и дачи сни-
мались на-расхватъ. Мѣстная роща,отличающаяся
убогой растительностью и полнымъ отсутствіемъ
птицъ, наполнялась прекрасными женщинами.
На муравѣ, покрытой опавшей хвоей, отдыхали
многочисленныя группы гуляющихъ, во всякую
пору дня пестрѣли, полные лѣтней свѣжести, эле-
гантные батисты и кисеи, блузки, кофточки,
юбки. Волною переливалось женское кокетство на
фонѣ и привольи лѣса. Было шумно, играла
музыка.

Но это длилось недолго. Открыты были мѣста,
несравненно привлекательнѣе этой низины, един-
ственное украшеніе которой составлялъ выру-
бленный соснякъ, да унылыя, покрытыя рѣдкою
рожью, поля.

Теперь сюда пріѣзжаетъ па лѣто нѣсколько
еврейскихъ семей, которыя побѣднѣе, да порой
еще какой-нибудь отставной чиновникъ, живу-
щій на пенсію.

II.

Не знаю, сохранила ли прежній свой видъ из-
бушка въ сосѣдней съ деревушкѣ, гдѣ я про-
жилъ нѣкоторое время нѣсколько лѣтъ назадъ.

Начиная отъ крыши и потолка и кончая по-
ломъ—уже тогда все въ ней прогнило, все рас-
ползалось въ разныя стороны, изо всѣхъ щелей
сыпалась труха. Подъ своей высокой, почернѣв-
шей и поросшей ржавымъ мхомъ соломенной кры-
шей, она у каждаго вызывала сравненіе со ста-
рымъ большимъ грибомъ, слегка покривившимся
на своей единственной протрухшей внутри ножкѣ.

Передъ домомъ, со стороны дороги, былъ не-
Г-—— «

большой палисадникъ, безъ единаго цвЬтка, даже
безъ травы и кустовъ,—просто сѣрая, едва очи-

1 гценная отъ прошлогоднихъ листьевъ земля. На-
готу свою, вмѣстѣ съ многочисленными куриными
и собачьими сльдами, она укрывала подъ тѣнью
черезчуръ густо насаженныхъ на такомъ малень-
। комъ пространствѣ деревецъ.

| Странная компанія! Тонкія дикія яблоньки, без-
плодныя сливы, некрасивыя березки, однѣ раз-
растающіяся безъ всякой мѣры въ ширь, другія
черезчуръ вытянувшіяся кверху,—все это обра-
зовало невѣроятную путаницу съ нѣсколькими,
і вишнями, молодыми акаціями и кустами сморо-
дины. Какъ бы для увеличенія хаоса сюда, зате-
сались еще липа и ясень, а отъ дороги выстроил-
ся рядъ старыхъ березъ. Хуже всего, что вся эта
і заросль не была красива. Бываютъ сады одича-
і лые, запущенные, но отличающіеся въ то же
время особенной привлекательностью. По адресу
же нашего можно было лишь невольно вздохнуть.

і Всѣ деревья похожи были на какихъ-то уро-
1 довъ, носили слѣды обламыванья, обрыванія,
были кривы и, либо покорочены, либо вытянулись
і вверхъ, наподобіе тонкихъ, смѣшныхъ тычинъ,
съ нѣсколькими словно воткнутыми тамъ ли-
стьями на концѣ. Деревья эти имѣли жалобное,
либо больное выраженіе. Они производили такое
I впечатлѣніе, словно пребывали другъ съ другомъ
въ вѣчной борьбѣ п при этомъ обрывали на себѣ
I листья цѣлыми горстями.

і — Кругомъ столько обнаженнаго пространства,
безъ единаго деревца—слышалась ихъ жалоба—
а намъ запрещено выходить за эту ограду, окру-
I жающую до смѣшного мало мѣста, столько, что
его затѣнила бы одна липа, если бы она разрос-
лась на свободѣ. При такихъ обстоятельствахъ
каждый пришелъ бы въ раздраженіе и полѣзъ
въ драку.

Они были правы.
Напримѣръ, ясень, съ прямымъ стволомъ и до-
статочно правильной кроной, помѣщенный въ
другое мѣсто, былъ бы красивымъ деревомъ. А
•здѣсь онъ былъ такъ близко отъ дома и какой-то
яблони, что нѣкоторымъ вѣткамъ разрастаться
мѣшала соломенная крыша, а другія сами не
могли разобрать,—-какому же дереву принадле-
жатъ онѣ; вершина же вянула и усыхала въ дыму
отъ трубы.

Люди имѣли здѣсь трогательное сходство съ
тѣмъ, что находилось въ ихъ владѣніи.

Если бы чья-либо волшебная сила облекла нѣ-
сколько деревьевъ этого садика въ человѣческія
формы.—то мы несомнѣнно получили бы тогда
группу созданій, необыкновенно напоминающихъ
семью хозяина, сдававшаго мнѣ квартиру.

Только вмѣсто причудливо изогнутыхъ въ тѣс-
нотѣ стволовъ и скорченныхъ вѣтвей мы увидѣли
бы сгорбленныя спины, опущенныя книзу плечи,
да головы, свѣшенныя на грудь.

Странное впечатлѣніе, несравненно болѣе
странное, чѣмъ деревья, угнетаемыя своими со-
сѣдями, производитъ человѣкъ, еще не старый,
здоровый и сильный, который не можетъ выпря-
мить шеи и держать голову такъ, чтобы быть
въ состояніи свободно, безъ чудовищныхъ выги-
баній позвоночника, смотрѣть, — напримѣръ, на
лазурь неба ила на заволакивающія ее тучи.

Грустное впечатлѣніе, гораздо болѣе грустное,
чѣмъ неподвижныя въ своемъ уродствѣ деревья,
производятъ здоровыя руки людей, опускающіяся,
словно притягиваемыя къ землѣ, и глаза, через-
чуръ рѣдко отрываемые отъ тропинки, по которой
шагаютъ ноги.

Я не думаю, однако, чтобы хозяинъ мой, вмѣ-
стѣ съ женою, были унылыми людьми. Они про-
сто не въ состояніи проявить веселости, подобно
тому, какъ ни одно изъ деревьевъ ихъ садика
не можетъ пріобрѣсти того веселаго и свободнаго

Изъ одного пѵсла.	4-
вида, какимъ отличаются деревья въ паркѣ. Эле-
ментъ этотъ не былъ однако чуждъ имъ, онъ
гнѣздился въ нихъ въ скрытомъ, неразвитомъ
состояніи, пробуждаемый къ жизни однимъ лишь
нездоровымъ, ядовитымъ средствомъ — водкой.
Очевидно, разъ веселость, оживленіе, и вообще
ускоренный темпъ мышленія могли проявляться
съ помощью столь дурного средства, то тѣ же
чувства могли бы проявиться и съ помощью
средствъ болѣе благородныхъ.

Да, но человѣкъ обыкновенно беретъ то, что у
пего подъ руками а не то, что отъ него за мо-
ремъ и горами. Водка — подъ рукой, а книга,
эстетическія впечатлѣнія—за горами.

Я замѣчалъ, что послѣ каждаго праздничнаго
или воскреснаго дня руки этихъ людей повиса-
ютъ все апатичнѣе, а глаза все упорнѣе свер-
лятъ землю.

Не могло быть никакого сомнѣнія, что мысли
ихъ, какъ и глаза, держатся все одной и той же
тропинки, необычайно узкой и замкнутой въ коль-
цо, а духъ бьется въ окружающую его со всѣхъ
сторонъ тѣсную скорлупу, пробить которую самъ,
безъ помощи извнѣ, не можетъ. И безплодное
толканье и метанье его имѣетъ лишь тотъ ре-
зультатъ, что скорлупа причудливо изгибается
кривится, принимая отталкивающія формы.

Каковы деревья, таковы и люди.

И въ тѣхъ и въ другихъ глубоко гнѣздилась
тоска несознанной неволи. И отъ тѣхъ и отъ дру-
гихъ напрасно пытались бы добиться хоть еди-
наго слова относительно причины ихъ страданья,
по безсознательно они говорили о немъ, — одни
своими принятыми невольно формами, другіе—
своими взглядами, тяжестью походки, звуками
рѣчи.

Было еще здѣсь существо, насквозь проникну-
тое этою самой, нѳвыносимѣйшей изъ всѣхъ, тос-
кой по свободѣ:
Собака, привязанная на цѣпи днемъ и ночью.

Рвалась ли она на своей цѣпи или, оставивъ
напрасныя усилія и метанія, садилась на мусорѣ
возлѣ своей будки, въ свой лай она поперемѣнно
вкладывала то отчаянье и тоску, то бѣшенство
и зависть, а въ концѣ-концовъ—плачъ. Настоя-
щій плачъ безсилія. Одна она выражала тоску
свою непосредственно: крикомъ и жалобой.

Собака, связанная своей цѣпью, деревья—тѣс-
нымъ пространствомъ, люди—темнотою своей.

Странно—такія вещи находишь, не искавши.
Брось камень наугадъ, и тебѣ отвѣтитъ отзвукъ
его паденія, брось мысль наудачу-и услышишь
въ отвѣтъ чей-нибудь крикъ страданія и боли.

III.

Очевидно, выраженія пѣсенки, которою звучали
мнѣ въ той деревушкѣ убѣгающіе дни, не могли
пробуждать такого интереса, какой вызываютъ,
напр., опереточные куплеты. Однако я не вполнѣ
согласенъ на названіе этой пѣсенки „простою*.

Простымъ мы нерѣдко называемъ то, надъ чѣмъ
намъ не хочется думать. Правда, вѣдь? Какъ час-
то, не разгадавъ загадки, мы говоримъ; „Это такъ
ребячески просто"—лишь бы только не дать за-
мѣтить, сколько времени заняло бы обдумываніе.
Обыкновенно такимъ способомъ мы отдѣлываемся
отъ углубленія въ области сложныя, но непріят-
ныя, скучныя, а порой,—что еще хуже,—такія,
изслѣдованіе которыхъ нанесло бы ущербъ на-
шимъ интересамъ, сузило бы сферу нашихъ на-
слажденій. „Лучше не трогать худого"—думаемъ
мы, а передъ людьми отклоняемъ рискованную
попытку словами: „Это такъ обыкновенно, обще-
извѣстно, буднично; такъ было, есть и будетъ".

Пѣсенка, заключающая въ себѣ содержаніе
утра, дня, вечера и ночи каждаго изъ протекаю-
щихъ въ деревенькѣ возлѣ Ы дней, вовсе не бѣдна
словами, наоборотъ, даже богата ими для тѣхъ,
кто желаетъ слушать. Нежелающіе же слушать
характеризуютъ ее однимъ словомъ: скучная.

Правда, горло, выливающее ее въ звукахъ,—
неученое горло. Пѣніе природы, крестьянъ, жи-
вотныхъ, деревьевъ, земли и воздуха любитъ по-
вторять одни и тѣ же звуки, какъ и вообще всѣ
неученые пѣвцы. Отсюда и однообразіе этого пѣ-
нія, однообразіе нѣсколько печальное, хотя и не
въ такой мѣрѣ, какъ однообразіе пѣсни люд-
скихъ закоулковъ, норъ и мансардъ, гдѣ голосъ
теряется среди камней и кирпичей.

Природа велика, безпредѣльна, но и любве-
обильна. Она хочетъ и можетъ высосать ядови-
тѣйшую печаль, какую испытываютъ ея частицы.
А куда же дѣвать ее тѣмъ, кого окружаетъ ка-
мень, заслоняя ихт> отъ взора матери? Онъ
является элементомъ наименѣе чувствительнымъ
(хоть вовсе не мертвымъ), наиболѣе мрачнымъ;
изъ него создаются тюрьмы и города.

И потому пѣснь, отголоски которой не разда-
ются среди камней, ужъ по одному этому не мо-
жетъ быть воплощеніемъ тоски, унынія, моно-
тонности.

Когда маятникъ жизни бѣдняка движется среди
стѣнъ города, удѣломъ его является страшное
одиночеству въ которомъ,—сказалъ бы я—слы-
шится лишь шорохъ, производимый качаніемъ
тысячъ другихъ маятниковъ, да скрежетъ отъ
ихъ столкновенія другъ съ другомъ. Перенесен-
ный въ деревню, онъ незамѣтно опутывается
нитями другихъ, часто мелкихъ существованій,
любящихъ сливаться съ существованіемч> чело-
вѣка, увлекаетъ ихъ за собою, и порой — благо-
даря имъ—въ жалкой безцѣльности своихъ ша-
таній наталкивается на какую-нибудь, хотя бы
ничтожную, цѣль.

Природа всегда какъ бы выкрадываетъ часть
горя изъ скорбныхъ душъ,—быть можетъ затѣмъ,.
чтобы тѣнь его бросить на небосклонъ душъ
слишкомъ счастливыхъ.

Я повторялъ, себѣ все это нѣсколько лѣтъ на-
задъ въ Ьі, глядя на одно созданье, — молодую
дѣвушку, жизнь которой казалась мнѣ лишен-
ной всякихъ радостей.

IV.

Это была еврейка, лѣтъ шестнадцати или сем-
надцати.

Вмѣстѣ со своей матерью, уже пожилой жен-
щиной, она занималась разноскою хлѣба по са-
мому Ы, а также по нѣсколькимъ окрестнымъ
деревушкамъ, въ которыхъ, кромѣ мѣстныхъ-
крестьянъ, проживали рабочіе съ сосѣдняго кир-
пичнаго завода и какой-то подгородной фабрики..

Одно изъ тѣхъ божьихъ созданій, которыя мож-
но видѣть каждый день—и никогда не замѣчать.

Я увѣренъ, что большинство людей, изо дня-
въ день забирающихъ булки изъ ея корзины, но
знали хорошо ни звука ея голоса, ни чертъ лица.
Встрѣтивъ ее безъ корзинки, одѣтую не въ обыч-
ное, полинялое, грязное и обтрепанное по подолу
платье, а особенно безъ чернаго шерстяного плат-
ка, которымъ она покрывала голову, многіе и не-
подумали бы, что видятъ передъ собою свою-
разносчицу хлѣба.

Ве знали, какъ знаютъ обыкновенно какой-ни-
будь предметъ. Каждый понимаетъ, что корзина
съ булками не станетъ сама летать отъ дома къ
дому. Приходится согласиться, что кто-нибудь-
долженъ же ее носить. Но людей, говоря по правдѣ,,
занимало лишь содержимое корзины.

Были постоянные покупатели, которые даже не
знали именъ матери и дочери. Жидовки. Старая
жидовка, молодая жидовка. Говорили: „не пекла
вчера хлѣба, приходится брать у жидовки*; или:,
„не встрѣчали гдѣ-нибудь жидовокъ съ хлѣбомъ-“•
Въ тѣ дни, когда онѣ ходили не вмѣстѣ, а по-
одиночкѣ, слышались потомъ вопросы.

— У которой жидовки брали сегодня хлѣбъ?

— У молодой... нѣтъ, у старой. Впрочемъ, нѣтъ,
навѣрно, у молодой. Да не знаю хорошенько.

Правда, онѣ носили одинаковую одежду, но
очевидно все же, что при наличности малѣйшаго
вниманія, подобное колебаніе было бы невозмож-
но. И то, что это все-таки случалось, доказываетъ
лишь, какъ мало интересовались люди личностью
іразносчицъ.

А между тѣмъ вниманіе человѣческое можетъ
подмѣчать ничтожпвйшія мелочи. Живя въ той
лачугѣ, я, напр., научился узнавать среди массы
шныряющихъ вокругъ ласточекъ пару обитатель-
ницъ гнѣздышка, въ которомъ было шесть штукъ
птенцовъ. Изъ множества врывающихся въ окно
внуковъ я научился отличать ласковый пискъ сла-
бенькихъ голосковъ,—словно кто-нибудь встряхи-
валъ стеклянныя четки—всякій разъ, какъ одна
изъ ласточекъ заглядывала въ гнѣздо. Убѣдился
я также, что, лежа на землѣ, можно заинтересо-
ваться жизнью нѣсколькихъ стебельковъ травы и
вьющихся среди нея мухъ. Поэтому-то я не могу
приписывать какой-либо особенной остротѣ вни-
манія то обстоятельство, что замѣтилъ два человѣ-
ческихъ существа, попадавшіяся мнѣ ежедневно.

А такъ какъ меня особенно не интересуетъ ни
форма хлѣба, ни вѣсъ его, ни то, подрумянилась
ли его корка или нѣтъ, то я и могъ съ большимъ
интересомъ присмотрѣться къ разносчицамъ это-
то хлѣба.

V.

— Печенье изъ города — булки, хлѣбъ!—возь-
мете?

За окномъ стояли двѣ женщины, каждая съ
большой корзиной въ рукахъ.

Несмотря на то, что день былъ теплый, іюнь-
скій? головы ихъ были закутаны толстыми шер-
стяными платками, какъ у людей, жестоко стра-
дающихъ зубною болью. Изъ незакрытыхъ этими
черными платками темныхъ отверстій выгляды-
вали только глаза да часть лба и носа.

Бѣлки одной пары глазъ покраснѣли отъ сѣти
жилокъ, мутенъ былъ карій цвѣтъ роговицы и
мутенъ самый взглядъ; подъ глазами глубоко от-
тиснулись синіе круги на вздутой и словно отъ
жара покраснѣвшейся кожѣ; въ углахъ безчис-
ленными морщинками расходились гусиныя лап-
ки,—а отяжелѣвшія увядшія вѣки моргали без-
прерывно, быть-можетъ для того, чтобы отогнать
рождающееся въ глазахъ безсмысленное выра-
женіе.

За то другая пара глазъ была очаровательна.

Существуетъ нѣчто, что производитъ на насъ
впечатлѣніе еще прежде, чѣмъ разсмотримъ по-
дробности, что заставляетъ насъ восторгаться,
пе разглядѣвъ хорошенько даже цвѣта глазъ,,
что, наконецъ, мѣшаетъ изученію и затрудняетъ
экзаменъ, столь легкій; когда дѣло касается вы-
цвѣтшихъ глазъ кайой-либо старухи, или, если
и молодой, то лишенныхъ-очарованія.

Очарованіе это бываётъ различно. Въ данномъ
случаѣ оно было мягкое, нѣжное; того нѣжно-
стью, въ которой,—у женщинъ слегка, а у дѣтей
сильно—сквозитъ вся застѣнчивость и вся чи-
стая, пугливая жажда нравиться. Доброе, нѣж-
ное и застѣнчивое дитя выглядывало изъ этихъ
глазъ, и это я замѣтилъ раньше, чѣмъ разгля-
дѣлъ и чудную черноту большихъ зрачковъ, и
голубоватый оттѣнокъ бѣлка, и красоту длин-
ныхъ рѣсницъ.

Нѣсколько деревенскихъ женщинъ подошли
къ корзинамъ.

— Свѣжій хлѣбъ, свѣжія булки! — расхвали-
вала дѣвушка.

Покончивъ торгъ, еврейки удалились.
Я смотрѣлъ имъ вслѣдъ, когда онѣ шли по
дорогѣ, вдоль блѣдно-желтой, пронизанной сол-
нечными лучами стѣны, образуемой дозрѣваю-
щей высокою рожью.

Жалкіе, непривлекательные силуэты! Сѣрыя,
убогія кофты; сѣрыя, убогія юбки; закутанныя
черными платками головы; фигуры словно пе-
реломленныя. Тяжесть корзинъ въ правой рукѣ
заставляетъ нхъ перегибать туловище влѣво и
вытягивать лѣвую руку. Босыя, онѣ ступали
тяжело, глубоко вдавливая пятки въ песокъ.
Онѣ скрылись изъ моихъ глазъ на межѣ, по ко-
торой, вѣроятно, отправились на другей конецъ
деревни, для сокращенія пути.

VI.

— Да у меня вовсе не болятъ зубы!

Ее разсмѣшило мое предположеніе, что она,
вѣроятно, страдаетъ флюсомъ.

— Вы думали, что у меня распухшее лицо?

Сдвинувъ платокъ ниже подбородка, она от-
крыла свои худенькія щечки. Это было привле-
кательное личико болѣзненной дѣвушки, неот-
личающееся ни здоровой свѣжестью, ни цвѣтомъ.
Юна выглядѣла бы еще болѣзненнѣе, если бы
не легкій золотистый налетъ на лбу и щекахъ.
Загорѣть въ своемъ тюрбанѣ она не могла; од-
нако солнце, очевидно, заглядывало въ отвер-
стіе спереди, такъ какъ блѣдность кожи слегка
была подернута золотистымъ оттѣнкомъ.

Зато губъ дѣвушки, маленькихъ и прекрасно
очерченныхъ, повидимому, не коснулась ни еди-
ная кисть розовой краской; слишкомъ ужъ вы-
разительно говорили онѣ о недостаткѣ крови.

— Я знаю, что некрасиво выгляжу въ этомъ
платкѣ,—продолжала она съ милой стыдливо-
стью.—И всѣ постоянно угощаютъ меня лікар-
•ствомъ отъ зубовъ.

— Зачѣмъ же умышленно себя безобразить?
— Такъ ужъ, по привычкѣ. Да и почемъ ®
знаю? Мама объяснила бы вамъ.

Съ тѣмъ же вопросомъ я обратился къ ста-
рухѣ, но та вмѣсто отвѣта начала лишь бы-
стрѣе моргать глазами, укрывая въ нихъ вы-
раженье волненія и страха, которые кажутся?
мнѣ особенно трогательными у людей пожилыхъ.

Я не настаивалъ.

Позже произошло какъ-то само собою, что Сим-
хова не разъ и охотно, безъ всякихъ выпыты-
ваній, разсказывала что-нибудь о себѣ и до-
чери, о „нашей бѣдѣ“.

Слова: „ахъ, эта наша бѣда“— сдѣлались у не®
поговоркой.

VII.

„Наша бѣда", въ осязательной формѣ, нача-
лась—понять не трудно—съ того момента, какъ
Симха въ черной телѣгѣ отвезенъ былъ на клад-
бище.

Это былъ человѣкъ, страшно измученный не-
удачами въ мелочной торговлѣ и какою-то хро-
нической болѣзнью. По словамъ вдовы, онъ былъ
такой „деликатный" и такъ подъ конецъ исто-
щенъ былъ болѣзнью, что передвигалъ ноги съ
необычайной осторожностью, словно носилъ вну-
три себя нѣчто необыкновенно хрупкое и драго-
цѣнное. Несмотря однако на всю заботливость,
нто нѣчто, въ концѣ-концовъ, было все-таки раз-
бито, и это такъ огорчило Симху, что онъ умѳрт .
Думаю, что иначе онъ и не могъ поступить,,
такъ какъ это драгоцѣнное содержимое и было
именно жизнью.

Послѣ смерти мужа, Симховой остался полный,,
непочатыя запасъ ея здоровья. Правда, — при-
бавляла она со вздохомъ,—это было все ея иму-
щество. Въ дочкѣ было что-то нѣжное, хрупкое
(печальное наслѣдіе отца), словно стеклянное-
пли хрустальное—изъ дорогого хрусталя,—какчэ и
у Симхи, что требовало необычайнаго вниманія
осторожности и заботливости.

Симхову не надо было понуждать заботиться
о ребенкѣ и его здоровья... „Мое сокровище,
-единственное4’. Слово это говоритъ все, — развѣ
надо учить кого-нибудь заботиться о единствен-
номъ своемъ сокровищѣ? Нѣтъ. Но приходится
все же признать—это доказалъ и Симха на соб-
ственномъ примѣрѣ—что человѣческая заботли-
вость, не подкрѣпляемая деньгами, которыя
дали бы возможность удовлетворить потребности
-слабаго ребенка или болѣзненнаго старика, по-
могаетъ имъ не больше, чѣмъ нѣжное дыханіе по-
могаетъ ранѣ. Симха такъ боялся за себя, за свсе
здоровье, осторожно ступалъ ногами; и что же изъ
того: — ему въ то же время приходилось мало
ѣсть, мало пить молока, мало отдыхать,—и хруп-
кій сосудъ разбился. Не было бы поэтому ни-
чего удивительнаго, если бы,—несмотря на всю
•заботливость матери, •— то же произошло и съ
хрустальною раковиной, въ которой трепеталъ
духъ жизнп ея дитяти, духъ, такъ стремившійся
улетѣть.

Чему же приписать, чтр дѣвочка, несмотря ни
-на что, не умерла?

Приписать это приходится если не стараніямъ
смертнаго существа, какимъ была еще Симхова,
то заботамъ существа безсмертнаго, какимъ
сталъ уже тогда Симха. Несомнѣнно—его забо-
тамъ. Лишь существо, уже прошедшее черезъ
смерть, побѣдившее ее или, во всякомъ случаѣ,
вырвавшее изъ зубовъ ея лучшую частицу сво-
его я и вознесшее эту частицу за предѣлы зем-
ного,—лишь такое существо можетъ успѣшно
помочь дѣлу какого-то жалкаго земного ничто-
жества. И среди вѣчно живущихъ одинъ только
•Симха могъ что-нибудь сдѣлать, ибо кто же изъ
чужихъ захотѣлъ бы заботиться о судьбѣ его
дочери на землѣ?
Эго Симха вступался, Симха хлопоталъ за
нее. Быть-можетъ, не передъ самимъ Іеговой,
чыть-можетъ, передъ низшимъ изъ слугъ его,—
по все же хлопоталъ—и хлопоталъ успѣшно.

Трудныя, однако, минуты приходилось пере-
кипать трусливому Симхѣ! Жена его, думая объ
.-•томъ, ясно представляетъ себѣ, какъ сильно
билось сердце, какъ болѣзненно сжималось гор-
ло и темнѣло въ глазахъ у Симхи, когда ему
приходилось обращаться съ мольбою къ низ-
шему изъ слугъ Іеговы. Но дѣло шло о ребенкѣ,,
и потому онъ побѣдилъ страхъ, свойственный
болѣзненнымъ людямъ, и обратился.

По мѣрѣ того, какъ освобождался онъ отъ
страха (и это представляетъ себѣ Симхова), го-
лосъ его, обращенный къ слугѣ Іеговы, испол-
нялся нѣжныхъ, до глубины души проникаю-
щихъ звуковъ, и потомъ отъ покорной мольбы
переходилъ въ строгій, торжественный тонъ.

Дрожь охватываетъ съ ногъ и до головы Сим-
хову при мысли, какимъ торжественнымъ, про-
никновеннымъ голосомъ ея мужъ говорилъ:

— Господи—за дочь молю тебя, которую под-
стерегаютъ горести, болѣзни п смерть.

ѴІП.

Такимъ-то образомъ Симха и послѣ смерти
былъ полезенъ своей семьѣ. Съ своей стороны
и вдова не пренебрегала ничѣмъ, что могла
сдѣлать одна, безъ духовной поддержки без-
смертнаго Симхи. Мало однако хорошаго, мало*
пріятнаго могла она дать ребенку. Только и всего,,
что оберегала ея силу.

До одиннадцати лѣтъ Эстерка не должна была
касаться никакой работы.

— Прошу тебя—ничего не дѣлай, только живи-
Этимъ ты доставишь мнѣ величайшую радость—
говорила обыкновенно мать, когда ребенокъ, со-
скучившись бездѣльемъ и лежаньемъ, хотѣлъ.
для развлеченія помочь ей у печки, при приго-
товленіи обѣда, или намѣревался нести за ма-
терью корзину.

Мысленно она прибавляла:

— Симхѣ не мало хлопотъ стоило вымолить
хоть немножко здоровья для бѣдняжки.

Избалованная материнской заботливостью,
дѣвочка покорно возвращалась на подушки, раз-
бросанныя по кроваіи, которая никогда не уби-
ралась, для того, чтобы она могла забираться
подъ перину, когда вахочетъ.

Скоро однако Эстерка, прекрасно понимая—
какъ и всякая баловница, свою силу, стала по-
ступать наперекоръ распоряженіямъ матери. Но
будучи ребенкомъ добрымъ, не злоупотребляла
своимъ привилегированнымъ положеніемъ.
Окорѣе, наоборотъ.

— На что это похоже, чтобы такая большая
дѣвочка, какъ я, ни въ чемъ не помогала ма-
тери? Расту я на посмѣшище людямъ, а развѣ
потомъ захочетъ кто-нибудь жениться на мнѣ.
когда узнаетъ, что я ни на что не гожусь? Увѣ-
ряю тебя, мама, что я снесу полную корзину
хлѣба отъ дома до кирпичнаго завода, и ничего
мнѣ отъ этого не будетъ.

— Не дѣлай этого, Эстеръ, я очень прошу тебя.

— Непремѣнно сдѣлаю, —кинула она на мать
сердитый взглядъ,—и схватилась за ручку кор-
зины.

Симхова не хотѣла ее раздражать. Нельзя раз-
дражать слабыхъ дѣтей, слѣдуетъ помнить, что
это ломкіе хрустальные сосуды, легко лома-
ющіеся и сохраняющіеся въ цѣлости лишь благо-
даря заступничеству неземныхъ существъ. II
потому, ничего ужъ не говоря, она лишь выхва-
тила поскорѣе нѣсколько караваевъ изъ кор-
зины, чтобы сдѣлать ее полегче.

До кирпичнаго завода было не очень далеко.
Дѣвочка донесла туда ношу, опередивъ даже
мать, и очень ловко скрыла свою одышку, а
также и то обстоятельство, что подъ конецъ кор-
зина вываливалась у нея изъ слабѣющихъ
рукъ.

— Вотъ и все! Подумаешь, велика штука,—
воскликнула она, съ трудомъ сдерживая слезы.—
Хотите, іакъ еще и дальше понесу?

Симхова, разумѣется, и слышать объ этомъ
не хотѣла. Впослѣдствіи она купила меньшую
корзинку для Эстерки и брала ее съ собою раз-
носить булки лишь въ предѣлахъ самого і\т,
отсылая ее домой въ то время, какъ сама от-
правлялась по деревнямъ. Правда, и эта мень-
шая корзинка не разъ выжимала изъ глазъ дѣ-
вочки слезы, но ихъ никто и никогда не ви-
дѣлъ.

Прошло нѣсколько лѣтъ. Дочь Сим хи эманси-
пировалась окончательно, т.-е. ходила вездѣ,
гдѣ и мать, до предѣловъ послѣдней деревушки,
гдѣ только покупали у нихъ хлѣбъ; теперь ея
корзинка была ужъ не меньше корзинки матери,
и не разъ украдкой она перекладывала караваи
изъ корзины матери въ свою, чтобы доставить
облегченіе старухъ.

IX.

Новый порядокъ вещей имѣлъ слишкомъ мно-
го хорошихъ сторонъ, чтобы Симхова стала роп-
тать на него.

Прежде всего ее радовалъ видъ дѣвушки, мо-
гущей преодолѣть тяжесть корзины съ хлѣбомъ.
Такой былъ хилый ребенокъ, и вотъ, смотрите,
какая хорошая вышла помощница!

Затѣмъ, — постоянное присутствіе дочери во
время этихъ путешествій наполняло сердце ма-
тери какимъ-то пріятнымъ, хотя и мало созна-
ваемымъ чувствомъ тихой, внутренней радости.
Прежде, когда она одиноко ходила отъ деревни
къ деревнѣ, среди молчаливыхъ полей, ею овла-
дѣвали другія чувства — печаль, безпокойство
о малюткѣ или просто неопредѣленная тоска...
Вспоминался ей тогда Симха. Она невольно по-
гружалась въ мысли о немъ, пробовала пред-
ставить себѣ нынѣшнее существованіе его, на-
примѣръ,—что онъ дѣлаетъ утромъ, что вече-
ромъ, но здѣсь воображеніе ея наталкивалось
на необычайныя трудности и преграды. Огор-
ченная, она поднимала глаза къ гигантскому
куполу неба, но тотчасъ же снова опускала ихъ,
пораженная его величіемъ, молчаньемъ и таин-
ственностью.

Теперь подобныя мысли не были непріятны
Си мховой. Вдвоемъ, да еще вдвоемъ съ дочкой,—
какъ это хорошо пріятно. Совсѣмъ иначе сту-
паютъ ноги и руки перестаютъ жаловаться на
тяжесть. Въ голову не лѣзутъ назойливыя мы-
сли, и вмѣсто нихъ воцаряется сладостный покой.

Лѣтомъ, измученныя ходьбою, онѣ присажи-
вались на межу. Рожь съ обѣихъ сторонъ за-
крываетъ ихъ отъ цѣлаго свѣта, и имъ кажется^
что это ихъ собственный уголокъ, куда не за-
глянетъ никто лишній. Въ этой мысли есть что-
то до того пріятное, что усталость тотчасъ же
проходитъ. Эстерка встаетъ и, забывъ о корзинѣ,,
начинаетъ осторожно раздвигать стебли ржи и
рвать васильки.

Чувствуетъ ли она тогда, что каждое ея дви-
женіе ласкаетъ и цѣлуетъ взглядъ глазъ, кото-
рые, кажется, подъ непрерывно моргающими
вѣками прячутъ лишь бѳзсмысленное.выражѳніѳ?
Симхова и въ самомъ дѣлѣ мало думаетъ, мало
разсуждаетъ и рада, если ничто не даетъ по-
вода для размышленій, изъ которыхъ, обыкно-
венно, ничего хорошаго не выходитъ. Но зато
она всѣмъ существомъ своимъ чувствуетъ сла-
дость подобной минуты и величайшую благо-
дарность къ кому-то.

При этомъ она все же кой-что думаетъ.
Она повторяетъ про себя:

— Мое дитятко живо, здорово и сбираетъ ва-
сильки.

X.

Кромѣ малой толика здоровья (лишь на еже-
дневный расходъ,—какъ обыкновенно говорила
Симхова), добрый Симха выпросилъ для своей
дочки,—быть-можетъ, ужъ заодно,—также и не-
множко красоты.

— Хорошо ли ты сдѣлалъ, Симха, что молился
объ этомъ?

Такой вопросъ жена пыталась послать ему съ
земли.

Ее не мучили бы сомнѣнья и сама себѣ она
отвѣтила бы: „Хорошо ты сдѣлалъ, мой честный
разумный мужъ",—если бы порядокъ земныхъ
вещей одарилъ. Симхову исключительнымъ пра-
вомъ одной любоваться красатою Эстѳрки, по
крайней мѣрѣ, до поры до времени. Пусть бы
потомъ право это перешло къ мужчинѣ, далъ
бы Богъ добраго и богатаго, который женился
бы на Эстеркѣ. Но, къ сожалѣнію, это невоз-
можно: во первыхъ—нельзя всѣмъ людямъ глаза
завязать, а во-вторыхъ—добрые и богатые не
очепь-то охотно женятся на бѣдныхъ дѣвушкахъ,
разносящихъ хлѣбъ.

А какія, однако,красивыя бываютъ между ними!

Когда на разсвѣтѣ, бѣлесоватомъ и блѣдномъ,
Эстѳрка вставала первая, не позволяя матери
еще покидать постели, и усаживалась на краю
кровати (лишь глаза матери знали эти минуты),
въ одной рубашкѣ, не весьма ревниво прикры-
вающей ея шейку, плечи, руки и ножки, то
Симхова чувствовала, что отъ ея дитяти пышетъ
ароматною свѣжестью молодости и невинности,
свѣжестью, какою обладаютъ только. свѣже-сор-
ванныѳ васильки, зеленѣющія поля, тополевыя
мочки, да молодые побѣги въ сосновомъ лѣсу.
А когда дѣвочка обвивала вокругъ небольшой,
изящной своей головки черныя косы и обо-
рачивала къ матери бѣлое личико, едва лишь
на щекахъ тронутое золотистымъ налетомъ,—
глаза Симховой, сколько хотѣли, могли мор-
гать—имъ не отогнать ужъ было мысли:

— Какъ прекрасно мое дитя!

А вслѣдъ за этой мыслью злая тревога до-
бавляла:

— Очень красива. Но нужно ли это дѣвушкѣ,
которую жизнь гонитъ на лѣсныя тропинки, на
глухія и безлюдныя полевыя дороги, пустыя
пли, что еще хуже, посѣщаемыя подозритель-
ными личностями изъ подгородныхъ поселковъ?

Подгородный бродяга, каждую минуту способ-
ный превратиться въ грабителя, былъ вѣчнымъ
пугаломъ для Симховой. Она боялась не кре-
стьянъ в'ь деревняхъ, не рабочихъ съ кирпич-
наго завода и фабрики, мимо которыхъ имъ при-
ходилось итти, но тѣхъ неопредѣленныхъ лич-
ностей, столь же загадочныхъ, какъ и ихъ за-
нятіе. охотниковъ до задиранія, отъ которыхъ
издали несло водкой и слышались лишь грубыя,
отвратительныя рѣчи. Показать такому въ пу-
стомъ мѣстѣ красивое, молодое лицо—дѣло рис-
кованное.

Въ этомъ-то и крылась причина, что мать и
дочь, отправляясь въ свой ежедневный обходъ,
одѣвались всегда одинаково (чтобы дурной глазъ
не отличилъ молодой отъ старой), что головы
ихъ были вѣчно закутаны платками, закрывав-
шими также и половину лица. Одѣты онѣ всегда
были убого и непривлекательно. Симхова охотно
обсыпала бы себя и дочь дорожною пылью, что-
бы стушеваться, сдѣлаться невидимой на сѣ-
ромъ фонѣ.

XI.

Я не такъ уже сильно боюсь,— говорила мнѣ
какъ-то Эстерка,—-Иногда и одна хожу. По пят-
ницамъ у мамы бываетъ немного больше до-
машней работы, и потому, чтобы пораньше кон-
чить разноску хлѣба, мама идетъ въ одну сто-
рону, къ Лисовкѣ, а я въ другую, кь Черному Бору.

— И сь вами никогда ничего не случалось?

— Нѣтъ. Одинъ только разъ гнался за мной
какой-то пьяница. Тогда, послѣ дождя, было
много воды на дорогѣ,—такъ я перебралась на
другую сторону, а тамъ попался мнѣ осколокъ
кирпича; вотъ я подняла его и погрозила тому
человѣку; онъ и оставилъ меня въ покоѣ. Дол-
жно быть, не такъ испугался камня, какъ воды.

Она была удивительно забавна и мила, раз-
сказывая эту исторію.

— А все-таки, если бы онъ рѣшился перейти
лужу, сумѣли бы вы защищаться, бросили бы
въ него тотъ камень?

— Гдѣ тамъ, я, можетъ-быть, на мѣстѣ умерла
бы со страху или стала бы просить, чтобъ уби-
валъ ужъ поскорѣе.

— Это плохо. Никогда не слѣдуетъ сдаваться
сразу. Обороняясь, можно выиграть время, а
тамъ кто-нибудь и на помощь можетъ явиться.

Эстерка съ минуту молчала въ раздумьи.

— Пожалуй,—согласилась она потомъ,—да раз-
вѣ я знаю, если бы и па самомъ дѣлѣ пришлось
такъ худо, можетъ быть страхъ и прошелъ бы, и
я сумѣла бы защищаться, какъ кошка, ногтями и
зубами, но, слава Богу, никто меня не задѣваетъ,
никто даже не смотритъ на меня. Думаютъ — э,
какая-то старая баба съ завязанной головой.

— Однако, вѣдь, это непріятно—вѣчно дѣлать
изъ себя какое-то пугало—возразилъ я.

Она весело разсмѣялась.

— Ну, не всегда. Въ субботу я наряжаюсь не-
множко иначе.

Какъ-то, въ одну изъ субботъ мнѣ понадоби-
лось отправиться на вокзалъ въ К, и тамъ я
встрѣтилъ Эстѳрку въ ея праздничномъ нарядѣ.

Произошло это передъ приходомъ поѣзда, т.-е.

Изъ одного русла.	5
!---- "66

11	------

въ часъ, когда ожиданіе мимолетныхъ впечатлѣ-
ній разгоняетъ на минуту хроническую скуку
К-скихъ дачниковъ... Все живое собирается тогда
у вокзала.

На перронѣ подъ навѣсомъ и въ сосѣдней ро-
щицѣ гуляли временные обитатели домиковъ,
столь мало имѣющихъ въ себѣ веселаго какъ
зимой, такъ и лѣтомъ.

Это были, по преимуществу, соплеменники
Эстерки, богатое собраніе еврейскихъ типовъ мел-
кихъ торговцевъ. Мало мужчинъ и очень много
женщинъ и дѣтей. Эго были все жены купцовъ по-
бѣднѣе, комиссіонеровъ, вообще—людей, которые,
не будучи въ состояніи нанять себѣ дачу подо-
роже, переселились въ X ради дешевизны, вмѣ-
стѣ со своими сестрами, кузинами, тетками и
дальними родственницами, столь необходимыми
для совмѣстнаго времяпровожденія, а, быть-мо-
жетъ, также и для раскладки расходовъ на боль-
шее количество плательщиковъ.

і «• Типъ женскихъ лицъ былъ удивительно одно-
образный: бѣлыя пухлыя щеки, мясистый выда-
ющійся носъ и толстыя губы. Свободныя блузы
замужнихъ женщинъ не скрывали жирныхъ формъ
ихъ тѣлъ, обвислыхъ грудей и всей, словно чѣмъ-
то налитой, отяжелѣвшей фигуры.

Нѣсколькимъ дѣвушкамъ, однако, нельзя было
отказать въ красотѣ, но красотѣ, носящей рѣзкій
отпечатокъ чувственности. Были изящныя, свѣ-
жія, привлекательныя, съ волнующеюся упругою
грудью; онѣ дышали откровеннымъ здоровьемъ,
і открытымъ перевѣсомъ тЬла надъ духомъ. Груди
ихъ, казалось, наивно желали похвастаться сво-
пмъ материнскимъ предназначеньемъ женщины.

Среди нихъ Эстерка, въ черной юбкѣ и глад-
кой, кажется, шелковой, блѣдно-розовой кофточкѣ,
могла похвалиться лишь граціей. Но зато сколь-
ко ея было у ней! Какъ трудно было ее теперь
узнать, какъ трудно повѣрить, что ея будничный
противный нарядъ могъ скрывать такое прекра-

I
сное созданіе. Грація и изящество сквозили въ
очертаніи ея головки, въ ея осанкѣ, въ причес-
кѣ, въ овалѣ лица, въ округленности плечъ, въ
а-рисѣ небольшой дѣвичьей груди, стыдливо
скрывающей свою женственность — и вообще въ
легкости всѣхъ движеній. Были они также вч>
наивно радостномъ выраженіи глазъ и въ полу-
дѣтскомъ желаніи правиться, кроющемся въ
улыбкѣ Эстерки.

На скамейкѣ въ углу павѣса сидѣла Симхова
въ праздничномъ чепцѣ съ лентами.

Добрая вдова Симхи! Какч, легко мнѣ было
отгадать единственную мысль, которая бродила
тогда въ нелюбящей долгихъ размышленій го-
ловѣ твоей.

Ты думала:

— Или мои глаза никуда ужъ не годятся, или
мое дитя красивѣе всѣхъ этихъ дамъ и дѣвпцт.

Я охотно согласился съ тсбою.

Встрѣтивъ на другой день Эстерку въ ея обыч-
номъ черно-сѣромъ убогомъ одѣяніи, я не могъ
удержаться, чтобы не сказать, какой красавицей
она выглядѣла вчера и какъ выгодно было для
нея сравненіе съ другими женщинами.

— Въ самомъ дѣлѣ? Благодарю васъ. Еще ни-
кто не говорилъ мнѣ ничего подобнаго.

Бѣдняжка! — такъ это былъ первый компли-
ментъ въ ея жизни.

XII.

Я не припомню теперь, чтобъ разговаривалъ
сгь нею послѣ этого. Навѣрно, нѣтъ, — это было
послѣдній разъ.

Когда я увидѣлъ ее въ слѣдующій разъ—это
ужъ была не Эстерка, не прекрасный съ пріят-
нымъ ароматомъ цвѣтокъ, но бѣдное мертвое тѣ-
ло, скорченное на узкой межѣ, среди желтой до-
зрѣвающей ржи и покрытое рогожей.

Помнится, что вблизи былъ пограничный бу-
горъ, и на немъ сидѣлъ, попыхивая трубочкой,
старикъ, которому, вѣроятно, поручено было сто-
рожить трупъ до пріѣзда властей и врача.

Я открылъ рогожу. Я долженъ былъ сдѣлать
это, несмотря на всю тяжесть этой минуты, такъ
какъ не могъ не проститься съ доброю долгою
Симхи.—Ахъ, этотъ слѣдъ слезы па щекѣ, за-
маранной землею!

Что случилось? Ничего необыкновеннаго. Хоро-
шо помню, какъ это было описано въ газетѣ мел-
кимъ шрифтомъ: „На поляхъ подгородной дерев-
ни Чернаго Вора найдено тѣло молодой дѣвуш-
ки, еврейки, со слѣдами насильственной смерти.
Виновникъ преступленія разыскивается".

И его поймали. Это былъ подгородный бродяга.
На боковой, безлюдной полевой дорожкѣ,—такъ
гласило его показаніе,—онъ встрѣтилъ еврейку.
Былъ пьянъ, сорвалъ съ нея платокъ и вдругъ
увидѣлъ лицо молодой дѣвушки. Она защища-
лась энергично, кусала его и царапала. Ножъ
онъ вытащилъ для того лишь, чтобъ пригрозить;
какимъ образомъ наткнулась она на острѳе—со-
вершенно не понимаетъ. Вскрытіе показало, что
насилія не было.

Бѣдняжка, нѣтъ на землѣ брильянтовъ, кото-
рые стоили бы твоей послѣдней слезы. Спи.—
Если бы сожалѣніе о землѣ было той колотушкой,
при звукѣ которой мертвые нѣкогда пробудятся
и возстанутъ—возстанешь ли ты? Можетъ-быть,
и нѣтъ. Можетъ-быть, ошибаются утверждающіе,
что на землѣ остается что-нибудь достойное со-
жалѣнія.

Фвлгіксъ Бродовскій.

ПЕРЛА*).

Дѣла Абрама Перельмана, первой гильдіи куп-
ца, въ Угодзинѣ, шли превосходно. У него было
два дома (въ одномъ изъ нихъ, наверху, онъ

*) Жемчужина. Прѵм. перев.
жилъ самъ), капиталъ, вложенный въ нѣсколько
выгодныхъ предпріятій, и, кромѣ того, въ кассѣ
всегда водились наличныя деньги, которыя онъ
раздавалъ взаймы на короткій срокъ и за боль-
шіе проценты. Менѣе удачно обстояло зато дѣло
въ отношеніи духовномъ, такъ какъ онъ давно ужо
потерялъ и дѣтей, и внуковъ (холера унесла дѣ-
тей, а внуки не выжили), за исключеніемъ одной
единственной внучки Сарры, которая былазени-
цѳй его ока, сердцемъ его груди, заботой и утѣ-
хой его старости. Тѣмъ не менѣе въ Угодзинѣ
Перельмана считали человѣкомъ очень счастли-
вымъ, всѣ ему завидовали и окружали тѣмъ нѣ-
сколько униженнымъ почтеніемъ, которое мы
обыкновенно чувствуемъ по отношенію къ богат-
ству, и Абрамъ Перельманъ, въ средѣ еврейскаго
населенія Угодзина,игралъ роль патріарха, судьи,
посредника, совѣтника и Катона. Его считали
также добрымъ человѣкомъ. Онъ принималъ рѣ-
шительно всѣхъ очень охотно, не всегда отказы-
валъ въ помощи, не скупился на разсужденія,
совѣты и указанія, а въ дѣлахъ онъ былъ чело-
вѣкъ опытный, позволялъ посѣтителю высказаться
и самъ говорилъ много, не обнаруживалъ и тѣни
надменности, столь обычной у тѣхъ, кому удалось
пріобрѣсти крупный капиталъ... И ни самъ онъ
себя, ни люди ни въ чемъ не могли упрекнуть
его. Конецъ его жизни протекалъ легко и спокой-
но. Ясный закатъ...

Дни у него походили одинъ на другой. Онъ
вставалъ рано, молился, принималъ участіе въ
раннемъ завтракѣ внучки Сарры, посѣщавшей
мѣстную гимназію, клалъ ей въ ранецъ булку и,
проводивъ въ переднюю, наблюдалъ, чтобы она
какъ слѣдуетъ одѣлась, потомъ нѣкоторое время
слушалъ, какъ удалялись по деревяннымъ сту-
пенькамъ ея быстрые шаги, а когда снизу доно-
сился стукъ наружныхъ дверей, захлопнутыхъ
рукою Сарры, онъ возвращался въ столовую, уса-
живался на свое мѣсто (у каждаго было свое
мѣсто за столомъ, замѣтное по стертой краскѣ на
полу) и просматривалъ газеты, при чемъ телеграм-
мы только пробѣгалъ глазами, къ мѣстнымъ но-
востямъ относился съ интересомъ, а къ торговымъ
-дѣламъ и со вниманіемъ; послѣ этого онъ подхо-
дилъ къ окну и смотрѣлъ на улицу, на широкій
тѣнистый скверъ, съ выглядывающимъ изъ листвы
голубымъ куполомъ, на движеніе экипажей и про-
хожихъ на противоположномъ тротуарѣ... Прожи-
вая уже издавна въ городѣ, онъ узнавалъ лица,
старался догадаться о цѣли путешествія каждаго
замѣченнаго знакомаго,‘ясно различалъ каждую
тончайшую нить въ запутанной сѣти ежедневныхъ
дѣлъ человѣческихъ—и самъ, безпечный, увѣрен-
ный въ своемъ существованіи, онъ любилъ при-
глядываться къ этой сутолокѣ, полной лихора-
дочной поспѣшности, борьбы и заботъ.

„Каплану сегодня срокъ платитыю векселю въ
банкъ; чѣмъ онъ заплатитъ — раздумывалъ Пе-
рельманъ,—не заплатитъ... Заплатитъ... выжметъ
въ одномъ мѣстѣ и заплатитъ въ другомъ... и такъ
изо дня въ день... тяжело... бьется какъ рыба
объ ледъ... Примъ добивается торговъ на лѣсъ...
хорошее дѣло!.. Шмулевичъ догоняетъ адвоката
противной стороны... Этого не дѣлаютъ на улицѣ...
неосторожный... Лейзѳровскій вернулся уже...
этотъ выплыветъ"... Такъ онъ раздумывалъ, по-
глаживая свою бѣлую бороду, а висячая подъ
потолкомъ лампа дрожала и звенѣла своимъ опи-
рающимся на широкій металлическій кругъ аба-
журомъ, когда возлѣ дома проѣзжалъ экипажъ, и
звонъ этотъ, дребезжащій ужъ много, много лѣтъ,
вторилъ яснымъ думамъ Абрама Перельмана.

Потомъ приходила жена, толстая, заспанная,
шлепая туфлями, въ короткой юбкѣ и бѣлыхъ
чулкахъ, пила чай съ блюдечка, разсказывала
сны и отправлялась съ тряпкою въ залъ стирать
пыль со сверкающихъ фальшивой позолотой под-
свѣчниковъ и такой же лампы, съ олеографіи въ
золоченыхъ рамахъ, съ зеркала и ручекъ оби-
тыхъ зеленымъ плюшемъ креселъ...

Въ три часа возвращалась изъ гимназіи Сар-
тра, голодная, разрумянившаяся, съ синяками
подъ глазами, веселая. Еще раздѣваясь, она раз-
сказывала имъ со смѣхомъ, волненіемъ или даже
слезами (она все чувствовала очень горячо) исто-
рію школьнаго дня, хвалилась отмѣтками, пока-
зывала тетрадки, повторяла какіе-то термины и
названія, которыхъ старики не понимали. И такъ
въ продолженіе всего обѣда, послѣ котораго
Абрамъ укладывался спать, а Сарра набрасы-
валась на книги, взятыя въ библіотекѣ или у
подругъ. Въ сумерки Абрамъ просыпался и шелъ
въ туфляхъ, прямо съ постели, не взирая на пол-
ный безпорядокъ туалета, при чемъ на штанахъ
сверкали всѣ пуговицы, и изъ нихъ вылѣзала
рубаха, прямо въ кабинетъ, заставленный ста-
рыми шкапами, полными старыхъ запыленныхъ
огромныхъ книгъ, гдѣ его дожидались уже про-
сители, подчиненные, друзья. Они приносили ему
всѣ новости дня, которыя онъ выслушивалъ съ
интересомъ, поглаживая бороду и улыбаясь.
Комната наполнялась дымомъ, говоромъ, иногда
крикомъ; изъ-за запертой двери доносилось бор-
мотанье учащей свои уроки внучки. Отъ гостей
Абрамъ узнавалъ о протестѣ векселей, о кра-
хахъ, о наступающихъ банкротствахъ, о подло-
гахъ, мошенничествахъ, ловкихъ продѣлкахъ, о
болѣзняхъ и смертяхъ. Все это развлекало его.
Иногда онъ жалѣлъ кого-нибудь, иногда бра-
нилъ, иногда ставилъ свою подпись на векселѣ,
иногда вынималъ изъ кармана золотую монету
для помощи кому-нибудь въ нуждѣ...

Жизнь тамъ, гдѣ-то, текла пестрымъ и бур-
нымъ потокомъ, а онъ присматривался къ ней
изъ безопаснаго убѣжища, какъ зритель въ
театрѣ, изъ удобнаго кресла первыхъ рядовъ.

Къ вечеру гости расходились, и они снова оста-
вались одни. Подавался чай, жена вязала чулки
для себя и для внучки, Сарра брала книжку и
читала.

Дѣдушка смотрѣлъ на нее, на ея темную съ
коротко-остриженными волосами головку, торча-
щія уши и ярко красныя губы, которыя она имѣла
привычку кусать, и радовался, что она умная
дѣвочка, ходитъ въ гимназію, учится и читаетъ,
что у него есть деньги на ея ученье и имъ ни-
чего не грозитъ.

Шумѣлъ самоваръ и дребезжала висячая лам-
па, когда возлѣ дома проѣзжалъ экипажъ. Это
было уже движенье, котораго онъ не зналъ: къ
театру, на вечера и развлеченія, быть-можетъ,
къ домамъ разврата... движеніе праздное...

Случалось, что Сарра отрывалась отъ книжки
и, вскочивъ со стула, разсказывала имъ, разру-
мянившаяся, сверкая глазами и тряся головой,
содержаніе прочитанной книги,—съ увлеченіемъ,
съ жаромъ, съ горестью или восторгомъ...

Онъ слушалъ. Это былъ иной міръ, невѣдомый,
далекій, чужой, но онъ слушалъ съ интересомъ
пот>му, что это разсказывала она, Сарра, по-
тому, что это обнаруживало ея умъ.

Поглаживая свою длинную сѣдую бороду, онъ
улыбался и слушалъ.

— Зачѣмъ ты улыбаешься?—сердилась порой
внучка,—это такъ печально и страшно .. Бѣдные
люди! Но онъ ве могъ скрыть своей радостной
улыбки.

А Сарра, чѣмъ дѣлалась старше, тѣмъ рѣже
говорила имъ о своихъ книжкахъ. Она замыка-
лась въ себѣ. Случалось, онъ самъ задѣвалъ ее,
спрашивая о заглавіи книги, объ авторѣ, о со
держаніи, но она быстро отдѣлывалась отъ него
и продолжала читать, заткнувъ уши и поминутно
встряхивая головою.

Его это огорчало, какъ огорчаетъ дурное пище-
вареніе, но помимо этого похожіе одинъ на дру-
гой дни его проходили попрежнему ясно, легко
и пріітно. Иногда онъ ѣздилъ на „теплые во-
ды“, каждый мѣсяцъ вызывалъ доктора, посо-
вѣтоваться насчетъ желудка; когда хворала жена
или внучка—онъ безпокоился: тогда собиралось
много докторовъ; но болѣзни проходили, пище-
вареніе улучшалось, и снова все было спокойно
и пріятно... Никакихъ бѣдъ и потрясеній. Жизнь
снова ходила вокругъ него осторожно, на цыпоч-
кахъ, а огорченья и печали не осмѣливались
взойти на ступеньки крыльца его дома... Ясный
закатъ... Но пришло, наконецъ, и потрясенье.
Сарра была уже въ седьмомъ классѣ. Молча-
ливая уже въ теченіе многихъ мѣсяцевъ и словно
недовольная или чѣмъ-то обиженная, она вспых-
нула вдругъ неожиданно однажды вечеромъ.

Дѣло началось, какъ всегда, съ мелочи, съ бо-
лѣзни одной ея подруги, дочери часовщика, для
которой она попросила крупную сумму на поѣзді у
за границу.

— Я дамъ,—отвѣтилъ Абрамъ,— но пусть да-
дутъ и другіе. Я не такой ужъ богачъ! Всего
дать не могу.

Сарра задрожала отъ гнѣва.

— Не правда!—крикнула она.—Ты самый бо-
гатый здѣсь! Я знаю это... давно уже знаю!.. Всѣ
это говорятъ и всѣ завидуютъ тебѣ!.. и тебѣ и
мнѣ... это невыносимо!.. Ты злой и скупой... Пря-
чешь деньги... Кругомъ нужда... а ты смотришь
и радуешься!

— Я даю, когда надо, — отвѣчалъ дѣдъ, въ
первый разъ разсердившись на внучку.

— Милостыню! Это не значитъ давать!.. Это
все равно, что ничего!..

И, тряся головой, сверкая глазами, оі а долго
и рѣзко говорила о деньгахъ и нуждѣ, о жизни
и обидахъ, о притѣсненіяхъ и страданіяхъ... рѣчи
были ѣдкія и обидныя...

— Дальше такъ итти не можетъ, — кончила
она, — я этого не вынесу. Всѣ мнѣ завидуютъ...
по глазамъ я вижу, что ненавидятъ и тебя и
меня...
И она. пригрозила уйти изъ дома.

Въ комнатѣ воцарилась тишина. Лишь время
отъ времени дребезжала лампа, когда возлѣ дома
проѣзжалъ экипажъ, да самоваръ шипѣлъ и ти-
кали часы...

Старикъ опустилъ голову. Онъ уже не гладилъ
своей бороды, не усмѣхался.

— Э го ни на что не похоже, что ты говоришь!—
флегматично отозвалась Фейга, женщина обрюзг-
шая и сонливая, ковыряя вязальною спицей
въ ухѣ.

Сарра гнѣвная стояла у печи и тяжело ды-
шала, какъ пловецъ, выбравшійся на берегъ,
послѣ долгой борьбы съ теченіемъ.

Она ничего не отвѣтила, лишь улыбнулась
ядовито и вышла.

Съ этихъ поръ она перестала съ ними разго-
варивать. Вернувшись изъ гимназіи, она обѣдала
и уходила изъ дома, неизвѣстно куда и зачѣмъ,
а вернувшись позднею ночью, проходила прямо
къ себѣ; ея прекрасная теплая шуба таинствен-
нымъ образомъ исчезла съ вѣшалки въ перед-
ней. Въ гимназію она ходила въ легкой осенней
кофточкѣ, простудилась и кашляла. Такъ про-
должалось съ недѣлю.

Абрамъ и въ самомъ дѣлѣ повѣсилъ голову.
Онъ часто вздыхалъ, въ сношеніяхъ съ знако-
мыми сталъ вспыльчивъ, на улицу глядѣлъ лишь
по привычкѣ, пищевареніе ухудшилось, и докторъ
не помогалъ.

Наконецъ, въ одинъ прекрасный день, за ве-
чернимъ чаемъ онъ не выдержалъ:

— Что же мнѣ дѣлать?—спросилъ онъ тихо, не
глядя на внучку.

Сарра подняла на него отъ книжки свои блестя-
щіе глаза. 

— Ты серьезно спрашиваешь или только такъ
себѣ?—задала она вопросъ.

— Серьезно...

— Ну такъ слушай...
і

Быстрый, огнистый потокъ полился съ ея устъ.
Она вскочила со стула, трясла головой, жести-
кулировала руками, черпала изъ кармана дѣда
и сыпала золотой дождь...

— Давать, давать и давать,—прошепталъ Аб-
рамъ и усмѣхнулся такъ же ясно, какъ и прежде.

Онъ подчинился. Дочь часовщика поѣхала за
границу: шуба была выкуплена изъ ломбарда, и
изъ дома Перельмана брызнулъ потокъ денегъ и
сталъ литься все обильнѣе.

Городъ дивился, Абрамъ вздыхалъ, открывая .
кассу и подписывая чеки, старая Фейга таращила
свои сонные глаза, но въ домѣ зато попрежнему
засіяло счастье, словно какая-то чудодѣйственная
лампада.

До Перельмана стали доходить слухи о необык-
новенной любви подругъ и бѣдняковъ къ Саррѣ,
которую для краткости, а быть-можетъ, и для
выраженія чувства, стали называть Перлой. Сар-
ра снова смѣялась, цѣловала ихъ, болтала; ста-
рикъ радовался радостью, какой не зналъ до того
и даже не понималъ.

Только требованія внучки не имѣли конца; она
все больше выискивала расходовъ „спѣшныхъ и
самыхъ важныхъ®, и все ей было мало. Онъ
вздыхалъ, морщился, нагонялъ, гдѣ только было
возможно, величайшую экономію, но подчинялся.

Они затѣяли даже такое предпріятіе:

Какъ разъ во время самыхъ сильныхъ холодовъ
онъ поѣхалъ, надѣвъ самую дорогую ильковую
шубу и огромнѣйшіе мѣховые сапоги, въ мѣстеч-
ко, гдѣ родился, гдѣ начиналъ карьеру и гдѣ
бѣгалъ когда-то по грязи, хватая за полы мѣст-
ныхъ обывателей, какъ бѣдный, никому неиз-
вѣстный „жидокъ®.

Въ своей дорогой шубѣ онъ поѣхалъ во вто-
ромъ классѣ, совершенно одинъ и какъ бы ин-
когнито, съ кошелькомъ полныхъ денегъ; на стан-
ціи нанялъ почтовыхъ лошадей,въ мѣстечкѣ оста-
повился на постояломъ дворѣ и прожилъ тамъ
нѣсколько дней.

Онъ разспроситъ раввина и нѣсколькихъ ста-
рыхъ знакомыхъ о бѣднѣйшихъ обывателяхъ,
потомъ созвалъ этихъ бѣдняковъ и, открывши
кошелекъ, сталъ давать въ займы, просто раз-
давать, помогать..

При этомъ онъ узналъ много вещей, прямо по-
разившихъ его. Многіе изъ его ровесниковъ уже
перемерли, другіе сгибались подъ бременемъ тяж-
кихъ болѣзней, иные впали въ жестокую бѣдность.
Изъ всѣхъ обитателей мѣстечка одинъ онъ вы-
бился наверхъ, всѣмъ приходилось худо.

Старыя еврейки, которыхъ онъ помнилъ еще
молодыми, попрежнему сидѣли на порогѣ своихъ
лавчонокъ и грѣли посинѣвшія отъ холода руки
надъ горшкомъ съ углями; факторы, хлопочущіе
на морозѣ изъ-за полтинника заработка, попреж-
нему бѣгали по мѣстечку; убогіе столяры такъ и
остались убогими столярами; старый каменщикъ,
голый въ его время, завѣщалъ свой черствый
хіѣбъ голому сыну. Каждый годъ рождались
дѣти, безъ числа и конца... Кошелекъ истощил-
ся, и все еще было мало.

Когда возвращаясь назадъ на почтовыхъ, онъ
подъѣхалъ къ станціи, и евреи изъ мѣстечка съ
почтеніемъ вытаскивали его вещи; когда затѣмъ
онъ очутился въ грязной станціонной комнатѣ у
пылающей печки, въ своей дорогой шубѣ, при-
слушиваясь къ говорутолпы своихъ единоплемен-
никовъ и всматриваясь въ ихъ лица; когда поми-
нутно со двора вбѣгалъ кто-нибудь изт> извозчи-
ковъ или носильщиковъ, приближался къ печи,
грѣлъ окоченѣвшія руки и снова уходилъ, щелкая
суставами,—его охватили странныя, невѣдомыя
до тѣхъ поръ мысли и радость, какой прежде
онъ не зналъ и даже не понималъ...

Онъ разсказалъ все это Саррѣ, а на слѣдующую
зиму снова поѣхалъ съ еще болѣе тугимъ кошель-
комъ и уже по собственной охотѣ. На этотъ разъ
онъ пожилъ тамъ дольше. Самъ бродилъ по зна-
комымъ улицамъ, заходилъ въ лазки дома, бесѣ-
довалъ и уже безъ помощи раввина и стариковъ
разслѣдовалъ дѣла... Онъ навѣщалъ старыхъ зна-
комыхъ и старую нужду, гладилъ курчавыя го-
ловки дѣтей, съ дѣдами которыхъ вступалъ здѣсь
въ жизнь, просиживалъ у постели тѣхъ, кого по-
мнилъ молодыми, вспоминалъ...

И снова въ станціонной комнатѣ, передъ пы-
лающей пѳчыо, которой грѣла свои закоченѣв-
шія руки голь всего мѣстечка, онъ почувство-
валъ радость, какой не зналъ дотолѣ, но которую
теперь понималъ...

Сарра слушала его съ напряженнымъ внима-
ніемъ, съ какимъ-то, словно дрожащимъ, лицомъ,
наконецъ, рѣшила отправиться въ слѣдующую по-
ѣздку вмѣстѣ съ нимъ, и оба были счастливы..

Но въ слѣдующую осень пришло огорченіе.
Сарра, блестяще кончивъ гимназію, поѣхала въ
далекій городъ на какіе-то курсы, и лишь тутъ
Абрамъ Перельманъ понялъ, какъ необходима
была ему въ жизни внучка.

Ужасная скука сдѣлала тяжелыми, какъ сви-
нецъ, шаги легкихъ и быстрыхъ до того времени
дней. Его не интересовали больше ни городскія
сплетни, ни газеты, ни собственныя дѣла, ни
уличное движеніе. Не радовало его также обиль-
ная милостыня, ибо не было уже дорогихъ рукъ,
въ которыя онъ привыкъ ее вкладывать,—и онъ
началъ давать все рѣже. Теперь Абрамъ жилъ
лишь письмами внучки.

Сначала они приходили частыя, длинныя, жи-
выя и подробныя, полныя юношескаго увлеченія
и восторговъ, которыхъ они, старики, не пони-
мали; потомъ письма сдѣлались рѣже, короче,
сдержаннѣе. Абрамъ удивился этому, огорчен-
ный, и считалъ дни до близкихч» уже зимнихъ
вакацій.

Наконецъ, пріѣхала Сарра. Пріѣхала блѣдная,
худая, съ кашлемъ, безъ шубы, безъ половины
тѣхъ вещей, которыя дала ей въ дорогу, изголо-
давшаяся. Абрамъ спросилъ се, куда дѣвала и шу-
бу, и всѣ другія вещи, отчего такая худая и го-
лодная, словно въ продолженіе нѣсколькихъ мѣся-
цевъ питалась недостаточно (а посылалъ онъ ей
ежемѣсячно 150 руб.), по она отдѣлывалась об-
щими мѣстами. Была она молчалива,какъ и т гда,
послѣ той сцены, только безъ гнѣва и обиды, и
такъ же безъ видимой причины. Не обрадовалъ
ее видъ стариковъ, родной городъ, знакомые. Чи-
тала по цѣлымъ днямъ, писала какія-то письма,
изрѣдка выходила въ городъ.

Абрамъ Перельманъ ломалъ голову надъ причи-
ной такого состоянія внучки, совѣтовался съ апа-
тичной Фе ііго й. П ригл аси лъ даже д октора къ С аррѣ,
но не узналъ ничего. Радость жизни преврати-
лась для него въ горе. Пищевареніе становилось
все хуже, и онъ сильно опустился. По вечерамъ онъ
всматривался въ лицо внучки, склоненной надъ
книжками или письмами на старомъ ея, еще съ
дѣтства, мѣстѣ за столомъ, всматривался въ блѣд-
ный лобъ, въ тѣни подъ запавшими глазами, въ
очертаніи ярко красныхъ, какъ всегда, но теперь
печальныхъ губъ, и на сердцѣ его было такъ тя-
жело, что онъ волновался и сердился, когда дре-
безжала лампа, стучали наружныя двери, ссори-
лась съ кѣмъ-нибудь въ кухнѣ служанка ил.і
обращалась сь какимъ-нибудь флегматичнымъ
замѣчаніемъ Фейга.

Прошло нѣсколько недѣль, почти мѣсяцъ, идо
отъѣзда Сарры осталось уже немного времени.
Абрамъ рѣшилъ прибѣгнуть къ послѣднему сред-
ству.

— Я не отпущу тебя, Сарра, изъ дома,—зая-
вилъ онъ какъ-то вечеромъ.

Оаа глянула на него задумчивыми глазами,
какъ смотрятъ обыкновенно люди, оторванные
отъ книги.

— Я не могу остаться...
— Нѳ дамъ денегъ и останешься, — сумрачно
повторилъ дѣдъ.

— Я не могу остаться,—снова отвѣтила она
безъ гнѣва, а скорѣе съ печалью,—справлюсь п
своими силами...

Наступило молчаніе.

Только лампа мигала, и дребезжалъ абажуръ,
когда возлѣ дома проѣзжалъ экипажъ ("зима
была безснѣжная), только шипѣлъ самоваръ, и
тикали часы...

Фейга вздыхала, какъ всегда, безъ всякой мыс-
ли. Сарра углубилась въ чтеніе, а Абрамъ свѣ-
силъ голову и слегка, осторожно, барабанилъ
своими толстыми пальцами по столу...

— Что съ тобой, Сарра,—снова заговорилъ онъ
неувѣреннымъ голосомъ,—ты сердишься на ме-
ня? Я причинилъ тебѣ какое-нибудь зло?

Внучка прекратила чтеніе, странно какъ-то по-
шевелила губами, но не отвѣтила ничего.

— Хотѣла ты, чтобъ я давалъ деньги,—про-
должалъ Абрамъ,—давалъ. Половина моихъ до-
ходовъ ушла на бѣдноту... хочешь, чтобы я да-
валъ больше, и больше отдамъ... Не пожалѣю...
Говори только, что нужно... Замѣни меня... У ме-
ня еще много денегъ.

Онъ спрашивалъ и молилъ ее безгранично лю-
бящимъ взглядомъ своихъ старческихъ глазъ.

— Все это нѳ то,—коротко отвѣтила Сарра,—
это не поможетъ.

И больше ничего не прибавила. Снова воцари-
лась тишина. Только тикали часы, да сонная
Фейга вздыхала, какъ всегда, безъ всякой мысли.

Абрамъ нѳ пытался больше говорить, но лишь
попрежнему тихо и осторожно барабанилъ паль-
цами по столу. Потомъ,, кивнувши головой же-
нѣ, отправился къ себѣ сгорбленный, озабочен-
ный, грустный.

Сарра читала въ столовой до поздней ночи.
Когда въ домѣ воцарился сонный покой, опа
отодвинула книгу и подошла къ окну.
Надъ скверомъ темное морозное небо искрилось
миріадами звѣздъ. На далекихъ небесахъ, каза-
лось, была начертана какая-то неразгаданная
тайна, безконечность простерла надъ городомъ
свои вѣковыя крылья. „Когда же, когда,—тер-
залась Сарра,—сойдетъ съ этихъ далекихъ не-
бесъ на землю грядущее? Когда загорится но-
вый день, когда сбудется сонъ вѣковъ, сонъ зе-
мли? Когда же, когда? “

Вспомнилась ей печаль дѣда, дѣтство, два
года, посвященные тратѣ денегъ, мечты... и она
заплакала.

Первый разъ еще за многіе годы плакали въ
домѣ счастливаго и богатаго Абрама Перельмана.

Спустя нѣсколько часовъ, въ этомъ домѣ под-
нялся необычайный шумъ. Къ крыльцу подъ-
ѣхалъ извозчикъ, въ комнатахъ много ходили,
затѣмъ снова звуки тяжелыхъ шаговъ на лѣстни-
цѣ... Извозчикъ уѣхалъ.

Потомъ настала тишина. Только разъ вырвался
вдрутъ тамъ, въ домѣ Абрама изъ чьей-то груди
крикъ боли, похожій на вой...

К. Здѣховскій.
Часть вторая.

НАДЪ ОБРЫВОМЪ.

На плоскомъ возвышеніи, въ значительномъ от-
даленіи отъ раскинувшагося въ долинѣ мѣстечка,
на к точкѣ земли между двумя сходящимися доро-
гами и извилистой линіей крутого обрыва росъ
небольшой фруктовый садъ. Въ прежнія времена
на мѣстѣ обрыва былъ лишь незначительный
склонъ, поросшій кустами и густою травой, но
когда нашли тамъ жирную глину и камень, при-
годный для построекъ, все это было уничтожено.

Обнаженный обрывъ, изрытый ямами и дырами
печальными, какъ орбиты, лишенными глазъ,
былъ весь усыпанъ обломками известняка, кото-
рый, казалось, струйками стекалъ внизъ па ле-
жащіе на днѣ осколки камней. Земля постепенно
сползала здѣсь, такъ что, наконецъ, показались
наружу извилистые корни стоящихъ на краю яб-
лонь, а громадный крестъ, съ почернѣвшимъ и
заржавленнымъ изображеніемъ Христа, очутился
надъ самымъ обрывомъ и, погнувшись, прости-
ралъ надъ нимъ свои опекающія руки.

Земля эта принадлежала обществу, и потому
каждый торопился извлечь изъ нея пользуй рвалъ
фрукты раньше, чѣмъ они успѣвали созрѣть.

Въ томъ году въ первый разъ садъ этотъ за
нѣсколько рублей заарендовалъ глупый Лейба.

Лейба былъ когда-то крупнымъ садовникомъ,
но потомъ до того обѣднѣлъ, что давно уже пе-
реставъ заниматься этимъ дѣломъ и даже не
мечталъ о заработкѣ, питаясь жалкими крохами
со столовъ убогаго мѣстечка.

Е д и н ств енн ый х а латъ, на дѣ в ае м ый и въ ш аба шъ

Изъ одпого русла.	й
и въ будни, перемѣнилъ послѣдовательно всѣ цвѣ-
та радуги и превратился, наконецъ,въ безцвѣтные
засаленные лохмотья, прекрасно подходившіе къ
землистому цвѣту кожи, изжелта сѣдой бородѣ,
сгорбленнымъ плечамъ и выцвѣтшимъ глазамъ
бѣдняка, который, несмотря на то, что ему было
всего только пятьдесятъ лѣтъ, выглядѣлъ дрях-
лымъ старикомъ. Хроническое голоданіе такъ ис-
тощило Лейбу, что у него не было уже силы не
только работать, но даже пожелать чего-нибудь.

Онъ продолжалъ лишь чисто инстинктивно
искать себѣ пропитанія; но стоило только ему
проглотить что-нибудь: кусокъ рѣпы, стручокъ
гороха или головку луку, чтобы впасть на весь
остальной день въ апатичное, безсмысленное оцѣ-
пенѣніе, изъ котораго вывести его не быно въ со-
стояніи даже обѣщаніе самаго вѣрнаго заработка.
Вслѣдствіе этого о Лейбѣ составилось мнѣніе, что
это „полоумный44, „глуповатый жидокъ44. И въ са-
момъ дълѣ: съупадкомъ силъ физическихъ исчезла
и часть силъ духовныхъ, оставшаяся же жалкая
часть ихъ пребывала въ безсильномъ усыпленіи.

Бѣдствіе Лейбы, ставшее для него самаго уже
совершенно безразличнымъ, долго являлось при-
чиной величайшаго огорченія для жены его, Рив-
ки, которую во времена еще сравнительнаго
благополучія онъ сумѣлъ снабдить цѣлой кучей
дѣтей.

Постепенно, однако, и она освоилась съ поло-
женіемъ мужа и, бросивъ его на произволъ судь-
бы, принялась съ помощью сумасшедшей бѣготни
по всѣмъ окрестностямъ и быстрыхъ, какъ мол-
нія, оборотовъ грошеваго капитала добывать ту
ничтожную дозу тепла и пищи, которая не допус-
каетъ лишь умереть, не давая въ то же время
возможности жить по-человѣчески.

Дѣти, однако, мало-по-малу подрастали, объемъ
желудковъ увеличивался, а основный капиталъ,
это единственное средство существованія оста-
[ вался неизмѣннымъ. Для увеличенія доходовъ Рив-
ка должна была все сильнѣе напрягать свою энер-
гію, становясь необыкновенно навязчивой и рѣ-
шительной въ своихъ торговыхъ» предпріятіяхъ.

Каждый такой торговый оборотъ являлся съ ея
стороны цѣлымърядомъ прямо отчаянныхъ усилій.
Глядя на нее въ это время, можно было подумать,
что эта изнеможенная еврейка страдаетъ жестоки-
ми припадками истерики. Самыя страшныя клят-
вы сыпались съ ея увядшихъ губъ съ неукроти-
мою энергіей; худыя, какъ щепки, руки метались,
какъ у сумасшедшей; глаза горѣли. Потомъ, когда
операція бывала удачно закончена, она. задыха-
ясь и обливаясь потомъ, давала сдачу и, смочивъ
языкомъ пересохшія голодныя губы, плелась со
своею корзиною дальше, стонущая, истощенная,
но готовая при первомъ же случаѣ начать сна-
чала. Все это, однако, немного помогало. Ривка
понапрасну только волновалась и, превратившись
въ навязчивую, несносную торговку, теряла сим-
патіи покупательницъ.

Положеніе становилось все трагичнѣе, какъ
вдругъ однажды, въ іюлѣ, въ періодъ наибольша-
го съѣзда дачниковъ,, въ руки глупаго Лейбы,
словно съ неба, свалилась крупная сумма денегъ.

Лейба нашелъ кошелекъ, вывалившійся изъ
кармана у туриста, карабкавшагося на Замковую
гору. Спрошенный, не находилъ ли потери, на-
ивный человѣкъ безъ колебанія отдалъ кошелекъ,
а обрадованный и изумленный такой честностью
обладатель его, подарилъ Лейбѣ десять рублей.

Вѣсть объ этомъ происшествіи съ быстротой мол-
ніи распространилась по мѣстечку и захватила
Ривку на рынкѣ. Въ первый моментъ ошалѣвшая
торговка чуть было не уронила лукошка съ яйца-
ми, и въ глазахъ у нея потемнѣло. Потомъ ни за
что не хотѣла повѣрить, и лишь когда къ ней тор-
жественно привели испуганнаго и окончательно
одурѣвшаго мужа, она, какъ пантера, вырвала
изъ его рукъ добычу и расплакалась отъ счастья.
Часть денегъ употребила опа на покупку корзины
и товара для.старшей дочери, которая должна
была обслуживать дачниковъ внизу, въ долинѣ,
на свою долю взяла горы, а для Лейбы выхло-
потала садикъ подъ крестомъ.

Эго было во всѣхъ отношеніяхъ блестящее пред-
пріятіе. Съ нѣсколькихъ деревьевъ можно было
ожидать до 20 пудовъ фруктовъ, а это даже при
низкихъ цѣнахъ, обѣщало огромный заработокъ.
Захирѣвшее грушевое дерево и нѣсколько штукъ
корявыхъ сливовыхъ прекрасно могли поддер-
жать своими плодами существованіе Лейбы, ко-
торый долженъ былъ оберегать цѣлость фруктовъ.
Словомъ, одна изъ бѣднѣйшихъ семей убогаго
мѣстечка превратилась сразу чуть не въ патри-
ціевъ, а для главы семейства воздвигся, какъ
золотой балдахинъ, соломенный навѣсъ на двухъ
жердяхъ, чтобы онъ ни на шагъ не отходилъ
отъ заарендованнаго имущества.

Лейба клятвенно обѣщалъ это, такъ какъ и онъ
началъ уже понимать, какая счастливая перемѣна
произошла въ его существованіи. Мало-по-малу,
подъ вліяніемъ солнца, свѣжаго воздуха и хороша-
го питанія червивыми фруктами, словно манна
небесная, сыпавшимися ему подъ ноги при каждомъ
дыханіи вѣтерка, Лейба сталъ пробуждаться отъ
своей апатіи и чувствовать всю важность своего
положенія. Въ концѣ-копцовъ, въ немъ пробу-
дился старый энергичный садовникъ. Жена, ко-
торая сначала навѣдывалась къ нему довольно
часто, видя, какъ старательно Лейба сваливаетъ
вь кучу.передъ навѣсомъ самые мелкіе фрукты,
какъ собираетъ хворостъ въ вязанки и щавель въ
пучки, а въ соломѣ даже прячетъ поднятое на
дорогѣ изрядное полѣно, какъ умѣло высчиты-
ваетъ будущіе доходы и даже начинаетъ мечтать о
будущихъ предпріятіяхъ, обрадованная и растро-
ганная, поднесла ему черствую булку и спокойно
отдалась всецѣло своимъ торговымъ комбина-
ція мъ,стараясьвполнѣ использовать бойкій сезонъ.

А Лейба, меледу тѣмъ, прекрасно проводилъ
время. Среди дня, зная, что для охраны сада
достаточно одного его присутствія, онъ разва-
ливался на травѣ и дремалъ или предавался
мечтамъ. Ему снилось тогда, будто онъ арен-
дуетъ такой большой садъ, что и женѣ и всѣмъ
дѣтямъ приходится ему помогать... Дымится ко-
стеръ, валятся на рѣшеткахъ сливы, а свѣжіе,
какъ золото, фрукты грузятся па барки... По-
томъ барки плывутъ по волнамъ сверкающей
тамъ внизу Вислы, подъ самый варшавскій
мостъ... На. берегу толпа людей, крики торгов-
цевъ, звяканье денегъ... Свистъ парохода обык-
новенно прерывалъ нить возвращающихся вос-
поминаній о разбитой пароходомъ баркѣ, вмѣ-
стѣ съ которою пошло ко дну и все его благо-
состояніе... Потревоженный Лейба просыпался и
провожалъ сумрачнымъ взглядомъ движущуюся
по глади рѣки трубу и черную полосу дыма,
похожую на сигналъ бѣдствія, которое миновало
уже, унеся съ собой горечь страданья, и больше
уже не вернется. И въ этой ограниченной обла-
сти грезъ, надеждъ и колебаній лѣниво враща-
лись всѣ его мысли до самаго захода солнца.

Къ вечеру страхъ за цѣлость сада заставлялъ
его дѣлаться осмотрительнѣе и внимательнѣе.

Въ ясныя лунныя ночи онъ былъ спокоенъ за
свое добро. Вора тогда легко было увидѣть на
открытыхъ поляхъ и бѣлѣющихъ дорогахъ. За-
то его очень пугали темныя, пасмурныя ночи.
Тогда въ шелестѣ вѣтра въ вѣтвяхъ, въ дребез-
жаньи ржавой жести на крестѣ, въ шумѣ ку-
стовъ, принимающихъ странныя, чудовищныя
формы, ему все время мерещилось присутствіе
кого-то, задумавшаго противъ него недоброе, и
Лейба страшно безпокоился. Онъ обходилъ свой
садъ, стукалъ палкой по стволамъ деревьевъ,
громко откашливался, чтобы дать знать, что онъ
здѣсь и бодрствуетъ. Предполагая, что въ под-
городныхъ садахъ теперь, навѣрняка, воруютъ,
онъ радовался, что его садъ расположенъ въ
.пустынномъ мѣстѣ, въ значительномъ отдаленіи
отъ жилищъ человѣческихъ. Въ дождь и бурю
онъ не боялся воровъ, но его огорчалъ вѣтеръ.
Скорчившись въ сеозмъ шалашѣ, онъ внима-
тельно прислушивался, п каждый звукъ отъ па-
денія яблока болѣзненнымъ эхо отзывался въ
его разстерзанномъ сердцѣ. Этотъ слабый стукъ
былъ для него страшнѣе, чѣмъ оглушительные
раскаты грома и зигзаги раздирающихъ тучи
молній

Случалось, послѣ грозы, на фонѣ темнаго го-
ризонта, тамъ и сямъ, вспыхивало яркое зарев ».
но онъ присматривался къ нему съ глубокимъ
равнодушіемъ, хотя и зналъ, что это огонь по-
жираетъ имущество деревенскаго люда. Въ об-
ласти его чувствъ, помимо его близкихъ, осталь-
ные люди, а въ особенности „гои“, фигуриро-
вали лишь какъ продавцы или покупатели, внѣ
торговли, не существовали для него совершенно
и могли бы на его глазахъ провалиться сквозь
землю, а онъ бы даже и не дрогнулъ, до такой
степени они были ему чужды, а теперь, до из-
вѣстной степени, очи были даже врагами, такъ
какъ со стороны ихъ угрожала опасность его
деревьямъ.

Фридманъ разъ изрядно надулъ его, зато онъ
богатъ и уменъ. Хаимъ торгуетъ крадеными
лошадьми,—и пусть себѣ торгуетъ, это тоже за-
нятіе, по за дряннымъ яблокомъ ни одинъ ев-
рейчикъ въ такую даль не пойдетъ, потому что
онъ имѣетъ деликатное здоровье и разсудокъ...
А глупый мужикъ—ему это ничего не стоитъ,
потому что онъ силенъ, какъ лошадь, и можетъ
цѣлый день махать руками и ногами, какъ
мельница. Такъ думалъ онъ и волновался и,
какъ оказалось, пе напрасно.

Наступили холодныя тихія августовскія ночи
такія свѣтлыя, что Лейба могъ подъ тѣнью ли-
стьевъ наслаждаться красотою наливающихся
яблокъ. Оніі были еще зелены, но черезъ двѣ
три недѣли можно ужъ было ихъ сорвать. Лейба
•ъ наслажденіемъ думалъ о томъ днѣ, когда
явится жена и дѣти, чтобы снять плоды осто-
рожно руками. Уродилось ихъ немного-, пудовъ
15—18, но цѣнъ зато можно было ожидать вы-
сокихъ, рубля по 2, а то и по 2 руб. 25 к. за
дудъ, и возбужденный этими цифрами Лейба
началъ грезить о свѣтломъ будущемъ.

А между тѣмъ отъ развалинъ замка, по склону
словно скатился большой сѣрый камень, вытя-
нулся внизу въ подобіе человѣческой фигуры,
и сталъ взбираться по тропинкѣ, идущей дномъ
оврага, тяжело дыша и отдуваясь.

Эго былъ всѣмъ извѣстный нѣмой, одинъ изъ
калѣкъ, которыми изобиловало мѣстечко. Субъ-
ектъ этотъ лишь зимою велъ осѣдлую жизнь въ
избѣ брата, захватившаго его землю, и тамъ
подъ угрозой кулака выполнялъ простѣйшія
работы.

Съ весной же для него начиналась бродячая
пастушеская жизнь; онъ гонялъ по кустамъ
скотъ, направляя его и сгоняя въ кучу какимъ-
го ревомъ, похожимъ на мычанье теленка. Лѣ-
томъ онъ, однако, отказывался повиноваться
родственникамъ и превращался въ вольнаго ко-
чевника. Днемъ и по вечерамъ онъ вертѣлся
возлѣ жилищъ дачниковъ, дивившихся на него,
какъ, на истинное дитя природы, рѣдкій экзем-
пляръ первобытнаго, нетронутаго культурой че-
ловѣка; они охотно вступали съ нимъ въ мими-
ческій разговоръ и угощали папиросами, кото-
рыя онъ тянулъ съ увлеченіемъ; веселыя слу-
жанки, которымъ онъ строилъ нѣжныя обезь-
яньи гримасы, приказывали ему таскать воду
изъ глубокихъ колодцевъ, колоть дрова, носить
для угощаімя фрукты. И нѣмой по ночамъ за-
нимался воровствомъ изъ садовъ. Схваченный
на мѣстѣ преступленія подавляющими силами
Израиля, онъ покорно принималъ соотвѣтству-
ющую порцію палочныхъ ударовъ, а на слѣду-
ющій день комично разсказывалъ всѣмъ о своихъ
приключеніяхъ, иллюстрируя жестами процессъ
битья, и при этомъ смѣялся какимъ-то идіот-
скимъ довольнымъ смѣхомъ. Встрѣчаясь же съ
евреемъ одинъ на одинъ, онъ не пугался, дѣ-
лалъ самую страшную свою гримасу, и, какъ
человѣкъ каменнаго вѣка, вытаскигаяъ изъ-за
пазухи осколокъ камня и грозилъ имъ, почти
всегда съ полнымъ успѣхомъ.

Евреевъ онъ вообще не любилъ и совсѣмъ не
за полученные побои, а такъ просто, словно на-
питался міазмами враждебности, носящимися
вокругъ него. Для изображенія этой расы онъ
имѣлъ нѣсколько постоянныхъ жестовъ; спи-
ральныя движенья пальцевъ возлѣ висковъ,
долженствующія изображать пейсы, счетъ де-
негъ на ладони и показываніе изображенія стра-
даній Христовыхъ, въ которыхъ онъ винилъ
каждаго еврея.

Нѣмота этого парня была не полная, такъ
какъ онъ имѣлъ извѣстное представленіе о
звукахъ и могъ самъ издавать нѣкоторое изъ
нихъ. При всей его духовной ограниченности
его трудно было назвать глупымъ совершенно.
Нѣмой обладалъ значительной дозой сообрази-
тельности и наблюдательности, съ помощью ко-
торыхъ онъ подмѣчалъ безъ труда характерныя
черты и передавалъ ихъ мимикой съ величай-
шимъ искусствомъ. Однимъ словомъ, при бли-
жайшемъ знакомствѣ онъ выигрывалъ. Но при
первомъ взглядѣ, благодаря отталкивающему
лицу, поросшему какъ бы щетиной, глуповатой
улыбкѣ, не сходящей съ его выставленныхъ
впередъ губъ и постоянному сопѣнію, онъ про-
изводилъ впечатлѣніе чудовищнаго кретина.
Впечатлѣніе это дополнялъ костюмъ, или, вѣр-
нѣе, отсутствіе костюма, который въ теченіе лѣта
пополнялся подачками дачниковъ, и при этомъ
создавались оригинальнѣйшія комбинаціи.

Обыкновенно на немъ бывали надѣты рваные
са іьсоны, смятая крахмальная рубашка, старый
сюртукъ, безъ пуговицъ и безъ одной полы,,
оставшейся на колючкахъ терновника, а на го-
ловѣ гордо и величественно красовался огром-
ный порыжѣлый котелокъ.

Въ такомъ-то нарядѣ, получивши заказъ отъ
представительницъ прекраснаго пола, кь пре-
лестямъ котораго, невзирая на полное отсут-
ствіе успѣха, онъ былъ весьма неравнодушенъ,,
нѣмой смѣло отправился въ „свой" садъ.

Погруженный въ свои мечты, Лейба не слы-
шалъ шаговъ босыхъ ногъ, и лишь шорохъ вѣт-
вей, съ которыхъ нѣмой рвалъ фрукты вмѣстѣ,
съ листьями, заставилъ его прійти въ себя.
Узнавши вора, онъ струсилъ. Нѣмой тоже уди-
вился и, принимая его за участника своего
предпріятія, любезно указалъ ему на другое де-
рево, и отвратительный ротъ его растянулся въ
широчайшую улыбку.

— Ты воръ, разбойни съ, это мой садъ!—за-
бывая объ его недостаткѣ, трясся отъ злобы
Лейба, а затѣмъ, опомнившись, показалъ ему
палку и навѣсъ.

Нѣмой понялъ, — онъ скорчилъ гримасу въ
родѣ бульдожьей морды и, выхвативъ изъ-за
пазухи острый камень, сталъ размахивать имъ*
цѣлясь въ голову Лейбы.

— Буухъ!—ухнулъ онъ, подрожая голосомъ
удару, и затѣмъ, изобразивъ своей фигурой па-
деніе тѣла на землю, продолжалъ свое дѣло.

Лейба не помнилъ себя отъ горя и безсильной
злобы.

— Иди ты, уходи! — стоналъ онъ, дергая нѣ-
мого за оборванный рукавъ все смѣлѣе и энер-
гичнѣе. Нѣмой набилъ себѣ пазуху и корманы
и, не имѣя больше куда класть фрукты, началъ
весело закручивать себѣ пряди волосъ, напо-
добіе пейсовъ и вытягивать бороду, дразня этимъ
еврея.

Когда онъ уже хотѣлъ уходить, Лейба судо-
рожно схватилъ его за полу. Внутри у пего все
клокотало отъ злости, мускулы лица дрожали,
въ горлѣ пересохло. Дрожащими, какъ въ ли-
хорадкѣ, руками, обращаясь въ отчаяньи къ
милосердію чужого Бога, онъ указалъ нѣмому
на изображеніе Христа.

Нѣмой сдѣлался серьезенъ, раскинулъ руки
накрестъ, ткнулъ потомъ пальцемъ въ ладони
и, толкнувъ затѣмъ Лейбу въ грудь, далъ ему
понять, что онъ-то и есть виновникъ этихъ му-
ченій. Покачавъ огорченно головой и засопѣвъ
отъ гнѣва, онъ показалъ полу, свернутую въ
видѣ свинпого уха, и сталъ уходить, что-то бор-
моча. Лейба отошелъ въ сторону, онъ чувство-
валъ себя такъ, словно какое-то дикое животное
истоптало его копытами. Убытокъ былъ не осо-
бенно великъ, но мысль, что это можетъ повто-
ряться каждую ночь, заставляла трепетать всѣ
его нервы, сверлила мозгъ и разрывала сердце.
Лейба хватался за голову, вставалъ и ходилъ
взадъ и впередъ подъ деревьями, кидалъ гром-
кія проклятія, грозилъ кулаками въ простран-
ство, падалъ на траву и царапалъ пальцами,
какъ костями, холодную землю.

На слѣдующій день, пользуясь дождливой по-
годой, согнавшей съ поля ненавистныхъ людей,
онъ устремился въ мѣстечко. Ривки тамъ не
оказалось. Она отправилась на ту сторону Вис-
лы за цыплятами. Поэтому, купивши нѣсколько
папиросъ и пачку пряниковъ, онъ, что есть духу,
помчался въ покинутый безъ охраны садъ, гдѣ
и засѣлъ, съ печалью въ сердцѣ, на цѣлый день
въ шалашѣ, какъ осажденная собаками лисица.

Погода къ вечеру прояснилась. Сѣрая пелена,
застилавшая небо, свилась въ облака, которыя
въ своемъ движеніи то заслоняли то снова от-
крывали дискъ луны, словно золотистое стекло,
вправленное въ лазурный куполъ гигантскаго
храма. Вѣтеръ носился вверху, на землѣ же ца-
рилъ покой и торжественная тишина.
Залитыя тихимъ лупнымъ сіяньемъ виднѣлись
широко раскинутыя дали полей, кой-гдѣ сереб-
рящихся пожнями, блестящимъ поясомъ спуска-
ющаяся внизъ извилистая дорога, зубчатыя фан-
тастическія стѣны развалинъ и въ матовомъ
панцирѣ спящая Висла, съ причаленными къ
берегу плотами и сверкающими на нихъ молча-
ливыми огоньками. Издалека, словно непонят-
ные, подавленные голоса, тихіе и нѣжные, до-
іетали таинственный шорохъ волнующихся нивъ
и тревожный шопотъ вздыхающихъ деревьевъ..

Прекрасенъ былъ этотъ край, какъ милый об-
разъ, выхваченный изъ грезъ, которыя снятся
печальному сердцу вгь грустные часы молитвы
непознанному Богу.

Но проклятый на вѣки вѣковъ и лишенный
счастья еврей, отданный въ вѣчную неволю ну-
ждѣ, былъ равнодушенъ къ этой красотѣ и ду-
малъ лишь о своей обидѣ, чудящейся ему въ
каждой тѣни, въ каждомъ шелестѣ чудной ночи.

И обида эта кралась къ нему, презрѣнная,,
гемпая, несчастная.

Лейба, судорожно сжимая палку, стиснувъ
губы и еще сильнѣе всѣ свои чувства, разли-
чалъ уже развѣвающіяся лохмотья, которыя,
какъ крылья нетопыря, трепетали вокругъ при-
ближающейся фигуры.

У еврея нервно дрогнулъ выдающійся кадыкъ,
во рту разлилась острая горечь и по тѣлу про-
бѣжала дрожь-, онъ выступилъ изъ-за своего
прикрытія и встрѣтилъ врага подъ крестомъ.

Они остановились въ разстояніи нѣсколькихъ
шаговъ и мѣряли другъ друга горящимъ взгля-
домъ.

— На!—прошипѣлъ, наконецъ, Лейба, показы-
вая папиросу.

Нѣмой, первый разъ въ жизни получающій
подачку отъ еврея, сначала удивился, потомъ
подбѣжалъ съ униженно согнутыми вгь колѣняхъ
ногами и жадно схватилъ подарокъ. Лейба, от-
ступивъ къ краю обрыва, подалъ, прикрывая
рукою, зажженную спичку. Нѣмой закурилъ, за-
тянулся и статъ смаковать съ наслажденіемъ
дымъ.

Тучи заволокли мѣсяцъ; стало такъ темно, что
Лейба, вь освѣщенномъ кружкѣ видѣлъ лишь
вздутыя губы да кончикъ носа своего врага.

Его охватилъ какой-то суевѣрный страхъ и
безпокойство. Онъ измѣнилъ первоначальное
намѣреніе и сталъ пояснять, лихорадочно же-
стикулируя, что въ подгородныхъ садахъ пре.
красные фрукты и тамъ-то ихъ именно и слѣ-
дуетъ воровать. Нѣмой поддакивалъ, показы-
валъ знаками, какъ онъ срываетъ фрукты, ѣстъ
ихъ, чавкалъ съ наслажденіемъ губами, хлопалъ
себя по брюху, посвящалъ еврея въ различные
способы перелѣзанія черезъ заборъ, показывалъ,
какъ его колотятъ садовники и сопровождалъ
все это противнымъ хихиканьемъ. Завязалась
странная, беззвучная, глухая и почти друже-
ская бесѣда.

Они почувствовали такую близость другъ къ
другу, что когда нѣмой, докуривъ папиросу до
мундштука, сплюнулъ и, поднявшись, прибли-
зился кь деревьямъ, а Лейба заступилъ ему
дорогу, то оба были какъ-будто удивлены и съ
минуту смотрѣли другъ на друга съ ’ недовѣ-
ріемъ и разочарованіемъ.

Струны, только что настроенныя такъ гармо-
нично, съ трудомъ напрягались, чтобы зазву-
чать болѣзненнымъ диссонансомъ.

НЬмой остановился въ нерѣшительности и ма-
шинально вытащилъ изъ-за пазухи камень.

Лейба, словно по обязанности, нехотя поднялъ
свою палку, и лишь въ это мгновеніе вспыхнула
въ немъ мстительная злоба. Онъ цѣлилъ въ го-
лову, но промахнувшись, попалъ лишь по по-
лямъ шляпы и сбросилъ ее въ оврагъ.

Нѣмой, для котораго шляпа составляла пред-
метъ особой гордости, завылъ отъ горя; потомъ
схватилъ обѣими руками другой конецъ палки,
и они начали таскать другъ друга надъ краемъ
обрыва.

Силы обоихъ были ничтожны и слабы. Палка
двигалась взадъ и впередъ медленно, лѣниво,
какъ поршень въ дѣйствующей остатками пара
сломанной машинѣ. Слышалось лишь частое со-
пѣнье нѣмого да свистящее дыханіе впалой
груди еврея.

Первый рванулъ стремительно, внѣ себя оть
бѣшенства; болвѳ разсудительный, хотя тоже
дрожащій отъ злости Лейба въ подходящій мо-
ментъ выпустилъ палку.

Нѣмой пошатнулся, но удержался за крестъ
руками; послѣ этого они кинулись другъ на
друга съ голыми кулаками.

Началась борьба на жизнь и сметрь между
двумя безсильными въ своемъ убожествѣ, жал-
кими калѣками.

Минутами казалось, что это борются вытащен-
ные ночью изъ могилъ разлагающіеся трупы,
сплетаются отвратительные остатки сгнившихъ
членовъ, свистятъ и хрипятъ дырявыя, пропи-
танныя гноемъ легкія, бормочутъ обрывки язы-
ковъ, хруститъ прахъ костей и развѣваются ис-
тлѣвшіе клочья лохмотьевъ.

Въ пылу чудовищной борьбы разгорѣлись пле-
менныя обиды, поднялся отравленный осадокъ
многолѣтнихъ разжиганій вражды, и какъ ядо-
витый червь, будилъ ненависть и злобу.

Нѣмой старался вырвать пейсы „паршивому
жиду“, Лейба—задушить всегда чуждаго, а те-
перь и проклятаго „гоя“.

Поминутно скользилъ то одинъ, то другой, и
хватаясь за крестъ, возстановлялъ равновѣсіе.
Вдругъ земля подъ ними обвалилась и на ми-
нуту оба повисли, держась за спасительный
столбъ, но расшатанный во время борьбы крестъ
наклонился и всего тяжестью рухнулъ внизъ.
Подпрыгивая, съ грохотомъ покатились камни
загудѣла земля: слѣдомъ за ними свалились
два тѣла и легли неподвижно внизу, сѣрыя и без-
форменныя, какъ окружающіе камни.

Крестъ сползалъ по склону, сопровождаемый
рѣзкимъ шорохомъ осыпающагося песка, пока
не задержался на какомъ-то выступѣ. Верхній
конецъ его отломился и съ глухимъ трескомъ и
грохотомъ покатился внизъ, на самое дно...

Къ коллекціи всякаго старья, которымъ такъ
изобиловало съ каждымъ днемъ все въ большій
упадокъ приходившее мѣстечко, прибавился но-
вый экземпляръ.

Странно переломленный крестъ надъ крутымъ
обрывомъ.

Поставленный вновь,— безъ жестяного Христа,
гдѣ-то затерявшагося, и верхняго конца,— онъ
теперь похожъ былъ на большую двустороннюю
висѣлицу.

Глядя на эти распростертые надъ пустыней
черные, зловѣщіе брусья, трудно было не под-
даться впечатлѣнію, что эго какой-то роковой
знакъ угрозы или предостереженія.

Не одинъ прохожій задумывался надъ этимъ,
а кто-то, какъ видно, склонный къ обобщеніямъ,
снабдилъ его даже такою надписью:

Обнищавшихъ, обездоленныхъ, безгласныхъ,
судьбою обиженныхъ бѣдняковъ историческое
предназначеніе привело на край страшнаго об-
рыва. Земля осыпается подъ ними, опору для
ногъ поглощаетъ пропасть, а они, вмѣсто того,
чтобы помочь другъ другу, оказать взаимную
поддержку и въ единеніи пользоваться созрѣв-
шими плодами родныхъ деревьевт,-—они въ бѣ-
шеной борьбѣ и слѣпой ненависти вырываютъ
послѣднюю опору: святой символъ любви, пре-
вращаютъ его въ эмблему всеобщаго презрѣнья,
и, вмѣстѣ съ нею, полные ненависти, стреми-^
тельно валятся въ пропасть на вѣчную гибель...

Слова эти скоро стерлись, и нынѣ лишь осен-
ніе вихри, проносясь надъ этимъ печальнымъ
мѣстомъ, наигрываютъ порой на углахъ одиноко
торчащихъ остатковъ креста мелодію, такую же
грустную, какъ хоралъ, въ которомъ пылаютъ
пожары, дышащіе дымомъ и кровавымъ тума-
номъ... Голосъ его бьется, возносится вверхъ и
молитъ Господа, чтобы онъ каралъ преступную
руку—а не безвинный мечъ.

Молчитъ грозное небо, а люди,оглушенные сума.-
тохой торжищъ жизни, не слышатъ звуковъ гимна.

Кому же поетъ его вѣтеръ?.. Кто угадаетъ?!
Г. Даниловскій.

БРОДЯЧІЙ ПОРТНОЙ.

Грустная осенняя ночь убаюкала глухую шля-
хетскую деревушку.

Избы и риги утонули въ темнотѣ, какъ въ
громадной чернильницѣ съ блѣдными, разведен-
ными водою чернилами.

Изъ-за тяжелыхъ свинцовыхъ тучъ лишь из-
рѣдка мимолетно показывалась звѣздочка и
быстро пряталась, какъ человѣкъ, тайкомъ пе-
ребирающійся черезъ границу.

Тишина стояла какая-то особенная, мертвая и
торжественная. Огни погасли, люди заснули...
только вѣтеръ, гуляющій по полямъ, воевалъ со
старой, раскидистой вербой и срывалъ съ ея кри-
выхъ, обломанныхъ вѣтвей послѣдніе желтые
листья...

Толстый стволъ этого больного, разбитаго свер-
ху молніей дерева, изнутри выгнилъ; сердцевина
боковыхъ сучьевъ также истлѣла и вывалилась—
такимъ образомъ, старая верба превратилась въ
своего рода свирѣль, на которой вѣтры наигры-
вали самыя замысловатыя пѣсни...

Изъ далекаго лѣса порою долеталъ протяжный,
тоскливый вой голодныхъ волковъ, и это былъ
единственный звукъ, нарушавшій тишину глухой
и темной ночи.
Люди спали тяжелымъ, безпросыпнымъ сномъ,
сномъ безъ мечтаній и сновидѣній, какимъ спятъ
только люди, тяжело работающіе физически.

Кго цѣлый день ходитъ за сохою, цѣлый день
размахиваетъ цѣпомъ, для того и твердая лавка
служитъ удобной постелью, тотъ спитъ завиднымъ
д гя многихъ счастливцевъ сномъ.

. Въ теченіе нѣсколькихъ часовъ уже,—полночь
давно миновала,—Морфей самодержавно царитъ
въ деревнѣ, и все ея шляхетское населеніе хра-
нись такъ усердно, какъ только и подобаетъ хра-
пѣть истинной, мелкотравчатой, хотя и равной
воеводамъ шляхтѣ.

Въ эту сѣрую, глухую осеннюю ночь въ одномъ
изъ домиковъ на окраинѣ села, свѣтился блѣд-
ный, мигающій огонекъ, а на стеклахъ неболь-
шого окна мелькала тѣнь человѣка, сидящаго въ
согнутомъ положеніи и равномѣрно, однообразно
двигающаго рукой.

Кто въ такой поздній часъ не спитъ въ де-
ревнѣ? Кому пришла въ голову печальная мысль
жечь огонь среди ночи, которая дана для того,
чтобы человѣкъ могъ выспаться? Посмотримъ же,
кго сидитъ въ этой комнатѣ...

Опа довольно большая, въ два маленькихъ
окна. На припечкѣ съ шипѣніемъ и трескомъ
тлѣютъ два мокрыхъ березовыхъ полѣна. По ихъ
бѣлой корѣ отъ поры до времени мелькаетъ
блѣдная искорка, вотъ она остановилась, потомъ
снова отбѣжала къ своимъ родителямъ, двумъ
толстымъ, раскаленнымъ головешкамъ и, нако-
нецъ, набравшись у нихъ силы, уже яркая, пы-
лающая, съ новымъ рвеніемъ набрасывается на
полѣнья и срываетъ съ нихъ ихъ бѣлую кору...

Въ другомъ углу комнаты стоитъ большая кро-
вать, на ней покоится огромная перина, покры-
тая полосатымъ рядномъ. Изъ-подъ ея конца вы-
глядываетъ чепецъ и кирпично-красное лицо
энергичной хозяйки дома.

Возлѣ печи, на вязанкѣ свѣжей соломы хра-
питъ коренастая Бригида правая рука шляхтянки.
Повидимому, ей снится какой-то идиллически-
пастушѳскій сонъ, потому что отъ поры до вре-
мени она дѣлаетъ рукою такой жестъ, какъ-будто
выгоняетъ изъ посѣдовъ чей-то чужой скотъ.

На лавкѣ у стѣны растянулся мальчикъ лѣтъ
двѣнадцати, младшій членъ семьи. Голова его
покоится на сложенномъ вчетверо полушубкѣ,
руки закинуты за голову. Онъ лежитъ спокойно
и тихо, какъ лѣтнею порою, когда ночью, пася
воловъ, въ тихой задумчивости смотрѣлъ онъ на
звѣзды и на Млечный Путь, по которому, со-
гласно народному преданію, ходятъ святые и
ангелы.

Самъ панъ Онуфрій, хозяинъ дома и земли,
спитъ въ другой половинѣ дома, въ парадной
комнатѣ, гдѣ выкрашенная охрой сосна усили-
вается походить на ясень, а домашнее полотно
изображаетъ собою камчатую скатерть.

Панъ Онуфрій спитъ, какъ убитый, какъ и всѣ
его домочадцы, какъ почтенная его супруга,
успѣвшая за цѣлый день утомить не только но-
ги, но также—и больше всего—свой проворный
языкъ.

Въ первой комнатѣ, которая служитъ и кух-
ней, бодрствуетъ одно только существо, нѳсостоя-,
щее, однако, вовсе въ родствѣ съ хозяевами.

Это блѣдный, тощій, тонкій еврей, отличаю-
щійся необычайною остротой своихъ очертаній.

Голова его покрыта остроконечной, сдвинутой
немного на затылокъ ермолкой. Изъ-подъ ермолки
у висковъ торчатъ два завитка волосъ, похожіе
на тонкіе штопоры.

Завитки эти—пейсы, своего рода контрабанда,
но у бѣднаго еврея жизнь такъ горька и без-
радостна, что этотъ запрещенный и, въ сущности,
невинный плодъ, быть можетъ, единственное его
утѣшеніе и удовольствіе.

На остромъ носу еврея торчатъ очки въ мѣд-
ной оправѣ,и черезъ стекла этихъ старыхъ „оку-

Изъ одного русла.	7
ляровъ“, купленныхъ, быть-можетъ, изъ наслѣд-
ства какого-нибудь древняго монаха, свѣтятся
проницательные черные глаза съ острымъ взгля-
домъ, который, однако, слегка застилается сле-
зами, набѣгающими подобно тюлевому занавѣсу
на глаза, утомленные работой и безсонными но-
чами.

Продолговатое лицо заканчивается рѣдкой,
остроконечной бородкой, въ которой, подобно бѣ-
лымъ швамъ на черномъ платьѣ, серебрятся
преждевременные сѣдые волосы.

Грудь узкая, впалая, худая. Тяжелое, преры-
вистое дыханіе свидѣтельствуетъ о томъ, какъ
трудно слабымъ легкимъ поддерживать жизнь
своего владѣльца.

Острые локти, высохшіе остроконечные пальцы
и тонкія, какъ жерди, ноги составляютъ цѣлое,
весьма похожее на скелетъ, заключенный въ двой-
ной футляръ изъ человѣческой кожи и нѣсколь-
кихъ локтей чернаго, сильно потертаго камлота.

Это немощное существо, такъ ревностно пре-
данное труду—ІОдка Зильберкнопфъ, единствен-
ный, по его словамъ, варшавскій портной во всей
Лосицѣ и окрестностяхъ.

Передъ нимъ на столѣ лежатъ ножницы, горсть
пуговицъ, нѣсколько мотковъ нитокъ, кусочекъ,
прилѣпленнаго къ дощечкѣ воска и табакерка изъ
бепесты, наполненная нюхательнымъ табакомъ.

По временамъ, когда слезы особенно сильно
затуманиваютъ глаза, когда вѣки становятся тя-
желыми, какъ свинецъ, и помимо ІОдкиной воли
начинаютъ закрываться, — худые пальцы ІОдки
извлекаютъ изъ табакерки щепотку зеленаго по-
рошка, на минуту освѣжающаго его усталый
организмъ.

Тогда на глазахъ выступаютъ болѣе обильныя
слезы, онѣ смываютъ туманъ, и легче становится
слѣдить за иглою, сшивающею отличное варшав-
ское пальто съ такимъ большимъ воротникомъ,
какого не носитъ даже самъ графъ. .
Кромѣ табака, на стол ь стоитъ еще маленькая
бутылка водки, кусокъ хлѣба, двѣ луковицы и
щепотка соли въ бумажкѣ. Юдка—человѣкъ раз-
счетливый: онъ не станетъ теперь ѣсть лукъ п
пить водку; онъ знаетъ, что черезъ нѣсколько
часовъ, когда онъ будетъ пришивать рукава, а
тамъ на восходѣ, между небомъ и землею обо-
значится бѣлая полоса, заставляющая пѣтуховъ
пропѣть въ третій разъ — у него засосетъ водъ
ложечкой...

Онъ почувствуетъ какое-то давленіе, какую-то
слабость, такъ что съ трудомъ удержится на сту-
лѣ; передъ глазами у него все завертится, а за-
тѣмъ появятся колеблющіяся, очень красивыя
красныя, зеленыя, голубыя, желтыя и черныя съ
золотомъ кольца; потомъ всѣ эти кольца почер-
нѣютъ, начнутъ быстро сливаться другъ съ дру-
гомъ и образуютъ одну непроглядную черную
тьму...

Тогда по спинѣ у Юдки пробѣгутъ мурашки,
на лбу его выступятъ крупныя капли нота...
впалая грудь начнетъ усиленно работать, а са-
мому ему на минуту начнетъ казаться, что Іегова
обѣднѣлъ, что воздуху у него мало, да и тотъ,,
конечно, предназначенъ для болѣе богатыхъ
евреевъ.

Юдка хорошо знаетъ эти минуты, ему нѳ впер-
вой переживать ихъ... Потомъ онъ въ молитвѣ
будетъ просить у своего Создателя прощенія за
грѣшную мысль, но что же дѣлать, если ему
показалось, что бѣднымъ уже не хватаетъ воз-
духа?..

Памятуя все это, Юдка водки покамѣстъ не
пьетъ. Когда наступитъ пора сдѣлать это, опъ
и безъ часовъ узнаетъ... Передъ глазами блес-
нутъ зеленыя и золотистыя кольца...

Юдка встанетъ, выпрямится, смочитъ лобъ во-
дою, умоетъ руки, устремитъ взоръ въ ту сто-
рону, гдѣ теперь будетъ уже не бѣлая, а золо-
тистая полоса, и промолвитъ короткую молитву,
заключающую въ себѣ только благодарность,—
Благодарю тебя, Боже,—скажетъ ІОдка,—за то,
что ты не создалъ меня женщиной, благодарю
тебя, что ты меня не создалъ ни рабомъ, ни со-
бакою.

Иными словами: за то, что я порядочный муж-
чина, за то, что я вольный человѣкъ, имѣющій
возможность работать по восемнадцать часовъ въ
сутки, за то, наконецъ, что я первый-варшавскій
портной во всей Лосицѣ и ея окрестностяхъ, а
не глупое и противное животное.

Затѣмъ уже со спокойною совѣстью ІОдка вы-
льетъ незначительную часть водки на землю, а
остальную выпьетъ медленно, смакуя каждую
каплю, которая сразу вольетъ жизненное тепло
въ его иззябшее, трясущееся отъ озноба, тѣло.

Выпивъ водку, ІОдка съѣстъ немного хлѣба,
сильно посыпаннаго солью, и одну луковицу—
только одну, потому что такія луковицы на ули-
цѣ не валяются. Онѣ большія, плоскія, блѣдно-
красныя, съ особеннымъ серебристымъ блескомъ
и могутъ служить украшеніемъ субботняго пир-
шества.

Поэтому одна изъ нихъ должна быть спрятана
про запасъ въ самомъ глубокомъ карманѣ по-
тертаго кафтана.

Покончивъ съ ѣдою, Юдка съ красными гла-
зами, но также и съ искусственно вызванною
бодростью, вздуетъ огонь и поставитъ на при-
печекъ два утюга съ обернутыми въ тряпки руч-
ками, два утюга, черныхъ, какъ его доля, и жест-
кихъ, какъ неумолимая нужда, согнувшая его
спину и преждевременно посеребрившая его бо-
роду.

Но прежде чѣмъ громко-храпящій шляхтичъ и
его домочадцы успѣютъ проснуться, прежде чѣмъ
Юдка кончитъ свое великолѣпное варшавское
пальто, цо фасону сильно смахивающее на боль-
шой мѣшокъ — мы попытаемся въ немногихъ
словахъ набросать очеркъ жизни этого портного
Не будетъ въ этомъ очеркѣ красивыхъ и эсте-
тическихъ образовъ: грязь, голодъ, невѣжество
и непосильный трудъ — вотъ четыре столпа, на
которые опирается все существованіе ІОдки.

Въ его памяти не запечатлѣлась ни одна пре-
красная или поэтическая картина; въ прошломъ
у него только грязныя, сѣрыя сумерки.

Если онъ и мечталъ о чемъ-нибудь въ моло-
дости, то развѣ только о серебряныхъ рубляхъ
пли объ успѣхахъ въ талмудической премуд-
рости—но въ книгѣ живота его не были записаны
ни богатство, ни ученость.

Огецъ оставилъ ему по наслѣдству ремесло
которымъ онъ долженъ былъ кормиться.

Прадѣдъ въ этомъ же самомъ мѣстечкѣ шилъ
для шляхты просторныя чемерки и толстые арха-
луки отъ дождя.

Эго было хорошее время.

До сихъ поръ семейныя преданія хранятъ па-
мять о немъ и передаютъ ее изъ устъ въ уста.
Да, есть о чемъ и вспоминать!

Шляхтичъ, правда, не особенно охотно разста-
вался съ деньгами, но зато провіанту всякаго не
жа тѣлъ, и вообще въ то время все было такъ дешево-

Купить цѣлую щуку на шабашъ было вовсе
не трудно, а мясо приходилось иногда ѣсть и въ
будніе дни.

Работы было довольно, заработокъ поэтому хо-
рошій, и богатство такъ велико, что прадѣдъ,
выдавая замужъ бабушку Розу, могъ дать ей въ
приданое четыре золотыхъ дуката да, кромѣ
того, подарилъ ей еще серебряный талеръ на
счастье.

Эго были времена... хорошія времена!

Дѣдъ ІОдки, унаслѣдовавшій отъ отца часть
дома и мастерскую, не был ь уже такъ счастливъ.
Но все же онч> очень хвалилъ свое время, потому
что ему выпало на долю сшить шедевръ порт-
няжнаго искусства, шедевръ, о которомъ очень
любилъ разсказывать своимъ внукамъ...
Онъ сшилъ фракъ!..

Фракъ для самого господина бургомистра на
свадьбу, прекрасный синій фракъ съ вызолочен-
ными пуговицами, а къ нему жилетъ съ бѣлыми
цвѣточками и невыразимые изъ канареечнаго
цвѣта нанки.

Все сидѣло, какъ вылитое, фракъ былъ вели-
колѣпный, длинный, съ узкими рукавами — не
фракъ, а игрушка, и вообще весь гарнитуръ
производилъ неописуемое, неотразимое впечат-
лѣніе. .

Хо-хо! въ тѣ времена люди имѣли вкусъ и
одѣвались, какъ куколки! Тогда и паны еще бы-
ли! Не торгуясь, платили за шитье гарнитура
пять злотыхъ.

У дѣда было два сына; отецъ ІОдки получилъ
уже тольло восьмую часть дома. Времена измѣ-
нились, фирма стала утрачивать свою славу,
снизошла до шитья крестьянскихъ свитокъ и до-
потопныхъ, хотя всегда модныхъ сюртуковъ для
мелкой шляхты.

Тогда именно увидѣлъ свѣтъ нашъ герой.

Сколько онъ помнитъ себя, онъ всегда пом-
нитъ трехъ или четырехъ тощихъ еврейчиковъ,
склонившихся надъ узкимъ столомъ и усердно
шьющихъ.

На другомъ столѣ отецъ, худой, тонкій, какъ
жердь, и сѣдой уже мастеръ кроилъ тупыми нож-
ницами, толстое сукно. Ножницы издавали не-
пріятный скрежетъ; Юдка, ползая подъ столомъ,
жадно собиралъ обрѣзки, игравшіе у него такую
же роль, какую у богатыхъ людей играютъ ме-
ханическія куклы, лошади, качалки пли вело-
сипеды.

У отца было доброе сердце, и онъ не скупился
для сына на мелкіе обрѣзки, но и отцовская
щедрость имѣетъ предѣлъ: когда мальчикъ брал'ъ
обрѣзокъ, могущій пригодиться на заплатку,
отецъ отнималъ обрѣзокъ и билъ мальчика ер-
молкой по спинѣ..
Юдка съ громкимъ крикомъ спасался подъ
крылышко, или точнѣе—подъ фартукъ матери, и
послѣдняя въ утѣшеніе запихивала ему въ ротъ
картошку, давала ему подзатыльникъ и выста-
в іяла за дверь, приговаривая: — Гай вегъ, ды
паскидникъ!

Что въ переводѣ значило: „пойди, ангельчикъ,
покушай и погуляй па свѣжемъ воздухѣ!"

Картофель успокаивалъ раздраженные нервы
Юдки, онъ быстро утѣшался—тѣмъ скорѣе, что
на дворѣ встрѣчалъ толпу предпринимателей-
ровесниковъ, которые изъ собранныхъ на улицѣ
камешковъ строили многоэтажный каменный
домъ, при чемъ кричали не менѣе пронзительно,
чѣмъ ихъ предки при осадѣ Іерихона.

Молодость Юдки протекала при очень одно-
образныхъ условіяхъ. Зимою онъ грѣлся у печ-
ки, лѣтомъ на солнцѣ. Кормился онъ, или, вѣр-
нѣе, кормили его преимущественно картофелемъ
и рѣпою, а за неповиновеніе и другіе проступки
отецъ билъ его ермолкой, мать же,—чѣмъ попало.

Когда ему исполнилось пять лѣтъ, отецъ на-
чалъ подумывать о его образованіи. Это обра-
зованіе свалилось на него, какъ молнія съ голу-
бого неба. Его взяли въ школу такъ, какъ
прежде брали въ солдаты—неожиданно и быстро.

Въ одинъ прекрасный день (почему-то черныя
минуты въ жизни человѣка приходятся обыкно-
венно на прекрасные дни) пришли двое старшихъ,
двѣнадцати или трин-чдцатилѣтиихъ еврейчиковъ,
схватили маленькаго Юдку за руки и потащили
его съ собою. Надо отдать ему справедливость—
защищался онъ геройски. Онъ упирался ногами
въ землю, кричалъ, отбивался, по долженъ былъ
уступить силѣ...

Его провели по нѣсколькимъ уличкамъ и, на-
конецъ, втолкнули въ темную, душную комнату,
полную дѣтьми, которыя присматривались къ
новичку широко-открытыми, любопытными гла-
зами...
У отдѣльна! о столика, въ этой же комнатѣ си-
дѣлъ мужъ великаго ума и знаній, съ удиви-
тельно суровымъ лицомъ. Передъ нимъ лежала
большая, толстая книга, носившая на себѣ слѣды
пальцевъ многихъ поколѣній, повидимому, упо-
треблявшихъ болѣе табака, чѣмъ мыла, ибо углы
страницъ были совершенно черными.

У учителя было строгое лицо, а взглядъ его
большихъ черныхъ глазъ наводилъ страхъ на
всю аудиторію. Изъ-подъ выцвѣтшей плюшевой
шапки его выглядывали рыжеватые волосы, длин-
ная красноватая борода доходила до груди...

Учитель держалъ во рту большую фарфоровую
трубку на длинномъ чубукѣ. Въ этомъ сосудѣ,
который много лѣтъ тому назадъ былъ приве-
зенъ ему въ подарокъ изъ Данцига однимъ очень
большимъ купцомъ, тлѣли крошки чернаго та-
бака того сорта, что носитъ на пачкѣ надпись:
„Отмѣнный, тонко нарѣзанный^.

Голубоватый дымокъ этого отмѣннаго, тонко
нарѣзаннаго наркотика соединялся съ тяжелой
душной атмосферой школы въ ароматъ, ничуть не
похожій на ароматъ розъ, фіалокъ или ландышей.

Встревоженный Юдка съ испугомъ погляды-
валъ на учителя, на его рыжую бороду и длин-
ный чубукъ, который, по словамъ младшаго по-
колѣнія будущихъ коммерсантовъ и гражданъ
мѣстечка, удивительно крѣпко опускался на
спины и очень облегчалъ уразумѣніе запутан-
ныхъ буквъ еврейскаго алфавита.

Во время дальнѣйшаго своего пребыванія въ
пріютъ мудрости Юдка лично убѣдился въ томъ,
что разсказы о чубукѣ не были преувеличен-
ными, но заключали въ себѣ истинную правду.
Учитель, кромѣ утонченнаго ума и большой уче-
ности, обладалъ еще и сильною десницею, а
драгоцѣннаго чубука тоже не жалѣлъ, когда дѣло
шло о внѣдреніи знаній въ умы его учениковъ.

Система преподаванія у него была очень про-
стая и безхитростная. Онъ не затрагивалъ ума
а направлялъ всѣ свои усилія на память... по-
средствомъ спинъ.

Нѳ онъ былъ виною того, что чаще всего при-
ходилось избирать именно этотъ путь.

Для сбереженія времени онъ избѣгалъ всякихъ
объясненій и придерживался того возвышеннаго,
исполненнаго простоты, педагогическаго прин-
ципа, который легъ въ основу игры, называемой
игрою въ отца Виргилія:

Училъ отецъ Виргилій дѣтей своихъ,

Немного ихъ и было, всего лишь двадцать два:
Вниманья, дѣти, дѣти, вниманья ха-ха!

Вы дѣлайте всѣ то же, что дѣлаю и я!*).

Ученый лосицкій меламедъ, почтенный ребъ
Іойна Гевалтлорѳръ, игралъ со своими учени-
ками тоже въ отца Виргилія, т.-е. онъ медленно,,
грэмко и нараспѣвъ, непрестанно покачиваясь,
читалъ, а дѣти всѣ вмѣстѣ повторяли прочитан-
ныя слова, подражая учителю и интонаціей го-
лоса, и движеніями.

Система эта отличная, и, кромѣ многихъ дру-
гихъ достоинствъ, она обладаетъ особенно од-
нимъ, незнакомымъ современнымъ педагогамъ, а
именно тѣмъ, что сберегаетъ расходы на вывѣску
для школы.

Невѣроятный крикъ, который стоитъ несрав-
ненно дешевле доски съ соотвѣтствующей над-
писью, уже издали возвѣщаетъ сосѣдямъ и про-
хожимъ о существованіи пріюта знаній и въ то
же время краснорѣчиво свидѣтельствуетъ о томъ,
что молодежь не бездѣльничаетъ, но ревностно
и горячо отдается научному труду и упражняетъ
свой умъ.

Ребъ Іойна поэтому совершенно справедливо
пользовался рѳнутаціѳй умнаго и энергичнаго

*) Популярная дѣтская игра. Одинъ изъ игра-
ющихъ поетъ эти стишки и дѣлаетъ какія-нибудь
движенія. Всѣ должны подражать ему,—кто зазѣ-
вается, занимаетъ его мѣсто.
педагога. Онъ училъ молодежь прекраснѣйшимъ
вещамъ изъ книгъ, которыя читать самъ, правда,
умѣлъ, но которыхъ совершенно не понималъ.

Въ этомъ пріютѣ знаній ІОдка пробылъ пять
лѣтъ п, послѣ ближайшаго знакомства съ чубу-
комъ почтеннаго педагога, сдѣлалъ такіе успѣ-
хи, что читалъ священныя книги съ прекрасной,
слезливой интонаціей, при чемъ раскачивался
такъ равномѣрно и неустанно, какъ-будто въ
спинной хребетъ у него была вставлена пружина.

Возмужавъ духовно, Юдка, однако, не возму-
жалъ тѣлесно; онъ былъ тонокъ, блѣденъ и уди-
вительно похожъ на молодой, выращенный въ
парникѣ, не видавшій свѣта стебель спаржи.

Никогда на матово-блѣдномъ лицѣ его не игралъ
румянецъ: о томъ, что онъ живъ, говорили только
большіе, широко-открытые, усталые и измучен-
ные глаза.

Для карьеры портного образованіе, почерпнутое
изъ неизсякаемаго источника почтеннаго ребъ іой-
ны,было болѣе чвмъ достаточнымъ; вслѣдствіе это-
го ІОдкѣ пришлось покинуть хедеръ и засѣсть въ
портняжной мастерской, въ той знаменитой прадѣ-
довской мастерской, въ которой дѣдъ ІОдки сшилъ
пресловутый, единственный въ исторіи мѣстнаго
портняжнаго искусства фракъ, до сихъ поръ еще
живущій въ преданіяхъ мѣстныхъ старожиловъ...

ІОдка покинулъ хедеръ безъ сожалѣній и безъ
пріятныхъ воспоминаній, но и къ новому своему
дѣлу приступилъ безъ особой радости.

Онъ вдѣвалъ нитки, пришивалъ пуговицы, ста-
вилъ заплаты и на практикѣ учился у отца, какъ
слѣдуетъ приглаживать платье на плечахъ кліен-
та, и какъ слѣдуетъ убѣждать послѣдняго, что
тѣсное платье очень удобно, а слишкомъ широ-
кое прекрасно сидитъ, что всѣ почтеннѣйшіе
люди признаютъ покрой платья отмѣннымъ, и
что даже въ заграничномъ и варшавскомъ гар-
деробѣ выволоцкаго. графа нѣтъ лучшаго ко-
стюма.
При этой работѣ, прямой до сихъ поръ, позво-
ночникъ ІОдки мало-по-малу началъискривлятьсяг
и правое плечо сдѣлалось выше лѣваго.

Эти мелкіе недостатки повели къ тому, что
ІОдка сдѣлался исключительно гражданскимъ
портнымъ, не будь ихъ, онъ, быть-можетъ, по-
живалъ бы лавры на полѣ сраженія, къ чему,
впрочемъ, не чувствовалъ никакого призванія...
Уже съ дѣтства онъ предпочиталъ иглу штыку,
и видъ солдатъ приводилъ его въ трепетъ!

Во время своего практическаго обученія ІОдка
нерѣдко вмѣстѣ съ отцомъ бывалъ въ окрестныхъ
селеніяхъ. Въ такихъ случаяхъ они, кромѣ ору-
дій своего ремесла, брали съ собой два мѣшка,
въ которыхъ всегда приносили какое-нибудь под-
крѣпленіе для кладовой маляньки-Рухли.

Послѣ шестилѣтвей практики Юдка былъ уже
взрослый юноша и мастеръ своего ремесла. У
него былъ отличный, собственноручно сшитый,
камлотовый кафтанъ, черный шерстяной поясъ и
сапоги. Шапку онъ носилъ на затылкѣ и гото-
вился въ далекій путь, чуть ли не на край свѣта...

Въ сопровожденіи отца и нѣсколькихъ другихъ
родственниковъ, ІОдка въ бѣломъ холщевомъ
фургонѣ отправился въ Соколовъ, гдѣ у него
было маленькое дѣльце...

Ему предстояло жениться...

Правда, онъ никогда еще не видалъ прекрас-
ной панвы Вайли Гольдвассеръ, дочери мѣстнаго
„хабу“, долженствовавшей сдѣлаться избранни-
цей его сердца и подругой жизни, но развѣ это
имѣло какое-либо значеніе?

Развѣ отъ того, что онъ посмотрѣлъ бы на нее,
приданое ея увеличилось бы хоть на одинъ грошъ?
Развѣ отъ этого Вайля научилась бы лучше го-
товить картофель или торговаться на рынкѣ изъ-
за тоіцей курицы?

Нѣтъ,—ну такъ къ чему же было бы зря тра-
тить время и деньги?

Свадебный картежъ уже ждетъ жениха; былъ
тутъ и оркестръ, состоящій изъ скрипки, флейты
и тамбурина... Сколько денегъ ушло на эту
-свадьбу!..

Молодыхъ водили подъ старымъ, выцвѣтшимъ
балдахиномъ, ихъ обручили, затѣмъ послѣдо-
вало угощеніе, и Юдка началъ новую жизнь.

Прекрасная Вайля, снявъ съ головы покрыва-
ло, предстала предъ взоромъ своего супруга...
Лицо ея было красное, немного испорченное вес-
нушками, вся фигура приземистая и сильная.

Восхищаться было нечѣмъ, но, по всей вѣ-
роятности, для нашего героя было бы совершенно
безразлично, если бы даже Байля обладала пре-
лестями библейской Юдиѳи или шекспировской
Джессики.

Если этотъ юноша, теперь., впрочемъ, ужъ
мужъ, и мечталъ о чемъ-либо, ю во всякомъ слу-
чаѣ нѳ о женщинахъ; онъ былъ еще такъ молодъ,
такъ мало видѣлъ прекраснаго за свою короткую
жизнь и о чувствахъ вообще зналъ такъ немного,
что въ герои романа совершенно не годился, да
и не могъ годиться.

Бракъ его былъ дѣломъ, рѣшеннымъ совмѣстно
его отцомъ и Шмулемъ Гольдвассѳромъ, первымъ
портнымъ во всемъ Соколовѣ.

Отцы дали по тридцати рублей на основной
капиталъ для молодой пары, кромѣ того, первые
три года Юдка долженъ бы іъ прожить у тестя
на его харчахъ и совершенствоваться въ своемъ
ремеслѣ.

Программа эта была выполнена въ точности..

Нѳ знаю, взглянули ли молодые супруги въ
теченіе эіихъ трехъ лѣтъ ласково другъ на дру-
га, пожали ли они другъ другу руки, сказали
ли хоть одно нѣжное слово—думаю, что нѣтъ.

Онч> весь день проводилъ за работой, она дѣ-
лила свое время между кухней, колыбелью и
рынкомъ, гдѣ пыталась зарабатывать кое-что
мелкими торговыми операціями.

Надо, однако, признать, что они были вѣрны
другъ другу, и что никто изъ никъ не посмотрѣлъ
даже ни разу ни на кого. Къ чему?—вѣдь даже
другъ на друга они почти никогда нѳ смотрѣли...

Вернувшись въ родной городъ, Юдка проявилъ
прогрессивныя стремленія, позаимствованныя въ
Соколовѣ: онъ носилъ болѣе короткій кафтанъ,
нѣсколько разъ въ году чистилъ сапоги, а надъ
своею дверью повѣсилъ вывѣску: „Юдка, вар-
шавскій портной".

Почему именно варшавскій, это я сейчасъ
объясню.

Юдка не лгалъ, часть его спеціальныхъ знаній,
хотя и не непосредственно, а черезъ цѣлый рядъ
этаповъ, дошла до него именно изъ Варшавы.

Для того, чтобы читателю лучше растолковать,
въ чемъ дѣло, мнѣ придется составить, такъ
сказать, родословную тодкиныхъ познаній.

Юдка окончательно усовершенствовался въ ма-
стерской своего тестя, Шмуля Гольдвассера.
Шмуль учился у Гершки Файна въ Бѣлой,
Гершка у Янкеля Пѳнкнаго въ Сѣдлецѣ, Янкель
учился у Абрама Гельбфиша, прошедшаго курсъ
у Бору ха Влодавера, въ Прагѣ, Борухъ же Вло-
давѳръ, наконецъ, практиковался у Хаима Та-
баксблума, который не только имѣлъ собственную
мастерскую въ Варшавѣ, но, кромѣ того, былъ
владѣльцемъ одной двадцать шестой части мага-
зина дешевыхъ вещей на площади Красинскаго.

Итакъ, никто не можетъ опровергнуть, что часть
знаній Хаима, черезъ посредство цѣлаго ряда
мастеровъ, перешла къ Юдкѣ, и что послѣдній
имѣлъ извѣстное право называть себя варшав-
скимъ портнымъ.

Право это усиливалось еще тѣмъ обстоятель-
ствомъ, что Юдка былъ счастливымъ владѣль-
цемъ раскрашеннаго приложенія къ модному
журналу 1846 года, которымъ можно было лю-
боваться въ окнѣ его дома, постольку, конечно,
поскольку позволяли это дѣлать пыль, насѣвшая
на стеклахъ, и безчисленныя мухи.
I-----ІТѴ

I --------

Однако, несмотря на приданое и многочислен-
ныхъ заказчиковъ, Юдкѣ не везло. Отецъ его
умеръ, самъ онъ нѣсколько разъ былъ тяжело
боленъ, у него было восемь дѣтей, расходы боль-
шіе, лѣченіе поглотило всѣ сбереженія... Юдка
сталъ сѣдѣть и кашлялъ все сильнѣе.

Только однажды вь жизни, да и то не надолго,
I его посѣтило счастье.

Качъ-то лѣтомъ онъ взялъ вь аренду фрукто-
вый садъ. Что это былъ за рай!

Юдка работалъ въ соломенномъ шалашѣ на
свѣжемъ воздухѣ и каждое воскресенье отвозилъ
свои груши,—какъ тогда хорошо жилось!

। Вайля готовила великолѣпный супъ изъ чер-
вивыхъ яблокъ, которыя вѣтеръ сбрасывалъ еъ
деревьевъ; въ саду было множество зеленаго ща-
| веля, молодого картофеля и рѣпы.

Жизнь была полна наслажденій.

Вь эту эпоху своей жизни Юдка даже пѣлъ-
Дѣлалъ онъ это кажлую субботу, по окончаніи
шабаша, когда на лѣтнемъ темно-синемъ небѣ
блистали миріады звѣздъ. Дрожащимъ голосомъ
I ' напѣвалъ онъ какой-нибудь маюфѳсъ *)—засмот-
рѣвшись въ клочья бѣлаго тумана, который,
подобно призракамъ, носился надъ ближнимъ
лугомъ, заслушавшись кваканья лягушекъ и

I крика коростеля на поляхъ.

Счастливое время продолжалось недолго.

Финансовая сторона дѣла была неблестящей,
1 буря испортила много фруктовъ, цѣны на нихъ
были низкія, пострадалъ Юдка и отъ воровства.
І> Въ будущемъ пришлось отказаться отъ такихъ
1 предпріятій, тѣмъ болѣе что весь капиталъ ушелъ
на приданое двумъ дочерямъ, которыя вмѣстѣ
сь мужьями остались при огцѣ.

Вь довершеніе всѣхъ бѣдъ въ городкѣ посе-
і лился другой портной, называвшій себя петер-
бургскимъ, потому что на военной службѣ онъ
। —----------

МаюФесъ—еврейскій народный танецъ.
былъ музыкантомъ, и стоялъ съ полкомъ въ Бре-
стѣ, откуда и вывезъ такія новыя моды, что вся
слава ІОдкинаго приложенія къ журналу сразу
исчезла.

Конкуренція новаго портного оказалась гибель-
ной для Юдки. Лучшіе заказчики перешли къ
модному Абрамкѣ, а Юдкѣ приходилось съ мѣш-
комъ за спиною ходить по окрестнымъ дерев-
нямъ и искать работы у пановъ и шляхты.

Теперь онъ уже нѣсколько дней работалъ у
пана Онуфрія и работалъ очень усердно, потому
что успѣлъ за это время сшить прекрасный са-
лопъ для пани Онуфровой, передѣлать изъ ста-
раго сюртука кофту для дочери ея, изъ другого
сюртука кофту для панны Бригиды, перелицевать
и починить около десятка разныхъ принадлежно-
стей туалета и, наконецъ, въ эту ночь ему пред-
стояло кончить шедевръ — пальто для пана
Онуфрія.

За все это, кромѣ воза дровъ и провизіи на-
турою, которую панъ Онуфрій торжественно обѣ-
щалъ доставить на ближайшей недѣлѣ на соб-
ственной подводѣ, — Юдка паличными долженъ
былъ получить четыре рубля.

Шедевръ приходилось дѣлать къ сроку, очень
спѣшно.

— Слушай, жидъ,—сказалъ панъ Онуфрій.—
Я тѳбѣ, каналья, плачу по-барски, такъ смотри
же, чтобы въ пятницу рано утромъ пальто было
готово, я безъ новаго пальто не могу ѣхать на
престольный праздникъ.

— Простите, ваша милость, — оправдывался
Юдка,—подумайте, вѣдь я всю эту недѣлю со-
всѣмъ не спалъ...

— Зачѣмъ же ты не привелъ съ собою под-
ручнаго?..

— Зачѣмъ мнѣ подручный, когда я и самъ
такъ мало заработалъ...

— Ну, я тебѣ сказалъ. Изворачивайся, какъ
хочешь, лишь бы было готово...
— Да я ужъ сдѣлаю, пусть только ваша ми-
лость прибавитъ хоть двѣ мѣрки картофеля для
дѣтей... будьте добры, ваша милость, время те-
перь такое тяжелое...

— Ахъ волкъ тѳ заѣшь!., ну ладно, дамъ тебѣ,
сколько ты въ состояніи поднять; только сдѣлай
во-врѳмя, такъ я сосѣду скажу, онъ тебѣ работу
дастъ...

Эго обѣщаніе послужило шпорою для ІОдки.
Придется ему просидѣть за работою еще и чет-
вертую ночь, но зато онъ, сверхъ условленнаго,
получитъ еще двѣ мѣрки картофеля, да и пер-
спектива новой работы вещь недурная.

Онъ усердно принялся за работу, но когда
сталъ пришивать рукава къ своему шедевру, и
когда на восходѣ показалась золотистая полоска,
ему сдѣлалось не по себѣ. Передъ глазами
быстро-быстро завѳртѣлисй пестрыя кольца, ко-
торыя тотчасъ же чернѣли.

Тогда Юдка, по своему обыкновенію, прибѣ-
гнулъ къ водкѣ и закускѣ изъ лука съ хлѣбомъ.
Подкрѣпивъ ими свои силы, онъ принялся гла-
дить пальто. Въ это самое время поднялась съ
постели Бригида и развела на очагѣ такой огонь,
что на немъ можно было бы изжарить цѣлаго
теленка.

Встала также и пани Онуфрова.

— И жадны же вы, жиды, до заработка, коли
можете сидѣть такъ долго за работою,—промол-
вила она.

— Всѣ бѣдные люди жадны до заработка, ваша
милость,—отозвался ІОдка,—но вѣдь изъ-за этой
самой жадности его милость на праздникъ по-
ѣдетъ, одѣтый не хуже самого графа изъ Выво-
локи., Такое пальто, это чудная работа...

Пани Онуфрова заботливо оглндЬла пальто,
раскритиковала карманы и швы, но, въ сущно-
сти, была довольна тѣмъ, что ѳя супругъ за
дешевую цѣну справилъ себѣ такое элегантное
пальто. Поэтому-то она, взглянувъ на блѣдное,
измученное лицо, и красные, какъ у кролика,,
глаза ІОдки, пожалѣла его и проговорила:

— Хотите поѣсть чего-нибудь, Юдка? Очень
ужъ вы скверно выглядите.

— Спасибо, ваша милость, но чего бы я могъ
поѣсть? Намъ нельзя кушать то, что кушаете вы..

— У всякаго своя вѣра,—согласилась пани
Онуфрова,—всякому слѣдуетъ соблюдать свой
законъ. Потомъ она открыла шкапъ, налила
рюмку водки и поставила ее на столъ, говоря:—
на-тѳ, это-то вамъ можно пить!

Вторая уже по счету рюмка водки и тепло,
распростаняѳмоѳ очагомъ, произвели свое дѣй-
ствіе.

ІОдка пріободрился, лицо его раскраснѣлось,
настроеніе духа стало приподнятымъ.

Примѣряя пану Онуфрію свой мѣшковатый
шедевръ, онъ даже острилъ.

— Ну, что же, Мальгося,—спросилъ принаря-
дившійся шляхтичъ,—похожа эта одежонка на
что-нибудь порядочное?

— Да, что же, нечего говорить, хорошо сшито.
Юдка честный жидъ!

— Посмотрите сами, ваша милость, какъ оно
сидитъ,—говорилъ ІОдка, приглаживая складки
на широкихъ плечахъ пана Онуфрія,—пусть кто-
нибудь другой попробуетъ сшить такое пальто!
Это не пальто, а картинка, игрушка! Ой вай!
Ваша милость имѣетъ такой нарядный видъ,какъ-
будто собирается ѣхать на важную свадьбу—я
заслужилъ свои двѣ мѣрки картофеля...

— Ну, чего ужъ,сказано—дамъ... пошлю вмѣстѣ
со всѣмъ остальнымъ, что тебѣ обѣщано.

— Эго будетъ только во вторникъ, ваша ми-
лость-, дайте мнѣ сейчасъ хоть четверть мѣрки,
я возьму ее съ собою для дѣтей. Имъ тамъ вѣрно
уже нечего ѣсть, пусть они себѣ покушаютъ
картошки за то, что я такъ старался!

Шляхтичъ повелъ еврея къ ямѣ, гдѣ у него
хранился картофель, помогъ насыпать въ мѣшокъ

Изъ одного русла.	$
-ватѣмъ заплатилъ условный гонораръ, и они
разстались.

Панъ Онуфрій съ супругою поѣхалъ на пре-
стольный праздникъ.

Въ новомъ пальто, съ краснымъ шарфомъ на
шеѣ, со свѣже-выбритымъ лицомъ, панъ Онуфрій
выглядѣлъ чрезвычайно торж-ствѳнно. Супруга
же его, въ огромномъ, сшитомъ по допотопной
выкройкѣ салопѣ, была очень похожа на малень-
кій стогъ сѣна.

Юдка пошелъ пѣшкомъ.

На согнутой спинѣ онъ несъ тяжелый мѣшокъ,
въ которомъ, кромѣ картофеля, лежали два у нога.

Дорога была ужасно грязная. Въ воздухѣ ви-
сѣла тяжелая, сѣрая мгла, на фонѣ которой рѣзко
выдѣлялись очертанія придорожныхъ деревьевъ
и кустовъ.

До мѣстечка было почти двѣ мили, а ІОдкѣ
надо было добраться туда до сумерекъ: была
пятница, вечеромъ начинался шабашъ. Юдка
разсчитывалъ на легкость своихъ ногъ, на де-
ревянный аршинъ, служившій ему палкой, и,
наконецъ, на то, что его могъ кто-нибудь изъ
крестьянъ догнать и подвезти на телѣгъ. Вѣдь
его знала вся округа.

Для того, чтобы легче было итти, онъ поднялъ
полы своего кафтана и заткнулъ ихъ за поясъ;
такимъ образомъ, кафтанъ его сдѣлался похо-
жимъ на фракъ, фалды котораго ежеминутно воло-
чились въ грязи, тамъ, гдѣ она становилась выпіе.

Не легко было итти пѣшкомъ, по грязной,
вязкой дорогѣ съ рытвинами, особенно неся на
плечахъ тяжелый мѣшокъ... Не легко это было!
Но Юдка шелъ, окрылѳный своей необычайной
удачей.

Какая это была хорошая недѣля! Сколько онъ
заработалъ! Онъ получилъ возъ дровъ и немного
провизіи. Въ карманѣ у него наличными четыре
рубля, да кромѣ того, еще на спинѣ четверть
^картофеля.
Заработавъ такую уйму, стоитъ торопиться
домой!

Юдка шелъ дорогою и думалъ.

Сначала мысли его были сосредоточены ва по-
лученномъ заработкѣ. Онъ считалъ, прикиды-
валъ, что можно купить на заработанные четыре
рубля, сколько стоитъ возъ дровъ и провизія,
выговоренная имъ отъ шляхтича... Думая объ
этомъ, онъ шелъ очень скоро, такъ скоро, что
ему сдѣлалось жарко; лицо его разгорѣлось...

Ему пришлось замедлять шагъ, наконецъ, оста-
новиться и опустить свою ношу ва землю; онъ
понюхалъ табакъ и сталъ оглядываться, не ѣдетъ
ли кто изъ крестьянъ. При этомъ онъ убѣдил-
ся, что успѣлъ пройти едва двѣ версты. Сзади
дорога была совершенно пуста, и только навстрѣ-
чу ему ѣхало нѣсколько телѣгъ, да быстро шелъ,
торопясь на праздникъ и напѣвая игривую пѣ-
, сенку, хромой нищій.

Всѣ спѣшили въ одну сторону.

Юдка вспомнилъ свой разговоръ сь пани Онуф-
ровой и сталъ о немъ думать.

Онъ самъ сказалъ, что бѣдные жадны и скупы
и что, благодаря этой жадности и скупости, по-
рождаемой голодомъ, богатые ходятъ одѣтыми,
въ платье.

Это правда, думалъ Юдка, бѣдность скверная
штука, а голодъ очень похожъ на кнутъ, онъ
бьетъ, очень сильно бьетъ. Лошадь у водовоза
вѣчно терпитъ побои и должна возить много воды,
но за то она получаетъ сѣно. Времена тяжелыя,
и лошадь живетъ сравнительно еше недурно, по-
ложеніе портного гораздо хуже. Почему хуже?
Потому что лошади нужно только сѣно, и у нея
нѣтъ ни жены, ни восьмерыхъ дѣтей, ей ненуж-
но субботняго угощенья, не нужно выдавать за-
мужъ дочерей.

Юдка чуть было не позавидовалъ лошади, но-
потомъ испугался этой мысли.

Фу, что эго такое! вѣдь лошадь — скотина, а,
онъ. первый варшавскій портной во всей Лосицѣ,
каждое утро благодаритъ Господа Вога, за то, что
онъ создалъ его человѣкомъ. Лошадь глупое жи-
вотное, а онъ пять лѣтъ пилъ изъ колодезя пре-
мудрости достопочтеннаго реба Іойны. Лошадь
послѣ смерти съѣдятъ собаки, а онъ спокойно
будетъ лежать въ землѣ подъ колонкой съ вы-
рѣзаннымъ на ней свѣтильникомъ. Душа его
присоединится къ его славнымъ предкамъ.

Нѣтъ, онъ не завидуетъ судьбѣ лошади: вѣдь,
юнъ такъ много заработалъ за эту недѣлю?

Юдка отдохнулъ и снова пустился въ путь. Онъ
шелъ, но имъ все больше овладѣвала странная
сонливость. Взоръ его безсмысленно былъ устре-
мленъ въ сѣрую мглу, ноги машинально двигались,
но шаги становились все медленнѣе, все короче...

Ноги отяжелѣли, какъ-будто кто привязалъ
къ нимъ свинцовыя гири—онѣ не хотятъ иттп
прямо, дрожатъ и выдѣлываютъ странныя па,
какъ у пьянаго.

Но вѣдь Юдка не пьянъ; онъ только чувствуетъ
нѣкоторую слабость.

Эго пустякъ, это пройдетъ. Юдкѣ не впервые
чувствовать себя дурно, совсѣмъ не впервые.
. Эго простая сонливость, отъ которой немного
болитъ голова и по тѣлу пробѣгаетъ ознобъ... Ино-
гда съ него начинается болѣзнь, а иногда онъ и такъ
проходитъ. Послѣднее случается часто, Юдка
знаетъ, что къ этому можно привыкнуть, да
наконецъ, вѣдь, быть-можетъ, онъ еще встрѣтитъ
попутчика...

Нѣтъ, никого не видно на дорогѣ...

Юдка прошелъ уже полдороги, но что же это
такое?., мѣстечко все такъ же далеко и даже какъ-
будто дальше. Мѣшокъ сдѣлался страшно тя-
желъ. Неужели шляхтичъ, вмѣсто картофеля,
всыпалъ въ него гороха?

Нѣтъ, это картофель. Онъ давитъ, страшно да-
витъ спину... Почему онъ такъ ужасно тяжелъ?
Когда Юдка взваливалъ его на спину, онъ ка-
зался ему болѣе легкимъ, да и сонливости этой
еще не было.

Вѣки безсильно закрываются, ноги отказыва-
ются слушаться. Надо отдохнуть, непремѣнно
надо отдохнуть, дальше итти невозможно...

Къ счастію на краю дороги есть пригорокъ,
довольно сухой, покрытый увядшей желтой тра-
вою. Должно быть, тутъ когда-то стоялъ дубъ,
теперь отъ него остался только широкій черный
пень. Отличное мѣсто для отдыха!

Юдка положилъ мѣшокъ на пень, а самъ усѣл-
ся на пригоркѣ.

Еще времени много. Туманъ немного разсѣялся,
и по блѣдному, какъ-будто заспанному солнцу,
которое по временамъ показывается изъ за тучъ,
видно, что полудня еще не было. Къ заходу солн-
ца можно еще поспѣть домой.

Юдка сѣлъ и сталъ думать, почему Господь
Богъ далъ людямъ такія глупыя ноги, что такъ
быстро устаютъ? Должно быть, потому, что онъ
далъ имъ тонкій умъ... Да, это конечно такъ.

Впрочемъ, это не ко всѣмъ людямъ относится.
У факторовъ, напримѣръ, отличныя ноги, они
бѣгаютъ по дѣламъ, какъ зайцы. Ну, зато ни
одинъ изъ нихъ не сумѣлъ бы сшить порядочное
варшавское пальто или не спать четыре дня.

Такова уже судьба. Можно наслаждаться либо
здоровьемъ, либо талантомъ. Юдкѣ выпалъ на
долю талантъ.

Онъ мысленно пересчитываеть кафтаны, сши-
тые имъ за послѣднее время, это были прекрасные
кафтаны! Потомъ начинаетъ думать о томъ, какое
блюдо приготовила къ шабашу Байля? Должпобыть,
много вкусныхъ вещей она сварила. Какая это
хорошая вещь—шабашъ. Въ этотъ день человѣкъ
всегда можетъ наѣсться, выспаться и Богу помо-
литься... Очень, должно-быть; уменъ былъ тотъ,
кто придумалъ шабашъ, очень уменъ.

Мысли Юдки возвращаются къ прошлому. Слов-
но въ калейдоскопѣ, въ головѣ его проходитъ все
новыя картины... Вся жизнь встала передъ его
глазами, но что это такое?—ему снова дѣлается
дурно.

Усталость и сонъ берутъ свое.

Голова опускается па грудь, все тѣло непро-
извольно склоняется къ землѣ. ІОдка подложилъ
руки подъ голову, вытянулъ ноги и заснулъ.

Двѣ вороны начинаютъ кружиться надъ нимъ
съ громкимъ карканьемъ. Потомъ онѣ садятся
па полѣ и издали, наклоняя головы на бокъ,
присматриваются къ спящему. Наконецъ, снова
поднимаются на воздухъ и, глядя на ІОдку свер-
ху, пронзительно каркаютъ.

Онѣ, должпо-быть. удивлены, почему этотъ ев-
рей заснулъ возлѣ дороги. Что онъ еще живъ,
это онѣ хорошо знаютъ; въ такихъ вещахъ во-
роны понимаютъ толкъ.

Солнце уже склоняется къ заходу. По дорогѣ,
несмотря на грязь, шибко ѣдетъ большая фура,
запряженная тройкой рослыхъ лошадей. На фурѣ,
на сидѣньи изъ соломы сидитъ панъ Яцентый, при-
казчикъ изъ сосѣдняго имѣнія, а рядомъ съ нимъ,
въ качествѣ кучера рабочій Гжеля. Они ѣдутъ,-
повидимому, за какою-то машиною, потому что
фура основательно выложена соломой и корму
на фурѣ сложено на нѣсколько дней.

— Стой, Гжеля стой! — кричалъ Яцентый,—
смотри, кто тамъ лежитъ?..

Гжеля придержалъ лошадей.

— Да это никакъ жидт, панѳ...

— Пьянъ онъ что ли, или боленъ?

— Эхъ, пане, можетъ быть онъ мертвый, уѣдемъ
лучше поскорѣе, а то какъ начнутъ таскать насъ
по судамъ...

Эго вѣрно, только надо посмотрѣть. Если онъ
живъ—возьмемъ его съ собою, а если нѣтъ—
удеремъ.

Гжеля соскочилъ съ фуры.

— Панѳ, де вѣдь это лосицкій жидъ, ІОдка!
Онъ вѣрно еще живъ, потому что дышитъ.
— Жидъ, ІОдка!—крикнулъ панъ Яцентый.—
Ты забылъ про шабашъ, каналья?..

На этотъ окрикъ ІОдка вскочилъ, сталъ огля-
дываться безсмысленнымъ, ошалѣлымъ взгля -
домъ и никакъ не могъ понять, гдѣ онъ и что
съ нимъ случилось.

— Да ты садись, бестія,—ободрилъ его Гжеля.
— садись, мы отвѳземі) тебя въ Лосицу.

Благодаря и кланяясь до самой земли, ІОдка
со своею ношею взобрался на фуру и разсказалъ
приказчику, откуда онъ идетъ.

— Но чтобы такъ свалиться на дорогѣ,—про-
бормоталъ про себя приказчикъ,—вѣдь это ужасъ
что такое!

— У насъ, ваша милость,—отвѣтилъ ІОдка,—
есть пословица: курица не птица, коза не ско-
тина, а портной не человѣкъ.

— Какъ такъ не человѣкъ? а кто же ты такой?

— Ну, конечно, они люди, только не совсѣмъ,
они только портные...

— Разсказывай! Мели, Емеля, твоя недѣля!
Кто же тебѣ, почтеннѣйшій, велѣлъ не спать че-
тыре ночи къ ряду?

— Никто не велѣлъ, только, видите ли ваша
милость, каждому человѣку надо жить... Портному
тоже немножко жить надо, а если онъ хочетъ
жить, то не можетъ спать, а если бы онъ захо-
тѣлъ спать, то не могъ бы жить, это очень
просто...

— Ну, и хитрый жидъ,—вмѣшался Гжеля.—
Всегда вывернется, бестія!

Спустя нѣсколько часовъ, у отдѣльнаго накры-
таго стола, сидѣлъ Юдка, одѣтый въ новый каф-
танъ и высокую шапку съ мѣховой опушкой.

Кое-кто изъ дѣтей уже спалъ, остальные слоня-
лись, зѣвая, по угламъ. Пани Вайля, съ какою-то
необыкновенною наколкою на головѣ, украшен-
ною цвѣтами и желтыми лентами, клала на тарел-
ку своего супруга и повелителя кусокъ рыбы,
сильно сдобренный кореньями. А этомъ мужъ и
повелитель и глава семьи думалъ о томъ, какъ
хорошъ міръ, какъ вкусенъ кугель, какъ хороша
жизнь и какая благодать шабашъ!

Тифомъ онъ нѳ захворалъ, Такое недомоганье,
головная боль и ознобъ иногда проходятъ сами
собою... особенно, когда человѣкъ уже привыкъ
ко всѣмъ прелестямъ жизни...

Кі. Юноша.

ЧУДО НА КЛАДБИЩѢ.

Берко Гузикъ говорилъ, что ученость—это дра-
гоцѣннѣйшее сокровище, въ сравненіи съ кото-
рымъ ничего не стоитъ даже величайшее богатство.

— Пусть панъ самъ разсудитъ своимъ деликат-
нымъ умомъ! Панъ знаетъ, конечно, нашихъ бога
чей? И кто ихъ нѳ знаетъ? Это большія персоны!
большіе люди! Вотъ, напримѣръ, Давидъ Іойне,
имѣетъ домъ—и гдѣ имѣетъ домъ?Насамомъ рын-
кѣ! Имѣетъ корчму! И притомъ гдѣ? На самомъ
углу? Можете вы понимать, что значитъ имѣть
домъ на рынкѣ и корчму на углу? Это богатство!
ей Богу, богатство!—но это еще нѳ конецъ. Онъ
женился богато, взялъ за женой шестьсотъ руб-
лей, ему везло въ торговлѣ! Онъ выигралъ боль-
ш ів дѣло, заработалъ на хлѣбѣ, заработалъ на
лѣсѣ—теперь онъ панъ! Подите-ка.къ нему, взгля-
ните на его богатство! У него есть самоваръ, есть
подсвѣчники, у него ложки изъ новаго серебра,—
а его жена носитъ серьги съ такими брилліантами,
что глазамъ больно! И что ему изъ всего этого?

-— Какъ что? онъ богатъ.

— Правда. Онъ первый богачъ въ округѣ. По-
ѣзжайте въ Любартовъ, въ Фирлѳй,въКацкъ, въ
* Каѵіенку, за Каменку и дажевъсамыѳ Лисобоки—
' другого такого богача нѳ найдете, ну, а загля-
ните ѳму въ голову! ха! ха! что тамъ у него въ
аоловѣ! ровно ничего. Такъ-таки ничего!
— Что-нибудь да должно же быть,—если онъ
умѣлъ вести дѣла и нажить богатство...

Берко разсмѣялся.

— 'Нѣтъ, я вижу, что панъ ничего въ такихъ
дѣлахъ не понимаетъ...

— Можетъ-быть.

— Простите, не въ обиду будь вамъ это ска-
зано,—я сейчасъ вамъ объясню. Для веденія
разныхъ дѣлъ голова вовсе но нужна.

— А что же нужно?

— Счастье! Кто имѣетъ счастье, у того каждое
дѣло пойдетъ превосходно, а кто его нѳ имѣетъ,
тому и десять дѣлъ не помогутъ. Такой законъ
существовалъ съ начала міра, таковъ онъ теперь
и такимъ останется до самаго конца.

— Объясни мнѣ, въ такомъ случаѣ, Берка,
для чего же служитъ голова?

— Га! га! голова! Голова служитъ учености. Го-
лова, это шкатулка, сундукъ, это цѣлая кладовая!
А знаете вы, почему она твердая? Потому что въ
ней прячутся дорогія вещи. Подумайте только,
если для денегъ человѣкъ заводитъ себѣ прочную
шкатулку или желѣзный сундукъ,—то для такого
богатства, какое можетъ оказаться въ головѣ,
Господь Богъ тоже далъ хорошій прочный ящикъ.

— Все-таки, объясни мнѣ, Берко, какъ же эю
гакъ: на свѣтѣ есть совсѣмъ глупые люди,—а
вѣдь голову имѣетъ всякій.

— Правда, правда. Но видите ли, голова го-
ловѣ рознь. Я не хочу говорить обо всѣхъ го-
ловахъ, скажу только о еврейскихъ. Какъ по-ва-
шему, еврей, простой такой еврейчикъ, на свѣтъ
родился умнымъ или глупымъ.

— Что за вопросъ!

— Га! вы думаете, глупымъ! Га! Га! Нѣтъ,
извините, онъ совсѣмъ не глупый, потому что
онъ передъ рожденіемъ нѳ бездѣльничалъ, нѳ
терялъ времени напрасно...

— Какого же чорта онъ дѣлалъ?

— Учился; при немъ былъ ангелъ и объяснялъ
ему Писаніе,—и обучилъ его всему такъ, какъ
самаго лучшаго раввина. Передалъ ему всю пре-
мудрость, полную голову наложилъ.

— Для чего же тсгда вы посылаете дѣтей въ
школу?

— Потому что такъ надо, такъ должно быть,
Я вамъ это объясню. Человѣкъ есть человѣкъ,
имѣетъ счастье и несчастье. Господь Богъ даетъ
ему хорошія вещи — дьяволъ (видите, какой
пакостникъ!) хочетъ у человѣка это добро отнять,
вырвать, хочетъ его совсѣмъ уничтожить. Въ
каждомъ дѣлѣ онъ любитъ выкинуть какую-
нибудь скверную штуку. И старымъ людямъ
онъ допекаетъ, а что же дѣтямъ! Если бы могъ,
то всѣхъ (въ добрый часъ будь сказано) сожралъ
бы. Вотъ какой это негодяй, и изъ-за него наши
дѣти должны въ школу ходить!..

— Изъ-за него?

— Конечно. Видите: такой маленькій еврейскій
мальчишка, прежде чѣмъ родится на свѣтъ, уже
совсѣмъ уменъ и знаетъ Писаніе, какъ самъ рав-
винъ. Онъ знаетъ Тору, знаетъ Гемору, все Пи-
саніе знаетъ!—Ну и что же изъ того!? Не успѣетъ
онъ на свѣтъ появиться, а дьяволъ уже ждетъ его
и лаетъ ему для перваго знакомства, щелчокъ въ
во -ъ! Вы не вѣрите? Ну, такъ посмотрите, пожа-
луйста; каждый человѣкъ имѣетъ ва томъ мѣстѣ,
куда ему дьяволъ далъ щелчка, ямку.

— Ну и что же изъ этого?

— Какъ что? Вы не знаете что? Дитя же такое
деликатное, оно боится. Какъ увидитъ этого па-
костника, такъ и крикнетъ, а какъ получитъ отъ
него щелчокъ, то такъ перепугается, что сразу
забудетъ все, чему научилъ его ангелъ! Въ этомъ-
то вся и штука. Если бы не онъ, не этотъ него-
дяй, то и дѣтей не надо было бы учить,—всѣ сразу
были бы очень умными. Вы смѣетесь, не вѣрите,
что это правда. Я знаю... у господъ свои пред-
разсудки. Вы, можетъ, скажете, что дьявола нѣтъ?
Ой! чтобъ я такъ несчастья больше не видѣлъ,
какъ видѣлъ его своими собственными глазами!
Неизвѣстно, откуда онъ влѣзъ въ комнату.

— А какой же онъ на видъ?

— Пусть онъ пропадетъ! пусть его мои глаза
не видятъ! Онь былъ совсѣмъ какъ-будто черный
котъ! Тьфу, тьфу! Не смѣйтесь, а то еще, Боже
упаси, можетъ случиться какое-нибудь несчастье!

— Да я и не смѣюсь,—но мы отклонились отъ
предмета разговора. Ты не объяснилъ мнѣ, Бер-
ка, почему па свѣтѣ нѣтъ недостатка въ глупыхъ
людяхъ, хотя каждый человѣкъ имѣетъ голову.

— Нѣтъ недостатка? Га, га! Если бы у меня
было столько денегъ, сколько на свѣтѣ глупыхъ
людей, то я бы спросилъ, сколько стоитъ весь
Люблинъ?

— То-есть?

— Ну, то-есть я былъ бы очень богатъ. Насчетъ
глупыхъ и умныхъ я сейчасъ объясню пану.
Если бы на свѣтѣ жили одни умные, то не было
бы глупыхъ,—а если бы были одни глупые, то
не было бы..

— Умныхъ.

— Нѣтъ, то также не было бы глупыхъ, потому
что каждому глупцу казалось бы, что онъ уменъ.
Пусть панъ разсудитъ своимъ деликатнымъ умомъ,
вѣдь каждый товаръ долженъ имѣть собственную
мѣру. Уксусъ мѣряютъ квартой, сахаръ вѣсятъ
фунтами, сукно или холстъ идетъ на локти. Ну, а
какой локоть возьмете вы, чтобы примѣрить умъ.
Вотъ глупый-то человѣкъ и есть такой локоть!
Какъ поставишь умнаго рядомъ съ глупымъ, да
прикажешь, чтобъ оба говорили, вотъ и будетъ
мѣра! Теперь, извините, послушайте еще. На свѣ-
тѣ все нужно,—нужны и разныя головы. Я не
говорю вамъ ни о прусскихъ головахъ, ни о ка-
кихъ-нибудь заграничныхъ,—я говорю только о
еврейскихъ. Вы вотъ смѣетесь,—а еврейскія го-
ловы это все первый сортъ! Вѣрьте совѣсти! Толь-
ко не въ каждую голову можетъ влѣзть большая
мудрость, есть нѣкоторыя не совсѣмъ исправныя...
— Тѣсныя?

Берка поморщился.

— Есть и тѣсныя... Но для того и школа, что-
бы пробовать. Сразу, съ малыхъ лѣтъ уже видно,
годится голова или не годится. Если которая го-
дится,—такъ это счастье, такое счастье, что и
десять богатствъ не сравняются съ нимъ.

— Извиняюсь за нескромный вопросъ, но ска-
жи мнѣ, Берка, чю ты думаешь о своей собствен-
ной головѣ?

Еврей смутился.

— Что я думаю?—проговорилъ онъ, помолчавъ,
—что я думаю? А что мнѣ думать? Я ничего не
думаю.

— Но все-жъ-таки. .

— По правдѣ говоря, я своей головою дово-
ленъ (дай Богъ ей здоровья!). Мнѣ Господь Боп,
далъ ее, а я,—добавилъ онъ сч> гордостью,—не
жалѣлъ трудовъ...

— Какъ такъ?

— Я валилъ туда все, что только влѣзало,
и еще кладу. Я постоянно читаю, какъ только
имѣю время, то и читаю, наступитъ, шабашъ—
читаю, въ синагогу пойду, — также читаю или
слушаю, что говорятъ умные люди.

— Можетъ, поэтому и въ дѣлахъ у тебя нѣтъ
удачи?

— Правду вы сказали,—нѣтъ мнѣ удачи! Я
не богатъ, немножко даже бѣденъ, но зато имѣю
свой гоноръ. Меня люди знаютъ.

— Можетъ-быть, но работа у тебя идетъ не
бойко.

— Что я съ этимъ подѣлаю? И у кого она
теперь идетъ, бойко? Кто имѣетч, кусокъ хлѣба?
Лѣтъ десять назадъ, пятнадцать... такъ! пят-
надцать лѣтъ назадъ я сказалъ, что наше мѣ-
стечко совсѣмъ обѣднѣетъ и нашимъ евреямъ
плохо придется... Кто не зналъ, что у меня въ
головѣ, тотъ смѣялся и не хотѣлъ вѣрить, но
были и такіе, что вѣрили, и спросите, развѣ не
оправдались мои слова? Вполнѣ оправдались..*
а кто сказалъ, что такъ будетъ? Я сказалъ, по-
тому что, слава Богу, имѣю голову на плечахъ*
Теперь всѣ видятъ, что наше мѣстечко пришло
въ упадокъ, заработка нѣтъ, торговли нѣтъ!
Теперь видятъ, а кто видѣлъ пятнадцать лѣтъ,
назадъ? Одинъ Берка!

— Откуда же ты могъ знать, что случится въ.
будущемъ?

— Откуда? Были такіе признаки. Если хо-
тите слушать, такъ я разскажу. Пятнадцать,
лѣтъ назадъ, какъ разъ въ наши осенніе праз-
дники, я пошелъ себѣ въ синагогу. Тамъ я не-
много засидѣлся, и было уже поздно, когда я
возвращался домой. Было поздно, но не было
темно; наоборотъ, было свѣтло, потому что свѣ-
тила луна. Я потихоньку напѣвалъ. Почему бы
мнѣ и не пѣть? Праздникъ вѣдь? Въ это время
возлѣ меня пробѣжало что-то! Я испугался. И
кто бы не испугался ночью? мѣстечко совсѣмъ
пустое, по улицѣ никто не ходитъ. Я испугался!:
Оглянулся кругомъ — ничего нѣтъ; глянулъ
вверхъ... Ай вай! я ужъ думалъ, что конецъ
мой пришелъ. Вы знаете домъ извозчика Гдали?

— Знаю.

— Ну, то я увидѣлъ (пусть это враги мои
увидятъ), я увидѣлъ, что онъ сидитъ на домѣ
Гдали, на крышѣ!

— Кто это онъ?

— Ну—онъі Что тамъ много говорить: черный
котъ! Весь черный, а глаза у него, какъ свѣчи^
горѣли. Я хотѣлъ закричать караулъ и но
могъ. Языкъ сдѣлался, какъ-будто деревянный
колъ, горло что-то сжало, а зубы стучали, какъ
деньги въ кошелькѣ. У меня не было силы
стоять, я сѣлъ: и у меня не было силы сидѣть,,
я совсѣмъ опрокинулся, я лежалъ...

— А котъ?

— А онъ пошелъ себѣ! Куда онъ пошелъ, я
знать не хочуі Зачѣмъ мнѣ знать, куда такой
пакостникъ ходитъ? Я увидѣлъ, что его уже
нѣтъ, и всталъ. На другой день я пошелъ къ
-нашимъ старшинамъ и сказалъ, что будетъ не-
счастье. Я совѣтовалъ посмотрѣть, не повреждены
ли гдѣ-нибудь заповѣди (знаете, такія заповѣди
въ жестяной трубкѣ, что должны быть прибиты
на каждой двери); совѣтовалъ наблюдать не но-
ситъ ли какая еврейка своихъ собственныхъ во-
лосъ (вы думаете между нашими еврейками не
найдутся такія негодницы); совѣтовалъ провѣ-
рить, все ли исполняетъ извозчикъ Гдали, какъ
полагается по Писанію? Иначе, зачѣмъ бы котъ
сидѣлъ на его крышѣ, а не на чьей другой? Я
просилъ, говорилъ, что будетъ несчастье, что
цѣлое мѣстечко пропадетъ. Меня нѳ слушали.
‘Сказали: что значитъ Берка, Верка ничего пе
значитъ!

- Ну?

— Ну, такъ и прошло. А тѣмъ временемъ по-
явился другой знакъ.

— Опять котъ?

— Нѣтъ... зачѣмъ котъ? Кто ему можетъ по-
мѣшать обернуться козломъ:! Ой, несчастье мое!
Тогда также былъ вечеръ, даже поздно ужъ
-было, совсѣмъ поздно. Луна также свѣтила.
Лучше бы она не свѣтила, тогда я, можетъ, не
видѣлъ бы того, что видѣлъ. Я шелъ отъ бур-
мистра. Онъ, по обыкновенію, позвалъ меня и
заказалъ сшить ему прекрасный жилетъ. Снялъ
я мѣрку, поговорилъ съ бурмистромъ и возвра-
щаюсь себѣ. Надо же было возвращаться домой.
И вотъ, опять-таки возлѣ дома Гдали я уви-
дѣлъ! Пропади онъ! Стоялъ съ рогами, съ бо-
родою и совсѣмъ черный, какъ смола...

— Кто стоялъ?

— Вы еще спрашиваете! Извѣстно, кто стоялъ.
Черный козелъ!

— Большая важность!

— Конечно, важность! Во всемъ мѣстечкѣ былъ
юдинъ только козелъ, да п тотъ совсѣмъ бѣлый,—
откуда же взялся черный? Нѣтъ, извините, то
былъ нѳ простой козелъ,—то былъ знакъ, что-
бъ мѣстечкѣ случится несчастье...

— Знакъ?

— Ну да, знакъ! Я опять поднялъ шумъ.
Опять ходилъ къ нашимъ старшинамъ. Ну и
куда годятся наши старшины! Они столько же
заботятся о мѣстечкѣ, сколько и о пескѣ, кото-
рый лежитъ на дорогѣ. Имъ только бы самимъ
имѣть деньги, съ нихъ этого и довольно. Я го-
ворилъ, просилъ, плакалъ даже!

— А они?

— Они смѣялись! Они сказали, что этотъ ко-
зелъ былъ настоящій козелъ. Что онъ спалъ въ
томъ мѣстѣ, куда высыпаютъ сажу, и оттого»
сталъ чернымъ. Я зналъ, что это неправда, но
что жъ было дѣлать. Я ждалъ третьяго знака.

— И былъ?

— А какъ же. И двухъ мѣсяцевъ не прошло,,
какъ онъ уже явился.

— Какой же?

— Былъ совсѣмъ пфе! Я вамъ не буду объ
этомъ говорить много, и нѳ буду говорить мало,
скажу только одно слово: у извозчика Гдали.
дочка сбѣжала!

— И въ этомъ заключался знакъ?

— Это былъ очень дурной знакъ... Такая дѣ-
вушка! уже была обручена. Пфе! и съ кѣмъ она
убѣжала? Съ сыномъ столяра Дзѣцсяковскаго...
съ католикомъ! и вышла за него замужъ. Пфе?
Поднялся тогда шумъ. Старшинамъ стало стыд-
но--я говорилъ—а что? А ови говорили:—не-
счастье! Берка правъ былъ, уже случилось не-
счастье! Я же сказалъ: нѣтъ, это только пфе! а
не несчастье, это знакъ, третій знакъ! Потому
что, извините, передъ каждымъ несчастьемъ, ъсе-
равно какъ на аукціонѣ, три раза предупре-
ждаютъ, а потомъ уже и наступаетъ. Не прошло»
послѣ эгого и двухъ мѣсяцевъ, какъ уже на-
чалось...
— Что началось?

— Несчастье! Пріѣхали землемѣры, инженеры,
начали мѣрить... однимъ словомъ, черезъ два
года была уже желѣзная дорога.

— Такъ развѣ же это несчастье?

Берка иронически усмѣхнулся.

— Это, извините, цѣлая погибель, отъ этого
мѣстечко пришло въ упадокъ, а мы совсѣмъ
обѣднѣли. Разсудите теперь своимъ деликат-
нымъ умомъ. Я не хочу осуждать извозчика
Гдали, но мнѣ кажется, что онъ много грѣшилъ.
На его домѣ явился черный котъ, возлѣ его
дома стоялъ черный козелъ, изъ его дома убѣ-
жала дѣвушка—и смотрите, кто первый обѣд-
нѣлъ, кого перваго сгубила желѣзная дорога?—
Извозчика Гдали! Кого она погубила вслѣдъ за
нимъ? Другихъ извозчиковъ! Я этого и ожидалъ!
потому что, извините, извозчики народъ гру-
бый; ови вѣчно въ дорогѣ, а гдѣ легче всего
согрѣшить? — въ дорогѣ! Обнищали извозчики,
обнищали купцы, обнищали портные и сапож-
ники... всѣ обнищали. Одинъ только Давидъ-
Іойне богачъ, да что намъ изъ этого? Скверно
на свѣтѣ, очень скверно, оттого, что люди слиш-
комъ много худого дѣлаютъ... а черный котъ
и подстерегаетъ, чтобы погубить ихъ.

Проговоривъ это, Берка свѣсилъ голову и за-
думался.

Разговоръ этотъ происходилъ на тракту, веду-
щемъ въ Люблинъ. Берка подсѣлъ ко мнѣ въ
телѣжку, такъ какъ это былъ его обычный спо-
собъ путешествія. Когда ему нужно бывало пу-
ститься въ путь, онъ никогда не заботился объ
извозчикѣ,—просто выходилъ пѣшкомъ за мѣ-
стечко и шелъ, ожидая, нельзя ли будетъ под-
сѣсть къ кому-нибудь. Это способъ столь же хо-
рошій, какъ и всѣ другіе, и притомъ недорогой.
Да и потомъ, по своему имущественному поло-
женію, мыслитель этотъ не могъ путешество-
вать ни въ собственномъ экипажѣ, ни на поч-
товыхъ; евреевъ же извозчиковъ, какъ людей
неученыхъ и грубыхъ, онъ не любилъ и избѣ-
галъ всяческихъ сношеній съ ними. Онъ пред-
почиталъ ѣздить, подсаживаясь къ кому-либо.
При этомъ, ѣдучи въ чужомъ экипажѣ, онѣ
считалъ своимъ долгомъ скрашивать хозяину
лошади путь пріятной и поучительной бесѣдой.
Въ этомъ отношеніи онъ былъ неутомимъ и
могъ говорить нѣсколько часовъ безъ отдыха...

Выборъ предмета для разговора также былъ
ему безразличенъ. Онъ охотно говорилъ о поли-
тикѣ, о торговлѣ, о разныхъ мѣстныхъ сплет-
няхъ, о бурмистрѣ и писарѣ, вообще, о чемъ
кто хотѣлъ. Но больше всего ему по вкусу бы-
вали такіе разговоры, которые давали ему слу-
чай выказать во всемъ блескѣ свою глубокую
ученность. Тутъ онъ прямо ослѣплялъ слуша-
теля глубиною эрудиціи.

Но что это была за эрудиція! Настоящій го-
рохъ съ капустой, какой-то винегретъ! Легенды,
преданія, заповѣди, имена древнихъ пророковъ
и современныхъ ученыхъ и раввиновъ, пред-
разсудки, суевѣрія—все было перемѣшано въ
этой головѣ. Берка носилъ ее, высоко поднявши
и гордясь тѣмъ, что въ ней заключены такія
сокровища. Не было ему удачп въ торговлѣ, не
имѣлъ онъ богатства, но зато обладалъ уче-
ностью и гордился ею, получая почести.

Я спросилъ его, какія собственно почести?

Онъ усмѣхнулся и погладилъ бороду.

— Вы не поймете этого, для этого надо имѣть
другую голову.

Я объяснилъ ему, что, не имѣя возможности
перемѣнить свою голову на другую, постараюсь,
тѣмъ не менѣе, напречь всѣ силы ума,' чтобы
хотя отчасти понять значеніе тѣхъ почестей,
которыя сыплются на Берку.

Не думайте,—сказалъ онъ,—что я хожу въ
ту большую синагогу, гдѣ собирается много ев-
реевъ. Нѣтъ, зачѣмъ мнѣ это? Туда ходятъ

Изъ одного русла	9
море-морейне, люди съ большими фанаберіями—
я между ними былъ бы послѣднимъ. А зачѣмъ
мнѣ быть послѣднимъ? У насъ есть маленькая
собственная синагога портныхъ, и тамъ я пер-
вый! Ко мнѣ сходятся въ шабашъ или праз-
дникъ пріятели, и мы себѣ поемъ. Я умѣю при-
готовлять кошерное вино,—я два раза былъ у
раввина.—я знаю разныя средства противъ дья-
вола... Ну, развѣ въ этомъ мало чести? А кромѣ
того, я постоянно читаю.

— И конечно, понимаешь все, что читаешь?

— Га! га! Что вы говорите! Кто можетъ пони-
мать все, что есть въ книжкѣ? Мало такихъ.
Развѣ большіе раввины, которые отъ Бога
имѣютъ такую способность, а простой человѣкъ—
ладно, что хоть читаетъ.

— Что же за удовольствіе читать, если не по-
нимаешь написаннаго?

—• Ай, ай! Что за предразсудокъ! Я не сумѣю
объяснить вамъ хорошо, какое удовольствіе въ
такомъ чтеніи,—но только это большое удоволь-
ствіе! Вѣрьте мнѣ, я читалъ вчера, а удоволь-
ствіе еще и сегодня испытываю!

— А о чемъ же ты, Берка, читалъ?

— Какъ о чемъ? О чемъ можно читать въ свя-
щенныхъ книгахъ? Понятно, о священныхъ ве-
щахъ!

— Но все-жъ-таки. О какомъ-нибудь пророкѣ
или о старой исторіи?

— Зачѣмъ мнѣ вамъ это разсказывать? Я чи-
талъ, ну и достаточно, что читалъ..

— Такъ не скажешь?

— Ну, что мнѣ говорить? Не о каждой вещи
можно говорить, не каждую можно повторить, и
не съ каждымъ человѣкомъ о такихъ предметахъ
разговаривать можно. Вы держитесь своей вѣры,
мы, евреи, своей. Зачѣмъ заглядывать другъ
Другу въ голову?

— Ну, Берка, ты слишкомъ ужъ далеко захо-
дить. Вѣдь и у насъ даже маленькія дѣти
учатъ Ветхій Завѣтъ. О сотвореніи міра,о Лотѣ,
объ Египтѣ, о патріархахъ, о царяхъ іудейскихъ
и пророкахъ...

Я знаю, я слушаю это, но извините, это не
еврейская наука, и всегда въ ней должна бытъ
какая-нибудь фальшь.

— Ровно никакой.

— Что объ этомъ говорить... пусть каждый
держится своего.

— Вѣдь не учатъ же у насъ, что Голіафъ убилъ
Давида, а наоборотъ.

— Вы знаете эту исторію?

— Говорю же тебѣ, что даже малыя дѣти
знаютъ.

— Ай, ай... вотъ была комедія! Говорятъ, что
евреи трусливы, ну, а кто убилъ того грубіяна?
Кто ему голову отрубилъ? Пусть бы кто другой
попробовалъ съ нимъ потягаться! Я все это
знаю, такъ хорошо знаю, какъ-будто самъ были,
при этомъ!

При этихъ словахъ Берка погладилъ бороду,
и глаза его сверкнули радостью при мысли, что
ему удалось блеснуть своей ученостью.

Лошадь замедлила шагъ, такъ, какъ дорога
пошла въ гору, и грохотъ колесъ не мѣшалъ
бесѣдѣ.

— А вы знаете, какъ это было на самомъ
дѣлѣ?—спросилъ Берка, — знаете, какъ произо-
шла вся эта исторія? Навѣрное, вы не знаете, а
я вамъ разскажу. Я знаю, что вы любите слу-
шать о еврейскихт> дѣлахъ, я это знаю...

— Вѣрно, очень люблю.

— Вы знаете также, вѣроятно, и то, что ев-
реи прежде не были такими голяками, какъ те-
перь, имѣли своего еврейскаго царя, имѣли ев-
рейскихъ чиновниковъ, еврейское войско... и
какое войско! га! га! Чистую гвардію, съ пи-
ками, саблями, съ барабанами, съ пушками,
какъ слѣдуетъ быть большому войску! Были гене-
ралы и простые солдаты, все какъ слѣдуетъ, (^ни
воевал^і. Они постоянно воевали, и больше всего
съ филистіанами. Ужасно скверный народъ были
эти филистіане, а между ними нашелся одинъ
очень большой, очень сильный, просто хамъ,
необразованный грубіянъ!

— Голіаѳъ!

— Это былъ настоящій разбойникъ. Онъ все
шлялся возлѣ нашего войска и старался зацѣ-
пить кого-нибудь, должно-быть, даже немножко
пьянъ былъ и любилъ скандалы, только нашъ
царь не велѣлъ устраивать съ нимъ никакого
скандала, потому что жалѣлъ войско — а такой
хамъ могъ какому-нибудь воину руку сломать.
Онъ насмѣхался, онъ кричалъ, онъ приставалъ,—
а наши сидѣли себѣ тихо и вниманія не обра-
щали. Только нашелся одинъ паренекъ, — мо-
жетъ ему лѣтъ шестнадцать было, даже нежена-
тый еще, — и выдумаете чго-нибудь особенное!
Простой пастушокъ, такой что козы пасъ. Онъ
сказалъ: пустите меня къ этому грубіяну! я ему
покажу штуку! Воины смѣялись—ай вай! гово-
рили, развѣ ты смерти ищешь, Давидка! А онъ
былъ такой завзятый, что сейчасъ же хотѣлъ
бѣжать: только безъ позволенія царя его не пу-
стили. Надо было итти къ царю.

— И пошелъ?

— Что вы говорите: У насъ, если къ бурмистру
цтти, такъ и то сразу не впускаютъ, ждать на-
до—а тутъ къ царю! И кто хотѣлъ говорить съ
царемъ-—простой пастухъ! Какъ разъ подходя-
щій человѣкъ для разговоровъ съ царемъ! Но
этотъ маленькій Давидка (кто бы тогда могъ
подумать, что изъ него выйдетъ большой Да-
видъ?) попросилъ одного еврейчика, просто фак-
тора, разсказать царю объ этомъ дѣлѣ. Факторъ—
нато онъ факторъ, — всюду пролѣзетъ. Онъ не
пошелъ въ комнаты, а пробрался задами, черезъ
кухню,—ну, однимъ словомъ, увидалъ царя и
сказалъ. Царь, какъ услышалъ это, даже за го-
лову схватился.—Я не хочу, не хочу, говоритъ,
отдать такое дитя на смерть, на погибель, и
слышать даже объ этомъ не хочу! Факторъ пе-
реждалъ, пока царь пѳресѳрдился немного, и
снова началъ уговаривать. Говоритъ, такъ и
такъ, паренекъ еще молодъ, но если имѣетъ же-
ланіе то почему бы нѳ попробовать? Вѣдь его
никто нѳ принуждаетъ, идетъ себѣ добровольно.
И потомъ, что милостивый царь потеряетъ отъ
этого?

— Такъ и сказалъ?

— Ой, ой—я это знаю, такъ знаю, будто самъ
былъ при этомъ. Въ чемъ только, извините, не
убѣдитъ факторъ? онъ во всемъ убѣдитъ, на то
онъ и факторъ. Достаточно, что царь согласился.
Ну—говоритъ,—пусть себѣ идетъ. Велѣлъ дать
ему сабель, пикъ, всего что нужно для войны,
но пастушокъ нѳ захотѣлъ. Зачѣмъ—говоритъ,—
таскать такую тяжесть; у меня есть на него
лучшее средство. Онъ взялъ камень, таки поря-
дочный кусокъ камня, нацѣлился въ того гру-
біяна да какъ броситъ въ него! Ай вай! тотъ
хамъ, тотъ мужикъ такъ во весь ростъ и растя-
нулся! Тутъ маленькій Давидка выскочилъ изъ-
за дерева, сѣлъ грубіяну на плечи и давай
кричать: гевалтъ! Прибѣжали солдаты, офицеры,
генералы еврейскіе, отрѣзали Голіаѳу его боль-
шую голову и отнесли царю. Поднялся крикъ,
гвалтъ, музыканты играли, какъ на большой
свадьбѣ, а тотъ Давидка, тотъ маленькій Да-
видка, пастушокъ, потомъ самъ царемъ сдѣ-
лался. Такъ ему Богъ далъ! Ай, хорошо было
на свѣтѣ! Слава была, войско было! А теперь
что? теперь еврея согрѣшили противъ Бога,
вотъ и имѣютъ себѣ хорошо. Ой имѣютъ! чер-
наго кота да желѣзную дорогу. Пусть это моимч,
врагамъ по наслѣдству перейдетъ! Плохо теперь,
совсѣмъ плохо, и если бы нѳ то, что между всѣ-
ми евреями всегда можно найти тридцать шесть
праведниковъ, которые законъ чтутъ и Богу
молятся,—то я нѳ знаю, чтобы съ нами и было.
— Почему же только тридцать шесть?

— Развѣ я знаю,—такъ, должно быть, — отъ
Бога.

— А гдѣ же эти праведники?

— Этого, извините, никто не можетъ знать,—
достаточно, что они есть.

— Э, плетешь ты, Берка, самъ не зная что.

— Я плету!., га., пусть будетъ, что плету,—
а только я свое знаю. Вы думаете, на свѣтѣ
есть только тѣ раввины, которыхъ люди знаютъ?
Есть и такіе, которыхъ никто не знаетъ, и ко-
торые, можно сказать, весь свѣтъ поддержи-
ваютъ. Развѣ я знаю, въ комъ ихъ души си-
дятъ? Почемъ я знаю? Иногда видишь, идетъ
бѣдный водовозъ, и всякій будетъ думать, что
это и въ самомь дѣлѣ, водовозъ, а онъ можетъ
быть мудрѣе и набожнѣе самого раввина! Все
въ рукахъ Божьихъ, и на свѣтѣ творится такія
веши, такія дѣла, о которыхъ человѣкъ даже и
подумать не смѣетъ. Вы, можетъ думаете, что
Илья пророкъ не былъ въ прошломъ году на
ярмаркѣ въ Любартовѣ? Вѣрьте моей совѣсти,
былъ!

— Ну!

— Вы не вѣрите! Это удивительно. Вѣдь и
маленькія дѣти знаютъ, что пророкъ Илья вѣчно
ходитъ по землѣ.

— Зачѣмъ?

— Ужъ онъ самъ знаетъ, зачѣмъ. Вы думаете,
что мало бѣдныхъ евреевъ онъ поддерживаетъ.
Онъ большой благотворитель, онъ самъ разыс-
киваетъ всякихъ бѣдняковъ, убогихъ и помо-
гаетъ имъ. Большой благотворитель. Вы не вѣ-
рите?

— Если ты, Берка, говоришь...

— Я говорю, я знаю, что говорю.

— А ты, Берка, въ чудеса вѣришь?

— Почему мнѣ не вѣрить, развѣ мало чудесъ
было на свѣтѣ? Моисей... вѣдь вы же должны
знать, что дѣлалъ Моисей?
— Знаю... ну а теперь?

— Также и теперь. Я бы могъ вамъ много
разсказать, да лучше не разсказывать—зачѣмъ
говорить, если не вѣрятъ...

— Все-таки я слушаю.

— Ай, пане добродзѣю! Чудесъ много; каждый
день можетъ сдѣлаться чудо и дѣлается не
мало, хоть мы и не знаемъ объ этомъ, потому
что кто же можетъ все знать? И то ужъ чудо,
что Господь Богъ жизнь даетъ бѣднымъ лю-
дямъ, и то чудо, что солнце вокругъ земли хо-
дитъ... что вы хотите—это все чудо!

Берка умолкъ.

Мы уже подъѣзжали къ Люблину. Колокольни
нѣсколькихъ костеловъ вырисовывались на
свѣтломъ небѣ. Можно было безъ труда разли-
чить Брамы, Краковскій и Іезуитскій. Раскину-
тый по возвышенности, городъ выглядѣлъ очень
красиво, окруженный обширными живописными
окрѳстностьми. Серебристая лента Быстрицы
вьется среди луговъ, и куда только хватаетъ
глазъ—виднѣются чистыя, бѣлыя деревушки,
ютящіяся у подножья холмовъ или раскинутыя
по самымъ холмамъ.

На дорогахъ, ведущихъ къ городу, постоянное
движеніе: экипажи, брички и крестьянскія те-
лѣги. Здоровые, рослые крестьяне, въ сѣрыхъ
домокатныхъ сукманахъ, обильно расшитыхъ
красными и синими шнурками, производятъ впе-
чатлѣніе довольства и зажиточности.

Издали рисуются высокія колокольни города,
важно смотрятъ старыя, старыя стѣны; много
вѣковъ уже стоятъ онѣ и успѣшно защищаются
противъ разрушительныхъ зубовъ времени.

Въѣздъ въ городъ какъ разъ съ той стороны,
съ которой приближались мы съ Беркой, очень
красивъ. Справа, на возвышеніи, высится кра-
сивый костелъ, нѣкогда августинскій, съ мона-
стырскими постройками, — слѣва разбросаны
многочисленные домики, по большей части де-
ревянные, старые и убогіе. Нѣкоторые изъ нихъ,
словно гнѣзда ласточекъ, прилѣпились къ воз-
вышеніямъ, другіе окружаютъ большую пло-
щадь, напоминающую рынки такихъ знамени-
тыхъ мѣстечекъ, какъ Фирлей, Лысобоски или
Каменка.

Это—предмѣстье, называемое Калиновщизной
и заселенное преимущественно бѣднѣйшими ев-
реями и отчасти ремесленниками и рабочими.

Далѣе дорога сворачиваетъ въ глубокій ов-
рагъ, и глазамъ путника открываются новыя
картины.

Старинное еврейское кладбище на высокой,
съ одной стороны, отвѣсно срѣзанной горѣ, по-
крытое старыми деревьями и каменными па-
мятниками, постановленными, по восточному
обычаю, большею частью вертикально.

У подножія этой горы, возлѣ самого кладбища,
развалины стариннаго Францисканскаго костела,
теперь мыловаренный заводъ; дальше куполъ
старинной базиліанской церкви, а за нею уже
шумная еврейская часть города.

Основаніе этого стариннаго кладбища на горѣ,
называемой Городище, какъ гласитъ исторія го-
рода, относится къ 1554 году, но это лишь годъ
жалованной грамоты. Въ дѣйствительности же,
оно должно было существовать уже гораздо
раньше, такъ какъ нигдѣ въ другомъ мѣстѣ не
имѣется слѣдовъ кладбища люблинскихъ евре-
евъ, живутъ же они въ Люблинѣ споконъ вѣка.

Развалины костела, въ которыхъ теперь по-
мѣщается мыловаренный заводъ, не столь древ-
няго происхожденія. Правда, францисканцы за-
нимали это мѣсто уже въ 1619 году, но тогда у
нихъ была только деревянная часовенка, мона-
стырское же зданіе было построено лишь въ
1700 году. Въ 1826 году францисканцы покинули
свой монастырь, и зданіе перешло въ частную
собственность.

Не одинъ, проѣзжающій въ тѣхъ мѣстахъ, за-
дается вопросомъ, почему гора со стороны ко-
стела обрѣзана такъ круто: была ли здѣсь при-
ложена рука человѣческая, или это произошло
по какому-то странному капризу природы?

— Смотри, Берка, — сказалъ я, — какъ это
странно выглядитъ.

— Что странно? — спросилъ онъ, — что тутъ
страннаго-

— Прежде всего это странное сосѣдство, ко-
стелъ у самаго еврейскаго кладбища...

— Ну, вѣдь это, извините, городъ,—отвѣчалъ
онъ,—это и прежде былъ городъ, а въ городѣ,
какъ обыкновенно, гдѣ кто имѣетъ мѣсто, тотъ
гамъ и строится. Евреи имѣли участокъ земли,
устроили себѣ кладбище,—ксендзы имѣли дру-
гой участокъ, построили костелъ! Что здѣсь уди-
вительнаго?—каждому нужно, что ему законъ
ѳго велитъ. Это кладбище уже очень старое.

— Триста лѣтъ ему слишкомъ.

— Пусть вернетъ назадъ деньги, кто вамъ
это сказалъ! Кто тамъ эти года считалъ, кто
можетъ помнить такія давнія вещи?

— Въ книгахъ написано.

— Ай, что это значитъ! развѣ каждая книжка
говоритъ правду? Въ книжкахъ, вѣрно, сказано,
что и та гора давно была, и то мѣсто, на кото-
ромъ костелъ стоитъ, тоже давно было!

— Да.

— Га, га! много онѣ говорятъ! много онѣ знаютъ!
Онѣ ничего не знаютъ, такъ-таки ровно ничего.

— Но вѣдь то, что написано въ историче-
скихъ книгахъ опирается на документы.

— Пусть мои враги такъ опираются на мои
плечи, какъ это правда! Книжки пишутъ, что
здѣсь гора была, и была долина, я вамъ го-
ворю, что не было ни горы, ни долины.

— Такъ что же было?

— Спросите книжки,—отвѣчалъ онъ ирониче-
ски,—если онѣ такія разумныя, то пусть ска-
кутъ, что было?
Такъ я и не могъ отъ него ничего больше до-
биться, тѣмъ болѣе, что мы въѣзжали уже въ
городъ, и мой попутчикъ сталъ проявлять стре-
мленіе соскочить съ телѣжки и сразу устре-
миться туда, куда влекли его разныя дѣла.

— Когда вы думаете возвращаться? — спро-
силъ онъ.

— Завтра, при заходѣ солнца.

— Ну. такъ я завтра, при заходѣ солнца, буду
себѣ стоять возлѣ стараго кладбища. Вы меня
опять подвезете немножко?

— Посмотримъ.

— Ай, вай, панъ подвезетъ,—я совсѣмъ уже
подбился на ноги, и какъ только пойду скоро,
сейчасъ около сердца колоть начинаетъ. Пусть
Богъ спасетъ, какъ колетъ!

— Ну ладно, я подвезу тебя, куда хочешь, но
ты долженъ разсказать мнѣ объ этой горѣ и о
томъ, что было тогда, когда ея еще не было.

— Ну, ей Богу, вы всегда такой любопытный!
Почему панъ такой любопытный?

— Хочется знать.

— Ну, ну, до свиданія вамъ,—проговорилъ онъ,
соскакивая съ телѣжки, и исчезъ въ воротахъ,
каменнаго дома, возлѣ котораго мы проѣзжали.

На другой день я покинулъ Люблинъ. Захо-
дящее солнце золотило стройныя колокольни,
отражалось въ окопныхъ стеклахъ и придавало
стариннымъ стѣнамъ красноватый оттѣнокъ.

У стараго кладбища ждалъ уже Берка съ узел-
комъ подъ мышкой.

— Добрый вечерь, добрый вечеръ вамъ!—
крикнулъ онъ.—Видите, какой я аккуратный!
Га! Найдите другого человѣка, такого пункту-
альнаго, какъ Берка! Сказали: съ заходомъ
солнца! Смотрите, сейчасъ какъ разъ заходитъ
солнце, а Берка уже на мѣстѣ! какъ по часамъ.
Ну,—я думаю, что вы меня немножко подвезете.
Почему бы вамъ меня не подвезти? Вѣдь я ни-
чего же худого не сдѣлалъ.
— А какъ же будетъ съ горою?

—• Я думалъ, что вы уже забыли, честное
слово. Гора есть гора! Пусть опа себѣ стоитъ,
на то она гора, а мы поѣдемъ, потому что мы
люди! Гора не можетъ ѣхать, а намъ стоять не
подходитъ. Смотрите, даже лошадь понимаетъ
это, уже шевелитъ ногами, показываетъ, что
пора ѣхать. Разумная лошадь, ей Богу!

Съ этими словами Берка взобрался на те-
лѣжку. Мы тронулись.

На старомъ кладбищѣ шумѣли деревья; мы
скоро его миновали, миновали предмѣсіье, и
мостъ черезъ Быстрицу и огромную каменную
корчму у дороги,—а, тѣмъ временемъ, солнце
сѣло совершенно, съ луговъ поднялся фантасти-
ческій туманъ и образовалъ странныя, безфор-
менныя, измѣнчивыя фигуры.

На небѣ стали появляться звѣзды, золотистыя,
мерцающія,—вѣтеръ принесъ съ луговъ запахъ
свѣже-скошеннаго сѣна.

— Такъ какъ же, Берка?—началъ я,—ты го-
воришь, что кладбищу больше трехсотъ лѣтъ?

— Га! га! и много больше!

— Напримѣръ?

— Я не знаю, только оно очень старое. Оно
такое старое, какъ и самъ Люблинъ, можетъ,
еще старше. Вы тамъ были когда-нибудь?

— Нѣтъ.

— Такъ вы не видали, какіе тамъ есть ста-
рые памятники?

— А ты, Берка, видѣлъ?

— И я не видѣлъ, но люди говорятъ. Люди
говорятъ, что тамъ всѣ надписи, высѣченныя въ
камнѣ, вѣтеръ выдулъ и дождь вымылъ! Поду-
майте только, сколько это нужно было дождя и
сильнаго вѣтра, чтобы стереть съ камня надпи-
си — и какія надписи? Высѣченныя! Каждая
буква глубиною, по меньшей мѣрѣ, полъ-дюйма
Говорятъ, нѣкоторые камни такъ въ землю пов-
растали, что мало ихъ и замѣтно.

Разсудите сами своимъ деликатнымъ умомъ,
сколько это нужно времени, чтобы камень самъ
въ землю вросъ и спрятался въ ней,—вѣдь это
не шутка!

— На этомъ кладбищѣ, навѣрное, похоронено
много славныхъ и ученыхъ евреевъ.

— Ай! Сколько славныхъ, ученыхъ, набож-
ныхъ раввиновъ, великихъ богачей! Ихъ тамъ
цѣлый кагалъ. Ай, ай, если бъ я имѣлъ одинъ
процентъ отъ тысячной части тѣхъ заслугъ, ка-
кія они имѣютъ передъ Господомъ Богомъ, то
я былъ бы очень, очень счастливымъ! Такъ боль-
шіе люди похоронены, большія головы! Тамъ
даже есть одинъ камень, на которомъ написано
не много и не мало, только одно имя! И вы
знаете какое имя? Га! Эстеръ! И вы знаете, чье
это имя? Это была еврейка, даже простого про-
исхожденія, дочка бѣднаго портного, но потомъ
она стала еврейской царицей...

— Еврейской? Плохо же ты, Берка, освѣдом-
ленъ; царицей она никогда и не бывала.

— Да-а?! Вы, можетъ, скажете, что и тотъ
царь вовсе царемъ нѳ былъ и та еврейка вовсе
еврейкой не была, что онъ возлѣ нея не сидѣлъ,
и она возлѣ него тоже не была. У васъ это все
наоборотъ!

— Да нѣтъ же, я признаю, что и она была и
возлѣ царя сидѣла.

— Ну, а кто можетъ возлѣ царя сидѣть?! Это
комедія, ей Богу!-возлѣ портного сидитъ жена
портного, а возлѣ царя,—его жена, царица. Даже
малый ребенокъ пойметъ это.

— Она похоронена близъ Кракова—это всѣмъ
извѣстно.

— Пусть будетъ такъ! Я на ея похоронахъ не
былъ. Для меня достаточно, если люди говорятъ,
что есть такой камень, и что на немъ написано
это имя, Эстеръ, и что та Эстеръ была еврей-
ской царицей. Зачѣмъ мнѣ звать больше. Мнѣ и
этого довольно. Кто хочетъ—пусть вѣритъ, кто
нѳ хочетъ—пусть не вѣритъ. На этотъ счетъ не
можетъ быть никакого принужденія.
Повидимому, Берка разсердился. Какъ можно
сомнѣваться въ его словахъ? Онъ вѣдь не про-
стой хамъ, онъ не грубіянъ, онъ ученый чело-
вѣкъ, который много читалъ, а еще больше слы-
шалъ,—и слышалъ не только о простыхъ про-
исшествіяхъ и приключеніяхъ, но и о самыхл^
разнообразныхъ чудесахъ, о такихъ событіяхъ,
какихъ самая умная человѣческая голова ни
понять, ни объяснить не можетъ. Слышалъ онъ.
какъ выглядятъ ангелы, и какія продѣлки устраи-
ваетъ дьяволъ... вотъ сколько онъ слышалъ и
тутъ вдругъ находится кто-то, кто ему вѣрить
не хочетъ. И кто же? пфе, ей Богу!

Надо было какъ-нибудь умилостивить ученаго
мужа.

— Ну, закури же, Берка, сигару и исполни
свое обѣщаніе.

— Сигару? Почему бы мнѣ и не закурить си-
гару? Я закурю,—а насчетъ обѣщанія, то я не
знаю, о какомъ обѣщаніи вы говорите...

— Мнѣ хочется услышать кой-что о той горѣ.

Онъ махнулъ рукой, словно желая этимъ дать
понять, что жаль напрасно слова тратить.

— Что тутъ много говорить, — отвѣчалъ онъ,
наконецъ,—не стоитъ!.. Вы не вѣрите вы гово-
рите, что все это неправда...

— Ты несправедливъ,—когда разсказывалъ о
царѣ Давидѣ, развѣ я возражалъ? О тридцати
шести праведникахъ—развѣ я сказалъ, что это
неправда?

— Ну—это вѣрно...

— Есть вещи, о которыхъ всѣ знаютъ, и есть
такія книжки, въ которыхъ написано то, что
было,—и никто не можетъ сказать, что этого не
было. Вѣдь ты, Берка, конечно, слышалъ, что
въ Люблинѣ когда-то учили великіе раввины.

— Га! га! и какіе раввины, все набожные,
ученые.

— Ты думаешь, что однихъ не написано въ
книжкахъ?
Я знаю, знаю—это есть въ разныхъ еврей-
скихъ книжкахъ.

— Не только въ еврейскихъ, есть и въ поль-
скихъ. ..

— Не можетъ быть!

— Есть, есть,—да и почему бы не быть? О
великихъ ученыхъ всегда узнаетъ весь свѣтъ и
почитаетъ ихъ.

— Это правда! это вѣрно! Я самъ былъ сви-
дѣтелемъ. какъ въ управу пришелъ раввинъ, и
ве какой-нибудь большой, а такъ себѣ, простой
раввинъ,—и ему поставили кресло, чтобы сѣлъ.
И чиновники разсуждали, что для духовной
особы прилично кресло...

— Что же ты удивляешься, если о, дѣйстви-
тельно, знаменитыхъ раввинахъ люди кой-что
знаютъ. Вѣроятно, ты слышалъ о раби Соломонѣ
Луріа? Раби Соломонѣ бенъ Егуда.

— Ай, вай! кто о немъ не слышалъ?

— Это вѣдь люблинскій раввинъ, большой
ученый. Умеръ онъ здѣсь, въ Люблинѣ, лѣтъ
триста тому слишкомъ. Можно объ закладъ по-
биться. что прахъ его покоится на старомъ клад-
бищѣ. А рабы Іо эль?

— Іоэль!.. ой, ой, я знаю, я объ нихъ обо
всѣхъ знаю, почему бы мнѣ о нихъ и не знать?

— Раби Іоэль Сиркесъ, бенъ Соломонъ.

— Сиркесъ! Кто не слышалъ о Сиркесъ? Боль-
шая голова, большой праведникъ! онъ тоже ле-
житъ на старомъ кладбищѣ.

— Нѣтъ, онъ похороненъ въ Краковѣ.

— Можетъ, и въ Краковѣ, спорить не стану.
Только мнѣ кажется, что нѣтъ. Какъ бы люб-
линскіе евреи могли отпустить отъ себя такую
особу?

— И тѣмъ не менѣе отпустили; тому уже
больше двухсотъ лѣтъ, какъ онъ поѣхалъ въ
Краковъ; тамъ былъ раввиномъ и тамъ умеръ,
а похоронили его рядомъ съ знаменитымъ рав-
виномъ Мопіе Исерлесъ. Слышалъ, Берка, возлѣ
того самаго знаменитаго раввина, котораго на-
зываютъ Рамо!

— Рамо! кто не знаетъ Рамо! Трудно повѣ-
рить, чтобъ такія вещи могли быть написаны въ
нееврейскихъ книгахъ! Ну, ну... только я думаю,
что это особый сортъ книжекъ.

— Такъ, такъ! а раби Егуда Вига, раби Мейеръ...

— Теперь я вамъ скажу!.. Я вамъ все скажу,
и почему скажу? Вы знаете такихъ механиковъ,
что дѣлаютъ нееврейскія книжки.

— Знаю.

— Только не эти простыя книжки... а такія,
вы знаете... лучшій сортъ, въ которыхъ... напи-
сано все объ раввинахъ?

— Знаю.

— Ну хорошо... потому чго то, а чемъ я раз-
скажу пану, должно быть написано въ такихъ
книжкахъ. Я вамъ все разскажу, какъ было,
какъ есть всю правду... пусть они тамъ напи-
шутъ! Вотъ послушайте... Что случилось на
старомъ кладбищѣ, и о чемъ я хочу вамъ раз-
сказать, это было большое дѣло! это было такое
дѣло, такое происшествіе... ну—вотъ сами уви-
дите. Узнаете, что такое раввинъ, какое въ нихъ
могущество, какая сила.

— О какомъ же раввинѣ ты хочешь говорить,
Верка?

— О какомъ? Я не знаю, какъ онъ звался, а
по правдѣ говоря, и знать не интересуюсь. Онъ
былъ раввинъ—и довольно, а былъ ли онъ ма-
ленькій раввинъ или большой, — сами сейчасъ
увидите! У насъ говорятъ объ этомъ и много
говорятъ, а о чемъ у насъ говорятъ — это ужъ
самая чистая правда. Вы видѣли эту гору?

— Видѣлъ.

— И костелъ тоже видѣли?

— Разумѣется.

— Костелъ стоитъ совсѣмъ внизу. Вы говорили
мнѣ, что это кажется вамъ страннымъ, а оно со-
всѣмъ не странно. Прежде на томъ мѣстѣ не
было ни горы ни долины.
— Что же тамъ было?

Просто маленькій пригорокъ,какъ тѣ, кото-
рыхъ такъ много видно вокругъ Люблина. Весь
этотъ пригорокъ, ну, можетъ-быть, почти весь
всегда принадлежалъ евреямъ. Только небольшой
кусочекъ былъ въ другихъ рукахъ.Евреи устроили
себѣ на пригоркѣ кладбище, а тамъ католикъ,
которому принадлежалъ другой кусочекъ...

— Ксендзъ Зузевичъ.

— Ксендзъ! Зузевичъ! Пусть себѣ будетъ ксендзъ
Зузевичъ,—однимъ словомъ, онъ построилъ ко-
стелъ. На одномъ пригоркѣ были костелъ и клад-
бище. Кому это мѣшаетъ? Вы вѣрно слышали о
томъ, что Господь Богъ сотворилъ семьдесятъ на-
родовъ и семьдесятъ вѣръ, и всѣ тѣ народы и всѣ
вѣры отъ Господа Бога. Каждый долженъ почитать
свое. Я вамъ даже еще кой-что скажу. Напримѣръ,
когда мнѣ случится быть въ дорогѣ,—я часто въ до-
рогѣ бываю, иногда вечеромъ, иногда ночью...
приходится подсѣсть на возъ къ мужику!..

— Но вѣдь ты, Берка, хотѣлъ объ горѣ раз-
сказывать.

— Обождите—я напрасно не говорю, мое каждое
слово касается какъ-разъ горы, она уже такой ходъ
имѣетъ. Такъ вотъ, когда я сажусь къ мужику на
возъ, то боюсь немножко. Боюсь, потому, что те-
перь всякій народъ есть, и трудно по мужику уви-
дѣть, спокойный онъ человѣкъ или мошенникъ.
Вотъ я и смотрю на него. На дорогѣ кресты стоятъ,
такъ вотъ, если мужикъ снимаетъ передъ кре-
стомъ шапку, я не боюсь, ѣду съ нимъ. А если
не снимаетъ, то я боюсь и удираю, потому что та-
кой мужикъ не добрый человѣкъ, думаю просто,
что онъ жуликъ, а можетъ-быть, даже разбой-
никъ! Теперь понимаете, куда идетъ разговоръ?

— Не совсѣмъ.

— Га! Къ горѣ онъ идетъ! Почему бы и не быть
кладбищу возлѣ костела или костелу возлѣ клад-
бища? Оба были на томъ пригоркѣ; евреи хоро-
нили своихъ покойниковъ, ходили плакать на
могилы, ходили молиться, какъ полагается, какъ
слѣдуетъ по старому закону. По-нашему, слѣдуетъ
молиться за умершихъ, а заслуги, которыя покой-
ники имѣютъ передъ Богомъ, много значатъ для
тѣхъ евреевъ, что живутъ на свѣтѣ. Живые и мерт-
вые евреи имѣютъ связь между собою и очень
другъ другу помогаютъ. Такъ вотъ я говорю, что
все было хорошо, гитъ, совсѣмъ гитъ; евреи свое,
католики свое, и другъ другу совсѣмъ не мѣша-
ли. Иногда только происходили нѳдоразумѣнія.

— Какія недоразумѣнія?

— Ну, не такъ недоразумѣнія, какъ просто не-
пріятности. Видите ли, въ каждомъ костелѣ есть
колокола; утромъ звонятъ, вечеромъ звонятъ, а
какъ наступитъ праздникъ, то даже очень много
звонятъ. Ну вотъ, если въ костелѣ звонили, а
какѣ разъ въ это время на кладбищѣ хоронили
еврея, то для евреевъ была непріятность, скажу
даже правду, было большое огорченіе...

— Почему?

— Много пришлось бы говорить... да не знаю
и поняли ли бы вы, какъ слѣдуетъ... Разныя
понятія. Вы думаете, что мертвый не страдаетъ?
Мертвый страдаетъ. Душа его тоже страдаетъ.
Она и такъ боится, зачѣмъ же ее еще пугать, за-
чѣмъ звонить. Я вамъ говорю, огорченія было до-
статочно. Набожные и ученые евреи говорили, что
изъ этого выйдетъ нѳсчастіе—но его не было. Я
не удивляюсь, что не было, пока хоронили про-
стыхъ евреевъ, ну тамгь портныхъ, сапожниковъ,
купцовъ,—но вотъ разъ случилось, что умеръ
одинъ большой, очень большой раввинъ!..

— А ты не знаешь, Берка, какъ его звали?

— Не знаю, честное слово не знаю,—довольно того,
что раввинъ, большой раввинъ. Когда онъ умеръ,
то евреи должны были его сейчасъ похоронить, по-
тому что, вы знаете, у насъ не годится долго дер-
жать покойника,—надо его поскорѣе схоронить.
Этотъ случай произошелъ, какъ разъ передъ по-
луднемъ въ воскресенье! Понимаете, что это зна-
читъ? га!
— Въ это время у насъ служится обѣдня и
въ каждомъ костелѣ звонятъ.

— Въ этомъ-то и было все несчастье! Какъ
только принесли раввина на кладбище, въ ко-
стелѣ начали звонить. Вы понимаете! Всѣ евреи
перепугались, они дрожали, прямо тряслись отъ
страха, и думали, что что-нибудь тутъ случится.
А вы знаете, что бы ни случилось на свѣтѣ, для
еврея всегда будетъ худо! Они боялись! Пони-
маете, чего они боялись? Дѣло очень просто.
Раввинъ есть раввинъ. Если колокола ему по-
мѣшаютъ, то они могутъ испортиться, могутъ
оборваться, могутъ стать негодными для звона!
А. если колокола станутъ негодными, то люди
скажутъ, что евреи колдуны,—ну и сейчасъ на-
чнется крикъ, гвалтъ и гзойресъ.

— Что это за штука гзойресъ?

— Вы не знаете? Гзойресъ это такой законъ
для евреевъ, чтобы они не торговали водкой и
чтобы держали покойника въ домѣ три дня.
Гзойресъ это такая пакость, такое пфе! Евреи
думали объ этомъ, боялись и сами не знали, что
дѣлать: стоять, или итти, или ждать... но яви-
лась такая сила, которой не видно, и погнала
евреевъ, чтобы они шли—и они пошли. А коло-
кола тѣмъ временемъ звонили все громче, такъ
звонили, какъ всегда звонили въ воскресенье.
Всѣ ожидали, что случится что-нибудь. Не пони-
мали что именно, но знали, что что-то случится.

- Ну?

— И случилось! Ай! что случилось! вы только
послушайте! Отъ большого страха евреи не шли,
а летѣли, какъ птицы... Между тѣмъ вдругъ
стало тихо... совсѣмъ тихо. Неизвѣстно, кто это
сдѣлалъ, достаточно сказать, что даже малень-
кія птички, которыя сидѣли на деревьяхъ, за-
молкли,—а колокола звонили. Раввинъ поднялся
на носилкахъ, сѣлъ и проговорилъ: стой! стой!
Вы слышите? всѣ люди остановились, какъ мерт-
вые, словно ихъ кто въ землю закопалъ! Вы ду-
маете, это шутка, когда мертвый заговоритъ-
Всѣ стояли. Раввинъ посмотрѣлъ, а потомъ ука-
залъ на одного мальчика... на такого маленька-
го, маленькаго еврейчика, было ему лѣтъ пять
или шесть,—и сказалъ ему—поди сюда! Маль-
чикъ подошелъ; почему бы ему и не подойти?
Старый человѣкъ боится, а такой мальчуганъ
ничего нѳ боится, потому что ничего нѳ пони-
маетъ. Онъ подошелъ къ носилкамъ, остановил-
ся и ждалъ, что ему скажетъ раввинъ.

— Что же онъ сказалъ?

— Очень немного. Онъ сказалъ: поди, мой ми-
лый, въ мой домъ, въ мою комнату, тамъ есть
шкафъ. Въ шкафу лежатъ книжки. Смотри толь-
ко хорошенько, стулъ себѣ подставь, чтобъ до-
стать до верхней полки. Какъ увидишь тамъ
книжки, то считай ихъ отъ правой стороны къ
лѣвой, какъ читаютъ. Считай разъ,два, три,че-
тыре, пять и шесть—какъ отсчитаешь шесть, то
возьми седьмую книжку и принеси сюда. Помни
только, нѳ ошибись, хорошенько запомни, ну,
ступай. Тотъ мальчуганъ не пошелъ, а побѣжалъ,
какъ вѣтеръ, понесся. А евреи стояли въ вели-
комъ страхѣ, и слова никто не могъ выговорить.
Колокола немного затихли, но не надолго, скоро
стали фонить еще громче. Ой! можете вы до-
нять, какъ у евреевъ должно было сердце ёкать...
когда они такъ стояли, словно въ камень обра-
тились... Между тѣмъ мальчикъ скоро принесъ
книгу. Раввинъ взялъ ее въ руки, открылъ на
самой серединѣ и началъ читать. Тогда, тогда,
пане, случилось такое, что трудно понять, трудно
даже представить...

— Что же случилось?

. — Весь пригорокъ началъ шевелиться!..

— Выть не можетъ!

— Я не вѣрно сказалъ — весь! половина при-
горка, и то не вѣрно! тотъ кусочекъ земли, гдѣ
костелъ стоялъ. Понемножку, понемножку, какъ
раввинъ читалъ, это мѣсто съ костеломъ, съ ко-
локолами, съ людьми опускалось все ниже, ниже,
ниже... потихоньку, но всѳ ниже, а евпеи стояли
на кладбищѣ и боялись пошевельнуться, потому
что всѣхъ охватилъ такой страхъ, словно уже
конецъ свѣта пришелъ, словно вся земля дол-
жна была, Боже упаси, исчезнуть, провалиться,
обрушиться въ пропасть, совсѣмъ какъ-будто
конецъ свѣта насталъ...

— Ну, а дальше? что дальше случилось?

— Чему же случиться? Поднялся крикъ, гвалтъ,
плачъ! И кто бы не сталъ кричать, кому охота
въ землю провалиться, если у него на землѣ
есть жена, дѣти, дѣла! Они всѣ такъ думали,
ну, и знаете, что случилось?

— Что?

— Ну—самые первые паны, шляхта, помѣщики.,
сами графы, князья пошли поскорѣе на кладби-
ще къ раввину и сказали: такъ и такъ, пусть
раввинъ никому не дѣлаетъ такой непріятности,
пусть онъ себѣ успокоится! Зачѣмъ намъ ссо-
риться? Какъ вамъ извѣстно, въ такомъ дѣлѣ уже
нельзя браниться... приходится просить.

— И что же, далъ себя раввииъ упросить?

— Га? Раввинъ? Раввину не надо было, чтобъ
его упрашивали, онъ еще раньше, еще прежде,
чѣмъ хотѣли его хоронить, прежде чѣмъ умеръ,
зналъ уже, что будетъ. Онъ еще при жизни
зналъ—онъ все зналъ! Л потому, что онъ зналъ,
и не надо было его долго просить. Развѣ онъ
мало сдѣлалъ? Онъ считалъ, что довольно! Какъ
начали его просить, онъ не сказалъ ни слова,
только пересталъ читать, а какъ только пере-
сталъ, и земля перестала шевелиться, и площадь
съ костеломъ, съ людьми, съ постройками оста-
лась на томъ мѣстѣ, гдѣ и теперь находится.
Ну, вы же сами видѣли.

— А раввинъ?

— Раввинъ подозвалъ того самаго мальчика,,
что принесъ книгу. Велѣлъ ему отнести книгу
назадъ и поставить на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ
стояла,—а потомъ... потомъ раввинъ опять легъ
на носилки и сталъ мертвымъ. Та самая сила
что задержала евреевъ на мѣстѣ, толкнула ихъ
опять впередъ, чтобы они шли; похоронили рав-
вина съ большимъ горемъ, плачемъ и рыданія-
ми... А потомъ пошли каждый къ себѣ домой и
разсказали дѣтямъ, что было, а тѣ дѣти, какъ
выросли, опять своимъ дѣтямъ разсказали, п
такъ это шло, шло, и будетъ итти; развѣ я знаю^
докуда будетъ итти? Должно быть, пока свѣтъ
не кончится.

Берка вздохнулъ.

— Было время, ей Богу, хорошее было время,
люди видѣли большія дѣла,—а теперь, скажите,
что теперь кто видитъ? То, что я вамъ разска-
залъ,—правда; если книжки иначе показываютъ,
то показываютъ неправду. Вы говорите исторія!
вы говорите документъ! большая штука доку-
ментъ? а гдѣ тѣ свидѣтели, что были при его
подписаніи?

— А гдѣ тѣ, что видѣли чудо на кладбищѣ?

— Ихъ нѣтъ, но они были, честное слово, бы-
ли—только уже перемерли. Вѣдъ не можетъ же
человѣкъ жить полтысячи лѣтъ.

— Значитъ, это было пятьсотъ лѣтъ назадъ?

— Ай, что вы такъ допытываетесь о лѣтахъ!
Еврей такъ денегъ не считаетъ, какъ вы хотите
считать тѣ лѣта. Что изъ того? Зачѣмъ считать
то, что было, оно вѣдь уже не вернется; было,
давно было, и достаточно,— а вы спрашиваете
когда? въ которомъ году? какъ звали раввина?'
Такъ или иначе -- все равно было. Изъ одного
пригорка сдѣлалась гора и долина. Ай, пане,
удивительныя вещи бываютъ на свѣтѣ. Страшно
и говорить. Вы, напримѣръ, думаете, что поле—
это поле, а лѣсъ—лѣсъ...

— А что же это еще можетъ быть?

— Это есть лѣсъ и поле, человѣкъ видитъ
только лѣсъ и поле, но и въ полѣ, и въ лѣсу
много есть такихъ, что, пусть они пропадутъ, я
и имени ихъ не хочу называть. Они только и
смотрятъ, какъ бы человѣка погубить.

Берка задумался.

Была уже ночь, звѣздная, ясная, тихая. Съ
рѣки доносился грохотъ мельницы, изъ деревни
слышался лай собакъ. Я задумался о происхо-
жденіи легенды, разсказанной Беркой.

— Пане, извините, пане,—вдругъ сказалъ онъ.

— Что такое?

— Скажите мнѣ, что вы думаете объ этомъ дѣлѣ?

— О какомъ?

— О т. мъ, что я і амъ разсказалъ.

— Интересная сказка.

— Сказка! это сказка! Га... хорошая сказка!
Нѣтъ, правда,—это не сказка, только не всякій
хочетъ вѣрить правдѣ...

— Трудно, видишь ли, повѣрить.

— Трудно? почему трудно? — потому что раз-
сказалъ Верка, а если бы разсказала книжка, то
каждый бы повѣрилъ—потому что—ю книжка.
Беркѣ не вѣрятъ, а почему Беркѣ не вѣрятъ?
потому что онъ Берка! И всегда такъ! Мы цѣ-
лымъ свѣтомъ обижены.

— Въ чемъ?

— Во всемъ. Прежде всего въ богатствѣ.

— Какъ такъ?

— Какъ будто вы не знаете?

— Не знаю...

— Скажите, вѣдь у васъ читаютъ Библію?

— Читаютъ.

— Такъ вы знаете, что старый Ицхокъ имѣлъ
двухъ сыновей, одинъ назывался Янкель (Іаковъ),
а другой Ейсавъ. Янкель былъ старшій, ему
причиталось двѣ части имущества, а тому одна
только. Отъ Янкеля происходятъ евреи, потому
что онъ Исроель, а отъ того всѣ другіе люди,—
а имущество было хорошее, прекрасное было
имущество.

— Какое?

— Цѣлый свѣтъ! Вотъ пусть панъ разсудитъ
своимъ деликатнымъ умомъ и пойметъ, какая
намъ обида. И притомъ напоминать даже объ
этомъ не позволяютъ, ругаютъ насъ лапсерда-
ками. Газвѣ это хорошо? Развѣ такъ можно?
Это совсѣмъ ифе!..
Разговаривая такимъ образомъ, мы, наконецъ,
подъѣхали къ мѣсту, гдѣ наши пути расходи-
лись. Берка спрыгвулъ съ телѣжки и направился
въ сторону, къ своему родному мѣстечку. Я по-
ѣхалъ дальше.

Меня все время продолжала занимать разска-
занная Беркой легенда. Откуда она взялась? кто
ее сочинилъ? Очевидно, какъ и всѣ легенды, она
возникла въ пылкомъ воображеніи и потомъ, пе-
реходя въ устномъ преданіи отъ отца къ сыну,
изъ поколѣнія въ поколѣніе, пріобрѣтала все
новыя формы.

Откуда взялась она, гдѣ ея начало, кто пер-
вый разсказалъ ее и послалъ переходитъ отъ
поколѣнія къ поколѣнію?

Трудно отвѣтить на эти вопросы.

Среди сельскаго люда фантастическія сказки и
преданія пышно расцвѣтаютъ на фонѣ явленій
природы, либо на развалинахъ старыхъ жилищъ
человѣческихъ, на руинахъ замковъ, исторія ко-
торыхъ, пріукрашенная фантазіей, измѣненная
временемъ и частію воплотившаяся въ пѣсняхъ^
пережила вѣка.

Сломанное дерево, камень странной формы,
пролетѣвшій метеоръ, бурная ночь, блуждающій
огонекъ на болотѣ, старая башня, забитый кур-
ганъ,—вотъ главнѣйшіе источники, изъ которыхъ
богатая народная фантазія черпаетъ свои мотивы.

Народныя легенды болѣе или менѣе извѣстны;
прилежные собиратели записываютъ ихъ содержа-
ніе и запечатлѣваютъ ихъ въ печатномъ словѣ.

Та часіъ человѣчества, къ которой принадле-
житъ Берка, тоже имѣетъ свои преданія и леген-
ды,—имѣетъ ихъ безчисленное количество, но и
тема ихъ, и характеръ совершенно иные. Въ нихъ
преобладаетъ элементъ сверхъестественнаго и
мистическаго.

Задача собирателя этихъ легендъ крайне труд-
на, если онъ хочетъ черпать ихъ не изъ книгъ,
а изъ живого слова.

Постояннымъ препятствіемъ ему являются не-
довѣріе, враждебность да и самый языкъ, не
всегда понятный.

Духовная отчизна такихъ именно Берокъ, въ
высшей степени интересная и любопытная, тща-
тельно укрывается отъ посторонняго наблюдателя.

И если и удается извлечь оттуда что-нибудь,
то лишь путемъ ловкаго маневра, контрабандой,
украдкой.

А міръ этотъ—дѣйствительно интересный, пол-
ный совершенно невѣдомой намъ оригинально-
сти міръ. Обитатели его, равнодушные къ кра-
сотамъ природы, нѳ знаютъ ни широкихъ гори-
зонтовъ, ни живописныхъ горъ, ни шума водъ,
ни таинственнаго шороха лѣсовъ. Рожденные въ
грязныхъ лачугахъ, — тамъ проводятъ они дѣт-
ство, часто нѳ выходя за предѣлы селенія. Гряз-
ная изба, грязная школа, грязная молельня, —
вотъ весь ихъ міръ, и въ этомъ мірѣ, замкну-
томъ, тѣсно ограниченномъ, они живутъ и мы-
слятъ. У иныхъ небольшую часть времени зани-
маетъ какое-нибудь жалкое ремесло, другіе же
такъ и живутъ невѣдомо чѣмъ, погруженные въ
размышленія и грезы...

Въ этотъ тѣсный міръ слетаются на крыльяхъ
фантазіи разные духи, тысячи ангеловъ и тысячи
демоновъ... Обитатели его разсказываютъ другъ
другу легенды и преданія, уносятся мыслью въ
прошлое міра, котораго нѳ знаютъ, какъ слѣдуетъ,
и потому передаютъ другъ другу самыя сверхъ-
естественныя представленія о немъ, о сказочныхъ
странахъ и рѣкахъ,о горахъ изъ чернаго тумана...

Они любятъ опираться на науку и гордятся
этимъ, хотя имъ далеко до серьезной науки, тре-
бующей цѣлыхъ годовъ упорнаго труда и ученья.

Немножко свѣдѣній изъ Библіи, немножко изъ
исторіи народа, безчисленное количество обрядо-
выхъ формулъ и неисчерпаемый запасъ легендъ
и сказаній — вотъ весь арсеналъ великихъ уче-
ныхъ въ родѣ Берки.

Тѣмъ нѳ менѣе, эта ,,учѳность“ составляетъ
весь его міръ!
Въ немъ онъ охотнѣе всего пребываетъ, въ
немъ замыкается, въ немъ забываетъ о повсе-
дневныхъ горестяхъ жизни, — и тамъ онъ недо-
ступенъ, невидимъ ни для кого, кромѣ своихъ.

Легенду о францисканскомъ костелѣ и старомъ
кладбищѣ въ Люблинѣ я услышалъ случайно и
повторилъ ее здѣсь такъ, какъ она была разска-
зана, безъ всякихъ перемѣнъ, добавленій или
авторскихъ прикрасъ.

Берка впослѣдствіи повѣдалъ мнѣ, что знаетъ
еще много, очень много такихъ замѣчательныхъ
исторій, такихъ важныхъ происшествій, но не
каждую исторію можно разсказывать...

Не даромъ Берка ученый человѣкъ—онъ знаетъ
много, очень много!

Простые, грубые люди не повѣрили бы его раз-
сказамъ, поэтому онъ предпочитаетъ хранить,
эти драгоцѣнныя сокровища для высшихъ умовъ
и головъ деликатныхъ, понимающихъ, что дра-
гоцѣннѣйшее въ мірѣ сокровище—великая уче-
ность, а величайшая ученость это то, что никто
понять нѳ можетъ...

Кл. Юноша.

ДАЙ ЦВѢТОКЪ!

На улицахъ города Онграда людно и шумно»
Бдутъ, идутъ, спѣшатъ, разговариваютъ, смѣются
и шумятъ всевозможными способами. Посреди
улицы съ грохотомъ катятся телѣги; по сторо-
намъ же, на узкихъ тротуарахъ толпятся и раз-
минаются прохожіе, изъ которыхъ каждый спѣ-
шитъ куда-то, къ кому-то, зачѣмъ-то...

Видите ли вы среди этой сутолоки старуху^
медленно пробирающуюся самымъ краемъ ули-
цы у самыхъ стѣнъ каменныхъ домовъ, кото-
рыхъ часто касаются лохмотья ея одежды, и къ
которымъ она время отъ времени прислоняетъ
свои сгорбленныя плечи,—когда останавливается
на минуту отдохнуть, съ тяжѳло-дышащей грудью
_1_54_

и каплями пота, выступающими на морщини-
стомъ лбу? Она, видимо, измучена, но не однимъ
лишь нынѣшнимъ путешествіемъ. Дни, мѣсяцы,
годы, цѣлую долгую жизнь пробродила она та.-
кимъ образомъ, среди толпы, толкавшей ее на
самыя неудобныя мѣста, на острые камни мо-
стовой, къ холоднымъ вь морозы и накаленнымъ
въ жару стѣнамъ городскихъ домовъ. Посмотрите
также, какъ она сгорбилась, согнулась въ дугу,
какимъ маленькимъ и худымъ стало ея лицо,
покрытое загрубѣвшей кожей, какъ пожелтѣли и
глубоко запали ея щеки и губы, а нѣкогда чер-
ные глаза помутнѣли, и надъ ними дрожатъ и
я щурятся желтыя, лишенныя рѣсницъ вѣки,

А сколько морщинъ на низкомъ, потемнѣвшемъ
лбу? Онъ похожъ на листокъ бумаги, долго ва-
лявшійся въ сыромъ и темномъ мѣстѣ, который
чья-то неумолимая жестокая рука мяла и гнула
во всевозможныя складки. Надъ этимъ лбомъ не
видно волосъ, потому что голова закутана плат-
комъ, который, несмотря на ветхость, сохранилъ
еще желтый цвѣтъ. Концы его, завязанные на
затылкѣ, падаютъ на плечи женщины, прикры-
тыя просторной кофтой съ массой заплатъ на
спинѣ, рукавахъ и груди. Ноги ея, ковылявшія
по острымъ камнямъ, обуты въ низкіе башмаки
и синіе чулки, время отъ времени показываю-
щіеся изъ-подъ обтрепавшейся у подола, на по-
добіе бахромы, юбки, тяжелой отъ накоплявшей-
ся на ней годами уличной пыли и грязи.

Такъ вы не знаете этой женщины? А я знаю
ее близко. Имя ея Хаита, а занятіе—старьевщи-
ца. Великій Боже! Простите ли вы меня, господа,
за то, что я осмѣливаюсь познакомить васъ съ
особой, занимающей столь низкое общественное
положеніе? Не скажете ли вы, что это неприлич-
но и вовсе не нужно? Ибо, что можетъ быть об-
щаго между вами и старьевщицей?

— Простите! Я люблю старую Хаиту, и когда
смотрю на нее, мнѣ всегда кажется, что между
нами существуетъ великая и неразрывная связь.
И я, и она одинаково принадлежимъ къ той ог-
ромной и несчастной семьѣ, которая называется
человѣчествомъ! Она, такимъ образомъ, моя род-
ственница, а слѣдовательно, — извиняюсь еще
разъ,—также и ваша. Что же касается ея низкаго
положенія, то, если бы общественное положеніе
людей измѣрялось перенесенными трудами и
страданіями, могу васъ увѣрить, старьевщица
Хаита, на склонѣ дней своихъ, стояла бы очень,
очень высоко!..

Да она и не всегда была старьевщицей. Ея
прошлое... Я обладаю страннымъ, настойчивымъ
стремленіемъ разузнавать и отгадывать прошлое
такихъ созданій, со сморщенными лицами и дро-
жащими, желтыми вѣками, прикрывающими гла-
за, покраснѣвшіе отъ пролитыхъ слезъ, помут-
нѣвшіе отъ времени, которое глядѣло въ нихч»
такъ долго, что вобрало въ себя и цвѣтъ ихъ, и
блескъ. Однажды, помню, въ какой-то загранич-
ной картинной галлереѣ я увидала нарисованное
подобное лицо. Долго стояла я передъ этимъ увяд-
шимъ, какъ бы смятымъ лицомъ, оставивъ безъ
вниманія множество прекрасныхъ пейзажей и
чудныхъ портретовъ дамъ въ атласныхъ платьяхъ,
и всматривалась въ ея выцвѣтшіе глаза, улы-
балась жалкимъ, увядшимъ и впалымъ губамъ
ея, мысленно спрашивая себя: какою была ты
въ молодости? гдѣ жила? кого любила? какія стра-
данія, радости, ошибки и труды отмѣчали твой
долгій, жизненный путь, прежде чѣмъ привели
тебя къ краю могилы, въ которую и ляжешь ты
такая измученная?

Вѣрите ли, господа, ничего въ жизни не хо-
тѣла я такъ сильно, какъ знать исторію, отъ
начала и до конца, всѣхъ униженныхъ, бѣдныхъ,
смятыхъ рукою времени и судьбы, угнетенныхъ,
сгорбленныхъ, измученныхъ. Желаніе это не за-
ключаетъ въ себѣ ничего возвышеннаго, и оно
совсѣмъ не безкорыстно. Ибо знаніе многихъ по-
добныхъ исторій составляетъ для человѣка бо-
гатство сердца, для писателя—живой источникъ.
мудрости. Я даже осмѣливаюсь пожалѣть писа-
теля, который не интересуется такими исторіями
и не знаетъ ихъ. Бѣдна струнами его лира, и
блѣдны краски на палитрѣ его...

Хаита не всегда была старьевщицей. Въ моло-
дости, можете ли вы мнѣ повѣрить, — это была
«тройная, красивая дѣвушка, съ румянцемъ на
смугломъ лицѣ, съ черной косой и черными гла-
зами, глядя въ пламенную глубину которыхъ,
можно было думать о сіяніи и зноѣ восточныхъ
небесъ. Родилась она въ деревнѣ,—извините за
выраженіе,—въ корчмѣ. Это была небольшая,
темная и тѣсная корчма, съ покосившимися стѣ-
нами и прогнившею крышей. Но вокругъ нея
разстилались великолѣпные ковры манящихъ
своей свѣжестью луговъ, широкія нивы зимою
бѣлѣли пушистымъ покровомъ нестерпимо-бѣла-
го снѣга, а лѣтомъ по нимъ ходили золотыя вол-
ны колосьевъ; вблизи, среди незабудокъ струил-
ся ручей, день и ночь звенѣвшій, какъ серебро,
а нѣсколько дальше дубовые лѣса по вечерамъ
окутывались бѣлою дымкою тумана, а по утрамъ
пробуждались залитые розовымъ свѣтомъ зари...
Былъ тамъ еще, недалеко отъ корчмы, огромный,
велпколѣпный, старый садъ. Онъ принадлежалъ
помѣщику, собственностью котораго являлась
также и корчма, арендуемая у него отцомъ Хаи-
тці. Убогая была эта корчма, и бѣденъ былъ ея
арендаторъ. Дѣтей было много; сыновей онъ же-
нилъ, дочерей выдавалъ замужъ—какъ могъ,
вѣроятно, не особенно пышно. Хаиту, когда она
достигла пятнадцати лѣтъ, посватали изъ Он-
трада; она сдѣлалась женой человѣка, достаточ-
но бѣднаго, ибо все его имущество заключалось
въ лошади и телѣгѣ. На нихъ онъ возилъ изъ
мельницы тяжелые мѣшки съ зерномъ и мукою.
Благодаря мельницѣ, онъ всю жизнь выглядѣлъ
какимъ-то альбиносомъ, съ бѣлымъ лицомъ и
одеждой, съ бѣлыми волосами и бровями. Когда
онъ шевелился, съ него сыпалась мука, какъ
сыплется снѣгъ съ человѣка, долгое время про-
бывшаго подъ мятѳлью.

Вступивъ на городскія улицы, Хаита навѣки
разсталась съ идилліей своего дѣтства, съ зеле-
нымъ лугомъ, въ высокой травѣ котораго она
спала когда-то, пригрѣваемая майскимъ солн-
цемъ и пригрываемая вѣтьвями раскидистаго
боярышника; разсталась съ ручьемъ, въ струяхъ
котораго плакучія березы купали свои повисшія
вѣтви, а она, прицѣпившись къ одной изъ этихъ
вѣтвей, медленно качалась вмѣстѣ съ нею надъ
водой, которая бѣжала, все бѣжала, съ серебря-
нымъ звономъ, и словно черныя звѣзды мерцали
отраженія черныхъ очей заглядѣвшейся въ нее
дѣвушки; разсталась съ нивой, въ высокихъ хлѣ-
бахъ которой пряталась съ громкимъ смѣхомъ
отъ шалуновъ-братьевъ, и съ старымъ господ-
скимъ садомъ, въ который ей иногда позволялось
войти и медленно походить подъ сводомъ вѣко-
выхъ аллей. Разсталась она и съ убогой отцов-
ской корчмою, въ сараѣ которой всегда блеяло
нѣсколько козъ, ея сердечныхъ друзей, и въ
тѣсныхъ комнаткахъ которой суетилась ея рабо-
тящая мать, съ увядшимъ лицомъ; у порога ея
иногда вечеромъ садился старшій братъ и въ ве-
черней тишинѣ извлекалъ изъ скрипки такіе
протяжные грустные звуки. Тогда и она подса-
живалась къ брату, сидѣвшему на низкой ска-
меечкѣ, и, обвивъ его шею рукой, слушала игру,
а глаза устремляла на клубящійся въ лугахъ ту-
манъ, похожій на воду, волнуемую вѣтромъ. Во
время игры слезы порою туманили взоръ брата.
Она спрашивала, отчего онъ плачетъ? Но онъ
никогда не отвѣчалъ. Оба они не знали, отчего
имъ грустно. Темные они были, слѣпые... И одна-
ко, тосковали по чемъ-то, чего-то имъ было жал-
ко и страшно... Когда братъ Хаиты продолжалъ
играть все протяжнѣе и печальнѣе, у ногъ его
собиралась вся дѣтвора и поднимала къ нему
внимательныя личики; въ темныхъ сѣняхъ гром-
ко вздыхала мать, а отецъ, съ рыжей бородою и
унылымъ взоромъ, молился въ комнатѣ передъ
окномъ все громче и жарче, все быстрѣе и жа-
лобнѣе выкрикивая слова молитвы...

И вмѣстѣ со своимъ первымъ вступленіемъ на
городскую мостовую Хаита разсталась со всѣмъ
этимъ, а, быть можетъ, и съ чѣмъ-нибудь еще
болѣе важнымъ... Быть можетъ, когда нибудь,
въ знойный лѣтній день, серебристыя волны ру-
чья, надъ которыми качалась она, приц впившись
къ березовой вѣтви, явили ея огненнымъ очамъ
прекраснаго юношу, съ мягкой рукою, съ челомъ,
сверкающимъ мудростью тѣхъ великихъ старыхъ
учителей Израиля, о которыхъ, она слышала,
отецъ не разъ разсказывалъ ея братьямъ... Быть
можетъ... Вѣдь не надо быть непремѣнно прин-
цессой, чтобы грезить о счастьѣ...

Счастье! Оиеі апіпіаі езі <;а?—могла бы спро-
сить сейчасъ Хаита, если бы знала французскій
языкъ. Но она не знаетъ его и потому лишь на
родномъ, очень непріятномъ жаргонѣ, стоя утромъ
у окна своего жилища, начинаетъ молитву та-
кими словами: „Владыка міра! Благодарю Тебя,
что сотворилъ меня такъ, какъ была на то воля
Твоя!“

Городъ захватилъ ее, какъ ничтожный атомъ;
она присоединилась къ аггломерату тысячъ дру-
гихъ атомовъ и вмѣстѣ съ нимъ была увлечена
безпощаднымъ водоворотомъ, среди котораго од-
на нога завидуетъ другой изъ-за каждой добы-
той пяди земли, грудь старается отнять у дру-
гой груди каждую частицу воздуха, уста выры-
ваютъ отъ устъ каждую крошку пищи, головы
пылаютъ отъ зноя, сердца вянутъ и дѣлаются
твердыми отъ вида твердыхъ камней и увядшихъ
лицъ, надъ которыми не звучатъ и не проно-
сятся умиротворяющіе, хотя бы и непонятные го-
лоса, картины и ласки привольной свѣжей при-
роды...

Что дѣлать, чтобы жить? Помогать въ тяжеломъ
трудѣ мужу, образъ котораго не являлся ей въ
серебристыхъ струяхъ ручейка; кормить и выха-
;кивать дѣтей, окружающихъ ее все растущею
кучей? Она дѣлала много вещей. Торговала въ
разносъ по городу мелкими товарами, уложен-
ными въ нѣсколько небольшихъ коробокъ, кото-
рыхъ она столько навѣшивала на себя, что изда-
ли была похожа на женщину, имѣющую спереди
и сзади по горбу; потомъ разносила фрукты въ
большихъ корзинахъ, тяжесть которыхъ дѣлала
ея походку колеблющеюся, словно она вѣчно
хромала; потомъ еще...

Но я не стану дальше разсказывать, чѣмъ бы-
ла и что дѣлала въ теченіе своей долгой жизни
Хаита. Одно только я должна еще сказать. Она
очень часто ходила на кладбище,—на то еврей-
ское кладбище, которое расположено въ верстѣ
отъ города, на песчаной землѣ и покрыто, за
низенькой оградой, цѣлымъ лѣсомъ краснова-
тыхъ каменныхъ плитъ. Часто ходила Хаита на
этотъ песчаный пригорокъ, и когда она шла туда,
передъ нею ѣхала, подпрыгивая и дребезжа по
мостовой, телѣга съ лежащимъ на ней продолго-
ватымъ деревяннымъ ящикомъ. Идя за телѣгой.
Хаита, по привычкѣ, заливалась слезами; а когда
потомъ она возвращалась съ этой прогулки до-
мой, на песчаномъ пригоркѣ становилось однимъ
камнемъ больше. На тѣхъ камняхъ надписыва-
лись потомъ различныя имена: мужа Хаиты,брата,
который былъ къ ней всегда такъ добръ, матери,
жившей подъ старость съ нею, сына, который
былъ брильянтомъ въ ея выплаканныхъ глазахъ,
дочери, которая розой цвѣла въ ея терновомъ
вѣнцѣ...

Какъ это нерѣдко случается съ очень старыми
людьми, Хаита, благодаря смерти или разстоя-
нію, растеряла всѣхъ своихъ близкихъ... Одни
умерли, другіе уѣхали далеко, третьи просто ста-
ли чужими...

Теперь она одна ва цѣломъ свѣтѣ. Скупаетъ
старую одежду; иногда даже собираетъ въ мусо-
рѣ старыя тряпки, носитъ ихъ за плечами въ
большой ивовой корзинѣ и продаетъ этотъ стран-
ный товаръ еще болѣе страннымъ, чѣмъ она, по-
купателямъ,—и живетъ...

И неужели живетъ она безъ всякихъ радостей
и утѣхъ, и нѣтъ на цѣломъ свѣтѣ ничего, что
могло бы зажечь блестящею искрой ея угасшіе
глаза и на увядшія губы вызвать ласковую, есди
не веселую улыбку? Взгляните, какъ она сейчасъ,
согнувшись подъ тяжестью ноши, плетется кра-
емъ улицы, вытирая стѣны домовъ своею рва-
ною кофтой. Вотъ она подняла немного голову
въ желтомъ платкѣ, въ глазахъ вспыхнулъ яр-
кій огонекъ и. улыбнувшись, она крикнула дро-
жащимъ голосомъ:

— Хаимкѳ! ну! Хаимке!

Маленькій шестилѣтній мальчуганъ, перебѣ-
гавшій улицу, услышалъ ея зовъ, подбѣжалъ и,
обхвативъ рученками ея склоненную шею, громко
поцѣловалъ ее въ сморщенный лобъ и тотчасъ
же, повернувшись съ крикомъ и смѣхомъ по-
гнался за кучкой большихъ и маленькихъ маль-
чугановъ, галопомъ несущихся въ ту сторону,
гдѣ за нѣсколько дней передъ тѣмъ была выста-
влена огромная вывѣска, сь изображеннымъ на
ней великаномъ въ розовыхъ невыразимыхъ и
зеленой блузѣ. За входъ въ помѣщеніе, гдѣ по-
казывали великана, надо плитить, на портретъ
же его, вывѣшенный на стѣнѣ дома, Хаимка съ
товарищами могъ глазѣть по цѣлымъ часамъ
безплатно.

Хаита не была одна на цѣломъ свѣтѣ. У нея
былъ внукъ, Хаимка, отъ меньшей дочери, той
самой, что въ теченіе короткаго времени розой
цвѣла въ терновомъ вѣнкѣ ея жизни. Смерть
унесла съ земли розу старой тряпичницы, но по-
слѣдняя видѣла живой портретъ ея въ остав-
шемся послѣ нея ребенкѣ. У Хаимки волосы ма-
тери, рыжеватые, завитые въ безчисленное мно-
жество колецъ, а глаза, какъ были когда-то у
бабушки, черные, большіе, широко раскрытые, на
худощавомъ блѣдномъ личикѣ.

Хаимка—красивый ребенокъ. Одежда его ярко
характеризуетъ профессію бабушки; цѣлый годъ
уже носитъ онъ жилетку, куртку и шапку изъ бѣ-
лаго съ черными полосками ситца. Къ шапочкѣ
пришитъ кожаный, сильно помятый козырекъ, но
Хаимка рѣдко носитъ шапку, потому что обыкно-
венно забываетъ ее дома, и въ городѣ появляется
въ рыжей ермолкѣ, едва прикрывающей его
курчавые волосенки.

Хаита всегда собственноручно шьетъ Хаимкѣ
одежду. Правда, случается это чрезвычайно рѣд-
ко, но все же любопытно взглянуть на старуху,
когда она сидитъ, въ огромныхъ очкахъ, края
которыхъ достигаютъ средины лба, и въ платкѣ,
плотно окутывающемъ голову, на низенькомъ
стулѣ и при свѣтѣ лампы съ высокимъ стекломъ
кроитъ, примѣряетъ и шьетъ своими темными
руками полинявшія лохмотья. Дѣлаетъ она это
съ величайшимъ напряженіемъ мысли и зрѣнія
и время отъ времени что-то бормочетъ про себя.
У ней вошло въ привычку говорить съ са-
мой собою. „Кто-то тамъ живетъ теперь?" шеп-
четъ она иногда. Это она думаетъ о малень-
кой, грязной корчмѣ, въ которой родилась и
выросла.

— Ай! ай! Какія они были красивыя!

Это воспоминаніе о старыхъ деревьяхъ господ-
скаго сада, подъ тѣнью которыхъ она гуляла
когда-то, въ дѣтствѣ и юности.

Порой она улыбается и встряхиваетъ головой,
какъ бы съ шутливой угрозой. Это передъ взо-
ромъ ея пронеслись съ серебристымъ звономъ
струи ручейка и сверкнули черными глазами
заглядѣвшейся въ нихъ дѣвушки.

Иногда же она тяжело вздыхаетъ.

— Когда онъ умеръ,—говоритъ она,—то сталъ
бѣлѣе, чѣмъ мука, которую вѣчно носилъ на
себѣ! Онъ молодымъ умеръ. Тяжелые мѣшки
цѣлую жизнь клалъ на телѣгу... измучился со-
всѣмъ и... ушелъ себѣ...

Потомъ добавляетъ:

— Владыка міра! Возсоедини душу его съ
душами Авраама, Исаака и Іакова и всѣхъ воз-
любленныхъ Тобой!

А иногда скажетъ вдругъ:

— Человѣкъ похожъ на дыханіе! Дни его
исчезаютъ, какъ тѣнь!

Тогда она думаетъ о молодой своей дочери,
матери Хаимки, о розѣ, которую унесла съ зем-
ли смерть...

Бываютъ, однако, минуты, когда изъ рукъ
Хаиты вываливается иголка, гнѣвно сжимаетъ
она кулакъ, и глаза сердито сверкаютъ изъ-подъ
очковъ.

— Ай! ай! злая женщина, воровка! негодяйка!
Какъ она меня обобрала, какъ обманула! Два
злотыхъ взяла съ меня за такую рвань! И кто
мнѣ столько дастъ за нее? Несчастная я, она
меня совсѣмъ погубила!

Она раздумываетъ, потомъ успокаивается и
добавляетъ:

— Ну кто дастъ столько? Дѣвушка отъ тѣхъ
богачей! Она ничего не понимаетъ и вѣчно толь-
ко скачетъ и смѣется. Я къ этой кофтѣ пришью
блестящія пуговицы, а показывать ей буду не
той стороной, гдѣ дыры, а той, гдѣ блестящія
пуговки. Можетъ, она мнѣ и три злотыхъ дастъ!
Злотый прибыли! Вотъ бы счастье!..

Мечтая о громадномъ заработкѣ, въ цѣлый
злотый и плутовски улыбаясь при мысли о бле-
стящихъ пуговицахъ, которыми она завтра бу-
детъ ослѣплять молоденькую горничную, вѣчно
скачущую и смѣющуюся, Хаита чувствуетъ, что
начинаетъ дремать. Ноги ужасно болятъ отъ кам-
ней, по которымъ она ходила цѣлый день, хо-
чется улечься, и она поднимается съ мѣста, но
вдругъ чувствуетъ, что подъ ногами лежитъ ка-
кое-то тѣло. Она беретъ дрожащей рукою лампу
и наклоняется къ полу. Это Хавмка, который
сидѣлъ сначала у ея ногъ, болтая и разгляды-
вая приготовляемый для него костюмъ, а теперь,
скорчившись, лежитъ сонный и въ крѣпко-сжа-
той рукѣ держитъ кусокъ недоѣденной лепешки.
Запавшія губы Хаиты раскрываются въ широ-
кую улыбку; она ставитъ лампу на столъ, беретъ
внука на руки и, запечатлѣвая на разрумянив-
шемся со сиа лицѣ его громкіе поцѣлуи, говоритъ:

— Соня ты маленькій! Я черезъ тебя чуть не
упала!

При послѣднихъ словахъ она уже чуть не громко
смѣётся. Хаимка просыпается, открываетъ сонныя
вѣки и поспѣшно подноситъ ко рту недоѣденную
лепешку. Бабушка укладываетъ его подъ перину.

— Бобѳ?—говоритъ мальчикъ.

— Ну?—спрашиваетъ бабушка, занятая раздѣ-
ваньемъ.

— А гдѣ тотъ пятачокъ, что я сегодня полу-
чилъ отъ пурица?

Этотъ вопросъ производитъ на Хаиту очень
непріятное впечатлѣніе.

— Гдѣ тотъ пятачокъ!—повторяетъ она,—я его
за окно выбросила. Ты его выпросилъ, а не го-
ворила я тебѣ развѣ, чтобъ ты не нищенство-
валъ! Если ты меня еще разъ не послушаешь, я
тебя розгою выдеру!

Хаимка уже не слышитъ ни угрозъ, ни упре-
ковъ бабки. Онъ снова спитъ съ лепешкой у рта
и съ закинутой за голову рукою въ грязномъ
грубомъ рукавѣ. Темныя рѣсницы отбрасываютъ
на его розовыя щечки длинныя тѣни, а малень-
кія губы ласково улыбаются. Старуха сердится
еще съ минуту, но потомъ вынимаетъ изъ кар-
мана выпрошенный внукомъ пятакъ и осматри-
ваетъ его со всѣхъ сторонъ, словно желая убѣ-
диться, что не сдѣлала величайшей глупости,
выбросивъ его за окно. При этомъ она тяжело
вздыхаетъ, качаетъ печально головой, но, нако-
нецъ, забираясь подъ перину, произноситъ:

— Ну, что жъ дѣлать!—и добавляетъ:— Бѣд.я!

Иногда бабушка и внукъ проводятъ время
вдвоемъ очень весело. Это случается чаще всего,
когда Хаита позднимъ вечеромъ возвращается
въ свое жилище, неся на плечахъ корзину, на-
полненную купленными и поднятыми въ мусорѣ
тряпками. Жилище Хаиты находится въ самой
глухой части лабиринта, образуемаго переулками
и домами еврейской части Онграда. Состоитъ
оно изъ избушки, такой низкой, что Хаита безъ
труда можетъ достать рукою до почернѣвшихъ
балокъ потолка, и такой тѣсной, что глиняная
печь занимаетъ большую ея половину. За един-
ственнымъ окномъ этой избушки, составленнымъ
изъ маленькихъ стеколъ, нѣтъ совсѣмъ улицы,
такъ какъ домикъ помѣщается посреди цѣлой
кучи двориковъ. Ихъ тамъ такое множество, что
незнакомому съ мѣстностью трудно даже и оріен-
тироваться. Отдѣленные маленькими домиками
и подгнившими заборами, наклонившимися къ
землѣ, они перепутываются между собою и при-
нимаютъ разнообразнѣйшія формы: то бываютъ
узки, длинны и извилисты, какъ коридоры, то
они квадратные или круглые, застроенные чер-
ными сарайчиками и складами, заваленные ку-
чами мусора, съ вѣчно стоящими среди острыхъ
камней лужами, съ кучами старыхъ досокъ, на
которыхъ днемъ копошится масса дѣтей, а ночью
онѣ скрипятъ и стучатъ подъ порывами вѣтра.

Случается, что Хаимка предупреждаетъ бабуш-
ку и первый возвращается домой изъ своихъ
странствій по городу. Это расторопный ребенокъ.
Среди тьмы, царящей въ комнатѣ, онъ находитъ
спички и, зажегши маленькую лампу, ставитъ ее
на оконце, чтобъ она она освѣщала путь бабуш-
кѣ по длинному и извилистому, какъ коридоръ,
двору. Все это онъ продѣлываетъ степенно, мед-
ленно, осторожно; потомъ начинаетъ производить
въ комнатѣ географическія изслѣдованія. Прежде
всего онъ погружается въ мракъ, царящій за
печкой, и по шелесту, который онъ тамъ произ-
водитъ, можно догадаться, что онъ перебираетъ
наваленныя кучей старыя бумаги, потомъ загля-
дываетъ подъ столъ, подъ перину и подушки ба-
бушки, а также и подъ свои собственныя, лежа-
щія въ углу на землѣ. Иногда изслѣдованія эти
остаются совершенно безплодными; чаще, одна-
ко, за печкой или подъ периной Хаимка нахо-
дитъ черствую булку, лепешку, кусокъ хлѣба или
сыра. Тогда онъ усаживается съ добычей въ углу
и, аппетитно жуя свое лакомство, дожидается
прихода бабушки.

Обыкновенно вскорѣ изъ-за окна начинаетъ
доноситься стукъ по камнямъ мостовой стоптан-
ныхъ башмаковъ Хаиты; широко раскрываются
низкія двери, и въ нихъ появляется^ — сначала
ярко-желтый платокъ, покрывающій голову ста-
рухи, потомъ сгорбленная спина ея, и, наконецъ,
огромная корзина, переполненная разноцвѣтными
лохмотьями и поблескивающая тамъ и сямъ ме-
таллическими пуговицами, украшающими поно-
шенную одежду. Тутъ Хаимка вскакиваетъ съ
земли и, подбѣжавши къ бабушкѣ, помогаетъ ей
снять съ плечъ корзину, а потомъ протягиваетъ
къ ней ручонку съ недоѣденнымъ кускомъ ле-
пешки или сыра и кричитъ: „Ъшь, бобе!“ Хаита
иногда беретъ протягиваемый кусокъ и ѣстъ, но
чаще всего бываетъ такъ утомлена, что съ гром-
кимъ стономъ опускается на землю тутъ же, воз-
лѣ корзины и безсильно опускаетъ руки. Хаимка
беретъ лампу съ оконца и ставитъ ее также на
полъ, самъ усаживается противъ бабушки и
жадно запускаетъ обѣ руки въ корзину. Сколько
тутъ бываетъ радости, сколько возгласовъ вос-
торга! Одна интересная вещь слѣдуетъ за дру-
гою. Иногда, напримѣръ, любопытныя, нетерпѣ-
ливыя руки Хаимки съ трудомъ извлекаютъ изъ
корзины большое, длинное съ оборками платье
изъ лиловаго муслина. Платье все въ пятнахъ и
дырахъ, но Хаимка ихъ не замѣчаетъ; онъ ви-
дитъ только прекрасный лиловый цвѣтъ и раз-
сматриваетъ его съ открытымъ ртомъ. За платьемъ
изъ корзины появляется соломенная шляпа,
сильно помятая, съ продраннымъ дномъ, но зато
украшенная большой розой и розовой лентой.
При видѣ розы Хаимка даже хватается обѣими
руками за голову, а потомъ вѣроятно, чтобы луч-
ше разсмотрѣть эту прелестную вещь, водружаетъ
ее на голову бабушки. Хаита не препятствуетъ
ему въ этомъ; напротивъ, глаза ея блестятъ и
улыбаются подъ рсзой, осѣняющей ея желтый
лобъ, когда присматривающійся къ ней съ вос-
торгомъ Хаимка склоняетъ голову то на одну
сторону, то на другую и кричитъ: „піейне, бобе!
а! шейне, бобе!“ За шляпой слѣдуютъ маленькіе
дѣтскіе башмачки, рваные, грязные, но изъ кра-
снаго сафьяна. Хаита не купила ихъ, а подняла
на обширномъ дворѣ, подъ окномъ какого-то бо-
гатаго дома. Въ одно мгновенье красные баш-
мачки очутились уже на ногахъ Хаимки. Онъ
прыгаетъ въ нихъ по комнатѣ, поминутно оста-
навливается и, низко нагнувшись, разсматриваетъ
ихъ съ необычайнымъ восторгомъ. Хаита, глядя
на обрадованнаго ребенка, отдыхаетъ.

— Хаимка, ты сегодня ничего не добылъ въ
городѣ? — При этихъ словахъ губы ея слегка
дрожатъ, и вѣки прикрываютъ безпокойно мига-
ющіе глаза. Очевидно, она стыдится собствен-
наго вопроса.

Если Хаимка отвѣчаетъ, что ничего не до-
былъ, Хаита ничего ему не отвѣчаетъ на это и
только бормочетъ что-то тихонько про себя, ка-
чаетъ головой и вздыхаетъ; но если онъ засу-
нетъ руку въ карманъ и извлечетъ оттуда мѣд-
ную или серебряную монету, старуха вырываетъ
у него деньги изъ рукъ, швыряетъ ихъ на землю
и страшно сердится.

—- Ты опять попрошайничалъ,— кричитъ она,
вскакивая съ мѣста и і розно протягивая руки
къ ребенку, который отступаетъ къ своей постели.

— Что я тебѣ говорила? не говорила я тебѣ,
что нищенствовать стыдно и грѣшно? — вотъ я
тебя высѣку за это!

Когда она это кричитъ, глаза ея такъ сердито
сверкаютъ, голова и руки такъ трясутся, что,
хотя подобныя сцены и часто повторяются, Ха-
имка всякій рязъ труситъ изрядно и прячется
съ головою подъ свою перину, изъ-подъ которой
съ одной стороны торчатъ лишь ножки въ кра-
сныхъ башмачкахъ, а съ другой поблескиваетъ
черный глазъ, плутовски устремленный на ба-
бушку. Хаита останавливается надъ красными
башмачками и держитъ къ нимъ длинную рѣчь
о стыдѣ и грі хѣ попрошайничества. Подъ ко-
нецъ она грозно кричитъ:

— Сними башмаки! для тебя я ихъ сюда при-
несла?

— Бобе!—-отзывается изъ-подъ перины плачу-
щій голосокъ.

— Сейчасъ снимай башмаки, ну!

— Бобе! позволь мнѣ поспать въ нихъ одну
только эту почь!

Голосокъ на этотъ разъ звучитъ такъ умоля-
юще, что Хаита снисходительно машетъ рукою и
уходитъ къ своей постели. Тамъ, оглянувшись
еще разъ и замѣтивъ головку ребенка, всю въ
каштановыхъ кудряшкахъ, которая теперь
выглядываетъ изъ-подъ перины, она улыбается
и шепчетъ:

—• Фиіпеле! (рыбка).

Когда Хаимка просыпается на слѣдующій день,
за окномъ, на узенькомъ дворикѣ, уже разсвѣло,,
голубоватый свѣтъ утра наполняетъ комнату, и
на фонѣ его яснѣе вырисовывается сгорбленная-
фигура одѣтой въ голубую кофту безъ рукавовъ
Хаиты, которая горячо молится, повернувшись
къ окну. Она бормочетъ вполголоса, сопрово-
ждая молитву быстрыми короткими поклонами:

— Будь благословенъ, Владыка міра, выпрям-
ляющихъ согнутыхъ въ дугу!

— Будь благословенъ, Владыка міра, дающій
силу усталымъ!

— Будь благословенъ, Владыка міра, отгоняю-
щій сонъ отъ очей моихъ и дремоту отъ вѣкъ моихъ?

Хаимка вылѣзаетъ изъ-подъ перины и, став-
ши позади бабушки, въ сѣрой рубашонкѣ и
красныхъ башмачкахъ, начинаетъ кланяться
вслѣдъ за нею и молиться:

— Будь благословенъ, Владыка міра, что не
сотворилъ меня ни рабомъ, ни язычникомъ!


— Будь благословенъ, Владыка міра, что со-
творилъ меня мужчиной!

И такъ онъ прочитывалъ всю утреннюю молитву,
которой обучилъ его, сжалившись надъ жалкимъ
заброшеннымъ мальчуганомъ, мудрый Шиміиѳль,
отецъ его сердечнаго друга, маленькаго Менделя.

Старая бабушка ничему не могла его научить,
ибо, помимо того, что не бывала по цѣлымъ
днямъ дома, сама ничего не знала.

Досыта наглядѣвшись на изображеннаго на
вывѣскѣ великана, Хаимка направилъ шаги
свои въ сторону городской площади, которая
окружена низенькимъ заборчикомъ и обсажена
чахлыми деревцами и носитъ поэтому въ Он-
градѣ гордое названіе бульвара. Другіе ребя-
тишки направились туда же, но такъ какъ они
были старше, то и убѣжали впередъ. Хаимка со
своимъ младшимъ на годъ другомъ Мендель-
комъ шли медленно, держась за руки. Дорогой
они останавливались передъ нѣкот рыми мага-
зинами, витринами, въ одномъ мѣстѣ пригляды-
ваясь къ золотымъ блестящимъ издѣліямъ юве-
лира, въ другомъ восторженно улыбаясь при
видѣ булокъ и кренделей, украшающихъ окна
пекарни. Къ нимъ маленькій Мендель, въ розо-
вой курточкѣ, съ вѣчно висящими изъ-подъ нея
бѣлыми тесемками, протягивалъ даже руки. Но
Хаимка, какъ болѣе взрослый, объяснилъ ему,
что этихъ булокъ и кренделей нельзя брать, а
если бы даже они и попали имъ въ руки, то не
было бы отъ нихъ никакой пользы, потому что
они трефные. Мендель не имѣлъ еще вполнѣ
яснаго понятія о значеніи трефа. Хаимка зналъ
фактъ, но объяснить его пріятелю не умѣлъ; по-
этому онъ рѣшилъ спросить объ этомъ, какъ
только они увидятъ Еноха, дѳвятилѣтняго брата
Менделя, который учится уже пять лѣтъ и очень
умный и набожный.

Разговаривая такимъ образомъ, они прошли на
бульваръ и увидѣли тамъ сидящаго на скамейкѣ
мальчика постарше, въ длинному сѣромъ сюртукѣ
и низко надвинутой и а глаза шапкѣ. Это былъ
Енохъ, сынъ ученаго Шимшѳля и брата Менделя.
Вокругъ него толпилось нѣсколько мальчиковъ
однолѣтковъ, которые въ разговорѣ все время
обращались къ нему, какъ будто къ судьѣ или
учителю. Очевидно, маленькій Енохъ, славившійся
своей ранней ученостью и набожностью, занималъ
среди сверстниковъ такое же положеніе, какое
отецъ его Шимшѳль занималъ среди взрослыхъ.
Принимая во вниманіе молодость Еноха, это было
высокое положеніе, и казалось, оно обѣщало ему
блестящую будущность. Только смуглое красивое
личико юнаго мудреца было блѣдно и худо, а
огромные черные глаза его глубоко впали и смо-
трѣли на міръ съ выраженіемъ необычайнаго
страданія и еще болѣе необычайной серьезности...
Онъ выглядѣлъ такъ, словно огромный запасъ
знанія, которымъ онъ славился, накопляясь въ
его головѣ, всосалъ въ себя всю кровь его, и
огромная набожность, которую онъ обнаружилъ
такъ рано, сковала его маленькую фигурку без-
жизненной неподвижностью и навѣяла на нее
неопредѣленную печаль.

Хаимка остановился передъ Енохомъ, оперся
обѣими руками на его колѣни и, поднявъ свои
круглое, подвижное личико, красиво обрамленное
колечками рыжеватыхъ кудрей, къ серьезному
лицу старшаго товарища, спросилъ:

— Енохъ, разскажи намъ, мнѣ и Мендельку,
что это такое трефъ и кошеръ? почему нельзя
намъ ѣсть тѣхъ булокъ, которыхъ такъ много
тамъ, въ окнѣ булочной?

При этомъ вопросѣ лицо Еноха немного про-
яснилось, и онъ уже началъ было отвѣчать двумъ
стоящимъ передъ нимъ мальчуганамъ на ихъ
вопросъ, какъ другіе мальчики, сидѣвшіе на ска-
мейкѣ и стоявшіе позади нея. стали кричать въ
одинъ голосъ, что объ этомъ они давно уже зна-
ютъ, и потому не хотятъ слушать, а убѣдительно
просятъ Еноха лучше разсказать имъ какую-ни
будь интересную исторію. Енохъ знаетъ мно-л
интересныхъ исторій, которымъ обучился въ хе-
дерѣ (онъ одолѣлъ уже все Пятикнижіе и занятъ
теперь элементарнымъ изученіемъ Танаха съ
комментаріями Раши). И теперь, кратко объяснив-
ши Хаимкѣ значеніе трефа и кошера, онъ на-
чалъ, съ медленными жестами, повѣствовать о
египетскихъ казняхъ, предшествовавшихъ исходу
евреевь изъ неволи. Это была одна изъ самыхъ
страшныхъ исторій Еноха. Казнь за казнью слѣ-
дуетъ но порядку и одна страшнѣе другой.
Застывъ на мѣстѣ, слушаютъ дѣти о тьмѣ,
покрывшей весь Египетъ; меньшее впечатлѣніе
производятъ на нихъ тучи саранчи, спустившейся
на Египетъ, но зато превращеніе жезла Моисеева
въ змѣю заинтересовываетъ ихъ чрезвычайно.
Чтобы это было, еслибы каждый изъ нихъ могъ
превращать разные предметы во все, что ему
вздумается! Маленькій Мендельке, напримѣръ,
превратилъ бы сейчасъ же лежащій у его ногъ
камень въ красивую, пухлую булку, а Хаимка
ведѣлъ бы сухой вѣточкѣ, которую держитъ въ
рукѣ, превратиться въ такую же прекрасную
розу, какъ была та, украшавшая старую шля-
пу, найденную имъ какъ-то въ корзинѣ ба-
бушки.

Несмотря, однако, на то, что кучку ребятишекъ
сильно занимаютъ живые разсказы Еноха, ихъ
время отъ времени прерываютъ мелкіе эпизоды,
не имѣющіе никакой связи съ разсказомъ. Такъ,
напримѣръ, толстый Мордко, желая стать поближе
къ разсказчику, толкнулъ Менделя такъ сильно,
что тотъ пошатнулся, наступилъ на свои тесемки
и упалъ. Хаимку разсердила обида, причиненная
его другу. Сверкая глазенками, онъ ударилъ
Мордка нѣсколько разч^ кулакомъ по спинѣ, а
затѣмъ нагнулся, поднялъ Мепделька, поцѣло-
валъ его въ лобъ, замаранный пылью, погладилъ
до залитой слезами щекѣ и потомъ, обнявши
крѣпко рукою, прижалъ къ себѣ. Менделька пе-
ресталъ плакать, но въ кучкѣ дѣтей поднялся
говоръ, вызванный этимъ происшествіемъ; однако
Енохъ не обращалъ на него ни малѣйшаго вни-
манія и продолжалъ разсказывать, несмотря на
то, что его слушали лишь вполовину.

Такая настойчивость, какъ и слѣдовало ожидать,
была небезрезультатна,ибо, когда повѣствованіе
достигло своей кульминаціонной точки, а именно,
одновременной смерти всѣхъ первенцевъ египет-
скихъ, вниманіе слушателей снова и всецѣло об-
ратилось къ разсказчику. Одновременная смерть
всѣхъ первенцевъ вызвала всеобщій ужасъ. Раз-
сказъ о ней слушали съ широко раскрытыми рта-
ми и выраженіемъ страха и глубокаго сожалѣнія
въ глазахъ. Очевидно, ребятишки эти не дѣлали
еще разницы между народностями, населяющими
землю, и не знали о томъ, что одинъ народъ мо-
жетъ ненавидѣть другой и радоваться его несча-
стіямъ. Мудрость ихъ, очевидно, не достигла еще
той ступени, на которой находится познаніе не-
нависти и мести. И потому они такъ жалѣли
первенцевъ египетскихъ, какъ будто они бы-
ли израильскими. Но Енохъ былъ уже бли-
з жъ къ этой ступени и потому не чувство-
валъ къ египетскимъ первенцамъ ни малѣйшей
жалости.

Съ блестящимъ взглядомъ и широкими жестами
онъ какъ разъ начиналъ повѣствовать о стонахъ
и рыданіяхъ, наполнившихъ Египетъ послѣ этого
событія, какъ вдругъ...

— Смотри! смотри!—закричали всѣ слушатели
и вытянули указательные пальцы въ одномъ на-
правленіи, а Хаимка даже задрожалъ весь отъ
восторга.

На бульваръ вошла дама въ бѣломъ, легкомъ,
какъ облако, платьѣ съ темными локонами шел-
ковистыхъ волосъ на лбу и огромнымъ букетомъ
прекрасныхъ цвѣтовъ въ рукѣ, обтянутой перчат-
кой. Это была прекрасная нарядная женщина;,
по обѣ стороны ея шли тоже прекрасные и на-
рядные господа.

Енохъ одинъ остался на скамейкѣ и, не обра-
щая вниманія на то, что слушатели поспѣшно-
убѣгали, отъ него, продолжалъ разсказывать свою
исторію съ все возрастающимъ,у влеченіемъ двумъ
деревцамъ, меланхолически покачивающимъ надъ
скамейкой своими чахлыми вѣточками. Ни про-
ходившая по бульвару прекрасная дама, ни цвѣ-
ты въ ея рукѣ нѳ въ состояніи были возбу-
дить въ немъ интересъ, ибо суетность и свѣт-
скій блескъ давно уже перестали привлекать
| его, и его умъ весь погрузился въ серьезную
| науку.

Но зато ни съ чѣмъ не сравнима была быстро-
та, съ которою болѣе легкомысленные товарищи
Еноха устремились за явленіемъ, возбудившимъ
ихъ интересъ. Всею толпой они бѣжали за дамой
въ бѣломъ платьѣ; тучи пыли поднималась изъ-
подъ ихъ ногъ, а крики наполняли воздухъ. Ха-
имка просто не могъ оторвать взгляда отъ пре-
краснаго букета. До сихъ поръ онъ видалъ лишь
двѣты, нарисованные на старыхъ платьяхъ, вти-
снутыхъ въ корзину старой Хаиты, или тѣ, кото-
рые полинявшими и смятыми лепестками своими
украшали дырявыя подобранныя въ мусорѣ шля-
пы. Никогда въ жизни нѳ видалъ онъ живыхъ цвѣ-
товъ. Теперь жѳ увидалъ и даже задрожалъ весь
отъ невыразимаго восторга. Въ своемъ увлеченіи
онъ даже забылъ о маленькомъ Мѳндѳлькѣ, ко-
торый, не будучи въ состояніи догнать товарищей,
усѣлся посреди бульварной дорожки и принялся
| горько плакать и неистово кричать. Другіе маль-
| чики, менѣе смѣлые или, быть можетъ, менѣе
чувствительные ко всему прекрасному, бѣжали
за дамой въ бѣломъ платьѣ на нѣкоторомъ раз-
стояніи, указывая лишь пальцами на нее и ея
букетъ. Но Хаимка забѣгалъ даже впередъ и,
протянувъ обѣ руки къ букету, умоляюще под-
нималъ глаза. Она сначала не обращала внима-
нія ни на ребенка, ни на его движенія, то нѳ-
I смѣлыя, то весьма энергичныя, но вдругъ Хаимка
| схватилъ ее за платье и слегка потянулъ къ себѣ.
(Тогда она остановилась и съ улыбкой взглянулаъ
на ребенка. Ласковые глаза ея встрѣтились съ
173
искрящимися, какъ черные брилліанты, глазен-
ками ребенка. Слегка нагнувшись къ нему, она
спросила:	'>

— Что тебѣ, мальчуганъ?

Хаимка концомъ пальца робко прикоснулся къ
ея цвѣтамъ. Она разсмѣялась, и руки ея опусти-
лись на густыя кудри ребенка.

— Попроси хорошенько,—сказала она.

Хаимка стоялъ неподвижно и смотрѣлъ ей въ
глаза слегка испуганнымъ взглядомъ, а губы
его стали вздрагивать, какъ будто онъ вотъ-вотъ
расплачется. И неудивительно. Онъ не понималъ
языка, на которомъ къ нему обращались.

— Скажи мальчикъ: дай цвѣтокъ!

Хаимка сообразилъ, что эта дама учитъ его
произносить какія-то незнакомыя слова. Въ гла-
захъ его, раскрывшихся еще шире, блеснули
вниманіе и понятливость.

Сначала онъ забормоталъ что-то непонятное,
но черезъ мгновенье ясно и громко, въ неисто-
вомъ восторгѣ воскликнулъ, коверкая по-дѣтски
трудныя слова:

— Дай цвѣтокъ!

Тогда дама въ бѣломъ платьѣ глянула ему въ
глаза веселымъ и въ то же время глубокимъ
взглядомъ и, отдѣливъ отъ букета изрядное ко-
личество цвѣтовъ, подала ихъ мальчику.

Хаимка просто повисъ на ея рукѣ и покрылъ
ее страстными поцѣлуями.

А чрезъ мгновеніе онъ уже мчался по улицѣ,
ведущей къ еврейскому кварталу. Онъ держалъ
цвѣты въ высоко поднятой рукѣ и быстро несся,
не слыша криковъ гнавшихся за нимъ товарищей
и отбиваясь руками и ногами отъ тѣхъ, которые
его догоняли. Такъ пробѣжалъ онъ нѣсколько
узкихъ проулковъ, нѣсколько различныхъ двори-
ковъ и очутился, наконецъ, въ домикѣ ба-
бушки.

Какъ разъ въ эту минуту заходило солнце. Ко-
сой лучъ его падалъ на мелкія стекла и сгнив-
шую раму окна. О! будь благословенно солнце,
которое иногда озаряетъ черныя стѣны такихъ
низкихъ лачугъ, багровыми поясами опоясываетъ
неуклюжую глиняную печь и кладетъ теплый по-
цѣлуй на сморщенномъ лбу старой, сгорбленной,
усталой старьевщицы.

Въ розовыхъ лучахъ заходящаго солнца, съ
цвѣтами въ высоко поднятой рукѣ стоялъ запы-
хавшійся Хаимка передъ бабушкой, которая, сидя
на стулѣ, дрожащими руками перебирала рваныя
лохмотья. Снѣжно-бѣлыя лиліи, пышныя махро-
выя розы, голубыя, какъ само небо, незабудки,
высокія травы, съ серебристыми краями листьевъ,
сверкали на солнцѣ, какъ кусокъ свалившейся
съ неба радуги. Упоительный ароматъ ихъ на-
полнилъ лачугу отъ чернаго потолка до глиня-
наго пола. Хаита всплеснула руками и отъ уди-
вленія широко раскрыла ротъ и глаза.

— Хаимке,—воскликнула опа,— ай! ай, Хаим-
ке,—откуда ты взялъ такую прелесть, гдѣ нашелъ
такіе брилліанты? Дай мнѣ сюда, я посмотрю на
нихъ! Ай! какъ они пахнутъ!

Чувство невыразимаго блаженства разлилось
по лицу Хаиты, когда, взявши прелестные цвѣты
изъ рукъ внука, она разглядывала ихъ то вбли-
зи, то издалека, щурила глаза, погружала почти
цѣликомъ свой осѣдланный огромными очками
носъ въ чашечку лиліи, гладила рукой широкія
травы съ серебристыми краями, словно люби-
мое дитя, продолжая въ то же время воскли-
цать:

— Ай! ай! какіе они красивые! Какъ пахнуть!
какъ блестятъ!..

И трудно было разобрать, которое изъ этихъ
двухъ существъ, дитя или бабушка, больше ра-
дуется этимъ чуднымъ произведеніямъ природы,
засіявшимъ вдругъ въ ихъ темной и душной жи-
тейской тюрьмѣ блескомъ роскоши, освѣтившимъ
предъ ними мракъ нужды. Восторгъ обоихъ былъ
наивенъ и шуменъ, но ребенокъ веселился доль-
ше. Хаита, немного спустя, вздохнула и стала
печально качать головой.
— Когда я была молода,—прошептала она,—и
еще долго потомъ что-то шептала,качая головой
и вздыхая, а Хаимка сидѣлъ въ углу на пери-
нѣ и разсказывалъ бабушкѣ о прекрасной дамѣ,
о томъ, какъ онъ получилъ отъ нея цвѣты, и
время отъ времени цѣловалъ розы и лиліи. Но
бабушка послѣ большой радости сдѣлалась груст-
на и, просыпаясь ночью, стонала, вздыхала и
слышала, какъ въ темнотѣ дѣтскій голосокъ про-
сительнымъ тономъ произнесъ сквозь сонъ: „Дай
цвѣтокъ"!

Хаимкѣ снилась дама въ бѣломъ платьѣ, и сни-
лись цвѣты; и неудивительно, ибо онъ весь былъ
обвѣянъ ихъ ароматомъ. Ночь эту, какъ второй
Гѳліогобалъ, онъ проспалъ на цвѣтахъ. Изъ стра-
ха, чтобы они куда-нибудь не исчезли, онъ поло-
жилъ ихъ себѣ подъ подушку, подъ свою убо-
гую подушечку, въ наволочкѣ изъ синяго
холста.

Грустное пробужденіе! На другой день Хаита,
читавшая, по обыкновенію, съ наступленіемъ дня,
свою утреннюю молитву, услыхала вдругъ за спи-
ной громкія рыданія. Она повернулась, и глазамъ
ея представилась такая картина:

На вязанкѣ соломы, прикрытой тонкой пери-
ной, сидѣлъ Хаимка, съ взъерошенными отъ сна
волосами; колѣни его, прикрытыя старой руба-
шонкой^ маленькія босыя ножки были усыпаны
трупами цвѣтовъ.

Едва открывъ глаза, онъ сунулъ руку подъ
подушку и извлекъ оттуда свои сокровища, но
въ какомъ видѣ! Атласные лепестки лилій по-
желтѣли и обломались, розы наполовину осыпа-
лись, травы измѣнились до неузнаваемости... Это
были уже не цвѣты, а лишь слабое воспоминаніе
о нихъ, и Хаимка, опустивъ руки и глядя па нихъ,
громко плакалъ. Напрасно бабушка то утѣшала
его, то принималась бранить и грозить розгой.
Хаимка ничего не слышалъ и не видѣлъ. Круп-
ныя частыя слезы струились изъ его глазъ и,
падая на увядшіе цвѣты, кропили ихъ обильной
росой. Одна только вѣточка незабудокъ сохранила
еще немного свѣжести и окраски, и казалось, что
лазоревыя звѣздочки съ золотыми глазками лас-
ково глядятъ на плачущаго ребенка...

Однажды былъ грустный осенній вечеръ. За
окномъ лачуги Хаиты по узкому дворику съ жа-
лобнымъ свистомъ носился вѣтеръ, а когда онъ
затихалъ на мгновенье, слышался шумъ дождя,
сыпавшагося на каменную мостовую. Хаита ле-
жала на постели, стонала и вздыхала. Тусклый
огонекъ лампы, мигая, освѣщалъ личико спящаго
рядомъ съ нею Хаимки, и она, устремивъ непо-
движный взглядъ на это лдцо, по привычкѣ раз-
говаривала сама съ собою вполголоса:

— Ой! бѣдное ты мое, несчастное дитятко, что
станется съ тобою, когда душа моя разстанется
съ тѣломъ!Что будетъ съ тобою, когда Предвѣч-
ный позоветъ душу мою, чтобы она шла отсюда и
соединилась въ свѣтѣ Его съ душами матери моей
и отца моего, мужа моего Лейбы и брата моего
Абрама, двухъ сыновей моихъ и милой моей до-
чери Малки? Что я скажу моей Малкѣ, когда она
спроситъ меня на томъ свѣтѣ: мамочка, что ты

1 сдѣлала съ маленькимъ сынкомъ моимъ Хаим-
і кой? оставила ли ты при немъ кого-нибудь, кто
будетъ класть хлѣбъ въ уста его и разумъ въ
его голову? Какъ спроситъ она меня, такъ я отъ
| великаго стыда и глазъ на нее, на мою нена-
глядную Малку, поднять не смогу, и только вся
слезами зальюсь, потому что сынка ея милаго
Хаимку одного я оставлю на свѣтѣ... А онъ та-
і кой маленькій и самъ ничего еще сдѣлать не
і сумѣетъ. У него еще ручки такія маленькія, что
ничего онъ ими не заработаетъ, а головенка та-
кая глупая, что на зло да на несчастье тол-
кать ого станетъ! Ой! бѣдная, несчастная голо-

I ва моя!..

Такъ думала и говорила сама съ собой Хаита.
| Въ этотъ вечеръ она раздумалась о смерти, по-
і тому что на землѣ было темно и печально, жа-
। лобно стоналъ вѣтеръ, и у ней ныли кости, и бо-
лѣла голова, обвязанная желтымъ платкомъ, а
возлѣ сердца становилось мучительно больно, и
она думала, что съ каждымъ дыханьемъ частица
души ея улетаетъ изъ тѣла. Къ тому же уже
нѣсколько дней ее преслѣдовали серьезныя огор-
ченія. Потому ли, что силъ и энергіи у нея не
хватало, или потому, что болѣе молодая и силь-
ная соперница ея Ента поспѣвала вездѣ раньше
ея, только она за цѣлую недѣлю ничего почти
не заработала. Нѣсколько разъ она даже прямо
говорила Хаимкѣ: ну, выпроси сегодня у пури-
цовъ нѣсколько копеекъ.

Было уже очень поздно, и давно пора было
раздѣться и забраться подъ перину; но старуха
лежала одѣтая и долго еще бормотала что-то
вполголоса, не спуская глазъ съ лица спящаго
внука. Потомъ съ трудомъ поднялась и, накинувъ
на голову и плечи дырявый платокъ, вышла изъ
комнаты, не обращая вниманія ни на темноту,
ни на вѣтеръ и дождь. Сгорбленная, съ протя-
нутою впередъ рукой брела она по извилистымъ
и узкимъ дворамъ и переулкамъ, подъ потоками
дождя, бившаго ее прямо въ лицо и проникав-
шаго сквозь дырявую одежду. Ноги ея поминутно
натыкались на острые камни или попадали въ
глубокія лужи; она подвигалась очень медленно.
Достигнувъ, наконецъ, цѣли путешествія и войдя
въ темныя сѣни низенькаго домика, она посту-
чала въ дверь, найденную ощупью.

— Кто тамъ?—спросилъ изнутри мужской го-
лосъ.

Хаита потихоньку назвала свое имя.

— Войдите!

Хаита вошла въ довольно просторную, но бѣд-
но обставленную комнату. Въ глубинѣ ея, на
простомъ стулѣ, у стола, на которомъ лежала
большая раскрытая книга, сидѣлъ человѣкъ въ
длинной поношенной одеждѣ, съ темнымъ ли-
цомъ, совершенно заросшимъ темными волосами.
Человѣкъ этотъ вчитывался въ книгу, повиди-

Изъ одного русла.	12
мому, съ величайшимъ напряженіемъ, ибо, когда
онъ поднялъ глаза на входящую женщину,
взглядъ его былъ затуманенъ, какъ у людей, ко-
торые съ трудомъ могутъ оторваться отъ пред-
мета своихъ мыслей. Онъ, однако, не разсердился
за то, что помѣшали его занятіямъ, и ласковымъ
голосомъ спросилъ:

— Что вы пришли ко мнѣ такъ поздно? — Не
случилось ли у васъ какого несчастья?

— Несчастье сопутствовало мнѣ съ тѣхъ поръ,
какъ я покинула домъ родителей,—прошептала
старуха.

— Такова, значитъ, воля Предвѣчнаго,—отвѣ-
тилъ нѣсколько сурово мужчина и спросилъ:—
Чего вы хотите отъ меня?

Хаита наклонилась и, схвативъ его темную
руку, поднесла къ губамъ.

— Ребе!—проговорила она,—я пришла просить
тебя за своего маленькаго внука, за дитя невин-
ное, который можетъ сдѣлаться очень несча-
стнымъ, если ты не сжалишься надъ нимъ.

И она стала разсказывать о горестяхъ и без-
покойствѣ, которыми наполнила ее будущая
судьба ребенка*

— Ребе! Не одинъ грѣхъ лежитъ на моей со-
вѣсти! Не разъ случалось мнѣ негодную рвань
продавать за хорошую одежду, а покупая хоро-
шую вещь, заплатить за нее, какъ за негодную.
Случалось показывать людямъ товаръ свой тою
стороной, гдѣ не было дыръ, а дырявую укры-
вать отъ икъ взгляда! Случалось мнѣ имѣть на
сердцѣ великую зависть и ненависть къ Ентѣ,
которая также торгуетъ старьемъ, и ссориться съ
нею изъ-за жалкаго заработка! Видишь, ребе, я
сердце свое раскрываю передъ тобой, но ты не
смотри на меня съ гнѣвомъ и презрѣніемъ за то,
что я дѣлала, потому что... потому что мнѣ такъ
тяжело жить... Подумай, ребе, какъ мнѣ не хо-
чется, чтобы Хаимка такъ же грѣшилъ, какъ я
грѣшила! Какъ я боюсь этого! Сжалься надъ ма-
ленькимъ невиннымъ ребенкомъ! Онъ такой ми-
лый, такой умный и еще такой маленькій! Возь-
ми, ребе, моего внука подъ свою опеку, какъ ты
не разъ уже бралъ дѣтей бѣдняковъ. Сдѣлай
такъ, чтобы онъ могъ учиться и набираться ума,,
а когда душа моя разстанется съ тѣломъ, чтобы
былъ у него кусокъ хлѣба! Ты, добрый ребе,
всегда жалѣешь бѣдныхъ людей! Милосердіе
твое, какъ и мудрость, извѣстны всему свѣтуі
Пусть же и для меня найдется ласка въ очахъ
твоихъ и милосердіе въ твоемъ сердцѣ!

Молча и внимательно слушалъ ребе дрожащій
голосъ старухи. Подумавъ потомъ немного, онъ
отвѣчалъ:

— Будь спокойна! Я исполню твою просьбу и
займусь внукомъ. Я возьму его къ себѣ въ домъ,
устрою сборъ въ его пользу, буду посылать его
въ талмудъ-тору и самъ съ нимъ займусь.

Лицо Хаиты, за минуту такое измученное и
молящее, засвѣтилось радостью и невыразимой
благодарностью- Она громко заплакала. .

— Чего же ты плачешь?—спросилъ ребе

— О, ребе, прости мнѣ эти слезы! Эго—глупыя
слезы, но онѣ идутъ отъ сердца къ глазамъ, и
я не могу удержать ихъ въ себѣ. Когда ты возь-
мешь Хаимку въ домъ свой, я разлучусь съ мо-
имъ дитяткомъ... Нѣтъ у меня никого на цѣломъ
свѣтѣ, только онъ одинъ... Жили мы съ ннмъ,
какъ двѣ капли воды, которыя броситъ вѣтеръ
въ песокъ, а онѣ все глядятъ одна на другую.
Какъ возьмешь ты, ребе, Хаимку къ себѣ, оста
нусь я безъ него, какъ глазъ безъ зрачка, какъ
тѣло безъ души. Хоть позволь мнѣ, ребе, поча-
ще приходить въ домъ твой и, глядя на него-
тѣшить свои старые глаза...

На слѣдующій день въ лачугу Хаиты зашелъ
ребъ Нохимъ и, взявши за руку испуганнаго и
плачущаго Хаимку, отвелъ его къ себѣ.

Кто же такой ребъ Нохимъ? Ребъ Нохимъ ши-
роко извѣстенъ среди израильскаго простона-
ГЙО

родья своей ученостью, набожностью и мило-
сердіемъ. Онъ очень свѣдущій талмудистъ и на-
уку каббалы изучаетъ съ неутомимымъ трудо-
любіемъ. Нѣкоторые говорятъ, что ни въ небѣ,
ни на землѣ ничто не скрыто отъ взора его, но
Я утверждать этого не могу. Зато у меня есть
неопровержимыя доказательства его милосердія,
ибо дѣла его и ихъ послѣдствія я видѣла свои-
ми глазами. Не разъ видѣла я еврейскихъ дѣ-
тей, убогихъ, оборванныхъ, голодныхъ, которыхъ
онъ толпами принималъ къ себѣ: видѣла не-
мощныхъ, сгорбленныхъ стариковъ, которыхъ
онъ поддерживалъ своею рукою... Но говорить
объ этомъ еще не время... Упомяну лишь объ
одной чертѣ ребъ Нохима, которая, какъ мнѣ
кажется, должна оказать сильное вліяніе въ бу-
дущемъ на духовное и нравственное развитіе
Хаимки. Ребъ Нохимъ, кромѣ древне-еврейскаго
языка и обычнаго еврейскаго жаргона, никакой
иной рѣчи не понимаетъ. Съ головой, погружен-
ной въ религіозное ученіе, въ детальное изслѣ-
дованіе тайнъ каббалы—работа, могу васъ увѣ-
рить, не шуточная—онъ, быть можетъ, и време-
ни не имѣлъ выучиться мѣстному языку, языку
страны, которая уже для его прапрадѣдовъ была
родною страной. Я допускаю, однако, что, поми-
мо недостатка времени, была и еще причина
такого незнанія...

Должно быть, однако, бѣлыя лиліи, на кото-
рыхъ проспалъ Хаимка одну ночь, или незабуд-
ки своимъ голубымъ взоромъ говорили ему:
„помни!“...

...Хаимка живетъ у ребъ Нохима и посѣщаетъ
талмудъ-тору, но по вечерамъ ребъ Нохимъ не-
рѣдко учитъ его самъ. Онъ ведетъ съ ребен-
комъ долгіе разговоры, разсказываетъ ему мно-
жество исторій, почерпнутыхъ изъ священныхъ
книгъ Израиля, а это не малая жертва, ибо бе-
сѣды эти отнимаютъ у него много времени, от-
рывая его отъ излюбленныхъ занятій и молитвъ.
Но чего не сдѣлаетъ ребъ Нохимъ, когда видитъ,
что какой-нибудь бѣднякъ нуждается въ его по-
мощи, или, что въ какомъ-нибудь маленькомъ
сердечкѣ онъ можетъ пробудить великую любовь
къ народу израильскому и его вѣрѣ!

Однажды вечеромъ ребъ Нохимъ поучалъ Ха-
имку. Оба сидѣли въ низкой грязной комнатѣ
другъ противъ друга; мужчина съ темнымъ ли-
цомъ и густой бородой опирался локтемъ о столъ
и поднималъ руку вверхъ; ребенокъ со смышле-
нымъ личикомъ сидѣлъ на высокомъ стулѣ, не
доставая ногами до земли, прямой, вниматель-
ный; сложивъ маленькія ручонки на столѣ, онъ
устремилъ большіе глаза свои на лицо сидящаго
напротивъ собесѣдника.

Ребъ Нохимъ мистикъ. Онъ вѣритъ во всѣ
сверхъестественныя существа, о которыхъ повѣ-
ствуютъ книги, но къ нѣкоторымъ ангеламъ его
нѣжное сердце пылаетъ особенною любовью. И
любовью этой онъ хочетъ подѣлиться со своимъ
ученикомъ. Онъ повѣствуетъ ему объ ангелѣ
Сандалфонѣ, который, стоя у вратъ небесныхъ,
подхватываетъ несущіяся съ земли на небо мо-
литвы, превращаетъ ихъ въ цвѣты неописуемой
красоты, изъ которыхъ сплетаетъ вѣнки и скла-
дываетъ ихъ у ногъ Іеговы.

Хаимка слушалъ разсказъ объ ангелѣ молитвы
съ невыразимымъ восторгомъ и, словно желая
увидѣть его, поднялъ глаза кверху. Тогда вдругъ
его воображенію предстала дама въ бѣломъ
платьѣ, видѣнная имъ когда-то на городскомъ
бульварѣ; онъ увидѣлъ склоняющееся къ нему
ласковое лицо ея, съ блестящими глазами, и,
всматриваясь куда-то высоко - высоко, громко
проговорилъ съ улыбкой:

— Дай цвѣтокъ!

Ребе Нохимъ былъ очень удивленъ незнако-
мыми словами, которыя произнесъ ребенокъ...

Э. Ожешкѳ.
НОВЫЙ АВРААМЪ.

Хаимь Шостакъ былъ дамскій портной и всю
свою жизнь посвятилъ нарядамъ прекрасныхъ и
непрекрасныхъ дамъ своего родного города. По-
святилъ! Высокопарное это слово, тѣмъ нѳ менѣе
оно какъ нелі зя болѣе подходитъ къ опредѣле-
нію его долгой труженической жизни. Съ самой
ранней молодости и до послѣдняго времени,
сильно уже убѣлившаго его волосы, онъ всѣ дни,
а нерѣдко и ночи добросовѣстно отдавалъ укра-
шенію своихъ согражданокъ. Благодаря долго-
лѣтней практикѣ, онъ даже такъ набилъ себѣ
руку, что всѣ одѣвающіяся у него дамы являли
необычайное сходство; можно было подумать, что-
бъ его понятіяхъ существовалъ лишь одинъ иде-
алъ красоты, безсмертный и неизмѣнный, кото-
рый опъ и любилъ приноравливать ко всякой
фигурѣ и возрасту, ко всякому росту и объему.
Кліентки его тоже привыкли къ этой неизмѣн-
ности, и, я думаю, никакой иной покрой не могъ
бы прійтись имъ по вкусу. Хотя произведенія,
выходящія изъ рукъ Хаима, и не такъ были при-
нимаемы и оцѣниваемы, какъ онъ того ожидалъ;
хотя всѣ дамы, ввѣряющія ему матеріалъ и раз-
считывающія на срочное выполненіе заказовъ,
обычно получали не то и не такъ, какъ предпо-
лагали, откуда возникали различныя недораз-
умѣнія и болѣе или менѣе оживленныя прере-
канія,—тѣмъ не менѣе воѣ дамы постоянно дер-
жались своего портного, а портной—своихъ дамъ.
Дѣло у нихъ шло пріятно и даже весело: заказ-
чицъ окрыляла и возбуждала надежда на новый
костюмъ, портного — надежда на заработокъ, а
также усилія понять недостаточно ясно формули-
рованныя желанія кліентокъ.Тутъ не было недо-
статка ни во всевозможныхъ комбинаціяхъ, рас-
четахъ и обѣщаніяхъ, ни въ шуткахъ и остро-
тахъ. Къ сожалѣнію, дальнѣйшій ходъ дѣла ни-
когда не соотвѣтствовалъ такому пріятному на-
чалу. Проходитъ день, другой, кончается недѣля;
Хаимъ сидитъ съ утра до ночи, кроитъ, примѣ-
ряетъ, передѣлываетъ и припоминаетъ всѣ ука-
занія—вспомнитъ одно, забудетъ другое; напря-
гаетъ всѣ силы, чтобы избѣгнуть своихъ посто-
янныхъ, уже привычныхъ ошибокъ, а того и не
замѣчаетъ, что его пальцы и игла придержива-
ются стараго пути, и ножницы при окончатель-
ныхъ поправкахъ сходятъ всегда па издавна
привычную дорогу. Странно тоже, что, несмо-
тря па усиленную спѣшку и усердное си-
дѣнье за работой, она затягивается обыкновенно
гораздо дольше срока. Проходитъ назначенный
день. Хаимъ получаетъ первый запросъ, потомъ
второй и третій. Въ спѣшкѣ нитки путаются,
сшиваются не тѣ куски; приходится пороть и
передѣлывать заново; а тутъ еще, вдобавокъ,
его Малка утрачиваетъ остатки своего довольно
короткаго терпѣнія и начинаетъ попрекать его
тѣмъ, что никакъ не дождется денегъ, а семеро
маленькихъ Хаимокъ и Малокъ все настойчивѣе
добиваются обѣщанныхъ лакомствъ. Однако, не-
смотря ни на что, Хаимъ не падаетъ духомъ,
подкрѣпляемый и утишаемый мыслью, что, —
когда, наконецъ, все будетъ сшито и пригнано—
платье, этотъ плодъ столькихъ трудныхъ дней,
превзойдетъ всѣ выполненныя имъ до того ра-
боты и несомнѣнно подорветъ кредитъ ненавист-
наго Іоселька съ Воловской улицы и вынесетъ
его семейную ладью на лучшія, болѣе спокой-
ныя волны, гдѣ призракъ нужды не будетъ угро-
жать такъ часто.

Сейчасъ мы находимъ его въ одну изъ такихъ
минутъ, полныхъ безпокойства и въ то же время
надежды на тріумфъ. Низко склонившись надъ
работой, при слабомъ огонькѣ лампы,онъ усердно
шьетъ, чтобы сегодня кончить работу. Пови-
димому, онъ весь сосредоточенъ въ себѣ, и ничто
не выдаетъ его внутренняго безпокойства. Высо-
кая, худая фигура его всегда отличается одина-
ковыми, медленными и полными достоинства
движеніями, а худощавое лицо, съ прекрасной,
падающей на грудь бородой, носитъ свое обыч-
ное выраженіе усталости и глубокой задумчиво-
сти. Погруженный въ свои мысли, онъ и не за-
мѣчаетъ, что маленькій Мѳндѳлька вступилъ за
его спиной въ горячій споръ съ еще меньшею
Ривкой изъ-за части скроеннаго уже рукава;
обоихъ одинаково интересуетъ этотъ клочокъ
цвѣтной матеріи, и оба одинаково стараются за-
владѣть имъ. Не замѣчаетъ онъ также, что на-
горѣвшая лампа устремляетъ къ темнымъ и на-
висшимъ балкамъ потолка цѣлую струю черной
копоти, не замѣчаетъ, какъ копоть эта осѣдаетъ
на его щеки, глаза, легкія — на глаза и легкія
восьми членовъ его семьи; не замѣчаетъ, а, быть
можетъ, старается не замѣчать, какъ сверлитъ
что то между лопатками, какъ согнутый уже въ
теченіе пятнадцати часовъ позвоночникъ взыва-
етъ къ нему: выпрями меня, а не то, не вынесу
больше!—какъ что-то докучливо сосетъ въ груди,
а между работой и устремленнымъ въ нее взгля-
домъ встаетъ время отъ времени видѣніе: кусокъ
селедки съ ломтикомъ хлѣба.

Но Хаимъ энергично отгоняетъ отъ себя на-
зойливыя мысли; завтра шабашъ, наѣстся онъ
вволю, хоть цѣлую половинку селедки съѣстъ,—
а теперь спѣшить надо, аптекарша уже три раза
присылала сегодня и наказывала непремѣнно
кончить къ девяти часамъ. И къ мысли объ
аккуратности присоединяется на этотъ разъ
мысль о предметѣ, гораздо болѣе важномъ.

— Ну, что, Хаимъ, кончишь ты сегодня?—от-
зывается время отъ времени Малка.

И къ чему спрашивать? Если не кончитъ, то
завтра и печку затопить нечѣмъ будетъ, не на
что будетъ купить керосину, чтобы продолжать
шитье. И всѣ его Малки, Ривки и Мендельки бу-
дутъ цѣлый день пищать голодные, — а сердце
такъ болитъ, когда дѣти кричатъ, — и блѣдные
они будутъ,прямо прозрачные, а маленькій Іосѳль-
ка никогда не будетъ въ силахъ пошевелить свои-
ми кривыми ножками. Все это онъ знаетъ и такъ
спѣшитъ,что руки трясутся: нечѳгоѳще подгонять!

— Малкѳ, — говоритъ онъ женѣ, не поднимая
головы,—позови Лѳйзерку, пусть онъ немножко
поможетъ.

Малка поднимаетъ свою косматую голову отъ
корыта, въ которомъ стираетъ что-то, и свер-
каетъ на него горящими глазами.

— Ты съ ума сошелъ,—разражается она,—раз-
вѣ Лейиерка не шилъ съ утра; не сидѣлъ всѣ
эти три дня здѣсь, на стулѣ, какъ прикованный?
Надо же пожалѣть ребенка, вѣдь онъ же забо-
лѣетъ, наконецъ, и такъ сегодня кашлялъ силь-
нѣе. И не подумаю звать, пусть поспитъ немного.

— Ахъ, эта Малка, какъ она жалостно умѣетъ
говорить!

И ему еще напоминать о жалости къ своимъ
дѣтямъ! Развѣ онъ не видитъ, какъ этотъ тон-
кій, стройный мальчикъ, въ своей длинной узкой
одеждѣ, похожъ на согнувшійся стебель сухой
травы? Развѣ онъ не знаетъ, откуда этотъ блѣд-
ный цвѣтъ лица и апатично грустное выраженіе
глазъ? И Хаимъ былъ когда-то молодъ; зналъ
онъ, что если теперь тяжело сидѣть за иголкой
по пятнадцати часовъ въ сутки, то еще тяжелѣе
бывало въ ту пору, когда видно было, какъ дру-
гія дѣти бѣгаютъ на свободѣ, а молодые муску-
лы требовали движенія, и молодая грудь —свѣ-
жаго воздуха. Хаимъ хорошо это помнитъ; но
помнитъ онъ также, что работу необходимо кон-
чить къ девяти часамъ, а безъ помощи сына
онъ не поспѣетъ.

— Малке,—позвалъ онъ неувѣренно.

— Вусъ?—отозвалась та отъ корыта.

Хаимъ молчитъ съ минуту, словно слова не
идутъ у него изъ горла; наконецъ, Малка повто-
ряетъ вопросъ.
— Разбуди Лейзерку, — произнесъ онъ не
смѣло.

— Разбойникъ! — кричитъ супруга, —онъ ре-
бенка хочетъ убить, насмерть убиіь!

— Ой, Малке, какое ты страшное слово сказа-
ла,—встряхнулся, словно уколотый иглой,Хаимъ.
—Зачѣмъ такія страшпыя слова говорить? А что
будетъ,, если ты не разбудишь Лейзерку? Не раз-
будишь его,—онъ не встанетъ, не поможетъ мнѣ,
а если онъ не поможетъ, я работу не кончу.

— Ужъ лучше не кончай!

Хаима опять словно иголкой укололи.

— Ай! ай! что ты говоришь сегодня, Малке!
Если не кончу сейчасъ, такъ аптекарша спать
ляжетъ.

— Ну, и пусть себѣ спитъ.

— А кто мнѣ заплатитъ, когда она ляжетъ
спать. Ай, Малке, ты сегодня совсѣмъ плохо го-
воришь. Откуда мы возьмемъ завтра дровъ,кар-
тофеля, хлѣба, если она пойдетъ спать и не за-
платитъ мнѣ? А если сегодня не заплатитъ, то,
можетъ, и завтра не захочетъ платить, какъ та,
съ Ювольской улицы, что заставила, Богъ знаетъ,
сколько времени, ждать, изъ-за того, что работа
пролежала у меня какую-нибудь лишнюю недѣлю.

Унылый тонъ этой рѣчи произвелъ на Малку
извѣстное впечатлѣніе. Она вытерла мокрыя,
красныя руки, засунула непокорныя кудри на-
висшихъ волосъ подъ растрепавшійся платокъ и,
тяжело вздонувъ, подошла къ печкѣ.

Въ этой небольшой подвальной комнатѣ, съ
двумя окнами и низкимъ затканнымъ паутиной
потолкомъ, печь занимала почетное мѣсто и важ-
но выдвигалась на средину. Между задней стѣн-
кой ея и стѣною дома находился узкій и темный
проходъ, обиталище всего того, что создаютъ
нужда, тѣснота и отсутствіе чистоты, взятыя
вмѣстѣ. Тамъ, на кучѣ какихъ-то невыразимыхъ
лохмотьевъ лежалъ тринадцатилѣтній подростокъ,
стебелекъ засохшей травы, поддержка семьи,
Лейзерка. Въ темнотѣ, на грязномъ фонѣ лох-
мотьевъ, неясно бѣлѣло его худое блѣдное лицо.

Мать постояла надъ нимъ наклонившись съ
минуту, жалѣя будить, потомъ тихонько позвала
его. На шопотъ ея мальчикъ открылъ глаза,
большіе, словно удивленные, и поднялся такъ
быстро и порывисто, словно вовсе не спалъ.

— Иди, отецъ зоветъ,—сказала ему мать.

Онъ накинулъ на себя длинный сюртукъ,
ночью служившій одѣяломъ, и черезъ минуту
сидѣлъ уже рядомъ съ отцомъ, медленно, но не-
прерывно вытягивая свою длинную нитку, какъ
будто сидѣлъ такъ, не вставая, съ самаго угра.

Хаимъ дѣлалъ ему указанія, стараясь не гля-
дѣть на него.

Понемногу дневной шумъ въ комнатѣ зати-
халъ. Дѣтей одного за другимъ укладывали за
нѳчку, на кровать, на полъ, каждаго на его по-
стель. Вмѣсто рева, криковъ и топота четырнад-
цати ногъ повсюду слышалось теперь дыханіе
спящихъ, порой прерываемое тихимъ плачемъ
спросонокъ. Труднѣе всего было уложить Ривку.
Съ большимъ трудомъ отнятая у брата часть
пунцоваго рукава наполнила ее такой гордостью
и восторгомъ, что ни о снѣ, ни о возвращеніи
добычи она и слышать не хотѣла. Руками она
прижимала тряпку къ полуобнаженной желтой
груди и энергичнымъ ревомъ протестовала про-
тивъ всѣхъ попытокъ матери уложить ее въ по-
стель. Мать сначала кричала не меньше ея, про-
бовала даже дѣйствовать насиліемъ, но когда и
это не помогло, а гибкое тѣло дѣвочки извива-
лось въ рукахъ ея, какъ угорь, она оставила ее
въ покоѣ и въ припадкѣ впезаппой нѣжности,
начала ее буквально душить въ страстныхъ объ-
ятіяхъ. Потомъ, обернувшись къ мужу, стала ему
съ живостью разсказывать, что это за умное ди-
тя, самое умное изъ всѣхъ ихъ дѣтей, самое ум-
ное на всемъ земномъ шарѣ. Она говорила такъ
быстро, такъ много и долго, что слова сливались
въ одинъ потокъ, безъ конца и начала, въ кото-
ромъ мѣнялся лишь тонъ голоса, то повышаясь,
то понижаясь. Ребенокъ между темъ приблизился
къ отцу и, облокотившись на его колѣно, под-
нялъ свою косматую, всю въ рыжеватыхъ куд-
ряхъ головку и устремилъ на мать смышлены©
глазенки. Хаимъ слушалъ повѣствованіе жены и
чувствовалъ на колѣнѣ мягкое прикосновеніе
дѣтскаго тѣла. Лицо его прояснилось, на губахъ
блуждала благодушная улыбка. Оторвавши гла-
за отъ работы, онъ взглянулъ на дѣвочку.

А она, наклонивъ головку на бокъ, подняла на
! него свои голубые, при свѣтѣ лампы, какъ брил-
I ліанты, сверкающіе глаза. Смотрѣла на отца
пытливо, и казалось, что вся фигура ея смѣется
и, увѣренная въ себѣ, словно говоритъ: не отдамъ?

I Хаимъ не выдержалъ; рука его потонула въ пы-
шныхъ кудряхъ дѣвочки, онъ наклонился и по-
цѣловалъ ея румяную щечку.

I — Ну, бери ужъ его себѣ, я отнимать не буду.
Слова эти относились къ тому куску матеріи,
который ребенокъ все еще продолжалъ прижи-
। мать къ своей груди. Ей только это и нужно
I было. Она повернулась и, шлепая босыми нож-
ками по грязному полу, побѣжала со своимъ со-
кровищемъ спрятаться за печку.

I Малка между тѣмъ подсѣла къ мужу и начала
пересматривать лоскутки и остатки отъ заканчи-
ваемаго платья.

I	— Хаимъ,—произнесла она протяжно.

I	- Ну?

— А не выйдетъ ли изъ всего этого платьице

I для Ривки?

Онъ покачалъ головой отрицательно.

1	— Хаимъ,—заговорила она снова черезт^ ми-

нуту, — а если бы ей вотъ изъ этихъ остатковъ
сшить платьице, то-то было бы красиво,—и она
даже причмокнула губами и голову на бокъ
склонила.

і — Нельзя,—медленно отвѣтилъ Хаимъ.

I
— Цс!—снова причмокнула Малка,—что бы это
было за платье, что за чудесное платье! Въ ша-
башъ въ немъ можно бы ходить, хоть на самую
середину бульвара! Какъ красива была бы въ
немъ Ривка, словно конфетка!

Хаимъ уже промолчалъ.

— Я не возьму много: вотъ только эти два
обрѣзка; развѣ ей много нужно? Золоту моему!
Еще вотъ эти, видишь? Да тотъ, что она, моя
умница, сама взяла,—вотъ и все! Тебѣ вѣдь это
не нужно уже. Ну, Хаимъ, я беру?

— Та кричать станетъ,—вполголоса отзывается
Хаимъ.

— Что значитъ—кричать? Почему кричать?—
вспыхнула вдругъ Малка, сверкая глазами. —
Зачѣмъ ей? Развѣ изъ этого выйдетъ другое
платье? Или торговать имъ будетъ? Развѣ она
не барыня, развѣ у ней не будетъ это лежать
безъ употребленія и два, и четыре, и десять
лѣтъ! Какъ же, пусть лежитъ, пусть гніетъ, а
бѣдная Ривка, такая милая, такая умная, голая
будетъ ходить!

Вопль отчаянья звучалъ въ этомъ крикѣ, и
высокія ноты неслись по комнатѣ. Хаимъ мол-
чалъ и старательно шилъ, глухой и нѣмой ко
всему окружающему. Только губы его склады-
вались такъ, словно онъ жевалъ что-то ужасно
горькое.

Малка, вдоволь накричавшись, искоса взгля-
нула на мужа, потомъ собрала отобранные обрѣз-
ки и, свернувъ ихъ, унесла вглубь комнаты.

Нѣсколько минутъ царила тишина, среди кото-
рой слышался лишь плескъ воды въ корытѣ да
стрекотанье швейной машины.

Тишину нарушилъ вдругъ голосъ Лейвера.

— Тате, я уже кончилъ—отозвался онъ тихо.

— Дай,—отвѣчалъ отецъ, не поднимая головы.

Съ тѣхъ поръ какъ Лейзеръ усѣлся рядомъ съ
нимъ, Хаимъ избѣгалъ смотрѣть въ ту сторону.
Мальчикъ подалъ работу и, въ ожиданіи даль-
нѣйшихъ указаній, позволилъ себѣ распрямить-
ся. Казалось, что онъ вдругъ выросъ, такъ его
сухая фигура умѣла корчиться надъ работой.

И сухая же она была! настоящій стебель травы.
Надо было удивляться, гдѣ тамъ, въ какой жал-
кой грудной клѣткѣ могли помѣститься всѣ
органы. Онъ откинулся назадъ, расправилъ за-
острившіяся плечи и вдругъ глухо застоналъ:
боль пронзила его, какъ раскаленнымъ желѣ-
зомъ. Онъ поднесъ обѣ руки къ груди и быстро
снова съежился. Отецъ и на этотъ разъ не взгля-
нулъ на него, только игла быстрѣе забѣгала въ
его пальцахъ. Спустя немного, онъ подалъ сыну
приготовленную работу. Лейзеръ молча взялъ ее,
согнулся и сталъ вытягивать высоко надъ голо-
вой безконечно длинную нитку.

Въ комнатѣ снова воцарилась тишина. Лампа
коптила, дожигая остатки керосина, воздухъ ста-
новился душнѣе, тьма сгущалась все больше.

Рука Хаима метала все быстрѣе, кирпичнаго
цвѣта румянецъ сталъ пробиваться на темной
кожѣ худыхъ его щекъ.

— Скоро? — время, отъ времени спрашиваетъ
онъ Лейзера.

— Сейчасъ.—отвѣчаетъ мальчикъ протяжно и
тихо. И словно наперекоръ этимъ словамъ онъ
становится все медлительнѣе; игла незамѣтно пе-
ремѣнила темпъ своихъ движеній, — казалось,
пальцы его застываютъ. При мигающемъ свѣтѣ
догорающей лампы лицо его пріобрѣтаетъ без-жиз-
ненный оттѣнокъ, и изъ-подъ опущенныхъ вѣкъ
і смотрятъ глаза, большіе, печальные, усталые.

— Скоро?—снова спрашиваетъ Хаимъ.

Лейзеръ раскрываетъ ротъ, но вмѣсто обыч-
। наго „сейчасъ" раздается лишь нѣсколько ко-
роткихъ, глубокихъ покашливаній.

( Хаимъ ниже опустилъ голову.

Теперь нѣтъ ужъ ни вопросовъ, ни отвѣтовъ;
і тишина и среди нея время отъ времени корот-
кія покашливанія.
Наконецъ-то! Хаимъ поднимается со стула такъ
быстро, словно медлительности его никогда и не
бывало. Онъ заворачиваетъ оконченную работу
въ большой кусокъ матеріи, на плечи натяги-
ваетъ ватное пальто, поверхъ ермолки надѣваетъ
старую шапку и готовъ уже въ путь, -г

Лейзерка всегда сопутствуетъ отцу. Хаимъ,
правда, не даетъ ему нести свой нерѣдко тяже-
лый узелъ, но, звоня у дверей, поднимаясь на
лѣстницу, Лейзеръ беретъ узелъ отъ отца,—не-
прилично вѣдь портному самому нести работу,
притомъ же и мальчику можетъ перепасть кое-
что за трудъ.

Они быстро шагаютъ по слабо освѣщеннымъ
улицамъ городка. Снѣгъ скрипитъ подъ ногами,
морозъ крѣпчаетъ; крыши и дороги искрятся
снѣговыми брилліантами, а надъ ними, надъ ря-
дами домовъ разстилается голубая безконеч-
ность, съ мерцающими крупными золотыми звѣз-
дами. Хаимъ не видитъ звѣздъ и не чувствуетъ
холода. У него единственная мысль: прійти во-
время. Зато глаза его сына подняты вверхъ, блу-
ждаютъ отъ звѣзды къ звѣздѣ, и запечатлѣн-
ное въ нихъ выраженіе апатіи понемногу смѣ-
няется глубокой задумчивостью.

Наконецъ, на одной изъ улицъ они останови-
лись у воротъ. Хаимъ осторожно открываетъ ка-
литку, чтобы, упаси Боже, не разбудить собаку,,
которая всегда чувствовала особенный аппетитъ
къ длиннымъ поламъ его капота. Быстро, со-
гнувшись, словно люди съ дурными намѣре-
ніями, они крадутся вдоль забора и, наконецъ,
достигаютъ двери маленькихъ кухонныхъ сѣней.
И какъ разъ во-врѳмя, потому что изъ-за угла
слышится такой грозный лай, что, даже и не
видя, можно угадать, какое это должно быть
огромное чудовище. Хаимъ сначала тихо, потомъ
все настойчивѣе стучитъ въ дверь, но и лай
становится все грознѣе, и, наконецъ, изъ-за угла
дома высовывается огромная косматая голова
чудовища.

— Тате,—говоритъ Лейзеръ, широко открывая
испуганные глаза,—-почему ты не позвонилъ съ
улицы?

— Ай, Лейзерке, развѣ ты не знаешь, что
господа гнѣваются, когда евреи звонятъ къ нимъ
съ улицы. Ай, ай, какой у него громкій голосъ!
Милоръ, Милоръ, паке Милорка, это я, пріятель
господъ.

Но ласковый, почти умоляющій тонъ его голо-
са лишь все сильнѣе раздражаетъ чудовище. Оно
подходитъ такъ близко, что ясно видны его бѣ-
лые крѣпкіе зубы и встопорщившаяся на шеѣ
шерсть. Лай становится неистовымъ, и это имен-
но и спасаетъ перепуганныхъ насмерть евреевъ.
Съ громкимъ скрипомъ отворяется кухонная
дверь, и Хаимъ, толкнувши впередъ сына, вбѣ-
гаетъ за спасительный порогъ.

— Наконецъ-то явились! — встрѣтила ихъ ку-
харка, — ну, счастье ваше: барыня ужасно зла.
Вытирать ноги! Только что подмела, не хва-
тало еще, чтобы мнѣ жиды грязи сюда натаскали.

— Ну, зачѣмъ сердиться,—ласково отзывается
Хаимъ, думая про себя, что въ сравненіи съ
гнѣвомъ собаки этотъ еще совсѣмъ безобиденъ;
но въ то же время онъ начинаетъ испытывать
сильное безпокойство въ предчувствіи третьей,
самой грозной изъ всѣхъ, бури. И онъ не оши-
бается. Не успѣли закрыться двери за кухаркой,
не успѣли они вытѳрѳть снѣгъ съ ногъ, какъ на
порогѣ появилась сама аптекарша. Хаиму доста-
точно было одного взгляда на нее, чтобы понять,
въ какомъ опа грозномъ настроеніи.

— Я уже думала, что вы никогда не явитесь.
Одно наказаніе съ такими портными! Мало
вамъ дня было? Непремѣнно надо дотянуть до
ночи, чтобы не давать людямъ покоя!

— Много работы было, — заикнулся Хаимъ
вполголоса.
— Много работы, вы слышите? А не держали
вы ее чуть не мѣсяцъ? Безобразіе, а не работа.
Посмотримъ еще, можно ли ото будетъ надѣть.

— Прекрасное платье вышло,—отозвалсяХаимъ
такимъ любезнымъ тономъ, словно отвѣчалъ на
цѣлую кучу самыхъ пріятныхъ комплиментовъ.

— Нечего расхваливать, терпѣть я этого не
могу. Всегда расхваливаете, когда бываетъ от-
вратительно сшито; думаете, должно быть, что у
самихъ людей глазч> нѣтъ. Покажи-ка!

Хаимъ молча развернулъ свертокъ и, взявъ
платье двумя пальцами, торжественно поднялъ
его вверхъ.

Глаза аптекарши сразу блеснули удоволь-
ствіем'ь; по она быстро овладѣла собой и, взявъ
платье изъ рукъ Хаима, стала тщательно ею
разсматривать, критикуя каждый шовъ, каждый
изъянъ покроя.

— Отвратительная работа, — закончила она,
исчерпавъ весь запасъ гнѣвныхъ словъ, и, за-
хвативъ платье, вышла изъ комнаты. Хаимъ,
сильно взволнованный, проскользнулъ слѣдомъ
за нею на цыпочкахъ.

Скверная эта вещь видѣть собственныя наде-
жды обманутыми, тѣмъ болѣе скверная, если онѣ
опирались на долгую и тяжелую работу, съ та-
кимъ усердіемъ выполняемую Аптекарша назва-
ла его невнимательнымъ,обманывающимъ своихъ
заказчиковъ работникомъ, и не одна она: упрекъ
этотъ слышалъ онъ часто. Одинъ только онъ
знаетъ, сколько у него было искренняго желанія
угодить имъ, сколько добросовѣстности въ его
работѣ. Какъ это выходитъ, что никого онъ сра-
зу не можетъ удовлетворить?

Онъ съ безпокойствомъ ожидалъ результатовъ
примѣрки. Къ несчастью аптекарша и на этотъ
разъ нашла столько ошибокъ, столько грубыхъ
противорѣчій всякой симметріи, что о принятіи
работы не могло быть даже и рѣчи. Много вре-
мени прошло, прежде чѣмъ при совмѣстномъ
обсужденіи рѣшено было, что и какъ измѣнить.
При этомъ Хаиму довелось выслушать не мало
обидъ и упрековъ, которые онъ принималъ мол-
ча, съ сознаніемъ, что, чѣмъ они справедливѣе,
тѣмъ больнѣе. Глубокій вздохъ облегченія выле-
тѣлъ изъ его груди, когда онъ увидѣлъ, нако-
нецъ, что аптекарша снимаетъ платье; отдавая
платье Хаиму, она предупредила, что оно дол-
жно быть готово непремѣнно завтра. Наконецъ-
то все кончено!

Не совсѣмъ кончено! Хаимъ забылъ, а быть
можетъ, надѣялся, что сама она забудетъ объ
одной, послѣдней подробности.

Онъ уже собралъ работу и собирался выйти,
увѣряя ее въ своей аккуратности на завтра,
какъ вдругъ раздался грозный п неизбѣжный
вопросъ:

— А обрѣзки?

Вопросъ этотъ касался тѣхъ обрѣзковъ мате-
ріи, которые взяла его жена, и которые должны
были такъ разукрасить его Ривку при всенарод-
номъ ея появленіи на бульварѣ въ шабашъ.

Но развѣ ей это можно сказать?

— Ну, какіе тамъ обрѣзочки; ихъ, кажется, и
не осталось совсѣмъ,—отвѣчаетъ онъ несмѣло.

— Не осталось? — отчаянно завопила аптекар-
ша.— Столько аршинъ матеріи! Агатка, Агатка,
слышишь? Онъ не принесъ мнѣ остатковъ! Это
чистое мошенничество. А, воръ, а, мошенникъ!
Ты, можетъ быть, думаешь, что я такъ и поз-
волю себя надувать?

И такъ далѣе, и такъ далѣе. На Хаима обру-
шился такой потокъ упрековъ и брани, что даже
и въ закрытыя уши большая часть ихъ должна
была проникнуть.

Ему сдѣлалось невыразимо тяжело.

— Бѣги домой, возьми у матери тѣ обрѣзки,—
•братился онъ къ сыну вполголоса.

і — Не дастъ,—отвѣчалъ тотъ такъ же тихо, но
и такъ категорически, что Хаимъ сразу же отка-
зался отъ своего намѣренія. Что дѣлать? Прихо-
дилось изобрѣтать какую-иибудь невѣроятную
комбинацію, какой-нибудь обманъ, который бы
хоть отчасти спасъ его честь и въ то же время
успокоилъ раздраженную женщину. Трудно это
было для него: не согласовалось ни съ совѣстью
ни съ его серьезной натурой. Потому онъ, какъ
можно скорѣе, покончилъ свои объясненія, по-
обѣщавъ поискать дома обрѣзковъ и, если най-
дутся, принести ихъ завтра вмѣстѣ съ работой.

Стоящій поодаль Лейзеръ оылъ нѣмымъ сви-
дѣтелемъ этой сцены. Б іѣдное лицо его ничего
не выражало; глаза изъ-подъ полуопущенныхъ
вѣкъ смотрѣли съ обычною апатіей; глядя на
него, можно было подумать, что мысль его спитъ
или унеслась куда-то далеко. Это, однако, было
невѣрно. Онъ слышалъ и понималъ все. Слы-
шалъ и понималъ, что отца его называютъ во-
ромъ и мошенникомъ, что отецъ, убѣленный сѣ-
динами и покрытый морщинами, долженъ лгать
предъ этой разгнѣванной женщиной. Правда, въ
маленькой и тихой душѣ Лейзѳрки растетъ и
ширится презрѣніе ко всему нееврейскому: прав-
да, съ самаго ранняго дѣтства онъ знаетъ, что
самыя обидныя слова „гоя“ не болѣе, какъ вѣ-
теръ, проносящійся по верхушкамъ лѣса и не
достающій глубины его; все это онъ знаетъ и
тѣмъ не менѣе, по его больному, усталому тѣлу
пробѣгаетъ какая-то дрожь, и онъ хотѣлъ бы не
слышать всего этого и не понимать. Онъ не хо-
тѣлъ бы, чтобъ его такъ унижали когда-либо и
такъ заставляли лгать, и еще менѣе онъ хотѣлъ
бы этого для своего стараго измученнаго отца.
Къ тому же онъ понимаетъ, что всѣ эти слова
разгнѣванной женщины задѣваютъ и его вмѣстѣ
со всѣми „проклятымя жидами“ и ложатся также
и на его душу тяжелой темной тучей. И онъ об-
легченно вздохнулъ, когда все это было, нако-
нецъ, какимъ-то образомъ кончено. Когда, нако-
нецъ, двери за ними затворились, и холодъ и
мракъ ночи заключили его въ свои величественно
спокойныя объятья, п онъ опять увидалъ надъ
собою далекія таинственныя звѣзды, ему пока-
залось, что онъ пробуждается отъ тяжелаго зем-
ного сна, и глаза души его видятъ уже свѣтъ
неземной', только бы ему достигнуть тѣхъ звѣздъ,
и онъ увидитъ золотыя крылья серафимовъ, съ
пѣснью стремящихся къ Богу. Погруженный въ
задумчивость, онъ шелъ машинально за отцомъ,
и отъ всего шума, такъ мучившаго его за ми-
нуту передъ тѣмъ, осталась лишь какая-то не-
опредѣленная боль на днѣ душп, какая-то го-
речь. надъ которою онъ не задумывался, но ко-
торая, помимо его воли и сознанія, налагала на
его мысли свой отпечатокъ. „Золотыя звѣзды*,
думал ъ онъ, „это, вѣроятно, такіе большіе фонари,
кот эрые Адонай зажигаетъ на границахъ нашего
міра: пусть они свѣтятъ людямъ и говорятъ имъ
о славѣ, которая царитъ по другую ихъ сторону.
Какъ тамъ, должно быть, прекрасно, въ этой
обители свѣта, гдѣ передъ пламѳннымч> трономъ
Еговы пр вносятся полки ангеловъ, воспѣвая тор-
жественный гимнъ и сверкая золотыми крылами!
Какъ важно сидятъ тамъ, въ величіи и спокой-
ствіи, старые патріархи и цари, устремивъ взоры
на лицо своего Бога! Знаютъ ли они, что здѣсь,
на землѣ, всегда такъ темно, печально и холод-
но! Если бы Лѳйзѳрка могъ очутиться сейчасъ
за той свѣтлой границей и предстать предъ лицо
пророковъ, онъ не захотѣлъ бы летать съ анге-
лами, но палъ бы ницъ, плача и рыдая. Быть
можетъ, тогда который-нибудь изъ нихъ и услы-
шалъ бы его и, обративши къ нему лицо, спро-
силъ бы его отчего онъ такъ убивается.

Отъ задумчивости его пробудилъ голосъ отца.

Мальчикъ перевелъ на него глаза, устремлен-
ные раньше на звѣзды.

— Тате,—заговорилъ онъ, не ожидая, что ему
скажетъ отецъ, и голосъ его былъ живѣе обык-
новеннагои звучалъ болѣе глубокими нотами,—
будемъ шить сегодня?

— Нѣтъ, ты ложись, я самъ дошью.

— Не кончишь, и та опять будетъ бранить насъ.

— Пусть она пропадетъ,—пробормоталъ Хаимъ
вполголоса.

— Не говори такъ, тате,— кто дастъ намъ ра-
боту, если они всѣ пропадутъ?..

Хаимъ умолкъ, привыкнувъ уважать глубоко-
мысленныя сентенціи сына.

— Она ничего тебѣ не дала?

— Кто же дастъ, пока работа не кончена?
Если бъ ты и цѣлый мѣсяцъ просидѣлъ надъ
нею, по не хватало бы хоть одного стежка, то
это все равно, какъ будто ничего не сдѣлано, и
ничего не получишь.

— А много надо передѣлывать?

— Какъ будто и мало, но надо пороть, потомъ
подрѣзать, шить, вотъ и наберется достаточно.

— Будемъ шить еще сегодня,— тихо, скорѣе
про себя, проговорилъ Лейзеръ.

Потомъ, словно охваченный какимъ-то сомнѣ-
ніемъ, онъ спросилъ съ безпокойствомъ:

— А есть у тебя деньги?

Хаимъ привыкъ уже, что сынъ дѣлилъ съ
нимъ всѣ житейскія невзгоды.

— Сегодня было двадцать грошей; мать на мо-
локо взяла четыре, да шесть па картофель, пять
на дрова, два на соль, а на остальные купила
мыла,—тянулъ онъ безъ передышки въ то время,
какъ Лейзеръ мысленно дѣлалъ подсчетъ

— Будемъ шить еще сегодня,-—произнесъ онъ
громче и вполнѣ утвердительно. Прибавивъ ша-
гу, онъ не глядѣлъ уже на звѣзды, и но безпо-
койному блеску его глазъ видно было, что не
грезы, но деспотическая рука дѣйствительности
пробуждаетъ къ жизни его мечтательную душу.

Дома всѣ уже спали и, быть можетъ, даже не
проснулись бы, если бы внезапная перемѣна
воздуха не вызвала жестокаго припадка кашля
въ больной груди Лейзера. На звуки этого ка-
шля съ высокихъ подушекъ поднялась косматая
голова Малки, и черные съ большими бѣлками
глаза ея остановились на посинѣвшемъ отъ на-
пряженія лицѣ сына.

— Иди сейчасъ же спать! слышишь, спать сію
же минуту! — крикнула она съ обычной своей
горячностью,

Н тотчасъ съ такою же быстротою поверну-
лась къ мужу. При видѣ принесеннаго обратно
свертка она поняла все.

Опять принесъ; значитъ, плохо сдѣлано, пере-
дѣлывать будетъ, и, значитъ, не получилъ де-
негъ! Безтолковщина, развѣ онъ сдѣлаетъ когда
что-нибудь, какъ слѣдуетъ! Только голодомъ
умѣетъ морить ихч> всѣхъ,— и ее, и дѣтей, и
©того несчастнаго Лейзерку!

Хаимъ молча суетился по комнатѣ, отыскивая
керосинъ, чтобы подлить въ погаснувшую лампу.
Зажегши лампу и поставивъ ее на столѣ, онъ
повернулся къ Лейзеру, который какъ пришелъ,
такъ, одѣтый, и повалился на стулѣ и до сихъ
поръ не могъ справиться со своимъ кашлемъ.
Съ минуту онъ внимательно смотрѣлъ на сына,
потомъ зачерпнулъ воды изъ ведра и подалъ ему.

Запекшіяся губы мальчика жадно прильнули
къ кружкѣ; безъ отдыха онъ выпилъ все до по-
слѣдней капли. Кончивъ пить, онъ поднялъ на
отца еще налитые кровью глаза.

Хаимъ положилъ руку на голову сына и взгля-
нулъ ему въ лицо, еще вздрагивавшее отъ по-
слѣднихъ приступовъ кашля. Короткій это былъ
взглядъ, но глубокій, какъ боль разбитаго серд-
ца. Въ мрачномъ огнѣ его напрягалась и взы-
вала вся боль отцовскаго сердца, которую можно
выразить въ одномъ крикѣ: дитя мое! Грустные
глаза мальчика, казалось, понимали этотъ нѣ-
мой вопль; онъ снялъ руку отца съ головы и
поднесъ ее къ своимъ губамъ.

— Иди спать,— проговорилъ отецъ.
— А работа?

— Я и одинъ кончу.

— Не кончишь одинъ, я не хочу, чтобы ты
одинъ кончалъ,..

— Иди, дитя мое, а то кашель станетъ еще
сильнѣе.

— А деньги на завтра?

При этихъ магическихъ словахъ лицо Хаима
дрогнуло, словно по всѣмъ мускуламъ его про-
бѣжалъ электрическій токъ. Онъ оторвалъ
взглядъ отъ лица сына и инстинктивно окинулъ
имъ лежащихъ на постели, на скамейкѣ, на полу
и за печкой остальныхъ членовъ своей семьи.
Онъ смотрѣлъ на нихъ нѣсколько минутъ, и
словно темная туча набѣжала на его лобъ и
кинула мрачную тѣнь на лицо его. Тысячи мор-
щинокъ будто выползли изъ какого-то убѣжища
и легли мелкою сѣтью на лбу и щекахъ. Такъ
простоялъ онъ нѣкоторое время въ нерѣшитель-
ности, и наполовину сѣдая голова его все ниже
свѣшивалась на грудь.

Да, деньги — магическое слово, чѣмъ не по-
жертвуетъ еврей ради нихъ!

Вскорѣ оба, отецъ и сынъ, сидѣли на своихъ
обычныхъ мѣстахъ, снова тусклый огонекъ лам-
пы освѣщалъ двѣ склоненныя головы: худого,
морщинистаго старика — съ серебристыми воло-
сами, прикрытыми маленькой шапочкой и скру-
ченными на вискахъ въ два длинныхъ локона,
и мальчика—съ блѣднымъ, почти прозрачнымъ
лицомъ, выражающимъ напряженное вниманіе и
скрытое страданіе. Длннныя-длинныя нитки сно-
ва стали вытягиваться надъ склоненными голо-
вами. То одинъ,то другой откусывалъ ихъ время
отъ времени зубами и поспѣшно брался за но-
вый шовъ. Лампа коптила и монотонно, тихо
звенѣла, а изъ больной груди мальчика выле-
тало скрипучее, короткое, порывистое дыханіе.
Хаимъ шилъ и нё смотрѣлъ на сына. Неужели
онъ не слышалъ этого кашля и дыханія? Не-
ужели безпокойство не могло заставить его взгля-
нуть на лицо сына, то покрывавшееся страшной
блѣдностью, то вдругъ вспыхивавшее лихора-
дочнымъ румянцемъ? Неужели не чувствовалъ,
не понималъ онъ, старикъ, что мальчикъ гиб-
нетъ? Глаза его были устремлены на работу,
опущенныя рѣсницы не выдавали пхъ тайны, и
тусклый огонекъ лампы не освѣщалъ низко
склоненнаго лица его. Неужели отцовское сердце
такъ окаменѣло, такъ отреклось отъ драгоцѣн-
нѣйшей частицы свэей, болѣе любимой и болѣе
святой, чѣмъ собственное „я“? Чѣмъ не пожерт-
вуетъ еврей ради денегъ!

. Зввзды начали уже гаснуть при первыхъ про-
блескахъ февральскаго дня. Работа приближалась
къ концу; еще нѣсколько часовъ,—и все будетъ
готово. Но Лейзерка кладетъ на столъ недокон-
ченное шитье, снимаетъ наперстокъ и бросаетъ
иглу.

— Тате, я пойду спать,—говоритъ онъ такимъ
тихимъ и хриплымъ голосомъ, что кажется, словно
это хруститъ тростинка рѣчная, колеблемая вѣт-
I ромъ. Онъ поднялся, опираясь на столъ тонкими,
длинными руками, постоялъ такъ нѣсколько мгно-
1 веній, словно собираясь съ силами, а потомъ, мед-
і ленно покачиваясь своей стройной фигурой, по-
1 брелъ за печку. Теперь только поднялись глаза
। Хаима п послѣдовали за сыномъ, широко откры-
тые, покраснѣвшіе отъ работы, застланные сле-
зой, большіе, печальные. Казалось, онъ застылъ
въ этомъ взглядѣ; рука съ протянутой ниткой
1 повисла въ воздухѣ, и весь онъ замеръ со скло-
ненной головой и полуоткрытыми губами. Нѣ-
| сколько минутъ ловилъ онъ ухомъ долетающій
і изъ-за печки шорохъ; слышалъ, какъ сынъ снялъ
одежду, какъ улегся, кашлянулъ нѣсколько разъ,
I потомъ вздохнулъ и—все утихло. Сильный вздохъ
всколыхнулъ грудь Хаима, нѣсколько разъ кач-
нулся онъ влѣво и вправо и прошепталъ, скорѣе
простоналъ: ,,Боже, Боже“!..
Потомъ онъ снова склонился надъ работой и
принялся шить съ еще большею поспѣшностью.
Къ девяти часамъ роскошное визитное платье
аптекарши было готово, и на этотъ разъ симме-
трія была соблюдена вполнѣ. Хаимъ невольно
заглядѣлся на свою работу,—такъ все было глад-
ко, красиво, изящно. Ради своего полнаго тор-
жества и для большой увѣренности онъ рѣшилъ
взглянуть на это совершенство во всемъ его бле-
скѣ. Для этого онъ позвалъ Малку, которая какъ
разъ въ это время кончила мытье горшковъ, со
вчерапіняго дня покоившихся наполкѣ съ остат-
ками пищи, а теперь полныхъ всевозможными
живыми организмами, устроившими себѣ изъ
этихъ остатковъ роскошное пиршество. Малка
знала уже, въ чемъ дѣло; поэтому, вытерши пе-
редникомъ грязныя по локоть руки, она подошла
къ мужу, взяла изъ рукъ его платье и, взгромоз-
дившись на стулъ, накинула его на себя, черезъ
голову. Хаимъ отступилъ назадъ и началъ осма-
тривать пытливымъ взглядомъ платье.

Странно выглядѣло это платье, пестрящее шел-
комъ и блестящими пуговками, накинутое на
грязный, запятнанный капотъ Малки, но еще
страннѣе была высовывающаяся изъ пунцоваго
шелковаго воротника косматая голова еврейки,
не имѣющая никакихъ сношеній ни съ мыломъ,
пи съ гребнемъ. Но Хаимъ не обращалъ на это
ни малѣйшаго вниманія, такъ какъ былъ уже
охваченъ художественно - портняжнымъ жаромъ;
онъ видѣлъ лишь свое произведеніе п востор-
гался имъ.

.Выраженіе удовольствія разгладило на лицѣ
его почти всѣ морщины, онъ погладилъ бороду
рукою, поправилъ ермолку и медленно, самодо-
вольно проговорилъ:

— Ганцъ рѳхтъ!

Черезъ минуту платье было уже связано въ
узелъ, и Хаимъ одинъ, не желая будить Лей-
зера, тронулся съ нимъ въ городъ.
Ясное зимнее солнце брилліантами изукрасило
наступившій день. Морозъ, правда, былъ силь-
ный, но такая чистота и полный покой царили
въ небесахъ, въ воздухѣ и на землѣ, что каза-
лось, будто весь міръ усмѣхается ласково. Про-
хожіе, правда, ежились и прятали руки въ рукава,
извозчикамъ приходилось крѣпко похлопывать
руками, чтобы не закоченѣть; лошади стояли,
совсѣмъ косматыя отъ насѣвшаго на нихъ инея,
и усы у людей примерзали къ мѣховымъ ворот-
никамъ шубъ,— но, несмотря на все это, всѣмъ
было легко и пріятно, и казалось, что весь горо-
докъ шевелится какъ-то быстрѣе.

Хаимъ также бодро возвращался къ себѣ до-
мой. Но напрасно проработалъ онъ цѣлую ночь;
аптекарша была вполнѣ удовлетворена и такъ
довольна аккуратностью Хаима, что даже ни сло-
вомъ не упомянула объ остаткахъ. Но, что еще
важнѣе, онъ несъ въ карманѣ деньги, которыя
могли прокормить его въ теченіе цѣлой недѣли,
да сверхъ того ему обѣщали еще новый и скорый
заказъ. Поэтому онъ былъ веселъ и чувствовалъ
потребность чѣмъ-нибудь проявить свою радость.
Подходя къ дому, онъ зашелъ въ лавочку и на
цѣлый пятакъ купилъ дѣтямъ пряниковъ. Онъ
улыбался при мысли, какъ его маленькая Ривка
протянетъ къ лакомству свои ручонки и, не съѣвъ
еще своей порціи, начнетъ отнимать у другихъ,
къ сожалѣнію, не такихъ умныхъ братьевъ и се-
стеръ. Ривка, это — зѣница его ока, радость и
утѣха жизни. Если Лейэерка —его помощникъ,
совѣтникъ и товарищъ, то эта малютка—награда
за всѣ его труды. Сегодня еще онъ сошьетъ ей
платьице изъ обрѣзковъ,—ахъ, какая она въ немъ
будетъ хорошенькая, настоящая конфѳткаі

Съ веселымъ лицомъ и мыслями, полными се-
мейныхъ утѣхъ, вступилъ онъ въ ворота своего
двора, который сегодня, благодаря морозу, казал-
ся чистымъ и блестящимъ. Когда, однако, ояь
началъ спускаться по обледенѣлой наклонной
плоскости къ дому, въ подвалѣ котораго находи -
лось его жилище, до ушей его долетѣлъ какой-то
необычный шумъ. Среди него зловѣще царили
громкіе, отчаянные вопли Малки. Прибавивъ ша-
гу и слегка поблѣднѣвъ, онъ достигъ, наконецъ,
дверей своего дома. Весь шумъ обрушился на
него. Сразу онъ ничего не могъ понять. Малка
кричала, плача и проклиная, дѣти вторили ей,
и даже маленькій Іосѳль, предоставленный самому
себѣ, пищалъ, сколько хватало силы. Хаимъ огля-
дѣлся кругомъ, и вдругъ ужасное предположеніе,
какъ молнія, прорѣзало его мозгъ.

— Лѳйзерка! — простоналъ онъ и боосился за
печку.

Тамъ, въ полумракѣ, лежалъ, какъ легъ вчера,
его первенецъ. Онъ не перемѣнилъ даже позы.
Длинное худое тѣло, какъ сжатый колосъ, без-
сильно протянулось на кучѣ лохмотьевъ; голова
глубоко запала въ грязную подушку, и блѣдныя
черты стушевывались, благодаря двойной рамкѣ:
волосъ и постели. Хаимъ низко склонился надъ
нимъ; тоненькая струйка крови сочилась изо рта
мальчика и, стекая съ постели, образовала на
грязномъ полу, у самыхъ ногъ отца, маленькую
лужицу. Тихій, глухой стонъ вырвался изъ груди
Хаима. Осторожно, но энергично, однимъ напря-
женіемъ рукъ, поднялъ онъ мальчика съ постели.
Руки и ноги его безсильно повисли, а голова съ
опущенными вѣками и страшно раскрытыми гу-
бами, черными отъ запекшейся крови перевѣси-
лась черезъ руку отца. Хаимъ перенесъ его на
кровать. Съ воплемъ кинулась Малка къ сыну,
но Хаимъ движеніемъ руки помѣшалъ ей пова-
литься на тѣло сына.

— Воды! — проговорилъ онъ хриплымъ голо-
сомъ, но такъ повѣлитѳльно, что жена со всѣхъ
ногъ кинулась исполнять приказаніе.

Послѣ долгихъ обливаній водой и растираній
Хаиму удалось пробудить исчезающую жизнь въ
груди сына. Маленькое сердечко забилось гром-
че, нѣсколько глубокихъ вздоховъ всколыхнуло
сухую грудь, и медленно, тяжело поднялись, на-
конецъ, вѣки.

Въ комнату, между тѣмъ, на крикъ Малки,
собрались сосѣди со всего двора. Все это были
косматыя головы, немытыя лица, сейчасъ лить
оторвавшіяся отъ верстака, плиты пли корыта:
всѣ тѣснились къ ложу больного. Дверь остава-
лась отворенной, и снаружи съ клубами пара
врывался свѣжій холодный воздухъ.

— Докторъ не проѣзжалъ еще?—спросилъ Ха-
имъ кого-то изъ ближе стоявшихъ.

Между присутствующими поднялся шопотъ, по-
слышались вопросы, отвѣты.

— Еще нѣтъ,—отозвался кто-то у двери.

— Малка, бѣги къ воротамъ!—обернулся Хаимъ
къ женѣ.

Малка, не переставая причитать, вышла за
дверь. Каждый день передъ полуднемъ по этой
улицѣ проѣзжали сани стараго доктора. Оста-
навливаясь чуть ли не у каждыхъ воротъ, онъ
взбирался на ступени, спускался въ подвалы,
і пробирался по длиннымъ и грязнымъ дворамъ,
всегда сопровождаемый калѣками и больными,
которые, такъ сказать, налету пользовались его
врачебными совѣтами. Въ городѣ его называли
еврейскимъ докторомъ и при этомъ передавали
1 на ухо разные комичные анекдоты, но въ глаза
। обижать его никто не смѣлъ; всѣ вѣрили его
1 знаніямъ и—какъ говорили—счастью.

; • Его-то и высматривала Малка. Кутаясь въ
большой платокъ и содрагаясь всѣмъ тѣломъ отъ
холода и рыданій, съ огромными сверкающими
і глазами, устремленными вдоль улпцы, она была
похожа на звѣря, подстерегающаго добычу. Вся
і жизнь ея сосредоточилась въ этихъ глазахъ, въ
страстномъ желаніи увидѣть ожидаемаго съ та-
кимъ нетерпѣніемъ доктора. II ничьи другіе гла-
за, быть можетъ, не увидали бы его такъ быстро.
Не успѣла показаться въ далекой перспективѣ
длинной улицы бѣлая голова его лошади, какъ
она уже замѣтила его среди другихъ проѣзжав-
шихъ въ разныхъ направлен.яхъ саней. Онъ
былъ еще далеко, а она уже мчалась ему на-
встрѣчу, наталкиваясь на прохожихъ, провожав-
шихъ ее бранью, не слыша проклятій извозчи
ковъ. Когда ей удалось, наконецъ, достигнуть"
саней, духъ захватило отъ усталости, и она не
въ состояніи была вымолвить и слова. Но старый
докторъ зналъ, что означаютъ такіе отчаянные
умоляющіе глаза, чего требуютъ такія не то съ
угрозой, не то съ мольбой простертыя руки. Онъ
немного подвинулся на сидѣньи, далъ ей знакъ
садиться рядомъ и, руководствуясь ея указанія-
ми, велвлъ кучеру свернуть къ воротамъ ихъ
дома. Тропинка, вьющаяся среди кучъ мусора.,
воздухъ, несмотря даже на морозъ, насыщенный
міазмами, покривившійся домикъ, низкія, чер-
ныя, вонючія сѣни—все это ему слишкомъ зна-
комо; нащупывая дорогу толстою палкой, онъ
подвигался здѣсь такъ же свободно, какъ и въ
будуарахъ своихъ богатыхъ паціентокъ. Войдя
въ комнату, онъ однимъ взглядомъ окинулъ ея
внутренность. Безъ перемѣны въ лицѣ, безъ зна-
ковъ отвращенія или жалости пробирался онъ
среди расползавшагося по всему полу Хаимова
потомства. Въ глубинѣ комнаты, на высокой кро-
вати лежалъ блѣдный, неподвижный Лейзерка;
рука его покоилась въ рукахъ отца, который не
спускалъ съ него глазъ. Изслѣдованіе продол-
жалось недолго. Одинъ взглядъ брошенный на
лицо больного, многое сказалъ старому практи-
ку. Нѣсколькими словами, однако, онъ успокоилъ
убивающуюся Малку, прописалъ холодные ком-
прессы, ледъ, а также какую-то микстуру, рецептъ
которой выписалъ на листкѣ, вырванномъ изъ
записной книжки, на собственномъ колѣнѣ. По-
давъ рецептъ Малкѣ, велѣлъ ей тотчасъ же бѣ-
жать въ аптеку. Но. видимо, какая - то мысль
мелькнула въ его головѣ. Онъ еще разъ окинулъ
взглядомъ комнату, дѣтей, незатопленную печь
и опять вытащилъ записную книжку; набросавъ
на листкѣ нѣсколько словъ, онъ подалъ его Малкѣ.

— Отдай это въ аптекѣ,— пояснилъ онъ,— съ
тебя ничего не возьмутъ за лѣкарство.

Потомъ еще разъ обернулся къ Лейзѳру и при-
ложилъ ухо къ его тяжело вздымающейся груди.
Хаимъ между тѣмъ отступилъ къ окну и началъ
пересчитывать на ладони только что полученныя
деньги. Малка, безпокойные глаза которой видѣ-
ли все, кинулась къ мужу и заглянула ему че-
резъ плечо.

— Герсте! — зашипѣла она на мужа, увидѣвъ
оставленное имъ на ладони изрядное количество
мѣдяковъ.— Зачѣмъ столько?—Развѣ мы богачи
какіе-нибудь!

Пальцемъ она подвинула деньги; взяла изъ
нихъ одну монету, потомъ другую, наконецъ,
сгребла всѣ, оставивъ одинъ лишь пятакъ.

— Нельзя такъ,—шопотомъ убѣждалъ ее Хаимъ.

Глаза еврейки грозно блеснули, яркій румя-
нецъ выступилъ на лицѣ. Взявъ съ ладони мужа
послѣдній пятакъ, она всѣ деньги опустила себѣ
въ карманъ. Хаимъ взглянулт, на нее вопроси-
тельно.

— Ужъ я знаю, какъ это сдѣлать, лучше
твоего,—заявила она категорически.

Хаимъ не протестовалъ: ему хорошо была из-
вѣстна практичность жены; въ глубинѣ души онъ
преклонялся предъ нею, признавая свою неопыт-
ность въ этомъ отношеніи. И потому, предоста-
вивъ это дѣло ея практическому уму, онъ по-
спѣшилъ къ Лейзеру.

— Ну, что, господинъ докторъ, какъ вы ду-
маете? — спросилъ онъ съ какою-то грустной
серьезностью, вперивъ безпокойный взглядъ въ
лицо доктора.
Докторъ отвернулся и, не глядя на него, отби-
ти лъ тихо:

— Развѣ докторъ—Богъ? Я сдѣлаю, что можно.

Хаимъ низко склонилъ голову.

— У насъ ихъ здѣсь достаточно,—снова заго-
ворилъ докторъ, указывая на сбившихся въ уголъ
дѣтей.—Гдѣ ихъ много, трудно всѣхъ воспитать
здоровыми.

Махнувъ рукою, какъ бы недовольный собствен-
ными словами, онъ оглянулся, ища палку, и, на-
двинувъ шапку на глаза, направился къ выходу.

Хаимъ, пробудившись отъ задумчивости, шаг-
нулъ слѣдомъ за нимъ.

— Ахъ, господинъ докторъ,—заговорилъ онъ,—
какъ я вамъ благодаренъ. Дай Богъ вамъ здоровья.

У дверей подстерегала Малка. Она также осы-
пала доктора благодарностями, умоляя въ го же
время навѣстить ихъ и завтра; потомъ протянула
ему маленькій бумажный сверточекъ. Докторъ,
мало обращая вниманія на ея суетню, сунулъ
поданный сверточекъ въ карманъ и, еще разъ
напомнивъ о необходимости для больного покоя
и точнаго выполненія его предписаній, вышелъ.

Усѣвшись уже въ сани, онъ сунулъ руку въ
карманъ. Лицо его прояснилось, когда онъ на-
чалъ разворачивать такъ старательно сложенную
бумажку; когда же въ сверткѣ замѣтилъ три ста-
рыя пуговицы, онъ разразился тихимъ, веселымъ
смѣхомъ. Продолжая смѣяться, онъ сунулъ ихъ
обратно въ карманъ и проговорилъ, обращаясь
къ самому себѣ:

— Ого, сегодняшняя жатва, иожалуй, будетъ
еще обильнѣе вчерашней.

Цѣлый день пролежалъ Лейзерка неподвижно,
не говоря ни слова. Онъ терпѣливо переносилъ
холодные компрессы, пилъ микстуру, подчинялся
бурнымъ порывамъ материнской нѣжности, но
все это не приносило ему облегченія. Онъ уга-
салъ. Постепенно подкрадывалась и овладѣвала
имъ великая владычица, не терпящая сопроти-
--йѴО

еленія и не слушающая просьбъ, непобѣдимая
мощь, одно дыханіе которой уноситъ все живое
безвозвратно; могучая сила, хранящая міровой
порядокъ, ночь жизни, примѣшивающая свои тѣни
ко всякому свѣту и созидающая изъ своего мрака
колыбель для будущей жизни.

День кончился. Догорали послѣдніе лучи солнца,
а съ нимъ угасалъ и слабый огонекъ этой жалкой
жизни. Пузырекъ лѣкарства былъ уже опорожненъ;
медленнымъ движеніемъ руки Лейзерка отстра-
нилъ мокрую тряпку, которую Хаимъ подносилъ
къ его головѣ; ему хотѣлось отдохнуть. Онъ
притихъ еще больше, пересталъ даже кашлять, и
лицо его стало проясняться, освобождаясь отъ
всякой тѣни страданія.

— Спишь?—спросила Малка, склоняясь надъ
нимъ.

— Будешь спать? Или ты уже спишь?—крича-
ла она, встряхивая его за плечо.

— Буду спать, — отвѣчалъ онъ тихо, под-
нимая па пее глаза, полные невыразимаго стра-
данія.

— Спи, мое дитятко,—продолжала она, по-
правляя подушку такъ энергично, что голова
больного скатилась къ стѣнѣ.—Я тѣмъ временемъ
схожу за мукой.

— йди ужъ, иди, я посижу съ нимъ,—отозвал-
ся Хаимъ, быть-можетъ, чувствуя, что больной
жаждетъ покоя.

Черезъ нѣсколько минутъ, когда въ комнатѣ
стало совсѣмъ тихо, Лейзерка открылъ глаза.

— Ушла?—спросилъ онъ.

—- Ушла.

— Я спать не буду, не хочу спать. У меня уже
ничего не болитъ... мнѣ лучше... если бы только
вздохнуть глубоко, одинъ единственный разъ...
душно здѣсь...

Хаимъ присѣлъ на краю кровати п взялъ обѣ-
ими руками худую руку сына.

— Тате, а что если бы окно открыть?
— Сегодня морозъ сильный.

— Зато будетъ много воздуха: много чистаго,
свѣжаго воздуха... Нельзя этого?

Хаимъ оглянулъ комнату. Никого въ ней не
было, кромѣ двухъ самыхъ младшихъ дѣтей,
спрятавшихся за печкой: онъ поднялся и немного
пріотворилъ двери.

Струя холоднаго воздуха ворвалась въ комнату
и смѣшалась съ душной ея атмосферой.

Лейзерка вздохнулъ глубже.

— Такъ хорошо,—прошепталъ онъ.—Тате возь-
ми мою голову и поверни ее къ окну. Вотъ такъ:
еще немножко! Хочу посмотрѣть, свѣтятъ ли ужо
звѣзды? Только отъ насъ никогда не видно нп
звѣздъ, ни солнца...

Вдругъ Хаимъ почувствовалъ, что маленькая
рука его дрожитъ.

— Ты отнесъ ей платье?—спросили больной,
съ загорѣвшимися вдругъ глазами.

Хаимъ положилъ руку на курчавую голову
сына.

— Отнесъ, отнесъ; какъ ты все это помнишь?

— И была довольна? Не бранилась? Заплатила
деньги?

И деньги отдала, и не бранилась: не думай
ужъ объ этомъ.

— Это хорошо, очень хорошо. Не люблю я, ко-
гда тебя бранятъ. Никто не долженъ бранить
тебя, правда? Ты все работаешь и никому ника-
кого зла не сдѣлалъ: зачѣмъ же бранить того,
кто вѣчно работаетъ и никому ничего худого не
дѣлаетъ?.. Не видать еще звѣздъ?

— На дворѣ уже, можетъ быть, и видно.

Наступила тишина. Вечерній сумракъ чрезъ
маленькое оконце заливалъ комнату. Хаимъ вгля-
дывался въ черты лица сына, которыя при уга-
сающемъ свѣтѣ дня утрачивали рѣзкость линій
и, казалось, расплывались.

— Есть ли тамъ небо за тѣми фонарями?—
спросилъ больной.
— За фонарями?

— За звѣздами. Вѣдь это же фонари Божьи.
Онъ живетъ тамъ, сидитъ ва прекрасномъ тронѣ,
высоко... а ангелы танцуютъ передъ Нимъ,
поютъ...

Онъ говорилъ тихо, обращаясь скорѣй къ са-
мому себѣ; послѣднія слова перешли въ шопотъ
и замерли.

Всматривавшемуся въ него Хаиму лицо сына
въ вечернемъ сумракѣ казалось прозрачнымъ и
•свѣтлымъ, какъ лицо поющаго ангела. Невольно
пальцы его крѣпче стиснули маленькую руку.

— Тате,—снова начинаетъ Лейзерка, —на не-
бѣ, должно быть, лучше, чѣмъ у насъ? Тамъ
вѣдь никто не шьетъ?

— Одежда тамъ, навѣрно, не рвется,—отвѣчалъ
Хаимъ.

— И никго никогда не сидитъ по цѣлымъ
днямъ такъ, что даже въ груди болитъ?

И тотчасъ же началъ самъ себѣ отвѣчать соб-
ственными грезами:

— Тамъ всѣ дѣти, всѣ мальчики только ходятъ
по небу, да забавляются съ ангелами. Имъ ни-
чего не велятъ дѣлать. Нѣтъ такихъ столовъ, за
которыми цѣлый день надо сидѣть, ни иголокъ,
ни ножницъ; машина не стучитъ, не болитъ го-
лова, и такъ тихо, тихо...

Онъ умолкъ, погруженный въ мечты о преле-
стяхъ неба: мечты эти, однако, надо полагать,
особеннымъ богатствомъ не отличались, такъ
какъ блуждающая мысль стала вскорѣ искать
иного предмета.

— Тате,—заговорилъ онъ немного громче,—
разскажи мнѣ что-нибудь объ Іаковѣ или объ
Іосифѣ; ты такъ хорошо умѣешь это разсказы-
вать.

— Нѣтъ, Лейзерка, ты боленъ и слабъ,—когда
выздоровѣешь...

Голосъ его вдругъ оборвался, и что-то, словно
клещами, стиснуло его горло; онъ не въ силахъ
былъ кончить.

— Раскажи,—просилъ Лейзерка,—если не хо-
чешь объ Іосифѣ, то хоть объ Исаакѣ.

— Охъ, дитя мое,—простоналъ Хаимъ.

— Что, Авраамъ мпого плакалъ, когда Богъ
велѣлъ ему отдать сына?

— Не думай теперь объ этомъ; зачѣмъ объ
этомъ говорить,—просилъ отецъ.

Но больной, казалось, не слышалъ его.

— Исаакъ, вѣроятно, не плакалъ. Онъ себѣ ду-
малъ, что, когда придетъ на небо, такъ и отту-
да станетъ смотрѣть на свой домъ и будетъ тамъ
просить Бога избавить его отца отъ тяжестей
труда, послать ему благословеніе Свое и пору-
чить ангеламъ всегда заботиться о немъ...

Опять послѣднія слова перешли въ шепотъ.
Глаза потускнѣли и прикрылись вѣками, по ли-
цу пробѣжала тѣнь, словно на него повѣяло ды-
ханіе вѣчности. Чрезъ нѣсколько минутъ онъ*
однако, снова открылъ глаза и обратился къ
отцу съ новымъ вопросомъ.

— Для чего... Вотъ не помню, о чемъ я? Что
значитъ, что я не помню?.—перебилъ онъ самъ
себя, съ безпокойствомъ.—Учитель будетъ сер-
диться, тате, скажи ты, я уже забылъ.

Онъ говорилъ такъ умоляюще и сжималъ слег-
ка руку отца.

— Ну, чего же ты хочешь.

— Для чего это... О чемъ-то я хотѣлъ спро-
сить? Не помню уже, — прошепталъ онъ тихо, я
голова его безсильно опустилась на грудь.

Наступила продолжительная пауза; слышалось
лишь дыханіе тяжело вздымающейся груди.

Немного спустя въ глазахъ умирающаго снова,
вспыхнула жизнь. Но уже только въ глазахъ;
лицо темнѣло и застывало. Жизнь, изгнанная изъ
всего организма, сосредоточилась во взглядѣ и
пріобрѣла какую-то гигантскую, послѣднюю
силу.	,14*
— Тате,—зашепталъ онъ-, устремивъ на отца
сверкающій неподвижный взглядъ,—тате, зачѣмъ
Исаакъ долженъ былъ погибнуть?

Хаимъ, захваченный властью этого взгляда,
не смѣлъ дохнуть.

— Жертва, — могъ онъ только простонать съ
усиліемъ.

— Жертва? Зачѣмъ жертва? Зачѣмъ отдавать
въ жертву дѣтей? Развѣ ихъ не жалко?—допыты-
вался сынъ, не сводя съ него глазъ.

И такъ какъ отецъ все молчалъ, онъ вдругъ
I приподнялся на постели,вытянулъ руки къ окну
и, выставивъ впередъ свою кудрявую голову,
воскликнулъ, словно обращаясь къ какимъ-то
невидимымъ существамъ:

— Зачѣмъ вамъ эта жертва? Не берите меня,
ве борите!

Вдругъ струя холоднаго воздуха пзъ пріоткры-
тыхъ дверей обвѣяла его наполовину обнаженную
грудь. Онъ дохнулъ этимъ воздухомъ разъ-дру-
гой, задохнулся и, закативъ глаза, весь посинѣвъ,
повалился на подушку.

Хаимъ кинулся къ нему.

— Лейзѳрке, Лейзѳрке! — кричалъ онъ съ от-

I чаяніемъ, укладывая его поудобнѣе, покрывая и
приводя въ чувство водой и остатками лѣкар-
ства.

Прошло, однако, много времени, прежде чѣмъ
больной былъ въ состояніи снова вздохнуть

I остатками легкихъ.

— Не говори ужъ ничего, лежи спокойно, —
умолялъ отецъ.

Умирающій и такъ уже лежалъ спокойно и не
говорилъ ничего. Громадное напряженіе отняло
| у него остатокъ силъ; онъ лежалъ безъ движенія,
съ полуоткрытыми глазами, съ руками, неподвиж-
но вытянутыми вдоль тѣла, съ головою, низко опу-
щенною на грудь, и становился уже глыбой земли,
лампадой, въ которой послѣднее пламя сжигаетъ
послѣднюю каплю. Если бы не движенія груди и
не глухой хрипъ въ ней, могло бы казаться, что
онъ уже застылъ. А Хаимъ все сидѣлъ на краю
постели. Низко свѣсилъ онъ свою сѣдую голову,
склонивъ ее на руки, опершіяся на колѣни; пальцы
были глубоко запущены въ сѣдые волосы. Онъ
сидѣлъ и думалъ.

Онъ, искалъ той правды, которая объяснила бы
ему, зачѣмъ это дитя такъ неожиданно и такъ
безповоротно покидаетъ его? Зачѣмъ оно гибнетъ
такъ безполезно, словно и въ самомъ дѣлѣ стебель
засохшей травы, никому и ни на что уже не-
нужный? Онъ не нуженъ! За что Богъ караетъ
его такъ сурово? Законъ ихъ учитъ, что грѣхи
отцовъ караются смертью дѣтей, но напрасно онъ
старается припомнить свой столь тяжкій грѣхъ,
который заслуживалъ бы подобной кары. Въ его
трудовой жизни, въ которой онъ ничего почти
не видалъ, кромѣ рабочаго стола, и ничего не
слышатъ, кромѣ просьбъ о хлѣбѣ со стороны
жены и плача дѣтей, даже и мѣста не было
столь страшнымъ прегрѣшеніямъ. Волъ, который
никогда ие сбрасываетъ ярма, не можетъ быть
ни тигромъ, ни шакаломъ, пи... человѣкомъ.
И не знаетъ Хаимъ, не второй ли онъ Авраамъ,
который долженъ пожертвовать сыномъ и самъ
быть его убійцей? Правда, никакой ангелъ не пе-
редавалъ ему такого повелѣнія, но не самъ ли
онъ, какъ и тотъ отецъ, складывалъ жертвенный
костеръ для своего сына? И ему даже начинаетъ
казаться, что сѣрѣющіе тамъ, вт> вечерней тем-
нотѣ, стулъ и рабочій столъ растутъ и прини-
маютъ очертанія костра воздвигнутаго тамъ, на
высотахъ Моріа. Ему кажется, что та машина, тѣ
ножницы, сталь которыхъ отсвѣчиваешь послѣд-
нимъ отблескомъ дня, и есть жертвенный ножъ,
которымъ онъ нанесъ своему сыну смертельный
ударъ. Костеръ этотъ разгорается въ глубинѣ
его сердца, ножъ погружается до самаго дна его
души. Но, сравнивъ себя съ тѣмъ древнимъ пат-
ріархомъ, онъ замѣчаетъ, что, кромѣ жертвы,
нѣтъ между ними ничего общаго. Изъ предста-*
вленій еще дѣтскихъ лѣтъ въ памяти его воскре-
саетъ величественная фигѵра библейскаго стар-
ца. Онъ видитъ его въ бѣлыхъ одеждахъ, съ ли-
цомъ, поднятымъ къ небу, съ жертвеннымъ но-
жомъ въ рукѣ. Величіемъ и грозною силой ды-
шетъ его бѣлая фигура, на лицѣ его написано
спокойствіе, онъ кончилъ всякую борьбу съ со-
бою и, имѣя сердце горѣ, приноситъ Божеству
жертву изъ своей любви. Но въ себѣ Хаимъ во-
все не чувствуетъ этого спокойствія. Онъ не далъ
добровольно той жертвы, ее у него вырвали, —
и жалость, ужасная, глубокая жалость охватыетъ
его. И думаетъ онъ, что милосердный Егова <не
взялъ бы отъ бѣднаго, простого человѣка столь
великой жертвы, такъ неохотно даваемой; вѣдь
онъ даже этому патріарху явилъ свое милосердіе
и въ послѣднюю минуту послалъ ангела удер-
жать его руку. А надъ изголовьемъ его сына ни
одинъ ангелъ не распростеръ хранительныхъ
крыльевъ; здѣсь жертва будетъ свершена. И ему
начинаетъ казаться, что съ посинѣлыхъ губъ
его сына исходитъ тихій жалобный шопотъ,
и въ немъ слышится вопросъ: зачѣмъ эта
жертва?

И охватилъ его ужасъ: для кого и во имя
чего созидалъ онъ столько времени этотъ
жертвенный костер'ь собственнаго сына? Для
того, чтобы остальные семеро жили кровью вось-
м ого?

Мысль стараго еврея, такъ рѣдко до сихъ поръ
парившая надъ землею, теперь, словно пойман-
ная птица, билась крыльями о стѣны, въ закол-
дованномъ кругу сомнѣнья, и съ самаго дна ду-
ши его поднимался и звучалъ отзвукъ вопроса:
зачѣмъ эта жертва? И кажется ему, что откуда-
то, изъ далекаго мрака, вздымается и несется къ
нему какое-то глубокое, темное море, шумящее
стонами и пѣнящееся слезами. И море это по-
врываетъ его, и царитъ въ немъ сила, таинст-
венная, страшная, ненасытная.

Поднялъ Хаимъ свою отяжелѣвшую голову и
взглянулъ на лицо сына. Но лицо это было уже
бѣло и холодно, и величавое, каменное спокой-
ствіе его не могло уже дать отвѣта па жизнен-
ные вопросы.

• /». Далекая.
ОГЛАВЛЕНІЕ.

Стр.

Предисловіе. Э. О жешко...................

а

Ч А С Т Ь I.

Хава Рубинъ. А. Свѣнтоховскаго. .
Дитя Симхи. Ф. Б р о д о в с к а г о.

Перла. К. 3 д ѣ х о в с к а г о.

1.7

43

68

Ч А С Т 1) II.

Надъ обрывомъ. Г. Даниловскаго
Бродячій портной. Ел. Юноши. . .
Чудо на кладбищѣ. Кл. Юноши. . .
Дай цвѣтокъ! Э-Ожешко....

Новый Авраамъ. В. Далецкой. . .

80

94

119

153

182

---------------------------------------г [

Уинвевеальная библіотека.—-ЦШ юмера 10 ш

Пбовнач» * пьесы разрѣшены драма?. цепз. нъ предстать безцслі

201-202. Гамсупъ. Сіеста.

203. Гамсунъ. Драма жизни.

204„ д'Аннунціо. Слава,* [Грея.

205-207. Уайльдъ. Портретъ Доріана
208. Килландъ. Маленькія новеллы.

209-11, Бангъ. Безнадежно погибающіе,
212. Прево. Мѣщаночка,

213-214. Ибсенъ. Борцы за престолъ.
'15. Гамсунъ. Царица Тамара,

6. Ибсенъ, Союзъ молодежи.

<17-8. Вассерманъ. Сестры., [томатъ.
219. Гофманъ Дожъ и Догаресса. Ав-
220. Гейбергъ. Баикояъ.Тетя Ульрмна.
221-223. Бурже. Ученикъ.

224. Т. Манъ. Тристанъ. ѴоніоКрегѳръ.

125. д’Аннунціо. Дѣвстсенницы.
126-229. Пйшбыіііевскій. День Суда.

130. Вангъ. Избранныя новеллы.

!31. Грубинскій, Бунтъ и др, разсн,
132, Ванъ .Лербсрѵъ. Панъ.

133. Шницлеръ. Графиня Мицци.*
'34-235. Красинскій. Иридіонъ..

136. Зудерманъ.Опіи Ивановой ночи.*
'37. Гольдами. Хозяйка гостиницы,*
:38. Крагъ. Ночныя тѣни,
139. Іонасъ Ли. Тролль.

'40, Шиллеръ. Марія Стюартъ,
41. Метерлинкъ. Синяя птица.*
142-245, Войничъ, Сводъ.

'46. Зудерманъ. Родина.*

47. Пшиоышевскій. Надъ моремъ.

218, Луисъ. Человѣкъ въ пурпурѣ и др.

49. Гауптманъ. Стрѣлочникъ Тиль,
50. Шоу. Цезарь и Клеопатра.

51-253. Келлерманъ. Ингеборгь.

54. Пшибышевскій. СинагогаСатаны.

:55-258. Гамсунъ, Мистеріи.

59-260. Мирбо. Очагъ.*

'61. Полевцъ. Деревенскіе разсказы.
62-265, Тетмайеръ. Ангелъ смерти.

'66-267. Жулавскій. Эросъ и Психея,
168. Гуріи онъ. Цвѣта.

69.	Левертгінъ. Рококо, [разсказы.

<7С Эркманъ-Шатріанъ. Рейнскіе
171—П. Лагерлёфъ. Чудеса Антихриста.

175, Лагерлёфъ,. Легенды.

176-277. НѢмоевскій. Письма ненор-
мальнаго человѣка.

78-280, ІИирбо. Голгоѳа.

1281, д'Аинунц’о, Перевозчикъ и
282-285. Уэллсъ. Война въ йозд
286, Батайль, Діьзз неразумная,
287-290. д’Аннунціо. НаслажденІ
291. Г. Майъ, Злые.

292-3, Лагярлёфъ. Легенды о Хр
294. Теэяъ. Жизнь на ІННССЯССИП
295» Уайльдъ, Женщина, о ко
говорить не сюитъ,*

296-297. ЯСулазскій. Ійола.

298.	Тстмайеръ, Орлицы.

299.	Прево. Женскія письма.[рьезк
300. Уайльдъ. Кань важно быт
301-2. Гамсунъ. 8ъ сказочной ст
303. Гауптманъ. Бобровая шуба;
304-305. ЛотИ. Матросъ,

306. Лентіель. Тайфунъ. [,<
307. Лагерлёфъ, Королевы въ К
308-309. Стендаль. Чении и др. г
310, Страндбергъ. Любовь и хлѣ
311-313. Стриндбепгъ. На шхер
314. д’Аннунціо. Дѣвственная зе
315. Ибанъесъ. Двойной выстрѣ/
316-318. Г, Малъ. Діана,
319. Т. Майъ. Фіореяца.

320. Винниченко, Купля и др, ре
321-323. Реймонтъ. Мужики (Осч
324. Еьернсонъ. Когда цвѣтетъ і
вино.

325.	Прево. Замужество Жульепн;

326.	Бэкъ. Парижанка.* [
327-329, Тетмайеръ. Марина изъ
330. Уайльдъ^ Счастливый принц
331, Твэнъ. Похищеніе бѣлаго сл
332-335. д’АннунцІо.Торжество см
336. Гординъ. Миреле Эфросъ.*
337, Шоу. Ученикъ дьявола.

338, Гауптманъ». Ганнеле.

339. Реммоятъ. Встрѣча и др. р
340. Уайльдъ. Домъ изъ гранат
341-344. Гамсунъ. Новь.

345. Михаэлисъ. Мамочка.,
346-348. Рекье. Первая страсть.

349. Пшибышевскій. Пиръ жизн
350. Бомарше. Женитьба Фигаро
351. Мартовичъ. Бойтъ и др. ра
352-354. Г. Манъ. Минерва.

355. Сетзлэ, Дитя горя.
356-357. Франсъ. Таись.
Универсальная библіотека.—Цѣна номера 10 коп.

знач. • пьесы разрѣшены драмат, цепз* къ представ. безцсловно.

Гординъ. Сатана.

Ю. Джеромъ.Трое въ одной лодкѣ.
!. Гамсунъ. Въ когтяхъ у жизни.*
Прево. Женщины.

Гейбергъ. Главный выигрышъ.
Джекобсъ. Бенефисъ и др. разск.
>69. Реймонтъ. Мужики (Зима).
Тетмайеръ. Къ небу и др. разск.
Нансенъ. Миніатюры.

Джеромъ. Новая утопія и др.
75. Генрихъ Манъ. Венера.
Моррисъ. Сонъ про Джона Болла.
Ибаньесъ. Луна Бенаморъ.
Чавчавадзе. Разбойникъ Габро.
82. Тетмайеръ. Гибель.

Шоу. Кандида.

85. Стриидбергъ. Чандала.
Гауптманъ. Шлюкъ и Яу.

88. Уэллсъ. Машина времени.
90. «Изъ одного русла» сборникъ.
Г. II. Съ прѳдисл. Э. Ожешко.
Папазьянъ. Капли крови, и др.
93. Джеромъ. Дневникъ палом-
ика.

96. Келлерманъ. Море.
Гауптманъ. Бѣдный Гейнрихъ,
Оо. Гамсунъ. Бенони.

402-405. Бантъ. Безъ редины.

406. Кобылянская. Аристократка идр,
407-409. Якобсенъ. Марія Груббѳ.

410. Келлеръ. Семь легендъ.

411-414. Реймонтъ. Мужики ('Весна).

415. Капуана. Любовь и др. разск.

416-418. Гамсунъ. Роза.

419. Роветта. Его Превосходительство.

420-422. Якобсенъ. Нильсъ Люне.

423. Франко. Къ свѣту. На промыслахъ.

428. д'Аннунціо. Графиня д’Амальфи.

429-430. Гессе. Петеръ Каменциндъ.

431. Линдонъ. Любимцы Мидаса и др.

432-433. Мюссе. Лорензаччіо.

434. Твэкъ. Разговоръ съ интервьюе-
ромъ и др. юмористич. разсказы.

435-438. Уэллсъ. Когда проснется Спя-
щій.

439. Джеромъ. Во что обходится лю-
безность и др. юмористич. разск.

440-441. Гамсунъ. Странникъ играетъ
подъ сурдинку.

442. Шекспиръ. Гамлетъ.

443-445. Мопассанъ. Жизнь.

446. Шекспиръ. Макбетъ.

447-449. Гейерстамъ. Голова Медузы.

450. Шекспиръ. Двѣнадцатая ночь.

Уайльдъ. Герцогиня Падуансная.
05. Флоберъ. Мадамъ Бовари.

706.	Раффи, Джалаледдинъ.

707.	Реймонтъ. Изъ дневника.

Справочный отдѣлъ.

04. Французско-русскій карманный словарь съ приложеніями произ-
ношенія и орѳографіи французскаго языка, французской грамматики и
французскаго словообразованія. Сост. Н. Бронштейнъ и О. Ру меръ.

Цѣна въ переплетѣ—50 коп.

азы не менѣе, чѣмъ на одинъ рубль, исполняются Глав-
.Конторой (Козицкій, 2, тел. 124-24) наложен. платежомъ.